Кен Фоллетт

Вечер и утро

© Ken Follett, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Памяти Э. Э.

Когда Римская империя пришла в упадок, Британия погрузилась во тьму безвременья. Римские виллы ветшали и рушились, а местные жители принялись строить деревянные дома в одну комнату и без дымоходов. Технология изготовления глиняной утвари, столь важная для хранения пищи, по большей части забылась, да и грамотных почти не осталось.

Этот период называют порой темными веками, и растянулся он на мучительно медленные пятьсот лет.

А затем все наконец начало меняться…

Часть первая. Свадьба. 997 год н. э

1

Четверг, 17 июня 997 г.

Не так-то просто не спать всю ночь, даже если это важнейшая ночь в твоей жизни — Эдгар познал эту истину на собственном опыте.

Он расстелил накидку поверх тростника на полу и улегся, не снимая длинной шерстяной рубахи до колен; кроме нее, иной одежды у него не было, а рубаху эту он летом носил днем и ночью. Зимой Эдгар для тепла кутался в накидку и ложился поближе к огню. Но сейчас-то было тепло, до середины лета оставалась всего неделя.

Эдгар никогда не путался в днях, не то что большинство — им приходилось спрашивать священников, которые вели счет времени. Эрман, старший брат Эдгара, однажды спросил: «Откуда ты знаешь, что наступила Пасха?» Эдгар ответил: «Потому что нынче первое воскресенье после первого полнолуния после двадцать первого дня марта, вот откуда». Задираться было ошибкой, недаром Эрман крепко двинул ему кулаком в живот за эту дерзость. Все случилось много лет назад, когда Эдгар был маленьким. Теперь он вырос. Через три дня после летнего солнцестояния ему исполнится восемнадцать. Братья давно перестали его колотить.

Юноша покачал головой. Мысли путались, клонило в сон. Он лег по-другому, чтобы было неудобно, оперся на кулак, чтобы не заснуть.

Знать бы еще, как долго предстоит ждать.

Эдгар покрутил головой, оглядывая помещение в свете очага. Его дом мало чем отличался от прочих домов городка Кум: стены из дубовой древесины, соломенная крыша и земляной пол, частично покрытый тростником, который нарвали на берегах близлежащей реки. Окна отсутствовали. Посреди помещения был выложен камнями очаг. Над тлевшими угольями стояла железная тренога, на которую вешали утварь для готовки, и ее ножки отбрасывали причудливые тени на изнанку крыши. В стенах торчали, куда ни посмотри, деревянные колышки — для одежды, для кухонной утвари и для плотницких инструментов, с помощью которых мастерили лодки.

Эдгар не ведал, сколько времени прошло, он же мог задремать, сам того не заметив. Но точно уже глубокая ночь. Вечером было слышно, как городок устраивается на ночлег: пара бражников распевала непристойную песенку, в соседнем доме ссорились муж и жена, бросая друг другу упреки, неподалеку хлопали двери, лаяла собака и где-то рыдала женщина. А сейчас царила тишина, и единственным звуком была навевавшая дремоту колыбельная речных волн. Юноша повернул голову к двери, проверяя, нет ли по краям предательских полос света, но не увидел ничего, кроме темноты. Значит, либо луна закатилась и близится утро, либо небо затянули облака. Впрочем, ему-то какая разница…

Остальные члены семьи улеглись вдоль стен, там меньше чадило. Отец и мать лежали спиной к спине. Иногда они просыпались посреди ночи и обнимались, перешептывались и двигались заодно, а потом откатывались друг от друга, тяжело дыша; но сейчас родители крепко спали, папаша громко храпел. Двадцатилетний Эрман, старший из сыновей, прикорнул поблизости от Эдгара, а средний, Эдбальд, забился в уголок. Эдгар слышал их ровное, спокойное дыхание.

Наконец прозвонил церковный колокол.

На дальней окраине городка располагался монастырь. Монахи знали способ измерять время ночью: они делали большие свечи с насечками и по этим насечкам, когда свечи сгорали, определяли, который час. За час до рассвета звонил колокол, созывая монастырскую братию к заутрене.

На всякий случай Эдгар еще полежал в неподвижности. Колокол вполне мог разбудить маму, которая вообще спала очень чутко. Юноша выждал, сколько смог, чтобы матушка снова погрузилась в глубокий сон. А потом ловко поднялся.

Бесшумно подобрал накидку, взял башмаки и пояс, на котором висел кинжал в ножнах. Босиком пересек помещение, глядя в оба, чтобы не наткнуться на мебель — стол, два табурета и скамью. Дверь открылась беззвучно: накануне вечером Эдгар щедро смазал деревянные петли овечьим жиром.

Пробудись вдруг кто-то из членов семьи и окликни его, он бы сказал, что идет на улицу помочиться, а про себя молился бы, чтобы никто не заметил башмаков у него в руках.

Эдбальд что-то пробормотал, и Эдгар замер. Неужто брат проснулся? Или просто разговаривает во сне? Поди разбери… Ладно, Эдбальд не станет поднимать шум, он всегда норовит увильнуть от домашних склок, прямо как папаша. Даже если не спит, ничего выяснять он не будет.

Эдгар выскользнул наружу и осторожно закрыл за собой дверь.

Луна и вправду зашла, но на ясном небе сверкали звезды, серебря песок у реки. Между домом Эдгара и отметкой прилива стояла мастерская. Папаша строгал лодки, и все трое сыновей трудились под его началом. Он знал толк в ремесле, но вот дела вел никудышно, а потому всеми денежными вопросами ведала матушка, особенно когда требовалось понять, сколько просить с заказчика за такую трудоемкую и непростую работу, как строительство лодки. Если заказчик пытался торговаться и сбивал цену, папаша, дай ему волю, наверняка бы поддался, однако матушка зорко следила за тем, чтобы такого не случалось.

Эдгар надел башмаки, нацепил на себя пояс с кинжалом и огляделся. Во дворе мастерской угадывалось одно-единственное суденышко, малая гребная лодка, способная ходить против течения. Рядом громоздился внушительный штабель драгоценной древесины — стволы поделены на половинки и четвертинки, из которых будут выстругивать части новых лодок. Приблизительно каждый месяц все семейство отправлялось в лес и валило зрелый дуб. Папаша с Эдгаром начинали первыми, попеременно махали топорами на длинных рукоятях, подрубая ствол под нужным углом. Затем они садились отдыхать, а за дело брались Эрман и Эдбальд. Когда дерево падало, ветви обрубали и сплавляли ствол по реке до Кума. Разумеется, приходилось платить, ведь лес принадлежал тану[1] Уигельму, которому большинство жителей Кума уплачивало подать, а тан брал по двенадцать серебряных пенни за каждое дерево.

Помимо штабеля древесины, во дворе находились бочка со смолой и точильный камень, подле которого валялся на земле моток веревки. Все это добро сторожил посаженный на цепь мастиф Грендель, черный пес с сизой мордой, уже слишком старый, чтобы по-настоящему напугать воров, но все еще способный поднять тревогу. Грендель лежал тихо, опустив голову на передние лапы, и равнодушно смотрел на Эдгара. Юноша присел и погладил пса по голове.

— Прощай, старина, — пробормотал он, и Грендель, не вставая, завилял хвостом.

На краю двора притаилось готовое судно, которое Эдгар считал своей собственностью. Он сам построил эту лодку, стараясь придать ей подобие ладьи викингов. Нет, самих викингов он никогда не видел — те на его памяти набегов на Кум не совершали, — но два года назад на берег выбросило обломки, почерневшие от огня, с наполовину расколотой носовой фигурой, в которой можно было опознать драконью голову. Видно, ладья не пережила битву. Эдгара потрясла обезображенная красота корабля — манящие глаз обводы, узкий и длинный нос, тонкие, но прочные стенки. А больше всего юношу поразил увесистый киль вдоль днища; после некоторых размышлений юноша понял, что эта штуковина придает кораблю устойчивость и позволяет викингам ходить по морям. Свою лодку он тоже наделил килем, на ней имелись два весла и мачта для небольшого квадратного паруса.

Эдгар твердо знал, что у него есть дар к ремеслу. Братьев он уже обошел, а скоро, пожалуй, и папашу обставит. Некое чутье словно подсказывало ему, как соединять отдельные части, чтобы получалось надежное целое. Несколько лет назад он подслушал, как папаша говорит матушке: «Эрман учится медленно, Эдбальд куда шустрее, но Эдгар, по-моему, схватывает суть раньше, чем я хоть слово скажу». Так оно и было на самом деле. Некоторым людям от рождения дано особое умение: они берут в руки дудку или барбит[2] и, пусть ни разу прежде на них не играли, начинают вдруг извлекать мелодию. А Эдгар сызмальства разбирался в строительстве лодок и домов. Бывало, он говорил: «Эта лодка будет крениться на правый борт» или «Эта крыша протечет» — и неизменно оказывался прав.

Юноша отвязал лодку и толкнул ее по песку к воде. Шорох дерева был заглушен плеском набегавших на берег волн.

Внезапно донеслось девичье хихиканье, и Эдгар резко обернулся. При свете звезд он разглядел неподалеку обнаженную девицу, распростертую на песке, и голого мужчину сверху. Наверное, кто-то из знакомых, но лиц не рассмотреть. Эдгар поспешно отвел взгляд, не желая смущать любовников, которых застал врасплох. Девушка совсем молоденькая, а мужчина, возможно, из женатых. Да, церковь не одобряла прелюбодейство, но люди далеко не всегда соблюдали правила.

Эдгар отвернулся и спустил лодку на воду. Он оглянулся на дом, ощутил укол сожаления. Доведется ли ему увидеться с родными снова? Это единственный дом, который он помнил, хотя сам, как ему рассказывали, родился в другом месте, в Эксетере, где папаша трудился в подмастерьях; потом, когда Эдгар был еще младенцем, семейство перебралось в Кум, и папаша открыл собственную мастерскую гребных лодок. Из раннего детства Эдгар не помнил ровным счетом ничего, так что здешний дом был для него единственным — и сейчас он покидал его навсегда.

Ему посчастливилось найти работу в другом месте. Вообще с заказами на лодки стало туго после того, как возобновились набеги викингов на юг Англии — Эдгару тогда исполнилось девять. Морские разбойники наводили такой страх, что торговля и рыбная ловля пришли в упадок, лодки нынче покупали лишь отчаянные смельчаки.

В гавани, если не подводило зрение, стояло всего три корабля: две рыбацкие лодки ловцов сельди и франкское торговое судно. Впрочем, на берегу виднелись очертания корабликов поменьше, речных и прибрежных. Одну лодку, вон ту, Эдгар точно помогал строгать местному рыбаку. Но все равно это ерунда, а вот раньше в порту непременно было с дюжину кораблей или даже больше.

С юго-запада, как чаще всего здесь и происходило, налетел порыв свежего ветра. Поднять, что ли, парус? Тот был маленьким, ибо паруса стоили дорого: на изготовление полноразмерного паруса для морского судна одной швее требовалось четыре года. Нет, для короткого перехода по заливу разворачивать парус бессмысленно. Эдгар взялся за весла, благо сил ему было не занимать, с его-то телосложением, плотным, как у кузнеца. Отец и братья тоже выделялись среди местных своими мышцами. Еще бы — дни напролет, шесть дней в неделю, они махали топорами, налегали на тесла и крутили буравы, придавая нужные очертания дубовым доскам, из которых строились лодки. Тяжелая работа делала мужчин по-настоящему сильными.

Эдгар приободрился. Итак, он сбежал. Его ждала встреча с женщиной, которую он полюбил. Звезды ярко сверкали, песок словно светился, а росчерки пены от весел на воде напоминали девичьи волосы, ниспадающие на плечи.

Ее звали Сунгифу, обычно это имя сокращали до Сунни, и она была подлинным совершенством во всех отношениях.

Вдоль берега тянулась полоса строений, в основном рыбацких сараев, мастерских и торговых складов: вон кузница жестянщика, который снабжал корабелов поделками, что не боялись ржавчины; вон длинная постройка, в которой плели канаты; вон громадная печь смоляра, в которой обжигали сосновые стволы и добывали липучую смолу для обмазки корабельных швов. С воды городок Кум выглядел большим, в нем проживало несколько сотен человек, и большинство из них добывало средства к существованию, прямо или косвенно, за счет моря.

Эдгар бросил взгляд вперед, на дальний берег. В темноте он, конечно, не разглядел бы Сунни, даже выйди та ему навстречу — а она вряд ли придет заранее, ведь встретиться договорились на рассвете. Но юноше было приятно смотреть туда, где вскоре должна появиться его возлюбленная.

Сунни исполнился двадцать один год, она была старше Эдгара больше чем на три года. Все случилось в тот самый день, когда он сидел на берегу и рассматривал обломки ладьи викингов. Да, они сталкивались и раньше — Эдгар знал в лицо всех жителей своего крохотного городка, — но до того он как-то к ней не приглядывался и ничего не знал о ее семье. «Тебя что, тоже на берег выбросило? — спросила она. — Ты сидел тут и не двигался, я приняла тебя за корягу». Он сразу понял, что эта женщина обладает богатым воображением, раз ей пришло в голову этакое сравнение. Эдгар стал объяснять, чем его привлекли обломки, чувствуя, что она поймет. Они проговорили целый час, и юноша влюбился.

Потом она призналась, что замужем, но было уже поздно.

Ее мужу, Кинерику, было тридцать лет. Ее выдали замуж в четырнадцать. Кинерик владел небольшим стадом дойных коров, и Сунни умело управляла молочным хозяйством. С ее деловой хваткой она приносила мужу много денег. Детей у них не было.

Эдгар быстро догадался, что Сунни ненавидит Кинерика. Каждый вечер после дойки тот ходил в таверну под названием «Моряки» и напивался до поросячьего визга. Пока ее муж предавался этому занятию, Сунни сбегала в лес и встречалась с Эдгаром.

Правда, отныне прятаться больше не придется. Сегодня они сбегут — вместе, точнее, уплывут вдвоем. Эдгару предложили работу и дом в рыбацкой деревне в пятидесяти милях по побережью от Кума. Ему повезло отыскать корабела, который нуждался в рабочих руках. У Эдгара не было денег — никогда не было, матушка повторяла, что ему деньги ни к чему, — однако все свои инструменты он сложил заблаговременно в ящик на лодке. Скоро начнется новая жизнь.

Едва народ сообразит, что они с Сунни сбежали, Кинерик будет вправе жениться снова. Жена, сбежавшая с другим мужчиной, тем самым объявляла о разводе, церковь, конечно, такого не одобряла, но обычай есть обычай. По словам Сунни, через несколько недель Кинерик наверняка отправится в сельскую местность и разыщет там какую-нибудь нищую семью с миловидной четырнадцатилетней дочерью. Эдгар порой задавался вопросом, зачем этому мужчине вообще жена: Сунни говорила, что плотские радости его интересовали мало. «Ему нравится, когда кто-то есть рядом, — пояснила она. — Но беда в том, что я повзрослела достаточно, чтобы начать его презирать».

Кинерик не станет их преследовать, даже если узнает, куда они перебрались, — а этого можно не опасаться, по крайней мере в ближайшее время. «Если мы ошибаемся, если он все-таки бросится нас искать, я выбью из него всю дурь», — заявил однажды Эдгар. По выражению лица Сунни было понятно, что она сочла эти слова глупым хвастовством. Разделяя ее чувства, он тогда поторопился добавить: «Но вряд ли до этого дойдет».

Эдгар добрался до дальнего берега, выволок лодку на песок и привязал к валуну.

Он слышал пение молящихся монахов. Монастырь был совсем близко, а в нескольких сотнях ярдов за ним стоял дом Кинерика и Сунни.

Присев на песок, юноша смотрел на темное море и ночное небо и думал о возлюбленной. Сможет ли она ускользнуть из дома так же легко, как удалось ему? Что, если Кинерик проснется и помешает ей уйти? Может начаться драка, ее могут изрядно поколотить. Внезапно возникло искушение все изменить — прямо сейчас вскочить, побежать к ней домой и забрать Сунни силой.

Он сумел подавить это желание. В одиночку она управится лучше. Кинерик наверняка забылся пьяным сном, а Сунни ловкая, как кошка. Она сказала, что ляжет спать, надев на шею свое единственное украшение, серебряную подвеску с затейливой резьбой на кожаном ремешке. В сумку на поясе она собиралась положить иглу с нитками, полезную вещь в пути, а на голову повязать расшитую холщовую ленту, которую обыкновенно носила по особым случаям. Как и Эдгар, она способна выбраться из дома всего за несколько мгновений.

Скоро она будет здесь — глаза блестят от волнения, гибкое тело прижимается к нему… Они обнимутся, обхватят друг друга крепко-крепко, сольются в страстном поцелуе; затем она сядет в лодку, а он столкнет суденышко в воду, и они поплывут к свободе. Отдалившись от берега, он снова ее поцелует, это уж точно. Сколько они вытерпят, прежде чем заняться любовью? Сунни ведь неймется ничуть не меньше, чем ему самому. Пожалуй, надо выйти на веслах за мыс, там бросить в воду камень на веревке, служивший якорем, а дальше они улягутся прямо на дно лодки; конечно, будет немного неудобно, но кому какое дело? Лодка станет мягко качаться на волнах, и они ощутят голой кожей тепло восходящего солнца.

Или же будет разумнее поставить парус и отойти подальше от города, а уже потом рискнуть остановиться. К наступлению дня хотелось бы очутиться совсем далеко. Разумеется, будет непросто устоять перед соблазном, если Сунни окажется так близко, если она, глядя на него, счастливо улыбнется. Но куда важнее обеспечить их совместное будущее.

Они решили по прибытии в свой новый дом сказать, что уже женаты. До сих пор им не довелось ни разу спать в одной постели. Но с этого дня они каждый вечер будут вместе ужинать, ночи станут проводить в объятиях, а утром будут понимающе улыбаться друг другу.

Эдгар заметил проблеск света на горизонте. Рассвет вот-вот наступит. Значит, Сунни может появиться в любой миг.

Мысли о расставании с семьей все же навевали грусть. Эдгар ничуть не сомневался, что прекрасно проживет без своих братьев, которые до сих пор относились к нему как к глупому несмышленышу и пытались делать вид, будто они умнее, потому что старше. Но он будет скучать по папаше, который с детства рассказывал ему много полезных вещей: «Как бы хорошо ты ни приладил две доски вместе, их стык всегда будет самым слабым местом». А уж расставание с матушкой и вовсе вызвало слезы на глазах. Она была сильной женщиной. Когда что-то шло не так, она не тратила время на сетования и оплакивание своей судьбы — нет, она решительно бралась за дело, чтобы все исправить. Три года назад папаша подхватил лихорадку и чуть не умер, а матушка взяла на себя управление мастерской: указывала трем сыновьям, что и как делать, собирала долги и следила за тем, чтобы покупатели не вздумали отменять заказы; так продолжалось, пока папаша не выздоровел. Она была вожаком, причем не только в семье. Папаша входил в совет двенадцати старейшин Кума, но именно матушка Эдгара повела за собой горожан, когда тан Уигельм вдруг решил повысить подати.

Пожалуй, все эти мысли побудили бы остаться, но счастливое будущее с Сунни перевешивало.

Неожиданно Эдгар различил в тусклом утреннем свете что-то странное на воде. Он с детства отличался остротой зрения и привык выглядывать корабли на расстоянии, никогда не путал их очертания с гребнями высоких волн или нависающими над морем облаками. Но теперь все казалось каким-то смутным. Он напряг слух, стараясь уловить отдаленные звуки, однако расслышал лишь неумолчный плеск прибоя.

Минуло несколько ударов сердца, и ему почудилось, будто он видит голову чудовища. По спине пробежал холодок. В призрачном свете над водой словно проступили заостренные уши, здоровенные челюсти и длинная шея.

Мгновение спустя он понял, что видит не просто чудовище, а нечто худшее: это ладья викингов с головой дракона на длинном изогнутом носу.

В поле зрения появился второй корабль, потом показались третий и четвертый. Они шли под парусами, подгоняемые усиливающимся юго-западным ветром, споро разрезая волны.

Эдгар вскочил на ноги. Викинги — значит разбойники, насильники и убийцы. Они нападали на побережья и совершали походы вверх против течения рек. Они сжигали города, хватали все, что могли унести, и убивали всех, кроме молодых мужчин и женщин, которых брали в плен и продавали в рабство.

Юноша немного помедлил.

Теперь он видел десять кораблей. Выходит, на борту не менее пятисот викингов.

Может, это все-таки не викинги? Другие корабелы перенимали у северян их новшества, старались воспроизвести их самостоятельно, как поступал сам Эдгар. Но он ощущал разницу: в настоящих северных ладьях присутствовала какая-то скрытая угроза, которую не удавалось повторить никому из подражателей.

В любом случае, кто еще мог подкрадываться к берегу на рассвете в таком количестве? Сомневаться не приходилось.

На Кум надвигались силы преисподней.

Надо предупредить Сунни. Если он успеет добраться до нее вовремя, у них еще останется возможность улизнуть.

Эдгар виновато поежился. Все так, его первая мысль была о Сунни, а не о семье. Но родных тоже нужно предупредить. Правда, до них далеко, до Сунни гораздо ближе. Начнем с нее.

Юноша опрометью бросился по берегу, поглядывая под ноги, чтобы не споткнуться в утренних сумерках. Какое-то время спустя остановился и посмотрел на море. Господи, до чего же резвы эти викингские ладьи! На палубах зажглись факелы, ладьи стремительно приближались, одни преодолевали полосу прибоя, а другие уже вылетали на песок. Высадка началась!

Но почему до сих пор не слышно ни звука? Эдгар по-прежнему различал голоса монахов, поглощенных молитвами и не ведающих о грозящей им участи. Они также должны знать… Но ведь он не сможет предупредить всех.

Или сможет? Взглянув на монастырскую колокольню, которая возвышалась на фоне светлеющего неба, Эдгар сообразил, что есть способ предупредить сразу всех — и Сунни, и родных, и монахов, и остальной город.

Он ринулся в сторону монастыря. Из темноты проступила невысокая ограда, и он перепрыгнул через нее, не замедляя шага. Споткнулся, но устоял на ногах и побежал дальше.

У дверей церкви Эдгар оглянулся. Монастырь располагался на небольшом холме, с вершины которого были видны город целиком и залив. Сотни викингов бодро шлепали по отмели на берег и направлялись к городу. Вот загорелась высушенная летним солнцем солома на одной крыше, вот запылала вторая, за ней еще и еще. Юноша знал наперечет все дома в городе и их владельцев, но в тусклом утреннем свете было не понять, какие именно дома горят. Быть может, он опоздал и полыхает его собственный дом?

Он распахнул двери. Неф церкви купался в неверном свете свечей. Голоса монахов утратили слитность — один за другим они умолкали, наблюдая, как Эдгар бежит по проходу. Юноша заметил болтающуюся над полом веревку, схватил ее и резко дернул. К его ужасу, колокол не откликнулся.

Один из монахов отделился от остальных и зашагал к нему. Бритую макушку окружали светлые пряди, по которым Эдгар узнал приора Ульфрика.

— Уйди отсюда, глупый мальчишка! — возмущенно велел настоятель.

Эдгар не стал вдаваться в объяснения.

— Нужно ударить в колокол! — выпалил он в отчаянии. — Почему он не звонит?

Служба прервалась, теперь уже все монахи смотрели на него. Подошел второй из братии, кухонный работник Мервинн, более молодой и не такой напыщенный, как Ульфрик.

— Что стряслось, Эдгар? — спросил он.

— Викинги здесь! — Эдгар вновь схватился за веревку. Раньше он ни разу не пробовал ударить в церковный колокол, и вес махины неприятно его удивил.

— О нет! — простонал Ульфрик. Выражение лица приора сменилось с недовольного на перепуганное. — Боже Всемогущий, спаси и помилуй нас!

— Ты уверен, Эдгар? — уточнил Мервинн.

— Я видел их с берега!

Мервинн подбежал к двери и выглянул наружу. Когда он обернулся, стало видно, что от лица отхлынула кровь.

— Мальчик прав, — проговорил он.

— Бегите! — завопил Ульфрик. — Немедленно!

— Стойте! — возразил Мервинн. — Эдгар, продолжай дергать за веревку. Чтобы колокол зазвонил, понадобится несколько рывков. Давай, у тебя получится. Братья, они скоро будут здесь. Позаботьтесь об имуществе, берите реликварии с останками святых, затем драгоценные украшения и книги. И бегите в лес.

Эдгар буквально повис на веревке, поджимая ноги, и мгновение спустя над монастырем раскатился звон огромного колокола.

Ульфрик схватил серебряный крест и бросился прочь, остальные монахи вели себя по-разному: одни спокойно собирали церковные драгоценности, другие метались из угла в угол и заламывали руки.

Колокол пришел в движение, звон гремел снова и снова, а Эдгар отчаянно дергал за веревку, вкладывая в каждый рывок вес своего тела. Он хотел, чтобы горожане сразу догадались — это не просто какая-то прихоть сонных монахов, а тревожный набат, сулящий беду всему городу.

Вскоре ему подумалось, что сделано, пожалуй, достаточно. Он бросил веревку и выбежал из церкви.

В ноздри ударил едкий запах горящей соломы: свежий юго-западный ветер жадно раздувал пламя, перетекавшее с крыши на крышу. Утро постепенно вступало в свои права, и было видно, как люди выбегают из домов с младенцами на руках, как волокут за собой детей и тащат все, что было им дорого, — инструменты, домашнюю птицу, кожаные мешки с монетами. Самые резвые уже мчались по полю в сторону леса. Быть может, подумалось Эдгару, кто-то спасется благодаря колоколу.

Сам он устремился в обратную сторону, оббегая друзей и соседей, прямиком к дому Сунни. На его глазах местный пекарь, рано встававший к печи, выскочил на улицу с мешком муки за спиной. В таверне «Моряки» по-прежнему было тихо, застрявших в ней на ночь пьянчуг не разбудил даже набат. Золотых дел мастер Уин успел взобраться на лошадь и привязать к седлу сундучок с добром; животное в панике встало на дыбы, и Уин вцепился в гриву, чтобы не свалиться. Тралл[3] по имени Грифф нес на руках старуху, свою хозяйку. Эдгар внимательно вглядывался в каждое лицо, чтобы ненароком не пропустить Сунни, но она не показывалась.

А затем он столкнулся с викингами.

Впереди всей шайки шагали с десяток крупных мужчин и две женщины устрашающего вида, все в кожаных куртках, с копьями и топорами. Шлемы они надеть не удосужились, и Эдгар, у которого страх встал комом в горле, сообразил, что викинги не посчитали нужным по-настоящему защищаться от немощных горожан. Кое-кто успел обзавестись добычей: меч с украшенной драгоценными камнями рукоятью, явно предназначенный для церемоний, а не для битвы; мешок с деньгами; меховые накидки; дорогое седло со стременами из позолоченной бронзы… Один разбойник вел в поводу белого коня, принадлежавшего, насколько помнил юноша, владельцу рыбацкой лодки, а другой забросил на плечо девичье тело. По счастью, это оказалась не Сунни.

Эдгар сначала попятился, но викингов все прибывало, а бежать было нельзя, потому что ему требовалось отыскать Сунни.

Несколько отважных горожан решили сопротивляться. Они стояли спиной к Эдгару, так что он не мог сказать, кто это. Кто вооружился топором, кто кинжалом, один мужчина взял в руки лук со стрелами. Но все было бесполезно. Эдгар застыл на мгновение на месте, словно окаменевший, наблюдая, как острые лезвия вспарывают человеческую плоть, слушая, как стонут и воют раненые, подобно животным, впитывая ноздрями запах гибнущего города. До сих пор ему доводилось видеть воочию разве что драки между поссорившимися мальчишками или пьяными мужчинами. Потому все для него было в новинку — и пролитая кровь, и выпущенные кишки, и предсмертные вопли. Ужас лишил его сил и обездвижил.

Конечно, торговцы и рыбаки Кума не могли всерьез сопротивляться викингам, для которых насилие было главным ремеслом. Местных мгновенно уничтожили, и викинги двинулись дальше, все более многочисленной толпой.

Эдгар наконец будто отмер и шмыгнул за дом. Нужно как-то оторваться от викингов и все же разыскать Сунни.

Нападавшие двигались по главной улице, преследуя убегающих горожан, а вот между домами и за дома они пока не совались. При каждом доме имелось около полуакра земли, большинство горожан держали огороды и выращивали плодовые деревья, а самые богатые ставили курятники и свинарники. Перебегая со двора во двор, Эдгар рванулся к жилищу Сунни.

Они с мужем проживали в доме, который ничем не отличался от остальных, вот только к ее дому была пристроена маслодельня — сарайчик, обмазанный кобом, смесью из глины, гравия и соломы, под крышей из тонкой каменной черепицы, нарочно, чтобы внутри всегда было прохладно. Маслодельня стояла на краю небольшого поля, где паслись коровы.

Эдгар распахнул дверь и вбежал в дом.

На полу распростерся Кинерик, невысокий и плотный черноволосый мужчина. Тростник под телом пропитался кровью, сам Кинерик лежал совершенно неподвижно. Зияющая рана между шеей и плечом перестала кровоточить, и было понятно, что он мертв.

Белый с рыжими подпалинами пес Сунни по кличке Бриндл забился в угол и тяжело дышал, дрожа всем телом, как и все собаки, когда они напуганы.

Но где же Сунни?

У дальней стены виднелась распахнутая настежь дверь, ведущая в маслодельню. Эдгар кинулся туда — и услышал крик Сунни.

Он ворвался внутрь и чуть не уткнулся в спину высокого светловолосого викинга. В маслодельне явно разгорелась схватка: на каменному полу растеклась молочная лужа, длинный желоб, куда клали еду коровам, был опрокинут и отброшен в сторону.

Спустя мгновение Эдгар осознал, что с викингом дерется не кто иной, как Сунни. Ее загорелое лицо перекосилось от ярости, разинутый рот обнажал белые зубы, темные волосы рассыпались по плечам. Викинг держал в одной руке топор, но не спешил замахиваться. Другой рукой он пытался повалить Сунни на земляной пол, а она отбивалась большим кухонным ножом. Очевидно, разбойник возжелал пленить ее, а не убить, потому что крепкая молодая женщина считалась ценной добычей.

Эдгара никто не замечал.

Прежде чем Эдгар успел пошевелиться, Сунни рассекла викингу лицо взмахом ножа, и северянин заревел от боли, когда из раны на щеке хлынула кровь. В ярости он бросил топор, схватил женщину за плечи и швырнул на пол. Она повалилась ничком, и Эдгар содрогнулся, услышав стук, с каким ее голова ударилась о каменную ступеньку у порога. Судя по всему, женщина лишилась чувств. Викинг присел на одно колено, пошарил под курткой и вытащил кожаный шнур, намереваясь, должно быть, связать добычу.

При этом он слегка повернул голову — и краем глаза заметил Эдгара.

На его лице промелькнула тревога, он потянулся за брошенным оружием, но опоздал. Эдгар схватил топор за мгновение до того, как викинг сумел его достать. Это оружие сильно походило на те топоры, какими Эдгару доводилось валить деревья в лесу. Юноша стиснул древко и мимоходом подивился тому, что рукоять и насадка прекрасно сбалансированы. Он шагнул назад, держась вне досягаемости викинга. Тот начал вставать.

Эдгар повел топором перед собой.

Завел за спину, вскинул над головой и наконец опустил вниз, быстро, сильно и четко, одним отточенным движением. Острое лезвие вонзилось в голову разбойнику, прорезало волосы, кожу и череп и глубоко рассекло мозг.

К ужасу Эдгара, викинг не упал замертво, какой-то миг казалось, что северянин отчаянно пытается удержаться на ногах. Но затем жизнь покинула тело, словно кто-то резко затушил свечу, и викинг рухнул наземь, безвольно раскинув конечности.

Эдгар выронил топор и опустился на колени рядом с Сунни. Ее глаза были открыты, но смотрели в никуда. Он позвал ее по имени, попросил поговорить с ним… Взял ее за руку, попробовал растормошить, поцеловал в губы — и понял, что не ощущает ее дыхания. Положил руку ей на сердце, прямо под мягкой округлостью груди, которую так обожал. Изо всех сил он старался уловить сердцебиение — и зарыдал, когда осознал, что ничего не чувствует. Сунни умерла, ее сердце больше не билось.

Он долго смотрел на нее, будто не веря собственным глазам, затем с беспредельной нежностью прикоснулся к ее векам кончиками пальцев — так нежно, словно опасался причинить ей боль.

Потом медленно подался вперед, его голова опустилась ей на грудь, а его слезы намочили коричневую шерсть ее домотканого платья.

Мгновение спустя его охватил безумный гнев на человека, отнявшего жизнь Сунни. Он вскочил, снова схватил топор и принялся кромсать мертвого викинга, норовя раздробить лоб, выколоть глаза и рассечь подбородок.

Приступ длился недолго, и Эдгар ужаснулся полной безнадежности того, что он только что творил. Какой прок в мести мертвецу? Тут он различил с улицы возгласы на языке, похожем на тот, на котором говорили в Куме, но все-таки на чужом. Эти звуки заставили его вспомнить об опасности положения, в котором он находился. Быть может, он тоже погибнет.

«Все равно, умру я или нет», — подумалось ему, но это настроение тут же исчезло без следа. Повстречай он другого викинга, его собственная голова может расколоться, в точности так, как голова человека у его ног. Охваченный горем, он все-таки испытывал страх при мысли о том, что его зарубят насмерть.

Но что остается делать? Не годится, если его найдут на маслодельне, где валяется тело убитого им викинга; а если выйти наружу, его обязательно схватят и прикончат. Юноша растерянно огляделся, прикидывая, где можно спрятаться. Взгляд упал на перевернутый желоб для кормежки коров. Эта грубая деревянная конструкция выглядела достаточно большой для того, чтобы укрыться под нею.

Он лег на пол и потянул желоб на себя. Потом спохватился, приподнял желоб и подтянул к себе топор.

Сквозь щели между досками желоба пробивался слабый свет. Эдгар замер и стал напряженно вслушиваться. Дерево несколько приглушало звук, но до слуха доносились истошные вопли. Было страшно вот так лежать и ждать, что какому-то викингу взбредет в голову проявить любопытство и заглянуть под желоб. Если так случится, решил Эдгар, он попытается ударить топором, но будет непросто, ибо он лежит, а противник будет стоять.

Послышался собачий скулеж, должно быть, Бриндл подобрался к перевернутому желобу. Эдгар шикнул на пса, но его голос, похоже, только приободрил того, и Бриндл заскулил громче.

Эдгар выругался, приподнял край кормушки, протянул руку и подтащил пса. Бриндл прилег рядом и замолчал.

Юноша ждал, прислушиваясь к суматохе резни и разрушения.

Бриндл начал слизывать мозги викинга с лезвия топора.

* * *

Эдгар не мог сказать, как долго он пролежал под кормушкой. Когда потеплело, он подумал, что солнце уже поднялось высоко. В конце концов шум снаружи стих, но как узнать, что викинги уже убрались? Всякий раз, гадая, выглянуть наружу или нет, юноша решал не рисковать жизнью. А затем вспоминал Сунни и начинал плакать.

Бриндл дремал у него под боком, но время от времени собака скулила и вздрагивала. Интересно, подумалось Эдгару, снятся ли собакам дурные сны.

Самому ему доводилось попадать в такие сны: он то тонул вместе с кораблем, то оказывался под падающим дубом, то спасался от лесного пожара. Просыпаясь после таких снов, он испытывал сильное облегчение, глаза были на мокром месте. Неужто и нападение викингов может быть всего-навсего дурным сном, от которого он рано или поздно проснется — и выяснит, что Сунни по-прежнему жива? Однако проснуться не получалось.

Наконец он услышал голоса, говорившие на привычном англосаксонском. Но все еще медлил и вслушивался. Голоса звучали встревоженно, а не испуганно, в них ощущалось горе, а не страх за свою жизнь. Это определенно должно означать, что викинги ушли, сказал себе Эдгар.

Сколько его друзей разбойники увели, чтобы продать в рабство? Сколько трупов его соседей оставили за собой? Жива ли его семья?

Бриндл хрипло зарычал и попытался встать. Под желобом псу было не повернуться, однако он явно чувствовал, что вылезать безопасно.

Эдгар приподнял желоб. Бриндл немедленно выбрался наружу. Эдгар последовал за ним, сжимая в руке топор викинга, и опустил желоб обратно на пол. Он распрямил ноющие конечности и повесил топор на пояс.

Потом осторожно выглянул на улицу.

Город погиб.

На мгновение юноша застыл в полном смятении. Как такое вообще возможно? Впрочем, о чем тут говорить?.. Почти все дома сгорели дотла. Некоторые до сих пор тлели. Кое-где остались стоять каменные сооружения, и потребовалось время, чтобы их опознать. В монастыре было два каменных здания: церковь и двухэтажный дом с трапезной на первом этаже и дормиторием наверху. Но в самом Куме тоже имелось две каменные церкви. Затем Эдгар отыскал взглядом остатки дома Уина — золотых дел мастер при помощи каменной кладки защищал свое имущество от воров.

Коровы Кинерика выжили и теперь сгрудились посреди огороженного пастбища; вообще домашний скот считался ценной добычей, но, рассудил Эдгар, викинги решили, по-видимому, что животные займут слишком много места на бортах кораблей, — подобно всем налетчикам, эти разбойники предпочитали деньги и небольшие дорогостоящие предметы вроде украшений.

Горожане ошеломленно бродили среди развалин, почти не разговаривали между собой, разве что горестно восклицали и бранились.

На якоре в гавани виднелись все те же три судна, а ладьи викингов исчезли.

Юноша заставил себя повернуться к трупам на полу маслобойни. Викинг едва мог сойти за человеческое существо, и Эдгару как-то не верилось, что это он такое с ним учинил. Кто бы мог подумать…

Сунни словно продолжала мирно спать. Никаких зримых следов удара о каменный порог. Глаза были полуоткрыты, и Эдгар их закрыл. Он опустился на колени, снова попробовал нащупать сердцебиение, понимая, что надеяться глупо. Ее тело успело остыть.

Что он должен сделать? Возможно, он сумеет помочь ее душе попасть в рай. Монастырь цел, значит, надо отнести ее к монахам.

Он обнял Сунни. Поднять тело оказалось труднее, чем он ожидал. При жизни она была стройной, а Эдгар не жаловался на отсутствие сил, но неподатливое тело так и норовило выскользнуть, а потому, когда он вставал, пришлось прижать ее к груди куда крепче, чем ему бы хотелось. Это грубое объятие и осознание того, что она не чувствует боли, лишний раз напомнило о ее смерти и заставило разрыдаться.

Он прошел через дом, мимо тела Кинерика, и вышел на улицу.

Бриндл трусил за ним.

Похоже, дело к полудню, хотя сказать наверняка было трудно из-за пепла в воздухе и дыма от тлеющих углей; над развалинами витал отвратительный запах горелой человеческой плоти. Выжившие озадаченно оглядывались, будто отказываясь признавать случившееся. Люди возвращались из леса, некоторые гнали перед собой скот.

Эдгар двинулся к монастырю. Тело Сунни оттягивало руки, но он наслаждался этой болью, обретая в ней утешение. Но вот ее глаза то и дело приоткрывались, отчего он испытывал непреходящую досаду. Ему хотелось, чтобы Сунни выглядела спящей.

Никто не обращал на него внимания, всем хватало своих забот и хлопот. Он добрался до церкви и вошел внутрь.

Как выяснилось, податься сюда пришло на ум не только ему. Вдоль нефа лежали многочисленные тела, а рядом стояли или сидели на коленях живые. Приор Ульфрик шагнул навстречу Эдгару — во взоре настоятеля плескалось безумие — и строго спросил:

— Жива или мертва?

— Это Сунгифу, и она мертва, — ответил Эдгар.

— Мертвых кладут с восточной стороны, — сообщил Ульфрик, слишком озабоченный, чтобы щадить чьи-либо чувства. — В неф сносят раненых.

— Пожалуйста, помолитесь за ее душу.

— Мы отпоем всех погибших.

— Я поднял тревогу, — возразил Эдгар. — Быть может, спас тебе жизнь. Пожалуйста, помолись за нее.

Ульфрик промолчал и удалился.

Эдгар увидел, что брат Мервинн перевязывает ногу раненому мужчине, а тот скулит от боли. Когда Мервинн наконец встал, юноша попросил его:

— Будь добр, помолись за душу Сунни, хорошо?

— Да, конечно, — отозвался Мервинн и осенил крестным знамением чело Сунни.

— Спасибо.

— Положи ее у восточной стены.

Эдгар прошел по нефу мимо алтаря. В дальнем конце церкви лежали аккуратными рядами два или три десятка тел, на которые взирали скорбящие родственники. Юноша осторожно уложил Сунни к остальным, распрямил ее ноги и скрестил руки на груди, а затем поправил ей волосы. Ему захотелось стать священником и самому помолиться о ее душе.

Он долго стоял на коленях, глядя в ее неподвижное лицо, изо всех сил пытаясь осознать, что никогда больше она не посмотрит на него с милой улыбкой.

Но постепенно верх взяли заботы о живых. Живы ли его родители? Уцелели ли братья или их увезли в рабство? Всего несколько часов назад он собирался покинуть свою семью навсегда. Однако теперь без них не обойтись, иначе он останется один на всем белом свете.

Он пробыл подле Сунни еще немного и покинул церковь; Бриндл по-прежнему тащился за ним.

Снаружи Эдгар задумался, как поступить, и решил пойти к себе домой. Дом, конечно, спалили налетчики, но, возможно, он отыщет семью или какую-то подсказку по поводу того, где могут быть родичи.

Самый быстрый путь вел по берегу. Направляясь к морю, Эдгар гадал, уцелела ли его лодчонка. Он привязал ее в отдалении от ближайших домов, так что, если повезло, она ждет хозяина в целости и сохранности.

По пути к морю он столкнулся с матерью, которая возвращалась в город из леса. Заприметив родное — суровое, жесткое — лицо и узнав целеустремленную походку, Эдгар испытал такое облегчение, что едва устоял на ногах. Матушка держала в руках бронзовый котелок — наверное, единственное, что успела забрать из дома. Взгляд ее был полон грусти, но плотно сжатые губы говорили, что сдаваться она не намерена.

Когда она увидела Эдгара, то грусть в глазах мгновенно исчезла. Матушка обняла его, прильнула лицом к его груди и всхлипнула:

— Мой мальчик, мой Эдди! Ты жив, хвала небесам!

Он обнял ее в ответ и зажмурился, чтобы не разреветься. До этого мига он сам не понимал, как сильно за нее волновался.

За спиной у матушки стояли Эрман, смуглый, как она, но скорее озлобленный, чем решительный, и Эдбальд, светлокожий и веснушчатый; а вот отца не было.

— Где отец? — спросил юноша.

— Он велел нам бежать, — ответил Эрман. — А сам остался в мастерской.

Очень хотелось упрекнуть братьев за то, что они бросили отца, но сейчас было не до взаимных обвинений; вдобавок и сам Эдгар прятался от викингов.

Матушка разжала руки.

— Мы возвращаемся домой, — сказала она. — Если есть куда возвращаться.

Они двинулись к берегу. Матушка шагала быстро, нетерпеливо, словно торопилась узнать правду, какой бы горькой та ни была.

— А ты быстро удрал, братишка, — проворчал Эрман. — Почему ты нас не разбудил?

— Я всех разбудил, — возразил Эдгар. — Это я ударил в монастырский колокол.

— Ну да, рассказывай.

Это было вполне в духе Эрмана — затеять ссору в такое время. Эдгар отвернулся и промолчал. Ему было плевать на брата и его слова.

На берегу выяснилось, что лодка Эдгара пропала. Наверняка ее забрали викинги, уж они-то разбираются в добротных кораблях. К тому же лодку увести проще, чем корову, — привязал к корме одной из ладей и тащи за собой.

Неприятная потеря, но Эдгар ничуть не огорчился. Подумаешь, какая ерунда, по сравнению со смертью Сунни.

Шагая по берегу, они наткнулись на тела женщины и юноши возраста Эдгара. Явно мать и сын. Быть может, викинги ее убили, когда она пыталась помешать им забрать ее сына в рабство.

В нескольких ярдах лежал еще один труп. Эдгар заглядывал в лицо каждому телу, узнавал друзей и соседей, но отца среди них не было, и он начал надеяться, что папаша, возможно, все-таки выжил.

От дома остался только очаг, над которым возвышалась железная тренога.

Поодаль от развалин лежал отец. Матушка испустила душераздирающий крик и упала на колени. Эдгар присел рядом с ней и обвил рукой подрагивающие плечи.

Отцу отсекли правую руку по самое плечо — должно быть, топором, — и он, похоже, истек кровью. А ведь совсем недавно это была рука сильного и умелого мужчины. На глаза Эдгара навернулись слезы, горечь утраты в груди мешалась с гневом.

Он услышал слова Эдбальда:

— На двор посмотрите.

Эдгар встал и вытер глаза. Сначала он не понял, что именно видит, пришлось снова протереть глаза.

Двор сгорел. Лодка на помосте и запас древесины превратились в груду золы заодно с бочонком смолы и веревкой. Уцелел только точильный камень, на котором еще вчера острили инструменты. Среди пепла Эдгар разглядел обугленные кости, слишком мелкие для человеческих, видно, бедный старый Грендель сгорел прямо на цепи.

На этом дворе хранилось все семейное богатство.

Эдгар понял, что потеряли они не только двор, но и все средства к существованию. Даже если найдется кто-то, согласный заказать лодку у трех подмастерьев, строить ее нет дерева, нет инструментов для работы по дереву и нет денег на покупку всего, что им могло бы понадобиться.

Матушка, верно, припасла в кошеле несколько серебряных пенни, но лишних денег в семье никогда не водилось, а доходы папаша вечно тратил на покупку древесины. Он любил повторять, что хорошее дерево лучше серебра, потому что его труднее украсть.

— У нас ничего не осталось, и работать нам нечем, — проговорил Эдгар. — Что, разрази меня гром, мы будем делать?

2

Суббота, 19 июня 997 г.

Епископ Уинстен Ширингский натянул поводья на вершине холма и посмотрел вниз, на городок Кум. От самого городка, собственно, мало что осталось, лучи летнего солнца падали на серую пустыню.

— Даже хуже, чем я ожидал, — сказал Уинстен. Единственным признаком того, что жизнь все-таки продолжается, были несколько неповрежденных кораблей и лодок в гавани.

Приблизился брат епископа, Уигельм.

— Всех викингов до единого надо сварить заживо!

Уигельм был таном, принадлежал к богатым землевладельцам. На пять лет моложе тридцатилетнего Уинстена, он до сих пор частенько впадал в ярость по любому поводу.

На сей раз Уинстен согласился.

— На медленном огне, — прибавил он.

Их разговор услышал старший из единокровных братьев. По обычаю, имена в семье давали схожие, так что старший, сорокалетний, носил имя Уилвульф, но откликался на Уилфа. Он был элдорменом[4] Ширинга, то есть правителем той части западной Англии, где находился Кум.

— Должно быть, вы раньше не видели города после набега викингов. Да, вот так это выглядит.

Они направили коней к разрушенному городу, за спинами держались немногочисленные вооруженные воины. Уинстен знал, что со стороны они смотрятся внушительно — трое высоких и крепких мужчин в дорогой одежде, верхом на отличных конях. Уилвульф надел синюю рубаху до колен и кожаные башмаки; Уигельм выбрал красное, а сам Уинстен облачился в простую черную накидку до щиколоток, как подобало священнослужителю, однако пошитую из отменной ткани. На шее у него висел большой серебряный крест на кожаном ремешке. Все трое братьев щеголяли пышными светлыми усами, но бород не носили, как было заведено у богатых англов[5]. Густые светлые кудри ниспадали на плечи Уилвульфу и Уигельму, Уинстен брил макушку, по обыкновению всех священнослужителей. Словом, братья казались людьми зажиточными и важными, какими и были на самом деле.

Безутешные горожане бродили среди развалин, копались в мусоре и складывали жалкие кучки уцелевшего имущества — обезображенные огнем предметы металлической кухонной утвари, почерневшие от пламени костяные гребни, треснувшие горшки и испорченные инструменты. Рядом куры клевали землю, а свиньи с хрюканьем рылись в пепелище в поисках чего-либо съедобного. Пахло пожарищем, и Уинстен вдруг понял, что старается задерживать дыхание.

Чем ближе подъезжали братья, тем больше горожан поворачивались к ним, тем больше лиц светились надеждой. Многие были знакомы с братьями, а те, кто никогда не видел их раньше, по облику догадывались, что приехали люди могущественные. Кто-то громко поздоровался, кто-то захлопал в ладоши. Горожане бросали свои скорбные дела и следовали за братьями. Судя по выражению лиц, жители Кума твердо верили, что эта величавая троица все исправит.

Братья остановили коней на открытом участке между церковью и монастырем. Мальчишки, отталкивая друг друга, кинулись принимать поводья, когда они спешились. Навстречу шагнул приор Ульфрик, седые волосы которого почернели от грязи и копоти.

— Милорды, город отчаянно нуждается в вашей помощи! Люди…

— Помолчи! — перебил Уинстен, и его звучный голос раскатился над печальным гомоном толпы. Братья ничуть не удивились, поскольку Уинстен заранее предупредил их о своем намерении.

Горожане послушно умолкли.

Уинстен снял крест с шеи и высоко воздел над головой, затем повернулся и медленно, как положено на службе, двинулся к церкви.

Братья не отставали, а следом потянулись все остальные.

Епископ вошел в церковь и все тем же неспешным шагом направился вдоль прохода, искоса посматривая на ряды раненых на полу, но не поворачивая головы. Те, кто был в состоянии, кланялись или преклоняли колени при виде воздетого креста. У дальней стены виднелись неподвижные тела погибших.

Подойдя к алтарю, епископ простерся ниц, замер недвижимо, припав лицом к земляному полу; его правая рука, с зажатым в пальцах крестом, словно указывала на алтарь.

Он пролежал так довольно долго, а местные молча наблюдали. Наконец Уинстен поднялся на колени, раскинул руки в мольбе и горестно вопросил:

— Господи, чем мы Тебя прогневили?

Из-за спины донесся звук, напоминавший общий вздох.

— В чем мы согрешили? — продолжал епископ. — За что Ты нас караешь? Взываем о прощении, о Всевышний!

Это была наполовину молитва, наполовину проповедь. Уинстену требовалось внушить жителям Кума, что беда, которая обрушилась на их дом, случилась по воле Божьей. Набег викингов следовало воспринимать как наказание за грех.

Впрочем, одними только упреками и увещеваниями делу не поможешь, предстояло погрузиться в повседневные хлопоты, поэтому Уинстен не стал затягивать с напутствием.

— Сейчас, приступая к восстановлению нашего города, — изрек он в заключение, — мы должны удвоить свои усилия, показать себя смиренными и богобоязненными христианами во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

— Аминь, — откликнулась толпа.

Епископ выпрямился, повернулся так, чтобы все увидели его залитое слезами лицо, и повесил крест обратно на шею.

— А теперь, пред ликом Божиим, я призываю моего брата, элдормена Уилвульфа, совершить правый суд.

Бок о бок Уинстен и Уилвульф прошли по нефу к дверям, за ними шагали Уигельм и Ульфрик. Горожане следовали за ними.

Снаружи Уилвульф огляделся.

— Я буду вершить суд прямо тут.

— Очень хорошо, милорд. — Ульфрик щелкнул пальцами и велел ближайшему монаху: — Принеси кресло. — После чего снова повернулся к Уилвульфу: — Чернила и пергамент понадобятся, элдормен?

Уилвульф умел читать, но письмом не овладел. Уинстен, как и большинство высокопоставленных священнослужителей, был сполна обучен грамоте, а вот Уигельм оставался неграмотным.

— Думаю, мы вряд ли будем что-то записывать, — сказал Уилвульф.

Внимание Уинстена отвлекла высокая женщина лет тридцати в драном красном платье, привлекательная, несмотря на пятно пепла на щеке. Говорила она очень тихо, но он разбирал каждое слово, проникнутое отчаянием.

— Помоги мне, милорд епископ, молю тебя! — произнесла она.

Уинстен отмахнулся:

— Не приставай ко мне, глупая сука.

Он знал эту женщину — Мегенсвит, если коротко, то Мэгс. Она жила в большом доме с десятком или дюжиной других женщин — одни были рабынями, другие добровольно возлегали с мужчинами за деньги.

— Уж ты точно не первая из тех, кому я сострадаю в Куме, — добавил он, не глядя на нее, негромко, но решительно.

— Но викинги забрали всех моих девушек и похитили мои деньги!

Значит, теперь все стали рабынями, подумалось Уинстену.

— Обсудим позже, — проворчал он, а затем возвысил голос, покосившись на людей поблизости: — Прочь с глаз моих, мерзкая блудница!

Мэгс немедленно отступила.

Два монаха приволокли большое дубовое кресло и поставили его посреди открытого пространства. Уилвульф сел в кресло, Уигельм стоял слева от него, а Уинстен расположился справа.

Пока горожане собирались вокруг, братья вполголоса переговаривались между собой. Все трое привыкли получать доход от Кума. Этот городок был вторым по значимости поселением во владениях Уилвульфа, уступал только Ширингу. Каждый дом платил подать Уигельму, который делился доходами с Уилвульфом. Также с горожан взимали десятину в пользу церкви, а та отчисляла долю епископу Уинстену. Еще Уилвульф брал подати с вывоза и ввоза товаров через местный порт, а Уинстен исправно получал средства от монастыря; Уигельм же обложил поборами рубку леса. Но два дня назад весь этот поток богатств прервался.

Уинстен мрачно предрек:

— Похоже, тут еще долго никто ничего не заплатит.

Придется ужаться в расходах. А ведь епархия и без того не слишком прибыльная. Вот будь он, подумалось Уинстену, архиепископом Кентерберийским, беспокоиться было бы не о чем — все богатства церкви на юге Англии были бы в его распоряжении. А у епископа Ширинга возможности крайне скромные. Надо прикинуть, от чего предстоит отказаться. Брр! Он ненавидел отказываться от удовольствий.

Уигельм пренебрежительно махнул рукой:

— У всех горожан припрятаны денежки. Пригрозишь вспороть брюхо — тут же сами выложат.

Уилвульф покачал головой:

— Не глупи, брат. — Этот совет он повторял Уигельму неоднократно. — Большинство горожан потеряли все, что у них было. Ни еды, ни средств, чтобы ее купить, ни способов заработать… По зиме они начнут собирать желуди на суп. Те, кому посчастливилось выжить, ослабеют от голода. Дети станут умирать от болезней, старики будут падать без сил и ломать себе кости, а молодые и крепкие попросту сбегут отсюда.

Уигельм досадливо насупился:

— Так что нам делать?

— Мы поступим мудро, если умерим наши притязания.

— Что, вот прямо так взять и отменить подати?

— Глупец! Мертвые податей не платят. Если эта кучка выживших снова займется рыбной ловлей, ремеслом и торговлей, быть может, следующей весной они и смогут нас содержать.

Уинстен согласно кивнул. Уигельм явно был против, но спорить не стал: в конце концов, Уилвульф был старшим — по возрасту и по положению.

Когда все было готово, Уилвульф произнес:

— Что ж, приор Ульфрик, поведай нам, как все было.

Начался суд элдормена.

Ульфрик сказал:

— Викинги явились два дня назад, на рассвете, когда все спали.

Уигельм процедил:

— Почему вы не отбились от них? Струсили?

Уилвульф вскинул руку, призывая к тишине.

— Все по порядку. — Он повернулся к Ульфрику: — Приор, впервые на моей памяти викинги напали на Кум. Тебе известно, откуда приплыла эта шайка?

— Нет, милорд. Надо поспрашивать людей — может, кто из рыбаков заметил их ладьи в море?

Подал голос дородный мужчина с седой бородой:

— Мы никого не видели, господин.

Уигельм, который лучше своих братьев знал горожан, пояснил:

— Это Маккус. Ему принадлежит самая большая лодка в городе.

Маккус продолжал:

— Как по-нашему, разбойники осели по ту сторону пролива, в Нормандии. Говорят, будто они там копят силы, потом приплывают к нам, грабят и продают добычу норманнам, да проклянет Господь их бессмертные души.

— Звучит правдоподобно, — признал Уилвульф, — но толку от этих сведений немного. В Нормандии длинная береговая линия. Какой там ближайший порт, Шербур?

— Вроде бы да, — отозвался Маккус. — Мне рассказывали, что он расположен на мысу, который выдается далеко в пролив. Сам я там не бывал.

— Я тоже, — сказал Уилвульф. — Вообще из местных кто-нибудь туда плавал?

— Разве что в прежние времена, — честно ответил Маккус. — Нынче нам боязно в этакую даль соваться. Кругом же викинги, с ними никто не желает связываться.

Уигельм не терпел подобных разговоров.

— Мы должны собрать флот и отправиться в Шербур, — процедил он. — Спалим там все дотла, как они спалили Кум!

В толпе вокруг раздались одобрительные возгласы — молодежь поддержала тана.

— Кому взбредет в голову напасть на норманнов, тот ничего о них не знает, — рассудительно проговорил Уилвульф. — Они ведь потомки викингов. Пускай сегодня они слегка присмирели, но жестокость у них в крови. Кстати, кто-нибудь может ответить, почему на нас нападают именно викинги, а не норманны?

Хмурый Уигельм промолчал.

— Эх, хотел бы я знать больше о Шербуре, — мечтательно протянул элдормен.

Некий молодой человек из толпы вдруг сказал:

— Я был там один раз, милорд.

Уинстен с любопытством посмотрел на него.

— Ты кто такой?

— Эдгар, сын корабела, милорд епископ.

Уинстен внимательно оглядел парня. Среднего роста, но мускулистый, как и положено корабелам. Волосы светлые с рыжеватым отливом, борода узким клинышком. Говорил он вежливо, но без страха, как будто ничуть не смущаясь высокого положения тех, к кому обращался.

— Как тебе случилось оказаться в Шербуре? — уточнил епископ.

— С отцом приплыл. Мы доставляли туда лодку, которую построили здесь. Это было пять лет назад. Наверное, сейчас там все по-другому.

— Уже хоть что-то, — благосклонно заметил Уилвульф. — Ну, юноша, что ты помнишь?

— Помню просторную гавань, в которой можно разместить множество кораблей и лодок. Правил городом граф Хьюберт, или, на местный лад, Юбер, — наверное, до сих пор правит, он еще не старик был.

— Понятно.

— Также помню дочь графа, Рагну. Рыжие волосы…

— Удалой малец, сразу глаз положил. — Уилвульф хмыкнул.

В толпе засмеялись.

Покрасневший Эдгар повысил голос, перекрывая смех:

— Я видел там каменную башню.

— Вот! Что я тебе говорил? — Уилвульф повернулся к Уигельму. — Будет самоубийством нападать на город с каменными укреплениями.

— Пожалуй, я кое-что придумал, — задумчиво произнес тан.

— Так поделись.

— А не подружиться ли нам с этим графом Хьюбертом? Его можно убедить, что христиане, будь они норманны или англы, должны сообща сражаться против кровожадных викингов, которые поклоняются Одину.

Епископ Уинстен знал, что викинги, осевшие на севере и востоке Англии, частенько принимали христианскую веру, но их собратья-мореплаватели по-прежнему цеплялись за старых языческих богов.

— Неплохая мысль, Уилф. Ты умеешь быть убедительным, когда тебе этого хочется, — сказал Уинстен с ухмылкой. Он не льстил: Уилвульф и вправду обладал неким суровым обаянием.

— Не знаю, не знаю, — проворчал Уилвульф.

— Да ладно тебе, братец! — Уинстен заговорил тише, чтобы не подслушали любопытные горожане. — Что, о короле Этельреде вспомнил? Мол, с чужестранцами дела вести — это королевская привилегия?

— Вот именно.

— Предоставь это мне. Я все улажу.

— Как ни крути, надо что-то делать, не то треклятые викинги окончательно разорят мои владения, — посетовал Уилвульф. — Ну, какие еще разумные предложения будут?

Толпа негромко загомонила, но вперед никто не лез. Для горожан, как чувствовал Уинстен, все слова о дружбе с норманнами были пустыми обещаниями. Помощь-то Куму требовалась здесь и сейчас, люди рассчитывали, что трое братьев не бросят их в беде. Знатным полагалось защищать простолюдинов, тем самым подтверждая свое право на богатство и власть, но вышло так, что братья не сумели обеспечить безопасность Кума. Теперь от них ждали, что они не допустят такого впредь.

Очевидно, Уилвульф подумал о том же.

— Ладно, поговорим о насущном. Приор Ульфрик, чем людей кормят?

— Едой из монастырских запасов, которые не были разграблены, — ответил Ульфрик. — Викинги побрезговали рыбой с бобами, им лишь бы золота да серебра утащить.

— А где люди спят?

— В церкви, вместе с ранеными.

— А мертвых куда кладете?

— У восточной стены церкви.

— Уилф, позволь спросить? — вмешался Уинстен.

Элдормен кивнул.

— Спасибо. — Епископ повысил голос, чтобы все его услышали: — Жители Кума! Сегодня на закате я отслужу поминальную службу за всех погибших. Даю вам позволение выкопать братскую могилу. В такую теплую погоду трупы, не приведи Господь, способны перезаражать живых, так что все мертвые тела нужно похоронить до конца завтрашнего дня.

— Разумеется, милорд епископ, — тут же подхватил Ульфрик.

Уилвульф оглядел толпу горожан и нахмурился.

— Навскидку здесь собралось около тысячи человек. То есть выжила половина городского населения. Это много. Как им удалось спастись от викингов?

— Милорд, один юноша, который встал рано поутру, заметил приближение врага и побежал в монастырь, чтобы нас предупредить. — Ульфрик чуть замялся. — Мы забили в колокол…

— Повезло, — коротко оценил Уилвульф. — Что за юноша?

— Эдгар, тот самый, что рассказывал о Шербуре. Младший из трех сыновей местного корабела.

Везде успел, усмехнулся про себя Уинстен.

— Ты хорошо потрудился, Эдгар, — одобрил элдормен.

— Благодарю, милорд.

— Чем ты намерен заняться?

Эдгар держался стойко, однако епископ Уинстен видел, что юноше страшно, будущее его пугает.

— Не могу сказать, милорд. Мой отец был убит, наш дом сгорел вместе со всеми инструментами и запасом древесины.

Уигельм не утерпел.

— Некогда обсуждать каждую семью по отдельности. Надо решить, что будет со всем городом.

Уилвульф согласно кивнул.

— Люди должны восстановить свои дома до наступления зимы. Уигельм, ты откажешься от податей, которые должны быть выплачены в мидсоммер[6]. — Обычно подати вносили четыре раза в год, в так называемые четверные дни[7] — на день святого Иоанна, в двадцать четвертый день июня, на Михайлов день двадцать девятого сентября[8], на Рождество двадцать пятого декабря и на Благовещение двадцать пятого марта.

Уинстен покосился на Уигельма. Тан выглядел недовольным, но возражать не отважился. Впрочем, злиться глупо, у горожан все равно нет средств на уплату податей, так что Уилвульф, по сути, ничем брата не обделил.

Какая-то женщина из толпы выкрикнула:

— И на Михайлов день, милорд, если можно!

Уинстен поискал взглядом ту, что кричала. Невысокая и крепкая на вид женщина лет сорока…

— Вот на Михайлов день и решим. Все от вас зависит. — Уилвульф ловко ушел от прямого ответа.

Женщина не унималась:

— Нам нужны доски, чтобы отстроить наши дома, но мы не можем платить за лес.

Уилвульф негромко спросил Уигельма:

— Кто это?

— Милдред, жена корабела, — ответил тан. — Местная возмутительница спокойствия.

Внезапно епископа посетила занятная мысль.

— Кажется, братец, я могу тебя от нее избавить.

Уилвульф вполголоса заметил:

— Кто бы она ни была, но эта женщина права. Уигельму придется раздавать древесину бесплатно.

— Хорошо, — неохотно согласился Уигельм и повернулся к толпе: — Люди, вы можете брать дерево без платы, но это касается только жителей Кума, которые займутся восстановлением своих домов. Разрешение действует до Михайлова дня.

Уилвульф встал с кресла.

— Думаю, на этом пока все, — сказал он. — Уигельм, потолкуй с тем рыбаком Маккусом. Выясни, готов ли он доставить меня в Шербур, что хочет получить в оплату, сколько времени займет плавание — в общем, все подробности.

Толпа глухо зароптала. Люди не скрывали своего разочарования. Обычная история, подумал Уинстен, от власти вечно ожидают чудес. Несколько горожан подались вперед, явно рассчитывая обратиться с личными просьбами. Охрана элдормена шагнула им навстречу.

Уинстен отделился от братьев. У дверей церкви он снова столкнулся с Мэгс. Та явно решила подольститься.

— Пошли внутрь, и я тебе отсосу, — деловито предложила она. — Сам говоришь, я делаю это лучше, чем любая молоденькая.

— Хватит нести чушь! — Уинстен поморщился. Моряку или рыбаку все равно, если его застанут за подобным, но епископ должен соблюдать осторожность. — Короче, к делу. Сколько тебе нужно?

— Ты о чем?

— Сколько тебе нужно денег, чтобы восполнить пропажу девок? — пояснил Уинстен. Он привык хорошо проводить время в заведении Мэгс и надеялся вернуть прежние порядки. — Сколько ссудить? Поторопись, женщина.

Мэгс давно научилась справляться с перепадами мужского настроения, поэтому ей не составило труда отбросить игривость и перейти на деловой тон.

— Молодые и свежие рабыни на Бристольском рынке стоят по фунту за голову.

Уинстен кивнул. В Бристоле, в нескольких днях пути от Кума, имелся большой невольничий рынок.

Епископ, как всегда, не медлил с решением.

— Если я дам тебе десять фунтов, сможешь вернуть мне двадцать через год?

Глаза Мэгс сверкнули, но женщина притворилась, будто сомневается.

— Ну, не знаю… С кого брать-то?

— Всегда найдутся захожие моряки. Да и новые девушки привлекут больше мужчин. В твоем ремесле никогда не бывает недостатка в спросе.

— Сойдемся на полутора годах?

— Тогда с тебя двадцать пять фунтов на Рождество через год.

Мэгс скривилась, но все же согласилась.

— Идет.

Уинстен подозвал Кнеббу, верзилу в железном шлеме, который охранял епископские деньги.

— Выдай ей десять фунтов, — велел он.

— Сундук в монастыре, — сказал Кнебба. — Идем со мной, женщина.

— Не вздумай ее надуть, — предупредил Уинстен. — Можешь с нею позабавиться, если захочешь, но чтобы выдал полные десять фунтов.

— Да благословит тебя Всевышний, милорд епископ, — поблагодарила Мэгс.

Уинстен коснулся пальцем ее губ.

— Отблагодаришь меня позже, когда стемнеет.

Она стиснула его руку и сладострастно облизала палец.

— Не могу дождаться.

Уинстен поспешил уйти, пока никто не заметил выходки Мэгс.

Он оглядел толпу. Люди, конечно, огорчены и даже возмущены, но с этим ничего не поделаешь. Он перехватил взгляд юнца, сына корабела, и поманил юношу к себе. Эдгар послушно подошел к дверям церкви, за ним бежала белая в подпалинах псина.

— Приведи свою мать, — распорядился Уинстен. — И братьев тоже. Возможно, я сумею вам помочь.

— Хвала небесам! — обрадованно воскликнул Эдгар. — Вам нужно построить корабль?

— Нет.

Радость моментально исчезла.

— А что тогда?

— Приведи свою мать, и я все объясню.

— Хорошо, господин.

Эдгар вскоре вернулся с Милдред, которая настороженно смотрела на Уинстена, и двумя молодыми людьми, очевидно своими братьями: оба превосходили юношу статью, но им недоставало его пытливого взгляда. Три крепких юнца и суровая мать — отличный выбор для дела, которое замыслил епископ.

— У меня на примете есть пустующее хозяйство, — сказал он. Да уж, он окажет Уигельму немалую услугу, избавив тана от этой бунтовщицы Милдред.

Эдгар захлопал глазами.

— Мы же корабелы, а не земледельцы.

Милдред прикрикнула:

— Помолчи, Эдгар!

— Ты умеешь управлять хозяйством, вдова? — уточнил Уинстен.

— Я родилась в деревне.

— Мое на берегу реки.

— Сколько там земли?

— Тридцать акров[9]. Этого вполне достаточно, чтобы прокормить семью.

— Все зависит от почвы.

— И от семьи.

Милдред стояла на своем.

— Какая там почва?

— Обычная — у реки слегка заболочено, выше по склону суглинок. Там уже посажен овес, успел подняться. Тебе понадобится только снять урожай, и зима вам будет не страшна.

— Что насчет быков?

— Они тебе не потребуются. На такой почве тяжелый плуг ни к чему.

Милдред сощурилась.

— Если все так здорово, почему хозяйство пустует?

Правильный вопрос. Предыдущий хозяин, которого Уинстен впустил пожить, не смог собрать достаточно урожая для того, чтобы прокормить свою семью. Жена и трое его маленьких детей умерли, а сам он сбежал. Но вот эта семья другая — сразу три надежных, крепких работника, всего четыре рта на прокорм. Ну да, им придется потрудиться, однако Уинстен чувствовал, что они справятся. Впрочем, он не собирался говорить всю правду.

— Прежний владелец умер от лихорадки, и его жена вернулась к матери, — солгал он.

— Значит, нездоровое место…

— Ничего подобного! Рядом деревушка с церковью-минстером. Минстер — это церковь, где служат несколько священников, живущих вместе…

— Я знаю, что такое минстер. Вроде как в монастыре, но не так строго.

— Настоятелем там мой двоюродный брат Дегберт, он же владеет деревушкой и хозяйством, о котором мы говорим.

— Какие постройки там есть?

— Дом и сарай. Предыдущий хозяин оставил свои инструменты.

— Что с платой?

— Будешь отдавать Дегберту четырех жирных поросят на Михайлов день для церкви, это все.

— Почему так дешево?

Уинстен усмехнулся. Эта Милдред везде ищет подвох.

— Потому что мой двоюродный брат очень добрый человек.

Милдред недоверчиво фыркнула.

Наступила тишина. Уинстен смотрел на женщину. Это хозяйство ей не было нужно, да и епископу она не доверяла. Но в ее глазах читалось отчаяние, выбирать не приходилось. Он не сомневался, что она согласится, никуда не денется.

— Где это место? — спросила Милдред.

— Полтора дня пути вверх по реке.

— И как оно называется?

— Дренгс-Ферри.

3

Конец июня 997 г.

Они шли полтора дня по еле заметной тропинке вдоль извилистой реки — трое молодых людей, их мать и белая с подпалинами собака.

Эдгар испытывал растерянность, ощущал себя сбитым с толку и бередил душу глупыми домыслами. Да, он воображал для себя новую жизнь, но к такому готов не был. Судьба сделала крутой поворот, совершенно неожиданный для всех, и юноша никак не мог с этим свыкнуться. Сам он и члены семьи плохо понимали, что ждет их впереди. Они почти ничего не знали о месте под названием Дренгс-Ферри. На что оно похоже? Отнесутся ли тамошние с подозрением к новоприбывшим или проявят радушие? А само хозяйство? Насколько обещанный епископом суглинок годится для обработки? Может, там не рыхлая почва с песком, а плотная, непокорная и тяжелая глина? Растут ли там груши, летают ли дикие гуси, водятся ли робкие олени? В семействе Эдгара была привычка все продумывать заранее. Папаша частенько говаривал, что надо построить лодку целиком у себя в голове, прежде чем браться за первую доску.

Было ясно, что работы по заброшенному хозяйству предстоит непочатый край, и эта мысль вовсе не внушала Эдгару восторга. Он мысленно хоронил все свои упования. Никакого собственного стапеля, никаких собственноручно выстроганных лодок. Да и жениться он вряд ли когда-либо женится.

Юноша пытался отвлечься, глядя по сторонам. Никогда раньше он не совершал столь долгих пеших переходов. Один-единственный раз проплыл много миль от Кума до Шербура и обратно, но не видел, по сути, ничего, кроме воды. А сейчас он впервые открывал для себя Англию.

Кругом, куда ни посмотри, обильно произрастал лес, совсем как тот, в котором его семья рубила деревья столько лет, сколько Эдгар себя помнил. Порой встречались деревни и даже крупные владения знати. Чем дальше Эдгар и его родичи отходили от берега, тем холмистее становилась местность. Лес делался все гуще, но жилища продолжали попадаться — то охотничий домик, то известковая яма, то шахта, где добывали олово, то хижина коневода; разок они наткнулись на семейку углежогов, потом приметили виноградник на южном склоне очередного холма и стадо овец на макушке другого.

Навстречу двигались редкие путники — толстый священник на тощем пони, хорошо одетый серебряных дел мастер с четырьмя угрюмыми телохранителями, коренастый крестьянин, что вел на рынок здоровенную черную свинью, согбенная годами старуха, несущая на продажу корзинку коричневых яиц. С каждым встречным затевали обстоятельную беседу, обмениваясь сведениями и выспрашивая подробности о дороге впереди.

Всех, кого встречали, они предупреждали о набеге викингов на Кум: именно так, от путников, люди узнавали новости о событиях окрест. Матушка обычно излагала историю разорения города достаточно сжато, но в зажиточных поселениях приходилось рассказывать все целиком, чтобы их четверых накормили и напоили.

Шагая вдоль реки, они махали проплывавшим мимо лодкам. Мостов на реке не было, только брод в местечке под названием Мьюдфорд-Кроссинг. Пожалуй, можно было бы заночевать там на постоялом дворе, но погода стояла отменная, поэтому решили спать на улице, сберегая скудные семейные средства. Впрочем, расположиться предпочли недалеко, в пределах видимости постоялого двора.

Матушка все твердила, что в лесу может быть опасно, и просила сыновей быть начеку; это ее беспокойство окончательно убедило Эдгара в том, что мир вокруг живет не по правилам. По окрестностям бродили лихие люди, разбойники, творившие зло и обиравшие путников. В теплое время года, как болтали, они прятались в лесных зарослях и поджидали незадачливых и неосмотрительных жертв.

Они с братьями справятся со всеми разбойниками, внушал себе Эдгар. Сам он был вооружен топором, который позаимствовал у викинга, убившего Сунни. Вдобавок их сопровождал пес. В схватке от Бриндла не было ни малейшей пользы, что доказала кровавая стычка с викингами, зато пес вполне мог учуять разбойников в кустах и вовремя залаять. Кроме того, все четверо выглядели так, что сразу становилось понятно — красть у них нечего: ни скота, ни мечей в дорогих ножнах, ни обитых железом сундуков, где могли храниться деньги. Нищих никто не грабит, думал Эдгар, но, по чести говоря, он не был уверен в этом до конца.

Матушка задавала скорость передвижения, выказывая изрядную телесную крепость. Немногие женщины доживали до ее возраста — до сорока лет; большинство умирало в главные детородные годы, между браком и тридцатью с небольшим. У мужчин все обстояло иначе. Папаша прожил сорок пять лет, а многие жили намного дольше.

Справляясь с повседневными хлопотами, принимая решения и давая советы, матушка вроде бы оставалась прежней, но за долгий путь в молчании Эдгар успел убедиться, что на самом деле она изнемогает от горя. Когда она думала, что никто на нее не смотрит, то ослабляла бдительность и в ее лице проступала тоска. С папашей она провела больше половины своей жизни. Эдгару не верилось, конечно, что родители когда-то испытывали те же бурные страсти, какие обуревали его и Сунни, но он понимал, что так, скорее всего, и было. У них родилось трое сыновей, и они вместе вырастили детей, однако, спустя столько лет, все равно просыпались по ночам, чтобы обнять друг друга.

Увы, ничего подобного с Сунни ему пережить не придется. Матушка горевала о потере, а Эдгар страдал по тому, чего у него никогда не было и не будет. Он никогда не женится на Сунни, не будет воспитывать с нею детей и просыпаться в ночи для жарких объятий в зрелом возрасте; у них с Сунни никогда не будет времени привыкнуть друг к другу, погрузиться в обыденность, принять друг друга как должное. Ему сделалось так грустно, что боль грозила поглотить все его естество. Он нашел великое сокровище, более ценное, чем все золото мира, — а потом потерял. Дальнейшая жизнь виделась унылой и пустой.

На долгом пути, пока матушка молча оплакивала тяжелую утрату, Эдгара осаждали видения, воспоминания о жестокости и насилии. Пышная листва дубов и грабов вокруг словно исчезала. Вместо нее он видел разрубленное тело Кинерика, отчасти схожее с коровьей тушей; снова и снова чувствовал, как мягкое тело Сунни застывает в смертном окоченении; вновь и вновь поражался собственной ярости и тому безумию, которое он учинил над викингом, бородатым светловолосым северянином, чье изуродованное Эдгаром лицо превратилось в окровавленную кашу. Словно воочию он видел пепелище на том месте, где стоял когда-то городок Кум; ворошил обгорелые кости старого мастифа Гренделя; поднимал с песка отрубленную руку отца. Что ж, Сунни упокоилась в братской могиле на кладбище Кума. Ее душа ныне в Божьих чертогах, но до чего же жутко было думать, что тело, которое он так любил, похоронено в стылой земле заодно с сотнями других.

На второй день, когда случайно вышло так, что Эдгар с матушкой оторвались от остальных на десяток-другой ярдов, Милдред вдруг задумчиво проговорила:

— Судя по всему, ты был вовсе не дома, когда заметил корабли викингов.

Эдгар ждал этого разговора. Эрман уже не раз высказывал недоумение, а Эдбальд явно догадывался, что в то утро что-то произошло, однако Эдгар не считал нужным объясняться с братьями. Но с матушкой было не отмолчаться.

Не зная, с чего начать, он просто ответил:

— Да.

— Наверное, к девушке бегал, а?

Эдгар смущенно потупился.

— У мальчишек нет иной причины удирать из дома посреди ночи, — утвердительно произнесла матушка.

Он пожал плечами. Как обычно, ничего от нее толком не скроешь.

— Но почему тайком? — не унималась матушка. — Ты ведь достаточно взрослый, чтобы ухаживать за девушками. Чего тут стыдиться? — Она помолчала. — Или твоя зазноба замужем?

Эдгар не ответил, но почувствовал, как запылали румянцем щеки.

— Ага, покраснел, — отметила матушка. — Что ж, тебе есть чего стыдиться.

Сама она была строгих правил, и папаша отличался тем же. Они истово верили в церковные устои и королевские посулы. Эдгар тоже верил, разумеется, но давно убедил себя, что их с Сунни любовь — нечто исключительное.

— Она ненавидела Кинерика, — проворчал он.

Матушка осталась при своем мнении.

— По-твоему, заповедь гласит: «Не прелюбодействуй, если только женщина не ненавидит своего мужа»? — насмешливо спросила она.

— Я знаю, что гласит заповедь. Знаю, что нарушил ее.

Признания матушке было, похоже, мало — ее мысли явно устремились дальше.

— Должно быть, она погибла в суматохе. Иначе ты бы не вернулся.

Эдгар кивнул.

— Полагаю, это жена коровника. Как ее звали? Сунгифу?

Она обо всем догадалась! Эдгар почувствовал себя ребенком, пойманным на лжи.

— Ты собирался сбежать той ночью? — уточнила матушка.

— Да.

Милдред взяла Эдгара за руку и понизила голос:

— Что ж, выбирал ты с умом, ничего не скажешь. Мне нравилась Сунни. Она была разумной и трудолюбивой. Жаль, что она мертва.

— Спасибо, мама.

— Она была хорошей женщиной. — Матушка отпустила руку Эдгара, ее голос снова изменился. — Но чужой женой.

— Я знаю.

На этом разговор закончился. Матушка знала, что слов не нужно, что все остальное сделает совесть Эдгара.

Они остановились у ручья выпить холодной воды и передохнуть. Минуло уже несколько часов с тех пор, как они ели в последний раз, но утолить голод было нечем.

Эрман, старший из братьев, был подавлен ничуть не меньше Эдгара, но ему не хватало смекалки молчать об этом.

— Я ремесленник, а не грязный крестьянин, — процедил он, когда семья снова двинулась в путь. — Сам не знаю, зачем я иду с вами.

Матушка не терпела нытья.

— Какой у нас был выбор? — сурово спросила она. — Чем бы ты занялся, не заставь я тебя пойти с нами?

У Эрмана, конечно, не было внятного ответа, он лишь пробормотал что-то насчет того, что подождал бы в Куме, пока все наладится.

— Да ничего бы не наладилось! — в сердцах воскликнула матушка. — Знаешь, что тебя ждало бы? Рабство. Уж поверь. Когда люди умирают от голода, они становятся рабами.

Обращалась она к Эрману, но Эдгара ее слова потрясли сильнее, чем брата. Ему и в голову не приходило, что он может однажды стать рабом. Такое откровение вгоняло в ступор. Неужели именно эта участь ожидает их семью, если они не смогут обустроиться на новом месте?

Эрман раздраженно бросил:

— Никто меня не поработит.

— Зачем кому-то тебя порабощать? — удивилась матушка. — Ты добровольно вызовешься.

Эдгару доводилось слышать о людях, добровольно продававшихся в рабство, но личного знакомства ни с кем таким он не водил. Конечно, он встречал множество рабов в Куме, где среди свободных хотя бы каждый десятый был рабом. Молодые и привлекательные девушки и юноши становились игрушками богатых мужчин. Остальные тянули плуги, получали побои, когда уставали, и проводили ночи на цепи, как собаки. Большинство из них составляли уроженцы Британии, выходцы с диких западных окраин — из Уэльса, Корнуолла и Ирландии. Время от времени оттуда предпринимали набеги на более богатых англов, похищали домашний скот, кур и оружие; англы же в отместку сжигали деревни и забирали рабов.

Добровольное рабство было чем-то другим. Существовал даже особый обряд, и матушка в красках описала его Эрману.

— Встаешь на колени перед знатным мужчиной или женщиной, покорно склоняешь голову. Тебя, разумеется, могут отвергнуть, но если такой человек положит руки тебе на голову, ты пожизненно будешь считаться рабом.

— Уж лучше сдохнуть с голода. — Эрман вяло сопротивлялся.

— Перестань, уж мне ли не знать, — одернула его матушка. — Ты ведь ни дня в жизни не голодал. Ваш отец заботился об этом, мальчики, даже когда нам с ним самим нечего было есть. Вам что, приходилось сидеть без еды целую неделю? Да вы в мгновение ока склонитесь перед любым, кто поманит вас похлебкой. А в итоге будете до конца своих дней трудиться за пропитание.

Эдгар никак не мог понять, верить матушке или нет. Почему-то казалось, что он бы выбрал смерть от голода.

В голосе Эрмана звучал угрюмый вызов.

— Из рабства можно выкупиться.

— Верно, но ты уверен, что это вот так просто? Свободу можно купить, кто бы спорил, но где ты возьмешь деньги? Хозяева иногда дают рабам денег, но нечасто и немного. Остается лишь надеяться, что добрый хозяин рано или поздно составит завещание, в котором тебя освободит. А потом ты вернешься к тому, с чего начинал, бездомный и обездоленный, но на двадцать лет старше. Вот такой у нас выбор, глупый мальчишка. Ну, повтори снова, что не хочешь копаться в земле.

Эдбальд, средний из братьев, внезапно остановился, наморщил веснушчатый лоб и произнес:

— Похоже, мы почти пришли.

Эдгар повернулся к реке. На дальнем ее берегу виднелось строение, похожее на постоялый двор, — длиннее обычного дома, со столом и скамьями снаружи и большой зеленой лужайкой, где паслись корова и две козы. Неподалеку была привязана за колышек грубая лодка. Вниз по склону от строения вела утоптанная тропинка. Слева от нее выстроились в ряд пять деревянных домов. Справа располагалась крохотная каменная церковь, за ней большой дом и пара сараев, наверное конюшни или амбары. Дальше дорога исчезала в лесу.

— Паром, таверна и церковь, — перечислил Эдгар, ощущая возбуждение в душе. — Сдается мне, что Эдбальд прав.

— Давай выясним, — сказала матушка. — Ну-ка, покричите.

Эдбальд, обладатель самого зычного голоса в семье, приложил ладони ко рту и завопил так, что эхо раскатилось над водой:

— Эй! Эгей! Есть кто живой? Эй!

Они стали ждать ответа.

Эдгар заметил, что ниже по течению река разделялась на два рукава островом, имевшим в длину около четверти мили. Он густо порос лесом, но за стволами деревьев угадывалась стена каменного здания. Юноше сразу стало любопытно, что бы это могло быть.

— Покричи снова, — попросила матушка.

Эдбальд повторно огласил окрестности своими воплями.

Дверь строения открылась, из нее вышла женщина. Эдгар сощурился и поправил себя — нет, не женщина, а девушка моложе его самого на четыре или на пять лет. Она уставилась через реку на новоприбывших, но отвечать на крики не спешила. В руках у нее было деревянное ведро; она неторопливо подошла к кромке воды, вылила ведро в реку, сполоснула и вернулась обратно.

— Придется вплавь, — со вздохом сказал Эрман.

— Я не умею плавать, — напомнила матушка.

Эдгар не дал разгореться спору.

— Эта девица всего-навсего выделывается. Дает нам понять, что она тут за главную, а вовсе не служанка. Она пригонит лодку, когда ей заблагорассудится, и еще будет ждать от нас благодарности.

Он оказался прав. Девушка снова вышла наружу. Все тем же неторопливым шагом направилась туда, где была привязана лодка. Отвязала веревку, взяла весло, села в лодку и оттолкнулась от берега. Попеременно опуская весло в воду то с одного борта, то с другого, принялась грести. По уверенным движениям было ясно, что это занятие ей привычно и, по-видимому, не требует усилий.

Эдгар с изумлением таращился на лодку. Ничего особенного, просто выдолбленный ствол дерева, очень неустойчивый на воде, но девчонка управлялась с ним довольно ловко.

Он пригляделся к незнакомке, когда та подплыла ближе. Вполне обычная на вид, темно-русые волосы, кожа в прыщах, но фигурка пухленькая. Пожалуй, от силы лет пятнадцать.

Девушка доплыла до их стороны и умело остановила лодку в нескольких ярдах от берега.

— Чего шумите? — спросила она.

Матушка ответила вопросом на вопрос:

— Что это за место?

— Говорят, Дренгс-Ферри. Переправа Дренга.

Итак, подумал Эдгар, вот наш новый дом.

— Дренг — это ты? — продолжала пытать ее матушка.

— Нет, мой отец. А я — Квенбург. — Девушка с нескрываемым интересом оглядела троих парней. — А вы кто?

— Мы на пустое хозяйство прибыли, — объяснила матушка. — Епископ Ширингский нас прислал.

— Вот как? — Квенбург явно ничуть не воодушевилась.

— Ты нас переправишь?

— Угу. По фартингу за голову, и никакого торга.

Король чеканил единственную монету — серебряный пенни. Эдгара всегда занимали мельчайшие подробности, поэтому он знал, что королевский пенни весит одну двадцатую унции. В фунте двенадцать унций, поэтому фунт вмещал двести сорок пенни. Причем монету чеканили на самом деле из сплава — тридцать семь частей серебра, три части меди. На один пенни можно купить полдюжины кур или четверть барашка. Для оплаты более дешевых покупок монету приходилось делить надвое — на полупенни, а то и вовсе на четыре фартинга. Поделить ровно получалось редко, споры по этому поводу разгорались ежедневно.

— Вот тебе пенни, — сказала матушка.

Квенбург словно не заметила протянутую руку.

— Вас пятеро, за собаку тоже платить надо.

— Она сама переплывет.

— А она умеет плавать?

Матушка начала злиться.

— Пускай сама решает. Либо останется на этом берегу и подохнет от голода, либо прыгнет в реку и утонет. Я за собаку платить не стану.

Квенбург пожала плечами, подвела лодку к берегу и взяла монету.

Эдгар залез первым, опустился на колени и крепко вцепился руками в оба борта, чтобы лодка не раскачивалась. В глаза ему бросились многочисленные крошечные трещины в стволе старого дерева. На дне была небольшая лужа.

— Откуда у тебя этот топор? — спросила Квенбург. — На вид дорогой.

— У викинга отобрал.

— Да ну? А он прямо вот взял и отдал?

— Он не возражал, потому что я расколол ему голову пополам.

Эдгар понял, что эти слова доставили удовлетворение ему самому.

Остальные тоже сели в лодку, и Квенбург взмахнула веслом. Бриндл без малейших сомнений вошел в воду и поплыл следом. На открытой воде, за пределами лесной тени, солнце палило нещадно.

— Что у вас на острове? — спросил Эдгар.

— Женский монастырь, — ответила Квенбург.

Эдгар кивнул. Значит, вот что за каменное здание он приметил.

Квенбург добавила:

— Еще на острове поселилась шайка прокаженных. В хижинах из веток. Монахини их подкармливают. Это место называют Островом прокаженных.

Эдгар поежился. Смелые монахини, иначе не скажешь. Ведь болтают, будто заразиться проказой очень просто — достаточно лишь коснуться больного. Впрочем, ему не доводилось слышать о тех, кто и вправду заразился.

Лодка достигла дальнего берега, и Эдгар помог матушке перебраться на сушу. В ноздри ударил резкий запах забродившего эля.

— Кто-то варит эль.

— Моя мама делает очень хороший эль, — объяснила Квенбург. — Идемте, пропустим по глоточку.

— Нет, спасибо, — сразу отказалась матушка.

Но Квенбург не отступалась.

— Ночевать можете у нас, пока будете чинить свое хозяйство. Мой отец накормит вас ужином и завтраком по полпенни с каждого. Это дешево.

— Что ты сказала насчет починки? Хозяйство надо чинить?

— Ну, когда я в последний раз проходила мимо, то заметила, что крыша дома вся худая.

— А сарай?

— Свинарник, что ли?

Эдгар нахмурился. Похоже, дар епископа таил в себе подвох. Ладно, у них все равно есть тридцать акров земли, глядишь, удастся использовать их с умом.

— Посмотрим, — сказала матушка. — А где живет настоятель?

— Дегберт Лысый? Это мой дядя. — Квенбург ткнула пальцем: — Вон тот большой дом рядом с церковью. Там проживают все святоши.

— Надо его навестить.

Они оставили Квенбург на берегу и двинулись к указанному ею дому. По пути матушка поучала:

— Этот настоятель — наш новый землевладелец. Ведите себя скромно и дружелюбно. Если понадобится, я сумею его приструнить, но нам совершенно ни к чему, чтобы он обозлился на нас из-за вашей непочтительности.

Маленькая церковь, подумалось Эдгару, выглядела почти заброшенной. Свод на входе норовил осыпаться, ему мешало это сделать только крепкое бревно, поставленное посреди дверного проема. Деревянный дом по соседству, как и постоялый двор, был вдвое больше обычного.

Они вежливо остановились снаружи, и матушка позвала:

— Эй, есть кто?

Женщина, которая выглянула из двери, была в тягости, на руках она держала младенца, а ребенок чуть постарше прятался за ее юбкой. Грязные волосы, большая и тяжелая на вид грудь — наверное, когда-то она была красива, с такими-то высокими скулами и прямым носом, но сейчас выглядела так, словно изнемогла до крайности и едва стоит на ногах. Многие двадцатилетние женщины с детьми были на нее похожи. Неудивительно, что они умирают молодыми, сказал себе Эдгар.

— Настоятель Дегберт здесь? — спросила матушка.

— Что вам нужно от моего мужа? — настороженно поинтересовалась женщина.

Должно быть, подумал Эдгар, у здешней общины не самые строгие правила. Вообще-то церковь советовала своим служителям блюсти безбрачие, но этому совету следовали довольно редко — даже епископы женились, и это не было неслыханным делом.

— Мы от епископа Ширингского, — поведала матушка.

Женщина крикнула, обращаясь к кому-то внутри дома:

— Дегси! К тебе пришли.

Потом окинула гостей взглядом и побрела прочь.

Мужчине, который вышел вместо нее, было немногим за тридцать, но он щеголял лысой, как яйцо, головой, без намека на монашескую тонзуру. Быть может, он лишился волос из-за какой-то болезни.

— Я настоятель, — произнес он, продолжая что-то жевать. — Что вам нужно?

Матушка объяснила снова.

— Придется подождать, — проворчал Дегберт. — Я как раз обедаю.

Матушка улыбнулась и промолчала, трое ее сыновей поступили так же.

По-видимому, Дегберт осознал, что ведет себя негостеприимно. Однако разделить с ним трапезу не предложил.

— Ступайте в заведение Дренга. Выпейте местного эля.

— Мы не можем себе позволить такую покупку. У нас нет средств. Викинги напали на Кум и сожгли наш дом.

— Тогда просто подождите.

— Объясни, как добраться до пустующего хозяйства, и мы пойдем туда. — Матушка вновь улыбнулась. — Уверена, мы сможем найти дорогу.

Дегберт помедлил.

— Полагаю, мне придется вас отвести. — Он досадливо махнул рукой и обернулся: — Эдит! Поставь еду поближе к очагу. Скоро вернусь. — И прибавил, обращаясь к семейству: — Идите за мной.

Впятером они направились вниз по склону.

— Чем вы занимались у себя в Куме? Вроде землепашцев у вас там не водится.

— Мой муж был корабелом, — ответила матушка. — Но его убили викинги.

Дегберт небрежно перекрестился.

— Что ж, лодки нам не нужны. Переправой ведает мой брат Дренг, и он вполне справляется.

— Дренгу нужна новая лодка, — вмешался Эдгар. — Старая вся потрескалась и однажды утонет. Очень скоро.

— Не знаю, не знаю.

— Теперь мы землепашцы, — проронила матушка.

— Итак, ваша земля начинается здесь. — Дегберт остановился у стены таверны. — От берега вон до той линии деревьев.

Полоса земли шириной около двухсот ярдов тянулась вдоль реки. Эдгар присмотрелся. Епископ Уинстен не потрудился сообщить, что надел такой узкий, и потому Эдгар не предполагал, что большая часть земли окажется заболоченной. Правда, там, где было повыше, земля была посуше, и из нее торчали зеленые побеги.

— Около семисот ярдов на запад, — пояснил Дегберт, — дальше лес.

Матушка твердо вступила на их землю, остальные последовали за ней.

— Сами видите, будет хороший урожай овса, — не преминул заметить Дегберт.

Эдгар, не отличавший овес от любого другого зернового растения, устыдился того, что принял посадки за простую траву.

— Сорняков тут не меньше, чем овса, — проговорила матушка.

Не пройдя и половины мили, они добрались до построек на вершине невысокого холма. Сразу за постройками расчищенная земля заканчивалась, прямо к берегу реки спускался лес.

— Даже садик полезный имеется, — нахваливал Дегберт.

Насчет сада он слегка преувеличивал. Взору предстала пара-тройка чахлых яблонь и несколько кустов эзгиля[10]. Плоды этого кустарника вызревали по зиме, однако люди их почти не ели, зато ими порой питались свиньи. Терпкая мякоть этих плодов становилась приемлемой на вкус после морозов или когда плоды перезревали.

— Платить будете так — четыре жирных поросенка на Михайлов день, — закончил Дегберт.

Вот и все, понял Эдгар: они осмотрели все хозяйство.

— Тридцать акров, говоришь? — насупилась матушка. — Землица-то скверная.

— Вот почему мы берем за нее так мало.

Эдгар догадывался, что матушка ведет переговоры. Он много раз видел, как она торговалась с заказчиками и поставщиками. Обычно у нее хорошо получалось, но теперь она очутилась в невыгодном положении. Что она могла предложить? Дегберт, конечно, хотел найти тех, кто возьмется обхаживать эту землю, и, быть может, желал угодить своему родичу-епископу, но, с другой стороны, он явно не нуждался в той небольшой плате, которую сам назначил, и вполне мог сказать Уинстену, что матушка отказалась от дара епископа, сочтя, что затея не стоит трудов. Словом, торговаться было непросто.

Они осмотрели дом. Тот стоял на деревянных столбах, вкопанных в землю, а стены между столбами были сплетены из веток и обмазаны глиной. Тростник на полу успел заплесневеть, от него мерзко воняло. Квенбург была права: в соломенной крыше зияли дыры. Их, конечно, можно залатать…

— Развалюха, — коротко подытожила матушка.

— Вы быстро все поправите.

— Не уверена, что быстро. Понадобится валить деревья в лесу и таскать сюда.

— Справитесь, — нетерпеливо отмахнулся настоятель.

При всей своей раздражительности Дегберт сделал им важную уступку. Он фактически позволил им рубить деревья, не обмолвившись об оплате. Бесплатная древесина — это было здорово.

Меньшая из построек пребывала в откровенно плачевном состоянии.

— Того и гляди рухнет, — сказала матушка.

— Женщина, зачем тебе сарай прямо сейчас? — возмутился Дегберт. — Вам все равно нечего там хранить.

— Ты прав, мы разорены, — отозвалась матушка. — Так что нам нечем будет заплатить в Михайлов день.

Дегберт нахмурился, но спорить было бесполезно, и он это понимал.

— Будете мне должны, — решил он. — Отдадите пять поросят на Михайлов день в следующем году.

— А на что мне купить свиноматку? Этого овса едва хватит, чтобы прокормить моих сыновей зимой. На продажу ничего не останется.

— Так ты отказываешься от хозяйства?

— Нет, я просто пытаюсь тебе втолковать, что от тебя потребуется больше помощи, иначе тут все окончательно захиреет. Мне нужно послабление по оплате и нужна свиноматка. А еще мешок муки в долг — еды-то у нас тоже нет.

С ее стороны это было дерзостью. Землевладельцы ждали, что платить будут им, а не наоборот. Но порой жизнь вынуждала их помогать крестьянам, и Дегберт должен был это знать.

Настоятель скривился, но явно предпочел не выказывать себя глупцом.

— Хорошо, — сказал он. — Я одолжу тебе муку. Платить в этом году не придется. И свинью тебе пригонят, но ты отдашь мне самку из первого помета сверх назначенной платы.

— Думаю, я должна согласиться. — Матушка всячески показывала, насколько тяжело далось ей это решение, но Эдгар почти не сомневался, что она заключила выгодную сделку.

— Наконец-то я вернусь к своему обеду, — сварливо проворчал Дегберт. Похоже, и он догадывался, что его обвели вокруг пальца.

Настоятель повернулся и двинулся было обратно в деревню, но матушка его окликнула:

— Когда мы получим свинью?

— Скоро, — ответил он, не оглядываясь.

Эдгар поглядел на их новый дом. Тот выглядел печально, однако юноша чувствовал себя на удивление хорошо. Им предстояло бросить вызов судьбе, и это было намного лучше, чем отчаяние, навалившееся на него раньше.

— Эрман, иди в лес и набери дров, — принялась распоряжаться матушка. — Эдбальд, ступай в ту таверну и попроси у них уголек из очага. Обольсти ту девчонку с переправы, ты сможешь. Эдгар, проверь, получится ли наспех залатать крышу. Нам ведь пока некогда чинить как следует. Все, мальчики, вперед. А завтра начнем пропалывать поля.

* * *

За следующие несколько дней Дегберт так и не удосужился пригнать свинью.

Матушка словно забыла о его обещании. Она пропалывала овес, призвав на подмогу Эрмана и Эдбальда: все трое корячились, сгибаясь пополам, на длинном и узком поле, а Эдгар тем временем чинил дом и сарай — древесину приволокли из леса, — вовсю орудуя топором викинга и теми ржавыми плотницкими инструментами, что остались от предыдущего хозяина.

В отличие от матушки, Эдгар беспокоился. Дегберт показался ему человеком, доверять которому можно не больше, чем его двоюродному брату епископу Уинстену. Юноша опасался того, что Дегберт увидит: они обустроились — и решит, что обещание выполнять не обязательно. Тогда семейству придется изыскивать где-то средства на плату землевладельцу, а если они этого не сделают, выжить будет очень и очень затруднительно, доказательством чему является участь некоторых неосмотрительных горожан Кума, знакомых Эдгару.

— Не терзай себя, — успокоила сына матушка, когда Эдгар поделился с нею своей озабоченностью. — Никуда Дегберт от меня не денется. Даже худшие священнослужители должны посещать церковь.

Оставалось лишь надеяться, что она права.

Услышав колокольный звон воскресным утром, все четверо направились в деревню. Эдгар прикинул, что они пришли последними, ведь им было добираться дальше прочих.

Церковь оказалась квадратной колокольней, с восточной стороны которой было пристроено приземистое здание. Все сооружение клонилось под собственным весом, и было ясно, что однажды оно упадет.

Чтобы войти внутрь, пришлось протискиваться мимо бревна, подпиравшего свод церковных дверей. Догадаться, почему свод осыпается, не составляло труда. Скрепленные раствором камни выстраивались в линии, которые все должны были указывать на центр воображаемой окружности, как спицы в правильно изготовленном колесе, но в этой арке камни лежали как попало. Поэтому свод со временем стал осыпаться — и выглядел, надо признать, уродливо.

Службы проводили в нижнем помещении колокольни. Из-за высокого потолка казалось, что прихожан всего горстка. Около дюжины взрослых и несколько маленьких детей ожидали начала службы. Эдгар кивнул Квенбург и Эдит, тем единственным двоим из местных, с кем он успел познакомиться.

На одном из камней в стене была вырезана какая-то надпись. Эдгар не умел читать, но догадался, что здесь кто-то похоронен — возможно, знатный человек, построивший церковь как место своего последнего пристанища.

Узкий проход в восточной стене вел в святилище. Эдгар заглянул туда и увидел алтарь с деревянным крестом и роспись с ликом Иисуса. Дегберт стоял у алтаря с несколькими другими священниками.

Прихожане куда больше интересовались новыми лицами, нежели службой. Дети открыто разглядывали Эдгара и его близких, а их родители украдкой посматривали на новоприбывших и тут же отворачивались, негромко делясь с соседями своими наблюдениями.

Дегберт провел службу настолько быстро, что Эдгару подобная спешка показалась откровенно неуважительной, притом что он не считал себя человеком сильно набожным. Впрочем, торопливость пастыря, быть может, и не имела значения, поскольку прихожане все равно не понимали латинских слов молитвы; но в Куме Эдгар привык к более размеренному служению. Так или иначе, не ему судить, главное — искупить грехи и получить прощение.

Вообще вера Эдгара не то чтобы занимала. Когда люди принимались обсуждать, какой досуг ожидает мертвых на небесах или есть ли у дьявола хвост, юноша испытывал скуку: никому не дано узнать правду обо всем этом при жизни на земле. Ему нравились вопросы с однозначными ответами, например, какой высоты должна быть мачта корабля.

Квенбург встала рядом и улыбнулась. По всей видимости, она решила быть милой.

— Загляни в мой дом как-нибудь вечерком, — проговорила она.

— У меня нет денег на эль.

— А просто соседей навестить?

— Там поглядим. — Эдгар не хотел выказывать недружелюбие, однако вечер в компании Квенбург его не прельщал.

По завершении службы матушка решительно направилась к священнослужителям. Эдгар не отставал, а Квенбург последовала за ним.

Матушка окликнула Дегберта, прежде чем тот успел улизнуть.

— Нам нужна та свинья, которую ты сулил пригнать.

Эдгар гордился своей матерью, решительной и бесстрашной. Вдобавок она крайне удачно подгадала время. Вряд ли Дегберт на глазах у всей деревни пожелает прослыть человеком, который не держит данного слова.

— Обратись к Толстухе Беббе, — коротко ответил настоятель.

— Кто такая Беббе? — спросил Эдгар у будто прилипшей к нему Квенбург.

Та указала на толстую женщину, что терлась возле бревна на входе.

— Она приносит в церковь яйца, мясо и другую снедь. Сама выращивает.

Эдгар передал это описание матушке, и та подошла к Беббе.

— Настоятель велел мне потолковать с тобой насчет свиньи.

Румяная и дружелюбная Беббе не стала отпираться.

— Ну да. У меня есть молоденькие самки на выбор. Пойдем со мной, поглядишь, какую взять.

Женщины покинули церковь, и трое юношей зашагали следом за ними.

— Как вам у нас? — любезно спросила Беббе. — Уже обжились? Дом-то не совсем развалился?

— Не успел, мы вовремя взялись за починку, — ответила матушка.

Со стороны эти две женщины выглядели ровесницами, и складывалось ощущение, что они ладят между собой. Вот и славно, подумал Эдгар, матушке нужна подруга.

Крохотный домик Беббе стоял посреди широкого участка земли. За домом располагался утиный пруд, рядом курятник, возле которого паслись корова с маленьким теленком. Еще к дому был пристроен огороженный загон, в нем находилась огромная свиноматка с восемью поросятами. Да, Беббе могла себя прокормить, хотя и зависела от милости священника.

Матушка внимательно оглядела поросят, а затем указала на одного из них, юркого и шустрого.

— Хороший выбор, — одобрила Беббе и ловким, отработанным движением схватила животное. Поросенок испуганно заверещал. Беббе достала из кошеля на поясе кожаные ремешки и умело связала животному ноги. — Кто его понесет?

— Я могу, — вызвался Эдгар.

— Подхвати его под брюхо. Смотри, чтобы не укусил.

Эдгар послушался, стараясь не думать, какой поросенок грязный.

Матушка поблагодарила Беббе.

— Вернете ремешки, когда навестите нас в следующий раз, — сказала та. Веревки высоко ценились, будь они из кожи, жил или ниток.

— Конечно, — пообещала матушка.

Они отправились домой. Поросенок визжал и неистово вырывался, не желая расставаться с привычным загоном. Эдгар стиснул ему челюсти рукой, чтобы прекратить визг. Словно обидевшись, поросенок заляпал вонючим жидким дерьмом всю его рубаху.

Заглянули в таверну и попросили у Квенбург немного корма для животного. Та принесла горсть сырных корок, рыбьи хвосты, яблочные огрызки и другие остатки еды.

— От тебя воняет, — сказала она Эдгару.

Юноша и сам это знал.

— Попозже искупаюсь в реке, — ответил он.

Дома Эдгар первым делом отнес поросенка в хлев. Он уже заделал дыру в стене, так что животное не могло сбежать. А ночью посадит к нему Бриндла, пусть сторожит.

Матушка согрела воду на огне и бросила в нее объедки на свиную похлебку. Эдгар, конечно, радовался тому, что они наконец обзавелись свиньей, но теперь появился еще один голодный рот, который требовалось кормить. Придется заботиться о ней, пока она не вырастет и не принесет приплод. Значит, на время придется затянуть пояса туже прежнего.

— Скоро она начнет питаться с земли в лесу, особенно когда станут падать желуди, — объяснила матушка. — Но мы должны научить ее приходить домой ночью, не то ее украдут или волки съедят.

— Ты говорила, что росла в деревне. Как вы там приучали своих домашних животных?

— Понятия не имею. Мама звала, и они все приходили. Наверное, привыкли, что она давала им еду. К нам, детям, они не подходили.

— Наш поросенок может научиться узнавать твой голос, но тогда он не откликнется, если будет звать кто-то другой. Нужен колокольчик.

Матушка недоверчиво фыркнула. Колокольчики стоили дорого.

— А мне нужна золотая брошь и белый пони, сынок, — усмехнулась она. — Но я вряд ли их получу.

— Не зарекайся, мама, — откликнулся Эдгар.

Он направился в сарай. Ему вдруг вспомнилось, что он видел там старый серп с гнилой рукоятью и изогнутым лезвием, заржавевшим и треснувшим. Валялся в углу заодно с прочими мелочами. Юноша взял обломок лезвия, железный полумесяц длиной около фута, очевидно, ни на что не годный.

Он отыскал гладкий камень, уселся на утреннем солнышке и начал счищать ржавчину с лезвия. Работа была тяжелой и утомительной, но он привык к тяжелому труду, а потому продолжал тереть, пока металл не стал достаточно чистым и в нем не отразилось солнце. Затачивать кромку Эдгар не стал, поскольку резать ничего не собирался.

Взял гибкую ветку вместо веревки, прикрепил к ней лезвие и ударил по нему камнем. Раздался звон, непохожий на колокольный, нечто среднее между лязгом и дребезгом, но звук вышел довольно громким.

Юноша показал свою поделку матушке.

— Если стучать каждый день перед тем, как кормить поросенка, наша свинка научится приходить на этот звук.

— Очень хорошо! Сколько времени у тебя уйдет на изготовление золотой броши? — Она смеялась, но в ее голосе проскользнула нотка гордости за сына. Она считала, что Эдгар унаследовал ее ум, — и была, по-видимому, права.

На обед была лепешка с диким луком, и Эдгар решил помыться перед едой. Он брел вдоль реки, пока не дошел до крохотного илистого бережка. Снял рубаху, выстирал ее на мелководье, растирая и выжимая шерстяное полотно, чтобы избавиться от вони. Затем разложил рубаху на камнях, сушиться на солнце. А сам нырнул в воду с головой, чтобы вымыть волосы.

Люди говорили, что купаться вредно для здоровья, и зимой Эдгар никогда не мылся, но от тех, кто не мылся вообще никогда, несло как от навозной кучи. Матушка и папаша приучили своих сыновей бороться с запахом и мыться хотя бы раз в год.

Эдгар вырос на берегу моря, а потому плавал с тех пор, как себя помнил. Сполоснувшись, он вознамерился переплыть реку — просто так, ради удовольствия.

Течение было умеренным, плыть ничто не мешало. Он наслаждался ощущением прохладной воды на голой коже. Добрался до противоположного берега и поплыл обратно. Нащупал ногами дно и встал. Вода доходила ему до коленей, капли срывались с тела. На таком солнце он быстро высохнет.

В этот миг он понял, что уже не один.

Квенбург сидела на берегу и смотрела на него.

— А ты неплохо смотришься, — сказала она.

Эдгар почувствовал себя глупо и смутился.

— Ты не могла бы уйти?

— С какой стати? Разве запрещено гулять по берегу?

— Прошу тебя.

Девушка встала и отвернулась.

— Спасибо, — сказал Эдгар.

Но он неверно истолковал ее побуждение. Вместо того чтобы уйти, она быстрым движением стянула с себя платье через голову и предстала обнаженной, с бледной кожей.

— Нет, нет! — забормотал Эдгар.

Квенбург развернулась к нему лицом.

Он в ужасе уставился на девушку. В ее облике не было ничего отталкивающего — на самом деле в уголке разума мелькнула мысль, что у нее красивая округлая фигура, — но она была не той женщиной. В его сердце жила Сунни, ничье тело не могло сравниться с телом погибшей возлюбленной.

Квенбург вошла в реку.

— У тебя внизу волосы другого цвета, — проговорила она с лукавой улыбкой. — На имбирь похоже.

— Держись подальше от меня, — прохрипел он.

— Смотри, у тебя все сморщилось от холодной воды. Хочешь, подогрею? — Она потянулась к Эдгару.

Эдгар оттолкнул ее. Из-за смущения, которое не отпускало, толкнул сильнее, чем следовало. Квенбург не устояла на ногах и повалилась в воду. Пока она барахталась на мелководье, он вышел мимо нее на берег.

Она бросила в спину Эдгару:

— Эй, что с тобой такое? Или ты девка, на мужчин падкая?

Юноша взял рубаху с камней. Высохла она не до конца, но он все равно поспешил одеться. Теперь, чувствуя себя менее уязвимым, он рискнул повернуться.

— Верно, я такой. Я девчонка.

Она сердито уставилась на него.

— Врешь ты все, я же вижу. Врешь и не краснеешь.

— Ладно, вру. И что? — Эдгар начал раздражаться. — Правда в том, что ты мне не нравишься. Теперь оставишь меня в покое?

Квенбург вышла из воды.

— Свинья, — процедила она. — Надеюсь, ты сдохнешь от голода на своей бесплодной земле. — Она натянула платье через голову. — А потом попадешь в ад.

И ушла.

Эдгар был рад избавиться от нее. Мгновение спустя он пожалел о том, что повел себя грубо. Отчасти она сама виновата, слишком уж назойливой была, но все-таки стоило обойтись с нею помягче. Юноша часто сожалел о порывах, которым поддавался, и думал, что надо лучше следить за собой.

Порой, подумалось ему, так трудно поступить правильно.

* * *

В деревне было тихо.

В Куме всегда шумели: кричали над водой чайки, стучали по гвоздям молотки, гомонили люди, раздавались громкие крики. Даже по ночам скрипели деревянные лодки, покачиваясь на волнах прибоя. Но в сельской местности частенько стояла полная тишина. Задуй ветер, деревья недовольно зашептались бы в лесу, но при безветрии было тихо, как в могиле.

Поэтому, когда Бриндл залаял посреди ночи, Эдгар мгновенно проснулся.

Он вскочил и схватил топор, висевший на стене. Сердце билось часто, дыхание замедлилось.

Голос матушки из мрака попросил:

— Будь осторожен.

Бриндл сидел на привязи в сарае, поэтому лай звучал приглушенно. Эдгар нарочно посадил пса туда, чтобы охранять поросенка, и теперь пес учуял некую угрозу.

Эдгар направился к двери, но матушка его опередила. В руке она сжимала нож, на лезвии которого зловеще мерцали отблески угольков в очаге. Он сам отчистил и заточил этот нож, чтобы помочь матери, и знал, что тот способен зарезать насмерть.

— Отойди от двери, — прошипела матушка. — Вдруг кто затаился снаружи в засаде.

Эдгар подчинился. Братья стояли за его спиной. Оставалось надеяться, что они тоже подобрали себе какое-то оружие.

Матушка осторожно, почти бесшумно подняла щеколду и резко распахнула дверь настежь.

В дверном проеме тут же возникла человеческая фигура. Выходит, матушка правильно предупредила Эдгара насчет засады: воры предполагали, что семья проснется, и один из них думал напасть на тех, кто по неосторожности выскочит из дома. Ярко светила луна, и в ее свете Эдгар ясно разглядел длинный кинжал в правой руке незнакомца. Мужчина вслепую нанес несколько ударов, но поразил только воздух.

Эдгар занес было топор, но матушка оказалась проворнее. Ее нож сверкнул молнией, вор взревел от боли и упал на колени. Она шагнула ближе, лезвие рассекло чужаку горло.

Эдгар протиснулся мимо, выбежал наружу и услышал визг поросенка. Мгновение спустя две фигуры выскользнули из сарая. На одном из воров был головной убор, частично прикрывавший лицо. В руках он держал извивающегося поросенка.

Заметив Эдгара, воры бросились бежать.

Эдгар вскипел от ярости. Эта свинья для него самого и его родичей — настоящее спасение. Если они ее лишатся, другой им никто не даст: люди скажут, что эти новички не в состоянии уследить за своим скотом.

Когда припекало, Эдгар обычно действовал не задумываясь. Он взмахнул топором и метнул оружие в спину вору с поросенком.

Сначала подумал, что промахнулся, и даже застонал от отчаяния, но острое лезвие вонзилось беглецу в плечо. Воришка пронзительно завопил, выронил добычу и рухнул на колени, обхватив рану пальцами.

Второй помог ему подняться.

Эдгар ринулся на них.

Они побежали, забыв о поросенке.

Эдгар помедлил, гадая, как поступить. Отчаянно хотелось поймать и примерно наказать воров. Но если упустить животное, перепуганный поросенок умчится неведомо куда, и поди его потом сыщи. Так что юноша отказался от погони за людьми в пользу поимки животного. Молодой, крепкий и выносливый, он догнал поросенка, прыгнул на него и схватил обеими руками за ноги. Как ни пытался, поросенок не сумел вырваться из его хватки.

Взяв беглеца поудобнее и понадежнее, Эдгар встал и пошел обратно к дому.

Он посадил поросенка в сарай, потрепал по холке Бриндла, который гордо завилял хвостом. Поднял упавший наземь топор и вытер лезвие о траву, чтобы смыть кровь вора, а затем наконец вернулся к родичам.

Те разглядывали тело третьего грабителя.

— Мертв, — сказал Эдбальд.

— Давайте утопим его в реке, — предложил Эрман.

— Нет, — возразила матушка. — Пусть другие воры узнают, что мы его убили. — Никакой опасности от властей ей не грозило: по закону вора, пойманного с поличным, следовало убивать на месте. — Ступайте за мной, мальчики. И тело прихватите.

Эрман и Эдбальд подняли мертвеца. Матушка повела всех в лес, прошла сотню ярдов по едва заметной тропинке через подлесок, пока не добралась до места, где тропу пересекала другая, почти неразличимая. Всякий, кто полезет к ним со стороны леса, обязательно должен будет миновать этот перекресток.

Матушка окинула взглядом деревья, мрачные в лунном свете, и указала на одно из них — с раскидистыми ветвями низко над землей.

— Давайте повесим тело вон там, — сказала она.

— Зачем? — удивился Эрман.

— Чтобы показать всем вокруг, как мы поступаем с теми, кто задумает нас ограбить.

Эдгар мысленно хмыкнул. Он еще не видел мать такой суровой. Впрочем, обстоятельства изменились, и она тоже изменилась.

— У нас нет веревки, — посетовал Эрман.

— Эдгар что-нибудь придумает, — заявила матушка.

Эдгар кивнул и ткнул пальцем в раздвоенную ветку на высоте около восьми футов.

— Суньте его туда, чтобы ветки были подмышкой.

Пока братья затаскивали труп на дерево, Эдгар нашел палку длиной около фута и толщиной в дюйм и заточил один ее конец топором.

Братья справились.

— Теперь сведите ему руки вместе, скрестите впереди.

Когда и это поручение было выполнено, Эдгар воткнул заостренную палку в запястье мертвеца. Пришлось использовать топор как молоток, чтобы добиться желаемого. Кровь почти не текла, сердце разбойника остановилось уже давно.

Эдгар проткнул концом палки второе запястье мертвеца. Теперь обе руки были надежно скреплены, а тело прочно заклинили у ствола.

Этот стервец будет висеть, пока не сгниет, думал Эдгар.

Но другие воры, должно быть, вернулись за товарищем — утром тела уже не было.

* * *

Несколько дней спустя матушка послала Эдгара в деревню одолжить отрез прочного шнура на обвязку порвавшихся башмаков. Среди соседей одалживаться было принято, вот только ни у кого не нашлось отреза нужной длины. Впрочем, матушка не зря поведала историю о набеге викингов дважды — сначала в доме священнослужителей, а потом в таверне: местные, конечно, не торопились считать новоприбывших своими, однако в Дренгс-Ферри многие теперь сочувствовали бедам семейства, вынужденного покинуть Кум.

Стоял ранний вечер. На скамьях возле таверны собралась небольшая компания, попивавшая эль из деревянных кружек в лучах закатного солнца. Эдгар до сих пор не попробовал местный эль, но посетителям таверны тот, похоже, нравился.

Он уже успел перезнакомиться со всеми жителями деревни и потому узнал собравшихся. Настоятель Дегберт беседовал со своим братом Дренгом. Квенбург и румяная Беббе прислушивались к разговору. Рядом сидели три другие женщины — Леовгифу, иначе Лив, мать Квенбург; более молодая Этель, вторая жена или, может быть, наложница Дренга; и Блод, рабыня, наполнявшая кружки из кувшина.

Когда Эдгар подошел ближе, рабыня повернулась к нему и спросила на ломаном англосаксонском:

— Хотеть эль?

Эдгар покачал головой.

— У меня нет денег.

Остальные воззрились на него, и Квенбург с усмешкой сказала:

— Зачем ты пришел в таверну, если не можешь позволить себе кружку эля?

Очевидно, она все еще злилась на то, что Эдгар отверг ее приставания. Сам того не желая, он нажил себе врага. Юноша мысленно застонал.

Обращаясь ко всем сразу и словно не услышав язвительных слов Квенбург, он негромко проговорил:

— Мать просит одолжить отрез прочного шнура на починку обуви.

— А чего сама не сделает? — не унималась Квенбург.

Остальные промолчали.

Эдгар растерялся, но отступать не спешил.

— Мы будем признательны за одолжение, — произнес он, стараясь не скрежетать зубами. — И непременно вернем, когда встанем на ноги.

— Если это когда-нибудь случится, — ввернула Квенбург.

Лив недовольно фыркнула. На вид ей было около тридцати, значит, Квенбург она родила лет в пятнадцать. Когда-то она наверняка была хорошенькой, подумалось Эдгару, но сейчас выглядела так, будто выпила слишком много собственноручно сваренного эля. Правда, она оставалась достаточно трезвой, чтобы укорить свою дочь за грубость.

— Добрые соседи так себя не ведут, девчушка.

— Оставь ее в покое, — сердито проворчал Дренг. — Она ничего такого не сказала.

Снисходительный отец, понятно, откуда что берется у дочери.

Лив встала.

— Идем, — позвала она Эдгара доброжелательным тоном. — Глядишь, у меня что найдется.

Он последовал за нею в дом. Она зачерпнула из бочки кружку эля и протянула ему.

— Бесплатно.

— Спасибо. — Он сделал глоток. Да, эль и вправду был хорош, отчего настроение Эдгара резко подскочило. Он осушил кружку и сказал: — Очень вкусно.

Лив улыбнулась.

Тут Эдгару вдруг пришло в голову, что она может иметь на него те же виды, что и ее дочь. Нет, он не страдал избытком тщеславия и не думал, что на него должны кидаться все женщины на свете, но догадывался, что в крохотной деревеньке каждый новый мужчина вызывает повышенный интерес.

Лив отвернулась и принялась рыться в сундуке. Мгновение спустя она достала моток веревки.

— Держи.

Она просто проявила доброту.

— Ты хорошая соседка. Благодарю.

Она забрала у него пустую кружку.

— Передавай наилучшие пожелания своей матери. Она храбрая женщина.

Эдгар вышел на улицу. Там разглагольствовал Дегберт, явно под воздействием напитка, который он столь охотно поглощал.

— По церковным календарям мы живем в девятьсот девяносто седьмом году от Рождества Господа нашего! Иисусу исполнилось девятьсот девяносто семь лет. Через три года наступит тысячелетие[11].

Эдгар разбирался в числах и просто не мог промолчать.

— Разве Иисус родился не в первый год? — уточнил он.

— Так и есть. — Дегберт посмотрел на юношу и снисходительно добавил: — Это знает каждый образованный человек[12].

— Выходит, свой первый день рождения он справлял во втором году.

Дегберт не нашелся с ответом, а Эдгар продолжал:

— В третий год ему исполнилось два года и так далее. Значит, в этом году, девятьсот девяносто седьмом от Рождества, ему исполнится девятьсот девяносто шесть лет.

Дегберт взъярился.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, высокомерный щенок!

Голос разума уговаривал Эдгара не спорить, но юноша поддался желанию исправить арифметическую ошибку.

— Вполне понимаю. День рождения Иисуса — это день Рождества, так что сейчас ему, строго говоря, всего девятьсот девяносто пять лет с половиной.

Лив, наблюдавшая за спором из дверного проема, ухмыльнулась.

— Вот так-то, Дегси!

Дегберт сделался мертвенно-бледным.

— Как ты смеешь говорить такое священнику? — прошипел он. — Ты вообще кто, по-твоему, такой? Даже читать не умеешь!

— Зато считать хорошо умею, — упрямо стоял на своем Эдгар.

— Забирай свою веревку, парень, — сказал Дренг, — и уходи. Не возвращайся, пока не научишься уважать старших и тех, кто выше тебя.

— Это же просто числа. — Эдгар желал все исправить, но понимал, что уже слишком поздно. — Я не хотел проявлять непочтительность.

— Прочь с моих глаз! — бросил Дегберт.

— Давай-давай, проваливай, — добавил Дренг.

Эдгар повернулся и пошел в сторону реки, обуреваемый горькими чувствами. Его семья нуждалась в любой возможной помощи, а он только что нажил двух врагов.

Зачем он вообще открыл рот, болван!

4

Начало июля 997 г.

Дама Рагнхильд, дочь графа Хьюберта Шербурского, сидела между английским монахом и французским священником. Сама Рагна, как называли ее близкие, находила монаха забавным, а священника напыщенным, но именно священника ей поручили очаровать.

В замке Шербур как раз настало время полуденной трапезы. Могучее каменное укрепление стояло на вершине холма, господствуя над гаванью. Отец Рагны гордился этим сооружением, необычным и неприступным.

Вообще граф Хьюберт гордился многим. Он дорожил своим ратным духом, унаследованным от викингов, но еще больше ценил то обстоятельство, что викинги с ходом лет сделались норманнами и заговорили на собственном наречии местного языка. А сильнее всего ему нравилось, что они обратились в христианство и взялись восстанавливать церкви и монастыри, разграбленные их предками. За сотню лет бывшие морские разбойники превратились в законопослушных владетелей, равных которым не было во всей Европе.

Длинный стол на козлах стоял в большой зале на верхнем ярусе замка. Стол застелили белой льняной тканью, ниспадавшей до пола. Родители Рагны сидели во главе стола. Мать звалась Гиннлауг, но она предпочла сменить имя на франкское — Женевьева, чтобы угодить своему мужу.

Граф с графиней, как и высокородные гости, вкушали еду с бронзовых блюд, пили из кружек вишневого дерева с серебряными ободками и пользовались позолоченными ножами и ложками; посуда выглядела дорогой, но не чрезмерно роскошной.

Английский монах, брат Олдред, был удивительно привлекателен. Он напоминал Рагне римскую мраморную статую, виденную в Руане, — мужская голова с короткими вьющимися волосами, потемневшая от возраста и с отбитым кончиком носа, совершенно очевидно, древнее изваяние какого-то божества.

Олдред прибыл в замок накануне днем, прижимая к груди охапку книг, приобретенных в большом норманнском аббатстве Жюмьеж. «С тамошним скрипторием не сравнится никакой другой! — восклицал он. — Целое войско монахов переписывает и украшает рукописи для просвещения человечества!» Книги и мудрость, которая в них содержалась, явно были страстью английского гостя.

Рагне даже казалось, что эта страсть вытеснила из его жизни все прочие восторженные душевные порывы, запретные для служителей церкви. С нею Олдред вел себя безупречно и мило, но совсем иное, более голодное выражение появлялось на его лице, когда он смотрел на ее брата Ричарда, высокого четырнадцатилетнего юношу с пухлыми, как у девочек, губами.

В замке Олдред дожидался попутного ветра, чтобы переправиться через пролив и вернуться в Англию.

— Мне не терпится снова очутиться в Ширинге и поведать своим собратьям в монастыре о том, как монахи Жюмьежа украшают буквицы, — признался он. Олдред изъяснялся на местном наречии, изредка вставляя латинские и англосаксонские слова. Рагна владела латынью и набралась познаний в англосаксонском у своей няни, которая когда-то вышла замуж за норманнского моряка и перебралась в Шербур. — А те две книги, которые я купил, у нас и вовсе неизвестны.

— Брат, ты не слишком ли молод, чтобы быть настоятелем? — спросила Рагна. — Или у вас в Ширинге другие порядки?

— Мне тридцать три года, но я не настоятель, — ответил Олдред с улыбкой. — На моем попечении как армария[13] находятся скрипторий и библиотека.

— Большая библиотека?

— Пока у нас есть восемь книг, а когда я вернусь домой, их станет вдвое больше. В скриптории вместе со мною трудится брат Татвин. Он разукрашивает буквицы, а я пишу — меня более занимают слова, а не краски.

Священник, отец Луи, прервал этот разговор, вовремя напомнив Рагне о порученном ей деле — произвести на него хорошее впечатление.

— Госпожа Рагнхильд, ты умеешь читать?

— Конечно, умею.

Священник приподнял бровь, выражая вежливое удивление. Далеко не все знатные женщины умели читать.

Рагна вдруг сообразила, что своими последними словами выказала, сама того не желая, высокомерие и надменность. Пытаясь загладить вину и проявить любезность, она прибавила:

— Отец научил меня читать еще в детстве, до того как родился мой брат.

Когда отец Луи прибыл в замок неделю назад, мать Рагны позвала дочь в личные покои графа и графини и спросила:

— По-твоему, зачем он явился?

Рагна нахмурилась.

— Не знаю.

— Это не просто священник, он помощник графа Реймсского и каноник тамошнего собора. — Женевьева была статной женщиной, но за ее внушительным обликом пряталась изрядная робость.

— Что же привело его в Шербур?

— Ты, — коротко ответила мать.

Рагна начала догадываться, к чему эта беседа.

Женевьева продолжала:

— У графа Реймсского сын Гийом, юноша твоего возраста и пока холостой. Граф ищет ему жену. Отец Луи прибыл оценить, годишься ли ты.

Волной накатило негодование. Пускай так было заведено в их кругах, Рагна все равно на мгновение ощутила себя коровой, которую оценивает потенциальный покупатель. Впрочем, девушка подавила возмущение.

— И каков этот Гийом?

— Главное, что он — племянник короля Роберта. — Двадцатипятилетний Роберт Второй из династии Капетингов был королем Франции. Для Женевьевы величайшим достоинством мужчины была кровная связь с королевским родом.

Сама Рагна ценила в мужчинах иное. Она предпочитала судить по личным качествам, не обращая внимания на положение в обществе.

— Просто племянник? — уточнила она и сразу поняла, что выбрала неверный тон.

— Не язви. Женская язвительность отталкивает мужчин.

Выстрел попал в цель. Рагна уже успела отвергнуть нескольких ухажеров, которые к ней сватались и которых родители считали подходящей парой. Все они чего-то испугались. Дело было не в ее высоком росте — она переняла стать от матери, — точнее, не только в нем.

— Гийом здоров, он не сумасшедший и не развратник, — добавила мать.

— Прямо мечта всех девушек.

— Опять язвишь?

— Прости. Обещаю быть милой с этим отцом Луи.

Рагне уже исполнилось двадцать, и она не могла бесконечно оставаться одинокой. А в женский монастырь ей нисколько не хотелось.

Мать беспокоилась. «Тебе нужная пламенная страсть, привязанность на всю жизнь, но такое существует лишь в стихах, — говорила Женевьева. — В настоящей жизни мы, женщины, довольствуемся тем, что можем получить».

Рагна знала, что мать права.

Наверное, ей придется выйти за этого Гийома, если он, конечно, не совсем противный, но согласиться она намеревалась на собственных условиях. Она хотела понравиться отцу Луи, но также старалась внушить священнику, какой именно женой она способна стать. Нет, ей не быть простым украшением дома вроде великолепной шпалеры, которую муж с гордостью показывал бы гостям; и она не готова становиться хозяйкой дома, занятой устройством пиров и развлечением гостей. Она желает на равных с будущим мужем управлять его владениями. В подобном выборе не было ничего необычного: всякий раз, когда знатный мужчина уходил воевать, он оставлял вместо себя того, кого назначал блюсти земли и состояние. Как правило, эти обязанности возлагались на брата или взрослого сына, но нередко они ложились и на жену.

За свежевыловленным морским окунем, приготовленным в сидре, отец Луи начал изучать умственные способности Рагны. Услышав ее признание в умении читать, он, не скрывая недоверия, справился:

— Что же ты читаешь, моя госпожа? — По его тону мгновенно становилось понятно, что он сомневается, будто миловидная молодая женщина разбирается в литературе.

Будь этот священник менее привередливым, очаровать его было бы куда проще.

— Мне нравятся стихи, в которых рассказывают истории, — ответила Рагна.

— Это какие же?

Судя по всему, священник полагал, что она не сможет вспомнить ни единого названия, — но он глубоко заблуждался.

— Меня очень тронула история святой Евлалии, — сказала Рагна. — Бедняжка вознеслась на небеса в обличье голубки[14].

— В самом деле, — подтвердил отец Луи, как бы давая понять, что уж о святых-то ему известно поболее, чем графским дочерям.

— Еще я читала английский стих под названием «Плач жены»[15]. — Рагна повернулась к Олдреду: — Ты его слышал?

— Да, слышал, но не уверен, что он английский. Поэты ведь скитаются туда и сюда. Развлекают какой-нибудь двор год или два, потом уходят, когда их стихи надоедают. Или находят себе богатого покровителя и поддаются на его соблазны. В общем, они скитаются по свету, а почитатели переводят их сочинения на другие языки.

Рагна сказала себе, что Олдред определенно ей нравится. Он так много знает и готов делиться своими знаниями без спеси, не выказывая превосходства!

Она снова повернулась к священнику — дело прежде всего.

— Что-то не так, отец Луи? Ты прибыл из Реймса, а оттуда недалеко до германских земель.

— Верно, — откликнулся он. — Ты хорошо образована, госпожа.

Рагна поняла, что прошла испытание. Быть может, то снисходительное отношение, которым поначалу буквально сочился Луи, было преднамеренной попыткой вывести ее из себя. Она порадовалась тому, что не попалась на эту удочку.

— Спасибо, ты очень добр, — неискренне поблагодарила она. — Мой брат занимается с наставником, и мне разрешают молча присутствовать на занятиях.

— Понятно. Немногие девушки столько знают. Лично я читаю в основном Священное Писание.

— Это естественно.

Что ж, она сумела снискать толику одобрения. Будущая жена Гийома должна быть образованной и способной отстоять в разговоре свою точку зрения, а Рагна только что именно это и проделала. Девушка надеялась, что скрасила этими достижениями свое прежнее высокомерие.

Воин по имени Берн Великан приблизился к графу Хьюберту и тихо что-то сказал. Рыжая борода отчасти скрывала его увесистое брюхо.

После короткого обсуждения граф встал из-за стола. Отец Рагны не отличался высоким ростом, а рядом с Берном казался карликом. Вопреки своим сорока пяти годам, он выглядел озорным мальчишкой. Граф брил затылок, следуя принятому среди норманнов обычаю.

— Мне придется уйти, — сообщил он, подойдя к Рагне. — Надо срочно ехать в Валонь. Вообще-то я собирался изучить обстоятельства спора в деревне Сен-Мартен, но ничего не выйдет. Ты меня заменишь?

— С удовольствием! — воскликнула Рагна.

— Там живет серв по имени Гастон, он не желает платить подать, явно чем-то недоволен.

— Я все выясню и улажу, отец, не беспокойся.

— Отлично. — Граф покинул залу в сопровождении Берна.

— Твой отец любит тебя, госпожа, — заметил Луи.

Рагна мило улыбнулась.

— Я тоже его люблю.

— Ты часто его замещаешь?

— Деревня Сен-Мартен для меня особенная. Вся эта область входит в мое приданое. Но ты прав, я нередко подменяю отца и в других местах.

— Обычно вместо себя куда чаще посылают жен.

— Ты снова прав.

— Но твой отец поступает иначе, по-своему. — Священник повел рукой, подразумевая замок. — Как и с этим зданием, например.

Нельзя было сказать наверняка, высказывает ли отец Луи таким образом неодобрение или просто проявляет любопытство.

— Матушка старается избегать хлопот по управлению, а мне вот нравится.

— Порой женщины хорошо справляются, — вставил Олдред. — У нашего короля Альфреда была дочь по имени Этельфледа, она правила обширной Мерсией после смерти мужа. Она укрепляла города и побеждала в битвах.

Рагне пришло в голову, что есть способ произвести впечатление на Луи. Можно позвать его с собой, чтобы священник посмотрел, как она общается с простолюдинами. Такое общение полагалось знатным женщинам, и она знала, что у нее неплохо получается.

— Хочешь отправиться со мной в Сен-Мартен, священник?

— Почту за честь. — Отец Луи не медлил с ответом.

— А по дороге ты расскажешь мне о графе Реймсском. Кажется, у него есть сын моего возраста.

— Совершенно верно.

Когда ее приглашение было принято, Рагна внезапно осознала, что не слишком-то ждет разговора с Луи, поэтому она повернулась к Олдреду.

— А ты хочешь поехать? Обещаю, мы вернемся к вечернему приливу, так что, если даже ветер переменится, ты все равно сможешь отплыть в ночь.

— Буду рад.

Все поднялись из-за стола.

Личной горничной Рагны была черноволосая девушка ее возраста по имени Кэт. Эту девицу отличал от прочих нос с заостренным кончиком, ноздри походили на острия двух гусиных перьев, положенных рядом. Впрочем, эта черта нисколько не портила облик привлекательной девушки, деловитой, умелой и проказливой, о чем свидетельствовала искорка во взгляде.

Кэт помогла Рагне снять домашнюю одежду и убрала ту в сундук. Затем достала полотняные штаны в обтяжку, призванные защищать кожу при верховой езде, и подала кожаные сапоги, а в завершение вручила госпоже хлыст.

Заглянула мать.

— Будь поласковее с отцом Луи, — сказала Женевьева. — Не пытайся выставить его невеждой, мужчины это ненавидят.

— Хорошо, мама, — кротко откликнулась Рагна. Она отлично знала, что женщинам не пристало быть чрезмерно умными, однако она так часто нарушала это правило, что мать сочла нужным напомнить ей — на всякий случай.

Рагна покинула башню и направилась к конюшне. Граф Хьюберт выделил дочери в сопровождение четверых воинов во главе с Берном Великаном. Крепкие руки конюхов уже оседлали ее любимую лошадь — серую кобылку Астрид.

Брат Олдред привязал кожаную подушку к седлу и восхищенно воззрился на деревянное седло Рагны с медными заклепками.

— Красиво, конечно, но разве лошади не больно?

— Ничуть, — твердо ответила Рагна. — Дерево прочное, груз ложится ровно, а вот мягкое седло натирает лошади спину.

— Слышал, Дисмас? — осведомился Олдред у своего пони. — Тебе такая штука нравится?

Рагна заметила на лбу пони белую отметину, очертаниями смахивавшую на крест. Эта отметина удачно подходила животному, на котором ездил монах.

— Дисмас? — переспросил отец Луи.

Рагна объяснила:

— Так звали одного из разбойников, распятых вместе с Иисусом[16].

— Я знаю, — проговорил Луи.

Вот опять! Хватит корчить из себя умную.

— Этот Дисмас тоже разбойничает, — признался Олдред, — падок на еду.

— Ясно. — Судя по всему, священник не одобрял употребление такого имени в шутливой манере, но больше он ничего не сказал и стал молча седлать своего мерина.

Они выехали из замка. По дороге вниз по склону Рагна опытным взглядом осмотрела корабли в гавани. Она выросла в порту, а потому сызмальства научилась различать лодки и прочие суда. Сегодня преобладали рыбацкие лодки и прибрежные суда, но в доке она заметила английский купеческий корабль — видимо, тот, на котором собирался уплыть Олдред; а поблизости виднелись мгновенно узнаваемые с любого расстояния хищные очертания боевых ладей викингов.

Повернули на юг и спустя несколько минут оставили за спиной дома небольшого городка. Ровную местность обдувал стойкий морской бриз. Знакомая дорога вела мимо коровьих пастбищ и яблоневых садов.

— Теперь, когда ты узнал нашу страну, брат Олдред, что ты можешь о ней сказать? — спросила Рагна.

— Я заметил, что у знатных людей здесь, кажется, принято иметь одну жену, без признанных наложниц. В Англии же допускается сожительство и даже многоженство, что бы ни говорила церковь.

— Таким мало кто хвастается, — возразила Рагна. — Здешняя знать отнюдь не святая.

— Не сомневаюсь в этом, но тут, по крайней мере, люди осознают, что грешно, а что нет. Еще я нигде в Нормандии не видел рабов.

— В Руане есть невольничий рынок, но все покупатели там — чужестранцы. У нас рабства почти не осталось. Наше духовенство осуждает рабовладение, в основном потому, что многих рабов принуждают к блудодейству и мужеложству.

Отец Луи негромко хмыкнул. Наверное, он не привык к тому, что молодые женщины рассуждают о блуде и мужеложстве. Рагна укорила себя — она допустила очередную ошибку.

Олдред же ничуть не удивился и продолжил свой рассказ.

— С другой стороны, ваши крестьяне — это сервы, им нужно разрешение господина на вступление в брак, на перемену занятия или на то, чтобы переселиться в соседнюю деревню. А в Англии все крестьяне свободны.

Рагна задумалась над его словами. До сих пор она как-то упускала из виду, что норманнские порядки приняты не повсеместно.

Доехали до поселения Лешен. Рагне бросилось в глаза, что трава на лугах стоит высоко. Значит, крестьяне через неделю или две ее скосят и станут собирать сено на прокорм скоту по зиме.

Мужчины и женщины, трудившиеся в полях, бросали свои дела и махали руками дочери графа.

— Дебора! — кричали они. — Дебора!

Рагна помахала в ответ.

— Я верно расслышал, госпожа? — уточнил Луи. — Они зовут тебя Деборой?

— Да, такое у меня прозвище.

— Откуда оно взялось?

Рагна усмехнулась.

— Потерпи немного, ты все узнаешь.

Копыта семи лошадей стучали довольно громко, и люди выглядывали из домов. Рагна увидела знакомую женщину и натянула поводья.

— Эллен, правильно? Жена пекаря?

— Она самая, госпожа. Да благословят тебя небеса крепким здоровьем и счастьем.

— Как твой маленький сын, который упал с дерева?

— Он умер, госпожа.

— Соболезную.

— Люди говорят, что мне ни к чему горевать, ведь у меня еще трое сыновей.

— Глупцы, кто бы они ни были! — воскликнула Рагна. — Потерять ребенка — нет для матери горя страшнее, и не имеет значения, сколько еще у нее детей.

Слезы катились по покрасневшим от ветра щекам Эллен. Женщина протянула руку. Рагна нежно сжала ее пальцы, а Эллен поцеловала руку девушки.

— Ты понимаешь меня, госпожа.

— Разве что немного, — отозвалась Рагна. — До свидания, Эллен.

Поехали дальше.

— Бедняжка, — проговорил со вздохом Олдред.

— Отдаю тебе должное, госпожа, — сказал отец Луи. — Эта женщина будет благословлять тебя до конца своих дней.

Рагна мысленно скривилась. Очевидно, Луи подумал, что она проявляет показную доброту лишь для того, чтобы заручиться расположением крестьян. Ей захотелось спросить священника, знакомо ли ему подлинное сострадание, но на сей раз она совладала с собой и укоротила свой язычок.

— Но я до сих пор не понимаю, почему они зовут тебя Деборой, — продолжал Луи.

Рагна загадочно улыбнулась, но объяснять не стала. Пусть сам разбирается.

— Я заметил, что у многих здесь такие же чудесные рыжие волосы, как у тебя, госпожа Рагна, — произнес Олдред.

Девушка гордилась своими золотистыми с рыжеватым отливом кудрями.

— Это кровь викингов, — ответила она. — Если поискать, здесь найдутся те, кто до сих пор говорит на северном наречии.

— Норманны отличаются от всех, кто обитает во франкских землях, — вставил Луи.

Его слова можно было бы принять за похвалу, но Рагна догадывалась, что священник подразумевал иное.

Через час они прибыли в Сен-Мартен. Рагна остановила лошадь на окраине деревни. Горстка мужчин и женщин трудилась на огороде, и среди них девушка углядела Герберта, местного старосту, иначе рива. Она спешилась и прямо по траве двинулась в его сторону, а спутники последовали за нею.

Герберт поклонился Рагне. Выглядел он не слишком привлекательно — кривой нос, зубы настолько изогнутые, что он был не в состоянии полностью закрыть рот. Граф Хьюберт назначил Герберта старостой за его несомненный ум, но Рагна сомневалась в том, что этому человеку стоит безоговорочно доверять.

Люди в огороде оставили свои дела и собрались вокруг Рагны и Герберта.

— Чем вы заняты сегодня, Герберт?

— Мелкие яблоки обрываем, госпожа, чтобы другие наливались соком.

— Значит, будет хороший сидр?

— Наш сен-мартеновский сидр крепче многих, по милости Всевышнего и нашими стараниями.

Половина деревень Нормандии поспорила бы с Гербертом, но Рагна не стала говорить это вслух.

— А что вы делаете с незрелыми яблоками?

— Скормим их козам, чтобы козий сыр стал слаще.

— Кто у вас в деревне лучший сыровар?

— Рене. — Герберт ничуть не замедлил с ответом. — Она берет овечье молоко.

Другие крестьяне замотали головами, и Рагна это заметила.

— А вы что скажете?

Сразу двое или трое проговорили хором:

— Торкиль.

— Ладно, идемте все в деревню, я попробую оба сыра.

Крестьяне, весело гомоня, зашагали за госпожой. Любые перемены в повседневной суете были для них в радость, и редко случалось так, чтобы они отказывались прекращать работу.

Луи с легким раздражением сказал:

— Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы отведать сыра. Разве ты прибыла не для того, чтобы уладить спор?

— Потерпи, священник. Я знаю, что делаю.

Луи досадливо хмыкнул.

Рагна не стала возвращаться в седло, пошла пешком по пыльной дороге между золотистыми полями зерновых. Так ей было проще разговаривать с простолюдинами. Особенно охотно она общалась с женщинами, ибо те делились с госпожой сплетнями, которыми мужчины пренебрегали. За время прогулки Рагна узнала, что Рене — жена Герберта, что брат Рене Бернар владеет отарой овец и что Бернар затеял склоку с Гастоном, тем самым, кто отказывается платить подать.

Рагна всегда старалась запоминать имена. Такое отношение показывало людям, что о них заботятся. Всякий раз, услышав чье-либо имя в разговоре, она делала пометку в уме.

По дороге к ним присоединялось все больше крестьян, а в деревне их поджидала целая толпа. Рагна давно усвоила, что между полями в сельской местности имеется какая-то загадочная связь: неким таинственным образом мужчины и женщины, что трудились в поле за милю или больше от места событий, как будто мгновенно узнавали о прибытии гостей.

Посреди деревни стояла небольшая красивая каменная церковь со сводчатыми окнами, которые тянулись вдоль стен ровными рядами. Рагна знала, что священник Одо служит сразу в четырех окрестных деревнях, по одной в каждое воскресенье месяца; правда, сегодня он был тут, в Сен-Мартене. Наверняка его оповестили все тем же колдовским способом.

Олдред немедленно устремился к отцу Одо, а вот Луи этого не сделал: быть может, он посчитал, что общение с деревенским священником ниже его благородного достоинства.

Рагна попробовала сыр Рене и Торкиля и признала, что оба хороши — мол, победителя попросту не выбрать, поэтому она купит по головке того и другого, угодив обоим сыроварам.

Она обошла деревню, заглядывая в каждый дом и каждый сарай, старалась обменяться хотя бы несколькими словами с каждым взрослым и со многими детьми; затем, когда сочла, что достаточно убедила крестьян в своей доброй воле, объявила, что готова вершить суд.

По большей части Рагна научилась такому поведению у своего отца. Графу нравилось разговаривать с простолюдинами, он с ними ладил и хорошо умел заводить среди них друзей. Возможно, позже некоторые превратятся во врагов — в конце концов, ни один правитель не в силах угодить всем подряд, — но даже тогда они крепко подумают, стоит ли идти против него. Отец многому научил Рагну, а остальное она узнала, наблюдая за ним.

Герберт принес табурет и поставил перед западной стеной церкви, Рагна уселась, остальные встали вокруг. Затем староста позвал Гастона, высокого и крепкого крестьянина лет тридцати с копной черных волос. Лицо этого верзилы выражало негодование, но Рагна чувствовала, что обычно он куда дружелюбнее.

— Что ж, Гастон, — начала она, — пора разъяснить мне и своим соседям, почему ты отказываешься платить подать.

— Госпожа, взываю к тебе…

— Погоди. — Рагна вскинула руку, прерывая Гастона. — Если кто забыл, мы не при дворе короля франков. — Крестьяне захихикали. — Нам ни к чему громкие слова и высокопарные речи. — Вообще-то Гастон не походил на человека, способного произнести подобную речь, но он вполне мог попытаться это сделать, если не осадить его заранее. — Вообрази, что пьешь сидр в компании друзей, и они спрашивают, из-за чего ты так разозлился.

— Хорошо, госпожа. Я не плачу подать, потому что мне нечем платить.

— Ерунда, — проворчал Герберт.

Рагна нахмурилась и смерила Герберта суровым взглядом.

— Тебя я выслушаю в свой черед, — строго сказала она.

— Да, госпожа.

— Гастон, сколько ты должен платить?

— Госпожа, я выращиваю мясной скот и каждый мидсоммер должен отдавать твоему благородному отцу двух двухлеток.

— Хочешь сказать, животных у тебя нет?

Герберт не утерпел:

— Именно так.

— Герберт!

— Прости, госпожа.

— Меня лишили выпаса, — объяснил Гастон. — Овцы Бернара съели всю траву. Моим коровам пришлось питаться прошлогодним сеном, потому молоко у них высохло, а два теленка сдохли.

Рагна оглядела крестьян, пытаясь вспомнить, кто из них Бернар. Взгляд упал на маленького и худощавого мужчину с волосами, похожими на солому. Сомневаясь в своем выборе, она поступила просто.

— Давайте выслушаем Бернара.

Да, она не ошиблась. Тот самый мужчина откашлялся и промямлил:

— Гастон должен мне теленка.

Похоже, это давний спор с запутанной историей.

— Так, по порядку. Верно ли, что твои овцы паслись на выпасе Гастона?

— Да, но он мне должен.

— К этому мы вернемся. Итак, ты привел своих овец на его выпас.

— У меня была веская причина.

— Именно поэтому у Гастона сдохли телята.

Староста Герберт поведал:

— Новорожденные, этого года. А прошлогодние все живехоньки. У него есть двое однолеток, так что он вполне может расплатиться с графом.

— Тогда в следующем году у меня не будет годовалых! — возмутился Гастон.

У Рагны голова пошла кругом: такое ощущение она испытывала всякий раз, когда ей приходилось разбирать крестьянские распри.

— Замолчите все! — велела она. — Значит, мы выяснили, что Бернар нарочно запустил овец на выпас Гастона. Он утверждает, что тому была причина, и это мы обсудим позже. В итоге Гастон решил — верно или ошибочно, там посмотрим, — что он слишком беден, чтобы платить подать в нынешнем году. Гастон, правда ли, что ты должен Бернару теленка? Отвечай, да или нет.

— Да.

— Почему ты не вернул ему долг?

— Верну, когда смогу.

— Да он время тянет, чтобы вообще не отдавать! — яростно прошипел Герберт.

Рагна терпеливо слушала, как Гастон объясняет, почему взял взаймы у Бернара и с какими трудностями столкнулся. Заодно спорщики вывалили на дочь графа целую груду взаимных недовольств, едва ли уместных на этом суде, — и якобы нанесенные друг другу оскорбления, и наветы жен, и препирательства по поводу того, какие слова были произнесены и каким тоном. Рагна позволила всем выговориться, понимая, что крестьянам нужно выплеснуть гнев. Но потом ее терпение иссякло.

— Я услышала достаточно, — заявила она. — Вот мое решение. Во-первых, Гастон должен графу, моему отцу, двух двухлетних телят. Оправдания не принимаются. От уплаты подати он отказывался неправомерно. Его за это не накажут, потому что тут не только его вина, но если должен, то плати.

Крестьяне восприняли эти слова по-разному. Одни неодобрительно загудели, другие согласно закивали. Гастон нарочито поджал губы, показывая, насколько он уязвлен.

— Во-вторых, Бернар виноват в гибели двух телят Гастона. Невыплаченный долг Гастона не оправдывает проступка Бернара. Итак, Бернар должен Гастону двух телят. Однако Гастон задолжал Бернару одного теленка, так что Бернар обязан возместить всего одного.

Теперь уже Бернар опешил. Рагна оказалась суровее, чем ожидали люди. Но никто не возражал, поскольку подобные решения были в ее праве.

— Последнее. Нельзя было допускать этого спора, и тут несомненная вина Герберта.

Староста так и вскинулся.

— Госпожа, позволишь мне сказать?

— Еще чего! — Рагна притопнула ногой. — Раньше надо было думать. Теперь моя очередь говорить, а ты молчи.

Староста поник.

— Герберт — глава деревни, — продолжала Рагна, — он давно должен был во всем разобраться. Сдается мне, что его убедила не вмешиваться жена Рене, которая хотела, чтобы он поддержал ее брата Бернара.

Рене заметно смутилась.

— Поскольку во всем случившемся отчасти виноват Герберт, я забираю у него одного теленка. Телята у него есть, я сама видела их на его дворе. Он отдаст теленка Бернару, а тот передаст животное Гастону. Все долги погашены, все виновные наказаны.

Рагна сразу поняла, что жителям деревни пришлось по нраву ее решение. Она настояла на соблюдении правил, но сделала это с умом. Люди многозначительно кивали друг другу, кто-то усмехался, но возражать вслух никто не отважился.

— А теперь, — девушка встала, — налейте мне чашку своего знаменитого сидра. Пусть Гастон и Бернар выпьют из одной кружки и помирятся.

Крестьяне принялись горячо обсуждать суд, очевидцами которого им выпало стать, а отец Луи подошел к Рагне и негромко сказал:

— Дебора была одной из судей Израилевых. Вот почему тебе дали такое прозвище.

— Верно.

— Единственная женщина-судья…

— Тоже верно.

Священник кивнул.

— Ты хорошо справилась, госпожа.

«Наконец-то я тебя удивила», — подумала Рагна.

Допив сидр, они попрощались с крестьянами и тронулись в обратный путь. По дороге Рагна стала расспрашивать Луи о Гийоме.

— Он высок ростом, — сказал священник.

Полезные сведения.

— Что его злит?

Взгляд Луи подсказал Рагне, что священник оценил глубину ее вопроса.

— В общем-то, ничего. Наш Гийом довольно спокойно относится к жизни. Но раздражается, конечно, на бестолковых слуг — когда еда скверно приготовлена, седло плохо прилажено, постельное белье мятое…

Придира, мысленно подытожила Рагна.

— Зато он на отличном счету в Орлеане, — продолжал Луи. В Орлеане находился королевский двор. — Дядя, король, его опекает.

— Гийом тщеславен?

— Не тщеславнее любого другого молодого человека его положения.

Уклончивый ответ, подумалось Рагне. Либо Гийом честолюбив до крайности, либо наоборот.

— А чем он интересуется? Охотой? Разведением лошадей? Музыкой?

— Он ценит красивые вещи. Собирает узорчатые броши-фибулы и расшитые висы[17]. У него отменный вкус. Прости, госпожа, но ты до сих пор не спросила меня о том, что, по моему мнению, должно заботить молодую женщину.

— И что же это?

— Красив ли он.

— Ну, здесь я вынесу собственное суждение, — заявила Рагна.

Ближе к Шербуру она заметила, что ветер все-таки переменился.

— Твой корабль отплывет сегодня вечером, — сказала она Олдреду. — До прилива еще час, но тебе лучше подняться на борт.

По возвращении в замок Олдред собрал драгоценные книги. Отец Луи и Рагна проводили монаха и его верного Дисмаса к берегу.

— Было приятно познакомиться с тобой, госпожа Рагна. — Олдред наклонил голову. — Доведись мне раньше встретить такую девушку, я, быть может, и не стал бы монахом.

Впервые за все время он позволил себе подобное замечание, однако Рагна догадывалась, что это просто проявление вежливости.

— Благодарю, Олдред. Почему-то мне кажется, что ты подался бы в монахи в любом случае.

Он печально улыбнулся, понимая, о чем она думает.

«Жаль, что мы с ним, скорее всего, никогда больше не увидимся», — сказала себе Рагна.

В море между тем показался шедший к гавани корабль. Похож на английское рыболовное судно, подумала девушка. Вот на нем свернули парус, чтобы волны поднесли судно к берегу.

Олдред поднялся на борт вместе со своим пони. Моряки принялись отвязывать канаты и поднимать якорь. А на английском рыболовном судне делали ровно противоположное.

Олдред помахал Рагне и Луи, когда его корабль двинулся прочь от суши. С английского судна сошла на берег немногочисленная мужская компания. Рагна с праздным любопытством окинула их взглядом. У всех густые усы, но нет бород, по этому признаку легко опознать англа.

Взор Рагны остановился на самом высоком среди гостей. Лет сорока на вид, с густой гривой светлых волос. Синий плащ, раздуваемый приморским ветром, был закреплен на широких плечах затейливой серебряной булавкой, на поясе сверкала серебряная пряжка с висами, в рукояти меча виднелись драгоценные камни. Недаром Рагне доводилось слышать, что английские мастера — лучшие в христианском мире.

Англичанин ступал уверенной походкой, товарищи спешили за ним. Он направился прямиком к Рагне и отцу Луи, очевидно, догадавшись по их одежде, что перед ним не простолюдины.

— Добро пожаловать в Шербур, — приветствовала его Рагна. — Что привело тебя сюда?

Мужчина ее словно не заметил и поклонился Луи.

— Добрый день, святой отец, — сказал он, коверкая франкское наречие. — Я прибыл к графу Хьюберту. Я Уилвульф, элдормен Ширинга.

* * *

Уилвульф не был красив, в отличие от Олдреда. Его не красили ни большой нос, ни челюсть, похожая на лопату, а руки элдормена были изуродованы шрамами. Но все горничные в замке краснели и хихикали, когда он проходил мимо. Чужестранец — это всегда привлекает, но в Уилвульфе было что-то еще, выгодно его отличавшее. Наверное, все дело в его телосложении, в той расслабленной походке, какая была ему свойственна, и в твердости его взгляда. А главное, ему была присуща стойкая уверенность в себе, готовность, казалось, ко всему на свете. Словом, он был из тех мужчин, что подхватывают девушек на руки, когда им взбредет в голову, и уносят подальше.

Рагна к нему приглядывалась, а вот он как будто совершенно не замечал ни дочь графа, ни прочих женщин. Переговорил с отцом Рагны и с несколькими знатными норманнами, постоянно болтал со своими воинами на быстром и гортанном англосаксонском наречии, которого Рагна не понимала, но почти не обращал внимания на женский пол. Это обижало, Рагна не привыкла к тому, чтобы ею столь откровенно пренебрегали. Безразличие гостя возбуждало, девушке все сильнее хотелось заставить себя замечать.

Отец Рагны не проникся потребностями англов. Он не спешил взять их сторону против викингов, своих сородичей, приверженных разбою и грабежам. По всему выходило, что Уилвульф приплыл в Шербур зря.

Рагна желала помочь Уилвульфу. Родственных чувств к викингам она не испытывала, наоборот, сострадала их жертвам. Вдобавок, помоги она ему, он, быть может, наконец-то ее заметит.

Графа Хьюберта Уилвульф интересовал мало, однако следовало проявить положенное гостеприимство, поэтому хозяин устроил охоту на кабана. Рагна искренне обрадовалась. Охота ей нравилась, и не исключено, что выпадет возможность сойтись с Уилвульфом поближе.

Охотники собрались у конюшен с первыми лучами солнца и наскоро позавтракали котлетами из баранины и крепким сидром. Потом разобрали оружие; годилось любое, но наиболее предпочтительным было особое тяжелое копье с длинным наконечником и рукоятью той же длины, разделенными перекладиной. Потом сели на коней — Рагна, конечно, взяла Астрид — и направились на место, а вокруг, заливаясь лаем, прыгали собаки.

Отец Рагны возглавлял отряд. Он успешно справлялся с искушением множества низкорослых людей и не стал выбирать себе коня побольше. Нет, он скакал на своем любимом крепком черном пони по кличке Тор. В лесу этот конек не уступал в резвости более крупным животным, зато превосходил их в ловкости.

Рагна отметила про себя, что Уилвульф хорошо держится в седле. Граф выдал гостю бойкого жеребца, серого в яблоках, по кличке Голиаф. Уилвульф легко свел знакомство с жеребцом и сидел в седле как влитой.

За охотниками шла вьючная лошадь — она везла корзины, полные хлеба, и сидр с кухни замка.

Доехали до Лешена, свернули к лесу Буа-де-Шен, самой обширной лесистой области на всем полуострове: там до сих пор в изобилии водились дикие животные. Направили лошадей в чащу, а собаки метались туда и сюда, принюхиваясь к подлеску и стараясь уловить резкий запах лесных свиней.

Астрид шла уверенно, наслаждаясь ощущением прогулки по лесу в утреннем воздухе. Рагна же ощущала нарастающее предвкушение, словно подстегиваемое несомненной опасностью. Кабаны — могучие звери с крупными клыками и крепкими челюстями. Взрослый кабан способен свалить лошадь и убить человека. Они нападают, даже если их ранить, особенно когда кабана загоняют в угол. Причина, по которой к охотничьим копьям приделывали перекладину, состояла в том, что без нее раненый кабан мог бы подобраться вплотную к охотнику, как бы нанизавшись на его оружие. Короче говоря, охота на кабана требовала хладнокровия и крепких нервов.

Одна из гончих поймала запах, торжествующе залаяла и побежала прочь. Остальная стая кинулась вдогонку, а люди последовали за собаками. Астрид сноровисто продиралась сквозь заросли. Ричард, младший брат Рагны, проскакал мимо сестры, самоуверенный, как все подростки.

Рагна услышала недовольный вопль вспугнутого кабана. Собаки будто обезумели, лошади ускорили шаг. Началась погоня, сердце Рагны забилось быстрее.

Кабаны неплохо бегают. На ровной местности им, конечно, с лошадьми не сравниться, но в лесу, где приходится то и дело петлять среди растений, нагнать кабана не так-то просто.

Наконец Рагна заметила добычу: лесную поляну перебежала упитанная самка, футов пять от морды до кончика хвоста, весившая, пожалуй, побольше самой Рагны, а за ней две-три самки поменьше и кучка полосатых поросят, удивительно шустрых для своих коротких ножек. У кабанов в семействах верховодили именно самки, а самцы обитали отдельно и возвращались в стадо лишь по зиме.

Лошадям тоже нравились острые ощущения от погони, особенно когда несешься компанией в сопровождении собак. Животные прорывались сквозь подлесок, топча кусты и молодые побеги. Рагна держала поводья в левой руке, а в правой сжимала копье. Головой она прижималась к шее Астрид, чтобы не удариться о низкие ветки, которые для неосторожного всадника страшнее кабанов. Но все равно ее снедало охотничье безрассудство: она чувствовала себя Скади, северной богиней охоты[18], всемогущей и неуязвимой, и не сомневалась, что в таком приподнятом состоянии с ней не случится ничего дурного.

Охота вырвалась из леса на пастбище. Коровы разбегались с испуганным мычанием. Лошади мгновенно настигли кабанов. Граф Хьюберт поразил насмерть одну из самок поменьше. Рагна погналась за увертливым поросенком, догнала жертву, примерилась и вонзила копье ему в круп.

Огромная самка развернулась, явно готовая дать отпор. Юный Ричард бесстрашно бросился на нее, но не рассчитал усилия: его копье воткнулось в поджарый бок — на дюйм или два, — а затем вдруг переломилось. Юноша не удержался в седле и повалился на землю. Самка немедленно ринулась на него, и Рагна непроизвольно вскрикнула, испугавшись за брата.

В следующий миг рядом объявился Уилвульф с копьем на изготовку. Он перепрыгнул через Ричарда, затем низко наклонился и ударил зверя. Наконечник пронзил горло самки и пропорол грудь. Должно быть, острие достигло сердца, потому что самка тут же рухнула замертво.

Всадники остановились и спешились; переводя дыхание, они весело поздравляли друг друга. Бледный Ричард явно смущался своим провалом, но все хвалили его за храбрость, и вскоре он уже вел себя как герой. Слуги выпотрошили туши, собаки жадно накинулись на брошенные в сторону свиные кишки. Запахло кровью и дерьмом. Потом явился крестьянин, возмущенный и взбудораженный бесчинствами знати, и отогнал своих перепуганных коров на соседнее поле.

Разыскали вьючную лошадь со снедью, охотники напились и утолили голод хлебом.

Уилвульф присел на землю с деревянной кружкой в одной руке и куском хлеба в другой. Рагна не упустила случая подсесть к нему.

Он не выглядел особенно довольным.

Девушка привыкла к мужскому восхищению, поэтому столь наглядное безразличие уязвляло ее гордость. Кем он себя возомнил? Впрочем, чем упорнее Уилвульф от нее отворачивался, тем сильнее становилось ее стремление рано или поздно его очаровать.

Тщательно подбирая англосаксонские слова, она произнесла:

— Ты спас моего брата. Спасибо.

Он ответил достаточно любезно:

— Мальчики его возраста должны рисковать. Еще успеет поосторожничать в старости.

— Если проживет так долго.

Уилвульф пожал плечами.

— Робкий не заслуживает уважения.

Рагна решила не спорить.

— Ты в молодости тоже совершал опрометчивые поступки?

Он дернул уголком рта, будто улыбаясь приятным воспоминаниям.

— Я натворил немало безрассудств. — Прозвучало так, будто он хвастался, а не раскаивался.

— С годами ты, разумеется, поумнел.

Он ухмыльнулся.

— Можно и так сказать.

Рагна порадовалась тому, что его броня, похоже, дала трещину, и поспешила закрепить успех:

— Ты сумел договориться с моим отцом?

Уилвульф помрачнел.

— Он щедрый и гостеприимный хозяин, но отказывается выполнить мою просьбу.

— А о чем ты его просил?

— Я хочу, чтобы он перестал укрывать викингов в своей гавани.

Рагна кивнула. Отец рассказал ей то же самое. Надо расспрашивать дальше.

— Чем они мешают вам?

— Отсюда они переплывают пролив и нападают на мои города и деревни.

— Нас они не донимали уже целое столетие. Но не потому, что мы с ними в родстве. Они больше не нападают на Бретань, на франкские или на Нижние земли[19]. Чем их так манит ваша Англия?

Уилвульф растерялся, словно не ожидал подобного вопроса от женщины. Однако она явно затронула тему, близкую ему, потому что ответил англичанин пылко:

— Мы богаты, особенно наши церкви и монастыри, но мы не умеем защищаться. Я разговаривал с книжниками, епископами и приорами. Великий король Альфред прогнал викингов, но он единственный из наших королей успешно отражал их набеги. Англия — это богатая старушка с ящиком, полным денег, который некому охранять. Потому нас и грабят.

— Что конкретно мой отец тебе сказал?

— Я-то думал, что мы, оба христиане, легко найдем общий язык, но он сказал, что не может удовлетворить мою просьбу.

Рагна это знала и успела кое-что придумать.

— Мой отец не хочет ввязываться в драку, которая его не касается.

— Я так и понял.

— Хочешь узнать, как я поступила бы на твоем месте?

Уилвульф помедлил, явно разрываясь между недоверием и надеждой. Ему было непросто согласиться выслушать совет от женщины. Но все же голос разума подсказывал ему не отмахиваться сразу же, и это радовало. Она ждала, не торопясь навязывать гостю свое мнение.

В конце концов он проговорил:

— И что бы ты сделала?

Ответ был наготове.

— Я бы предложила ему что-нибудь взамен.

— Он настолько корыстен? Признаться, я думал, что он поможет нам из чувства товарищества.

Рагна пожала плечами.

— Таковы правила переговоров. Вообще-то принято обмениваться выгодами.

Уилвульф пристально посмотрел на девушку.

— Пожалуй, мне стоит подумать об этом. Говоришь, предложить твоему отцу что-то в награду за помощь?..

— Стоит попробовать, мне кажется.

— Знать бы еще, что он может захотеть.

— Позволь другой совет?

— Конечно.

— Купцы из Шербура продают свои товары в Кум. Лучше всего идут бочки с сидром, сырные головы и тонкое полотно.

Уилвульф кивнул.

— Знаю, товары у вас неплохие.

— Нам назойливо чинят препятствия местные власти в Куме.

Он нахмурился и раздраженно процедил:

— Это я — власть в Куме.

— Как скажешь. Но твои люди, похоже, творят все, что им заблагорассудится. Всегда происходят задержки. С наших купцов требуют взятки. Никто не знает, сколько с тебя возьмут завтра, если сегодня взяли столько-то. Потому-то наши купцы стараются не связываться с Кумом.

— Каждый вождь вправе облагать чужаков пошлиной, разве нет?

— Согласна, но она не должна меняться непрерывно. Да и задержки с взятками — это лишнее.

— Придется потрудиться.

— Кого ты опасаешься больше — своих людей или викингов?

— Хорошо сказано. — Уилвульф задумчиво почесал в затылке. — По-твоему, именно этого хочет твой отец?

— Честно сказать, я его не спрашивала и говорю сейчас не от его имени. Он сам за себя выскажется. Я просто даю тебе совет, опираясь на свой опыт — уж мне ли не знать отца.

Между тем охотники стали собираться. Граф Хьюберт крикнул:

— Обратно поедем мимо каменоломни! Там наверняка залегли матерые кабаны!

Уилвульф поднялся и пообещал Рагне:

— Я подумаю над твоими словами.

Тронулись в путь. Уилвульф ехал рядом с Рагной, погруженный в размышления, и не издавал ни звука, но девушка не жаловалась — наконец-то она сумела обратить на себя его внимание и заставила прислушаться.

Заметно потеплело. Лошади шли бодро, будто понимая, что возвращаются домой. Рагна было подумала, что охота закончилась, но внезапно увидела клочок перепаханной земли — кабаны выкапывали корни и кротов, свою излюбленную еду. Конечно, собаки сразу взяли след.

Свора рванулась вперед, лошади поскакали за собаками, и вскоре Рагна разглядела новую добычу: на сей раз самцы, трое или, может быть, четверо. Кабаны промчались через рощицу, где дубы росли вперемешку с буками, а затем разделились — трое свернули на узкую тропинку, а четвертый вломился прямиком в заросли. Охотники погнались за тремя первыми, но Уилвульф кинулся за одиночкой, и Рагна присоединилась к заморскому гостю.

Кабан, насколько она успела заметить, был матерым, из его пасти торчали длинные клыки; в зарослях он затаился и, несмотря на приближение людей, не издавал ни звука. Уилвульф и Рагна объехали заросли — и заметили кабана впереди. Конь Уилвульфа перепрыгнул через ствол большого поваленного дерева. Рагна, решившая не отставать, подстегнула Астрид пятками: лошадь справилась, но едва-едва.

Зверь оказался сильным и выносливым. Лошади не отставали, но никак не могли его догнать. Стоило только подумать, что в следующий миг возможно будет наконец-то нанести разящий удар, как кабан резко менял направление бега.

Мелькнула мысль, что уже давно не слышно прочих охотников и собак.

Кабан выскочил на очередную поляну, и лошади прибавили прыти. Уилвульф очутился слева от зверя, а Рагна настигала того справа.

Уилвульф догнал кабана и ударил копьем. Зверь вывернулся в последнее мгновение. Наконечник копья вонзился ему в круп, ранил, но ничуть не замедлил. Кабан развернулся — и устремился на Рагну. Девушка подалась влево, дергая за поводья, и Астрид уверенной рысью двинулась на кабана. Рагна перехватила поудобнее копье, острием вниз. Кабан вновь попытался уклониться, но запоздал, и копье Рагны воткнулось ему точно в разинутую пасть. Она крепко стиснула рукоять, налегая всем своим весом, и толкнула копье вперед, а когда почувствовала, что вот-вот выпадет из седла, — ослабила хватку. Подскакавший Уилвульф ударил кабана в толстую шею, и зверь рухнул наземь.

Спешились, раскрасневшиеся и тяжело дышавшие.

— Ты молодец! — одобрила Рагна.

— Это ты молодец! — воскликнул Уилвульф и вдруг поцеловал девушку.

Легкое касание губ — просто поздравительный поцелуй — неожиданно переросло в нечто большее. Рагна ощутила, как в Уилвульфе проснулось желание. Его усы щекотали ей кожу, его губы жадно приникали к ее устам. Более чем расположенная к такому, она приоткрыла рот, принимая его язык. Но тут донеслись сторонние звуки, и пришлось оторваться друг от друга.

Спустя мгновение их окружили другие охотники. Они принялись рассказывать, объясняя, что завалили кабана вдвоем, совместными усилиями. Этот кабан оказался главной добычей дня, так что Уилвульфа и Рагну поздравляли снова и снова.

Голова шла кругом, Рагну переполняло возбуждение — не столько от охоты, сколько от поцелуя. Она порадовалась про себя, когда все расселись в седла и направились домой. Девушка держалась чуть поодаль от остальных, размышляя, что, собственно, стояло за этим поцелуем.

Она не могла похвастаться умением разбираться в мужчинах, но все-таки догадывалась, что им доставляет удовольствие сорвать случайный поцелуй с губ красивой женщины при любой возможности. А еще им было свойственно довольно быстро забывать о случившемся. Пусть, когда их уста слились, она почувствовала, как в Уилвульфе пробуждается желание, все равно он, скорее всего, наслаждался этим слиянием ровно так же, как наслаждался бы спелой сливой — съел и забыл. Она же испытала нечто особенное, и поцелуй, длившийся совсем недолго, ее потряс. Раньше она целовалась с мальчишками, это бывало редко и никогда не вызывало в ней такого отклика.

Ей вспомнилось, как в детстве она купалась в море. Она всегда любила воду и со временем научилась хорошо плавать, однако давным-давно ее как-то подхватила и повлекла прочь огромная волна. Она тогда завизжала, потом ноги нащупали дно, а потом она снова смело бросилась обратно в воду. Почему-то пришло на память это ощущение полной беспомощности и страха — перед чем-то столь могущественным и восхитительным.

С какой стати этот поцелуй так ее взволновал? Быть может, все дело в том, что ему предшествовало. Они с Уилвульфом беседовали на равных, он внимательно слушал Рагну, хотя со стороны казался вполне обычным мужчиной, который привык добиваться своего грубой силой и которому не до женских чувств и мыслей. А потом они вдвоем завалили матерого кабана, действовали слаженно, не сговариваясь, как если бы охотились вместе на протяжении многих лет. Все это, думалось Рагне, заронило в нее толику доверия к Уилвульфу, вот почему она ответила на поцелуй столь жарко и вполне искренне.

Ей хотелось повторения, в этом она нисколько не сомневалась. В следующий раз поцелуй должен длиться дольше. А затем… Нужно ли ей от него что-то еще? Трудно сказать. Надо выждать и посмотреть, как все сложится.

Разумеется, менять своего отношения к гостю она прилюдно не станет. Впредь будет держаться вежливо и с достоинством, иначе все сразу заметят и поймут. Женщины ведь улавливают подобные перемены с той же скоростью, с какой собаки встают на след кабана. Ни к чему, чтобы горничные в замке распускали о Рагне сплетни.

Зато наедине все будет по-другому. Она твердо решила, что встретится с Уилвульфом один на один по крайней мере еще разок, прежде чем он уплывет. К сожалению, уединиться в замке могли разве что граф с графиней, всем прочим приходилось выставлять личное на обозрение ближних. Крестьянам проще, подумала Рагна, можно ускользнуть в лес или возлечь посреди поля спелой пшеницы. Как же ей подстроить эту тайную встречу с Уилвульфом?

Она вернулась в замок, так и не найдя ответа.

Передала Астрид конюху и двинулась в башню, где сразу угодила в руки ожидавшей ее матери.

Женевьева увлекла дочь в личные покои и отмахнулась от рассказа об охоте.

— Отличные новости! — объявила она. Ее глаза блестели. — Я разговаривала с отцом Луи. Завтра он едет обратно в Реймс. Он сказал, что ты ему понравилась!

— Приятно слышать, — отозвалась Рагна, сама не зная, что конкретно имеет в виду.

— Он прибавил, что ты немного прямолинейна — нам ли не знать! — но, как он думает, с годами избавишься от этого недостатка. Вообще отец Луи считает, что ты сумеешь поддержать Гийома, когда тот станет графом Реймсским. Похоже, ты умело разобралась с тем спором в Сен-Мартене.

— А почему Луи думает, что Гийому понадобится поддержка? — с подозрением спросила Рагна. — Он будет слабым правителем?

— Хватит везде искать подвох! — отрубила мать. — Кажется, мы нашли тебе мужа, так что радуйся!

— Я радуюсь, мама, — заверила Рагна.

* * *

Она все же нашла укромное местечко для поцелуев.

За деревянным частоколом, помимо самого замка, скрывалось множество других построек — конюшни и сараи для скота; пекарня, пивоварня и кухня, семейные дома и кладовые, где хранились копченые мясо и рыба, мука, сидр, сыр и сено. Амбар для сена пока пустовал, ведь на пастбищах в разгар лета хватало свежей травы.

В первый раз Рагна отвела Уилвульфа туда под тем предлогом, что хочет показать ему, где его люди могут сложить на время свое оружие и доспехи. Он поцеловал ее, едва она притворила дверь, и этот поцелуй вышел, пожалуй, еще более возбуждающим, чем первый. Словом, амбар быстро сделался для них местом регулярных свиданий. С наступлением ночи, то есть поздним вечером, они оба выходили из башни, как поступало большинство обитателей замка за час до сна, и украдкой, отдельно друг от друга, пробирались в амбар. Там пахло плесенью, но они этого не замечали. С каждым днем они ласкали друг друга все откровеннее, но всякий раз Рагна останавливала Уилвульфа и уходила, тяжело дыша.

Они старались быть осторожными, но не сумели до конца обмануть Женевьеву. Графиня ничего не знала о встречах в амбаре, но явно догадывалась о страсти, что вспыхнула между ее дочерью и заморским гостем. Впрочем, говорила она об этом, по своему обыкновению, намеками.

— В Англии жить несладко, — обронила она однажды как бы между делом.

— Когда ты успела там побывать? — хмуро спросила Рагна, заранее зная ответ.

— Я никогда там не бывала, — не стала отрицать Женевьева, — но мне говорили, что там холодно и постоянно льет дождь.

— Хорошо, что мне не нужно туда ехать.

От матери так просто было не отделаться.

— Англичане не заслуживают доверия, — продолжала она.

— Разве? — Уилвульф показал себя человеком умным и на удивление душевным. В амбаре он проявлял поразительную нежность и заботу. Не стремился подчинять и властвовать, вел себя неотразимо притягательно. Как-то раз ему приснилось, что его связали веревкой из рыжих волос Рагны, поведал он, и проснулся он возбужденным. Девушка и сама испытала прилив желания, когда его слушала. Заслуживал ли он доверия? Наверное, да, но было очевидно, что мать думает иначе.

— Почему ты так говоришь? — спросила Рагна.

— Они держат слово, когда им удобно, и легко его нарушают.

— Можно подумать, что мы, норманны, поступаем по-другому.

Женевьева вздохнула.

— Ты умна, Рагна, но далеко не настолько, как тебе кажется.

То же самое можно сказать о многих людях, подумала Рагна, от отца Луи до швеи Агнес; с чего бы ей самой отличаться от большинства?

— Быть может, ты права, мама.

Женевьева поспешила закрепить свое преимущество.

— Твой отец испортил тебя, когда стал обучать управлению. Женщина никогда не сможет быть правительницей.

— Еще как сможет! — возразила Рагна более пылко, чем намеревалась. — Женщина может быть королевой, графиней, настоятельницей в большом или малом монастыре.

— Лишь под началом и по воле мужчины.

— Если так рассуждать, то да, но тут многое зависит от характера самой женщины.

— Значит, ты собираешься стать королевой?

— Я не знаю, кем стану, но мне хотелось бы править совместно с мужем, говорить с ним на равных о том, что нужно сделать, чтобы наши владения пребывали в счастье и процветали.

Женевьева печально покачала головой.

— Мечты, мечты… Все ими грезят…

Больше она ничего не сказала.

Между тем переговоры Уилвульфа с графом Хьюбертом продолжались. Графу понравилась мысль обезопасить движение норманнских товаров через порт Кума, ведь он брал пошлину со всех судов, прибывающих в Шербур и выходящих оттуда. Обсуждение нередко перерастало в спор: Уилвульф не хотел снижать ставки на ввоз, а Хьюберт настаивал на полной отмене сборов; впрочем, оба были согласны в том, что эти сборы нужно как-то упорядочить.

Хьюберт уточнил, требуется ли одобрение английского короля Этельреда на соглашение, о котором они договаривались. Уилвульф признался, что не испрашивал у короля предварительное разрешение, и довольно легкомысленно прибавил, что непременно попросит Этельреда одобрить — мол, он уверен, что король не откажет. Граф Хьюберт позже сказал Рагне, что подобное легкомыслие его немного смущает, но, с другой стороны, норманны мало что теряют.

Рагна гадала, почему Уилвульф не привез с собой в Нормандию кого-то из своих советников, и лишь какое-то время спустя поняла, что таковых у него попросту нет. Он принимал множество решений на суде, в присутствии своих танов, а порой советовался со своим братом-епископом, но чаще всего решал и правил самостоятельно.

В конце концов Хьюберт и Уилвульф достигли соглашения, и графский писец составил договор. Свидетелями выступили епископ Байе и несколько знатных норманнских воинов и священнослужителей, гостивших в замке в тот день.

Затем Уилвульф стал собираться домой.

Рагна ждала, что он заговорит о будущем. Ей хотелось повидаться с ним снова, но как быть, когда он уплывет в свою страну?

Что для него их отношения? Мимолетное увлечение? Конечно нет. На свете полным-полно смазливых крестьянок, которые охотно возлягут со знатным мужчиной, не говоря уже о рабынях-наложницах, лишенных права выбора. Уилвульф явно увидел в ней, Рагне, нечто особенное, потому и встречался с нею тайком каждый день, целовал и ласкал.

Стоило бы, пожалуй, прямо спросить, каковы его намерения, однако Рагна сдерживалась. Девушке ни к чему показывать мужчине, что она в нем нуждается. Кроме того, мешала собственная гордость. Если она ему дорога, он сам заведет разговор, а если промолчит, значит, так тому и быть.

Корабль ждал, ветер был попутным, и Уилвульф сказал, что уплывет следующим утром, когда они снова встретились в амбаре.

Предстоящее отбытие и обстоятельство, что они вряд ли увидятся когда-нибудь еще, могли бы остудить желание Рагны, но случилось обратное — она словно воспламенилась изнутри. Она цеплялась за Уилвульфа так, будто рассчитывала силой удержать его в Шербуре. Когда он прикоснулся к ее груди, она настолько возбудилась, что ощутила влагу на внутренних сторонах бедер.

Она прижалась к нему всем телом, чтобы сквозь одежду ощутить его затвердевшую плоть, и они задвигались вместе, как во время соития. Она приподняла длинный подол платья, чтобы острее чувствовать. Возбуждение становилось все сильнее. В глубине души она понимала, что перестает владеть собой, но отказывалась внимать голосу разума.

На Уилвульфе была рубаха до колен, и каким-то неведомым образом он исхитрился ее задрать. Никто не носил нижнего белья — вообще белье надевали только по особым поводам, например, чтобы удобнее было ездить верхом. Рагна с восторгом ощутила прикосновение обнаженной плоти.

Мгновение спустя он вошел в нее.

Она смутно слышала, как он проговорил:

— Ты уверена?..

Она перебила:

— Глубже, глубже!

Внезапно накатила острая боль, но она длилась всего несколько мгновений, а потом нахлынуло сплошное удовольствие. Рагне хотелось, чтобы это чувство растянулось навечно, но Уилвульф стал двигаться резче, и вдруг оба содрогнулись от обоюдного исступления, и она ощутила внутри себя горячую жидкость. Было похоже на конец света.

Она ухватилась за Уилвульфа, чувствуя, что ее ноги могут подкоситься в любой миг. Он долго прижимал ее к себе, затем наконец чуть отодвинулся и заглянул ей в глаза.

— Ого! — Выглядел он так, будто нечто крайне его изумило.

Кое-как справившись с обуявшим ее ликованием, Рагна хрипло спросила:

— Всегда так бывает?

— Вот уж нет, — откликнулся он. — Почти никогда.

* * *

Прислуга спала на полу, но у Рагны, ее брата Ричарда и нескольких старших слуг имелись собственные кровати — широкие скамьи у стены с полотняными тюфяками, набитыми соломой. Летом Рагна накрывалась простыней, а зимой спала под шерстяным одеялом. Тем вечером, когда в помещении затушили все свечи, она свернулась под простыней и принялась вспоминать.

Она отдала девственность мужчине, которого полюбила, и это было прекрасно. Она украдкой просунула внутрь себя палец, сразу ставший липким. Ощутила едкий, как от рыбы, запах, попробовала влагу на вкус — та отдавала соленым.

Она знала, что совершила поступок, который изменит ее жизнь. Священник сказал бы, что теперь она замужняя женщина перед Господом, и эти слова звучали неоспоримой истиной. Она искренне радовалась. Волнение и ликование, охватившие ее в амбаре, были физическим воплощением близости, стремительно крепнувшей между ею и Уилвульфом. Он подходил ей как мужчина, это она знала наверняка.

По сути, она предалась ему и в более практичном смысле. Знатной женщине полагалось лишаться девственности с мужем. Выходит, теперь ей назначено судьбой выйти замуж именно за Уилвульфа, не то она выставит себя лгуньей и разрушит свой брак.

Вдобавок она могла понести от него.

Интересно, как все будет утром? Как поведет себя Уилвульф? Ему придется что-то сказать, ибо он, подобно ей, знает, что все изменилось — теперь, когда они сделали то, что сделали. Он должен обратиться к отцу Рагны и просить ее руки. Наверняка возникнет спор из-за приданого. Они оба принадлежали к знати, следовательно, их брак касался не только семейных отношений. Не исключено, что Уилвульфу может потребоваться разрешение короля Этельреда.

Это ему тоже следует обсудить с Рагной. Вообще обсудить предстоит многое — когда и где они поженятся, как все будет обставлено. Она с нетерпением ждала этого разговора.

Рагна была счастлива, а все хлопоты можно благополучно уладить. Она любила своего избранника, он любил ее, и им суждено вместе провести долгие годы впереди.

Она думала, что не сомкнет глаз всю ночь, но вскоре провалилась в глубокий сон и не просыпалась, пока не наступило утро и слуги не застучали по столу мисками, а помещение не заполнилось запахом свежеиспеченного хлеба.

Она поспешно вскочила и огляделась. Воины Уилвульфа складывали свои немногочисленные пожитки в короба и кожаные сумки. Самого Уилвульфа видно не было: должно быть, ушел умываться.

Родители Рагны вышли из своих покоев и сели во главе стола. Мать вряд ли обрадуется утренним новостям. Отец, конечно, менее привержен соблюдению правил, но едва ли быстро смирится с последствиями того, что случилось. Они оба совсем по-другому мыслили себе будущее Рагны. Но если что, она признается, что потеряла девственность с Уилвульфом, так что им придется уступить.

Она отломила кусок хлеба, намазала кашицей из измельченных в вине ягод и жадно принялась есть.

Вошел Уилвульф и занял свое место за столом.

— Говорил с моряками, — сообщил он всем. — Мы отплываем через час.

Теперь, подумал Рагна, он расскажет; но Уилвульф достал нож, отрезал толстый кусок ветчины и начал его поглощать. Значит, разговор состоится после завтрака.

Внезапно Рагна поняла, что не в силах смотреть на еду. Хлеб встал комом у нее в горле, и пришлось сделать глоток сидра, чтобы его проглотить. Уилвульф беседовал с графом о погоде в проливе и о том, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Кума. Все походило на разговор во сне, когда слова лишены всякого смысла. К счастью, завтрак быстро закончился.

Граф и графиня решили спуститься к морю и проводить Уилвульфа. Рагна присоединилась к ним, чувствуя себя невидимым духом, молча следуя за остальными, которые ее словно не замечали. Дочь городского главы, девушка ее лет, улыбнулась ей и воскликнула: «Доброе утро!» — но Рагна не ответила.

У кромки воды люди Уилвульфа подобрали рубахи и приготовились идти вброд до стоявшего у отмели корабля. Уилвульф обернулся и широко улыбнулся. Вот сейчас он наконец-то скажет: «Я хочу жениться на Рагне».

Он строго поклонился всем по очереди — графу, графине, Ричарду и, последней, Рагне. Взял ее руки в свои и кое-как, коверкая местное наречие, выговорил: «Спасибо за радушие». Затем отвернулся, прошлепал по мелководью и, не оглядываясь, поднялся на борт корабля.

Рагна не могла поверить своим глазам.

Матросы отвязывали канаты. Рагна не могла поверить в происходящее. Может, ей приснился дурной сон и она никак не проснется? На корабле подняли парус. На мгновение тот обвис, затем поймал ветер и расправился. Корабль тронулся в путь.

Уилвульф, опиравшийся на борт, помахал рукой и отвернулся.

5

Конец июля 997 г.

Летним днем, передвигаясь по лесу и разглядывая переменчивые узоры солнечного света на тропинке впереди, брат Олдред во весь голос распевал гимны. Когда не пел, он разговаривал со своим пони Дисмасом, выспрашивал у того, понравился ли ему очередной гимн и какой он хочет услышать следующим.

До Ширинга оставалось не более двух дней пути, и Олдред радовался, воображая ликование братьев. Он отлично исполнил порученное дело, продолжая нести знания туда, где раньше царило слепое невежество. Восемь новых книг в коробе, привязанном к крупу Дисмаса, написанных на пергаменте и отменно разукрашенных, станут скромным основанием великого начинания. Олдред мечтал о том, чтобы аббатство Ширинга превратилось в главный центр обучения и науки, в место, где будет скрипторий, способный соперничать со скрипторием Жюмьежа, а также большая библиотека и школа, в которой отпрысков знати будут обучать чтению и письму и внушать им страх Божий.

Впрочем, до такого положения дел аббатству пока было далековато. Старшие братья не разделяли честолюбивых устремлений Олдреда. Настоятель Осмунд, дружелюбный и ленивый, во многом потакал молодому Олдреду, но главным образом потому, что понимал: поручи этому юнцу что-либо — и можешь считать, что все сделано, иное настоятеля не заботило. Вообще Осмунд соглашался на любое предложение, которое не требовало от него самого каких-либо усилий. Зато камнем преткновения оказывался казначей Хильдред, который отвергал все без исключения затеи, подразумевавшие расходы, словно монастырю полагалось хранить и накапливать деньги, а не просвещать этот мир.

Быть может, Господь свел Олдреда с Осмундом и Хильдредом ради того, чтобы молодой монах научился долготерпению.

Надо признать, что Олдред не был одинок в своих устремлениях. Среди монахов уже давно бродило смутное желание перемен, многие желали изменить привычный уклад, встряхнуть братию, погрязшую в праздности и потворстве собственным слабостям. В Винчестере, Вустере и Кентербери во множестве выпускались прекрасные рукописные книги, однако этот порыв к совершенствованию пока не затронул аббатство Ширинга.

Олдред запел новый гимн:

Должны почтить мы стражников небес,

Что Божью славу…

Он осекся, увидев перед собой на тропе незнакомца.

Олдред даже не заметил, откуда тот взялся. Босые и грязные ноги, вместо одежды какие-то лохмотья, на голове ржавый шлем, почти скрывавший лицо. Окровавленная повязка на плече говорила о недавнем ранении. Незнакомец стоял на тропинке, преграждая Олдреду путь. Наверное, он вполне мог оказаться бездомным и безобидным нищим, но больше смахивал на злодея.

Сердце Олдреда упало. Все-таки не следовало соваться в лес в одиночку. Но этим утром на постоялом дворе в Мьюдфорд-Кроссинге не нашлось никого, кто двигался бы в эту сторону, так что монах поддался снедавшему его нетерпению и пустился в дорогу самостоятельно, не теряя суток-других на ожидание попутчиков.

Он остановился. Главное — не показывать, что боишься, как при встрече с грозным псом. Стараясь говорить размеренно, чтобы голос не дрожал, Олдред произнес:

— Да благословит тебя Всевышний, сын мой.

Незнакомец ответил хрипло — Олдреду даже подумалось, что хрипит он нарочно, чтобы остаться неузнанным:

— Ты кто таков будешь, святоша?

Выбритая макушка ясно выдавала в Олдреде человека Божьего, но в остальном он мог быть кем угодно — от скромного служителя до настоятеля.

— Я из аббатства в Ширинге.

— Один, значит, идешь? Не боязно, что ограбят?

Если Олдред чего и опасался, так это смерти.

— Кому взбредет в голову меня ограбить! — воскликнул он с показной уверенностью. — У меня же ничего нет.

— А вон тот короб не твой?

— Нет, не мой. Он принадлежит Богу. Конечно, глупец может ограбить и Господа, но тем обречет свою душу на вечное проклятие. — Олдред заметил в кустах второго незнакомца. Даже вздумай он затеять драку с первым, двоих ему ни за что не одолеть.

— Что в коробе? — спросил первый разбойник.

— Восемь священных книг.

— Дорогие небось.

Олдреду вдруг живо вообразилось, как этот человек стучится в ворота монастыря и предлагает купить у него книгу. Его, разумеется, выпорют за такую дерзость, а книгу отберут.

— Они и вправду дороги, но для тех, кто сумеет их продать, не вызывая подозрений, — ответил монах. — Ты голоден, сын мой? Поделиться с тобой хлебом?

Разбойник помедлил, будто размышляя, потом твердо заявил:

— Оставь хлеб себе, мне нужны деньги.

Олдред уже не сомневался, что мужчина голоден. Если его накормить, он, глядишь, и разбойничать перестанет.

— У меня нет денег. — По сути, монах не обманывал, ибо монеты в его кошеле принадлежали аббатству Ширинга.

Разбойник опять замялся, явно растерявшись и не зная, как ему справиться с неожиданным поворотом разговора. Помолчав, он вдруг сказал:

— Сдается мне, конягу продать будет проще, чем короб с книгами.

— Верно, — согласился Олдред. — Но ведь люди станут говорить: «У брата Олдреда был пони с белым крестом на лбу, так что откуда ты привел эту конягу, приятель?» Что тогда скажет вор?

— Ты умный, святоша.

— А ты смелый. Но ты же не глупец, правильно? Ты не станешь убивать монаха ради восьми книг и одного пони, раз уж все равно не сможешь их продать.

Олдред прикинул, что пора прекращать спор, и, сглотнув слюну, направил Дисмаса вперед. Разбойник замер было в неподвижности, но потом отступил в сторону, так и не приняв никакого решения. Олдред проехал мимо, притворяясь, будто ни о чем не беспокоится.

Велико было искушение пустить Дисмаса рысью, но этот поступок выдал бы его страх, поэтому Олдред ехал степенно, едва справляясь с сотрясавшей его изнутри дрожью.

— Хочу хлеба, — прохрипел разбойник ему вслед.

Этой просьбой пренебрегать не стоило. Ведь священный долг Олдреда как монаха заключался в том, чтобы насыщать голодных. Сам Иисус говорил: «Паси агнцев моих»[20]. Эту заповедь следовало соблюдать, даже рискуя жизнью. Олдред натянул поводья.

В седельной суме у него лежала половина буханки и кусок сыра. Он достал хлеб и отдал разбойнику, а тот немедленно отломил краюху и затолкал в рот через отверстие в забрале своего дряхлого шлема. Должно быть, совсем исстрадался от голода.

— Поделись со своим товарищем, — посоветовал Олдред.

Второй разбойник выбрался из кустов, наполовину прикрыв капюшоном лицо, и Олдред при всем желании не мог разглядеть его черт.

Первый скривился, но разломил буханку пополам.

Второй разбойник пробормотал:

— Спасибо.

— Не меня благодари, сын мой, а славь Господа, который повел меня этой дорогой.

— Аминь.

Олдред достал сыр.

— Этим тоже поделитесь.

Пока разбойники делили сыр, монах уехал.

Некоторое время спустя он оглянулся, но никого не увидел. Похоже, ему повезло уцелеть. Он вознес благодарственную молитву небесам.

Пускай ему самому придется сегодня поголодать, но это малая цена за чудесное спасение. Недаром Всевышний отнял у него пропитание, но подарил жизнь.

День близился к вечеру. Олдред добрался до реки и рассмотрел на дальнем берегу деревеньку из полудюжины домов и отдельно стоящую церковь. К западу от домов виднелось возделанное поле, тянувшееся вдоль берега.

На воде покачивалась лодка. Раньше Олдред не бывал в Дренгс-Ферри — обычно он выбирал другие пути, — но догадался, что пришел именно туда, куда направлялся.

Монах спешился и громко закричал. На берег вышла какая-то девица, отвязала лодку, села в нее и принялась грести. Когда лодка подплыла ближе, Олдред разглядел, что девица на вид простоватая, зато вполне откормленная, а лицо у нее сварливое. Дождавшись, когда она окажется в пределах слышимости, он назвался:

— Я брат Олдред из аббатства Ширинга.

— Я Квенбург, — откликнулась девица. — Переправой владеет мой отец Дренг. И постоялым двором тоже.

Что ж, ноги и вправду привели Олдреда в нужное место.

— За фартинг я тебя перевезу, но вот лошадь не возьму, не обессудь.

Олдред и сам это понимал. Хлипкая лодчонка того и гляди перевернется.

— Ничего страшного, Дисмас переплывет.

Монах заплатил фартинг, снял с пони седельную суму и короб с книгами заодно с седлом, сложил скарб в лодку. Залез в суденышко сам, не выпуская из рук поводья, и осторожно потянул, уговаривая Дисмаса войти в воду. Лошадка на мгновение заупрямилась.

— Давай, давай, — подбодрил Олдред, продолжая тянуть, и в тот же миг Квенбург оттолкнула лодку от берега. Дисмас поневоле ступил в реку. На глубине, когда дно ушло из-под копыт, он поплыл. Олдред крепко держал поводья. Вряд ли, конечно, Дисмас попытается сбежать, но рисковать не стоило.

Когда переправились, Олдред спросил у Квенбург:

— Далеко отсюда до Ширинга?

— Два дня пути.

Монах взглянул на небосвод. Солнце висело низко. Впереди долгий вечер, но ему, пожалуй, не дойти до следующего места ночлега до наступления темноты. Лучше переночевать здесь.

В ноздри ударил характерный кислый запах свежесваренного эля.

Дисмас нащупал дно. Олдред отпустил поводья, животное выбралось на берег, встряхнулось, избавляясь от воды, пропитавшей его шкуру, и принялось грызть сочную летнюю траву.

Из таверны показалась другая девушка — лет четырнадцати, волосы черные, глаза голубые. Несмотря на свою молодость, она уже была в тягости. На вид привлекательная, еще бы улыбнулась хоть разок. Олдреда потрясло, что она не носила головного убора. Простоволосыми обыкновенно ходили одни шлюхи.

— Это Блод, наша рабыня, — пояснила Квенбург. Блод промолчала, и Квенбург прибавила: — Она говорит по-валлийски.

Олдред выгрузил на сушу драгоценный короб, затем перенес на берег седло и седельную суму.

Блод услужливо подхватила короб. Монах с беспокойством наблюдал, как она несет груз в таверну.

Мужской голос произнес:

— За фартинг можешь с ней позабавиться.

Олдред обернулся. Мужчина пришел, скорее всего, вон из того приземистого строения, где, похоже, варили эль — именно оттуда доносился кислый запах. Чуть старше тридцати, высокий и широкоплечий, он выглядел так, как и должен был выглядеть отец Квенбург. Вдобавок Олдред усмотрел в его облике отдаленное сходство с Уинстеном, епископом Ширинга; помнится, болтали, будто Дренг приходится Уинстену двоюродным братом.

Припадая на ногу, Дренг подошел ближе. Задумчиво оглядел Олдреда, хитро сощурил узко посаженные глаза и неискренне улыбнулся.

— Фартинг — это дешево. Раньше по пенни брал.

— Спасибо, не надо, — отказался Олдред.

— Никто на нее не клюет. А почему? Да потому что понесла, тупая корова.

Олдред не стерпел.

— Думаю, она в тягости по твоей милости. Это ты подкладываешь ее под мужчин, вопреки Божьим заповедям.

— Ей это нравится, в этом-то и беда. Женщины зачинают только тогда, когда им нравится.

— Да неужели?

— Все это знают.

— Я не знал.

— Откуда тебе знать-то? Ты же монах.

Олдред попытался проглотить оскорбление, как подобает христианину.

— Твоя правда, — смиренно признал он и склонил голову.

Непротивление, когда тебя оскорбляют в лицо, порой приводило к тому, что оскорбителю становилось слишком стыдно и он унимался, но Дренг явно был невосприимчив к стыду.

— Раньше у меня еще мальчишка был, если ты по этой части. Но он умер.

Олдред отвернулся. Эти слова его задели, поскольку в юности он как раз столкнулся с подобным искушением. Будучи послушником в аббатстве Гластонбери, он страстно полюбил молодого монаха по имени Леофрик. Они всего-навсего развлекались невинными мальчишескими шалостями, как казалось тогда Олдреду, но их застигли на месте преступления, и случился изрядный скандал. Олдреда спешно перевели в другую обитель, чтобы разлучить с возлюбленным, и так он очутился в Ширинге.

Больше такое не повторялось, да, Олдреда иногда посещали беспокойные мысли, но он научился с ними справляться.

Блод вернулась из таверны, и Дренг движением руки велел ей взять седло Олдреда.

— Самому не поднять, спина больная, — объяснил он. — Упал с коня в битве с викингами при Уотчете[21].

Олдред покосился на Дисмаса, который словно поселился на местном лугу, и тоже направился в таверну. Заведение во многом походило на обычный дом, не считая своих размеров и обстановки — обилия столов, табуретов, сундуков и настенных шпалер. Бросались в глаза и иные признаки достатка: большой лосось, свисавший с потолка, коптился над очагом, на скамье стояла огромная бочка с пробкой, куры клевали тростник на полу, на огне бурлил горшок, источая дразнящий запах свежей баранины.

Дренг указал на стройную молодую женщину, которая мешала варево в горшке. Олдред заметил у нее на шее резной серебряный кружок на кожаном ремешке.

— Моя жена Этель.

Женщина молча посмотрела на Олдреда. Дренга окружало множество молодых женщин, подумалось Олдреду, но все они казались несчастными.

— Много ли путников у вас бывает? — спросил монах. Как-то не ожидаешь увидеть такое благосостояние в столь крохотном поселении; Олдреду неожиданно пришло на ум, что за этим достатком может стоять разбой и грабеж.

— Достаточно, — коротко ответил Дренг.

— Неподалеку отсюда, в лесу, я встретил двоих мужчин, промышляющих разбоем. — Олдред взглянул Дренгу в глаза и добавил: — На одном из них был старый железный шлем.

— Мы зовем его Железной Башкой. Лжец и убийца. Он грабит путников на том берегу реки, прячется в лесу, через который ведет тропа.

— Почему его до сих пор не изловили?

— Мы пытались, уж поверь. Оффа, староста Мьюдфорда, предложил два фунта серебра за поимку этого злодея. Должно быть, он устроил себе убежище где-то в лесу, но мы не можем его найти. Люди шерифа[22] его ищут, совсем с ног сбились.

Звучало правдоподобно, однако Олдред не спешил расставаться с подозрениями. Дренг с его хромотой вряд ли мог быть этой Железной Башкой — если, конечно, он и вправду хромает, — но не исключено, что он состоял в доле с грабителем. Возможно, он знал, где находится убежище злодея, а тот платил ему за молчание.

— У него был странный голос, — прибавил Олдред, закидывая наживку.

— Наверное, ирландец или викинг, кто их там разберет. Да и пес с ним. — Дренг махнул рукой. — Как насчет кружки доброго эля с дороги? Моя жена варит очень хороший эль.

— Быть может, позже, — сказал Олдред. Негоже тратить монастырские деньги на пиво, если обстоятельства не вынуждают. Он повернулся к Этель: — Скажи, в чем секрет хорошего эля?

— Не она, — поправил Дренг. — Моя другая жена, Лив, варит эль. Сейчас она в пивоварне.

Церковь боролась с этим обычаем. У большинства мужчин, которые могли себе такое позволить, было несколько жен — или жена с наложницами, не считая рабынь. Увы, церковь была не властна освящать брак. Два человека приносили клятвы при свидетелях, после чего считались мужем и женой. Священник, если его просили, осенял их благословением, но это было не обязательно. Беднота не делала записей об имуществе, а вот богачи нередко составляли договор о совместном владении.

Этот обычай Олдреду претил не только потому, что шел вразрез с моралью. Когда умирал мужчина вроде Дренга, частенько возникали споры и ссоры по поводу наследства, ибо следовало установить, какие именно дети прижиты в законном браке. Нынешний обычай был чреват такими вот склоками, способными навсегда расколоть прежде крепкие семьи.

Словом, Дренг вовсе не был исключением, однако вызывало удивление, что подобных правил придерживаются в крохотной деревушке поблизости от монастыря.

— Думаю, местных священников обеспокоили бы порядки в твоем доме, — строго сказал Олдред.

Дренг расхохотался.

— Да неужто?

— Я в этом уверен.

— Что ж, ты ошибаешься. Они все знают. Настоятель Дегберт — мой брат.

— Это не должно иметь значения!

— Тебе виднее, конечно.

Олдред слишком разозлился для того, чтобы продолжать выяснение отношений. Этот Дренг поистине отвратителен! Желая успокоиться, монах вышел наружу и двинулся вдоль реки. В груди все кипело.

Там, где заканчивались возделанные земли, стоял крестьянский дом с сараем, оба ветхие на вид и нуждавшиеся в починке. Олдред разглядел людей возле дома — трое молодых парней и женщина постарше; видимо, семья, оставшаяся без отца. Ему хотелось подойти к ним, но он сдерживал себя из опасения, что все жители Дренгс-Ферри окажутся похожими на Дренга. Монах уже было развернулся и пошел обратно, когда один из парней приветливо помахал рукой.

Что ж, если тут все же принято здороваться с чужаками, возможно, местные жители не совсем пропащие.

Олдред поднялся по склону к дому. Очевидно, эти люди прозябали в нищете — во всяком случае, ужинали они прямо на земле, а не в доме. Трое парней не вышли ростом, но широкие плечи подсказывали, что это крепкие ребята. Их усталая мать смотрела твердо и сурово. Лица худые, как будто все четверо скверно питались. Рядом лежала белая в подпалинах псина, тоже тощая.

Женщина заговорила первой.

— Присядь с нами, путник, и дай отдых ногам, — сказала она. — Меня зовут Милдред. — Ее палец указал поочередно на каждого из парней, от старшего к младшему. — Мои сыновья, Эрман, Эдбальд и Эдгар. Еда у нас не то чтобы изысканная, но можем поделиться.

Она ничуть не преувеличивала — скорее преуменьшала. Ужинали они буханкой хлеба и варевом из лесных растений в большом горшке; Олдред разглядел листья салата, лук, петрушку и черемшу. Мяса ни следа. Неудивительно, что они такие худые. Олдред был голоден, но грешно принимать пищу от людей, вынужденных жить в отчаянной бедности. Он вежливо отказался.

— Пахнет вкусно, но я не голоден. К тому же монахам надлежит бороться с грехом чревоугодия. Однако я присяду, с вашего разрешения. Благодарю за приглашение. — Он сел на землю, подумав, что его братья редко так поступали, несмотря на все свои обеты. Есть бедность мнимая, сказал он себе, а есть настоящая.

Чтобы поддержать беседу, он заметил:

— Трава почти поспела для косьбы. Через несколько дней у вас будет хороший урожай.

— Честно говоря, — ответила Милдред, — я не ожидала, что нам повезет с сеном. Сам видишь, кругом сплошные болота. Но ударила жара, и земля подсохла. Надеюсь, так будет каждый год.

— Выходит, вы тут новенькие? — спросил Олдред.

— Верно, — ответила она. — Мы прибыли из Кума.

Нетрудно было догадаться, что погнало их в дорогу.

— Должно быть, вы пострадали от викингов, так? Я видел, что творится в Куме, высадился там накануне.

Подал голос Эдгар, младший из братьев. На вид ему было лет восемнадцать, на подбородке проступали бледные и мягкие волоски, слабое подобие мужской щетины.

— Мы потеряли все. Мой отец был корабелом, но его убили. Наш запас древесины сожгли вместе с домом, инструменты пришли в негодность. Пришлось начинать жизнь заново.

Олдред с любопытством оглядел молодого человека. Красивым его не назовешь, но в его облике определенно было нечто притягательное. Беседа с чужаком его нисколько не смущала, фразы он строил правильно и мыслил, судя по всему, ясно. Монах ощутил что-то вроде влечения. Возьми себя в руки, прикрикнул он мысленно. Плотских грехов лично ему было избегать куда труднее, нежели греха чревоугодия.

— Так чем же вы занимаетесь в новой жизни?

— Скосим и продадим траву, если в ближайшие несколько дней не случится дождя, и тогда у нас наконец-то появятся деньги. Вон там, на возвышенности, зреет овес. Еще мы обзавелись поросенком и ягненком. Попробуем пережить зиму.

Крестьяне повсюду жили в такой же безысходности: никогда нельзя было сказать заранее, хватит ли урожая текущего года, чтобы дотянуть до следующего. Пожалуй, семейству Милдред удалось обустроиться получше, чем многим другим.

— Я бы сказал, что вам повезло попасть в это место.

Милдред махнула рукой.

— Поживем — увидим.

— Как вышло, что вы очутились в Дренгс-Ферри? — уточнил Олдред.

— Нас отправил сюда епископ Ширингский.

— Уинстен? — Олдред, конечно, знал епископа и был о нем невысокого мнения.

— Наш землевладелец — Дегберт Лысый, настоятель монастыря и двоюродный брат епископа.

— Вот как? — Олдред осознал, что начинает понимать порядки Дренгс-Ферри. Дегберт и Дренг были братьями, Уинстен приходился обоим двоюродным братом. В итоге сложилась этакая зловещая троица братьев-разбойников. — А Уинстен сюда вообще заглядывает?

— Приезжал вскоре после мидсоммера.

— Через две недели после мидсоммера, — добавил Эдгар.

— Вручил по ягненку каждому хозяину, — продолжала Милдред. — Нам тоже досталось.

— Какой добрый епископ, — задумчиво проговорил Олдред.

Милдред сразу уловила недосказанность.

— Ты завидуешь? Или не веришь в его доброту?

— Просто я никогда не видел, чтобы он творил добро без скрытых побуждений. Так что — да, меня не причислить к поклонникам Уинстена.

— Убедительный довод. — Милдред усмехнулась.

Заговорил другой паренек, Эдбальд, средний сын вдовы Милдред, парень с веснушчатым лицом.

— Эдгар убил викинга, — сообщил он неожиданно низким голосом.

Старший, Эрман, вставил:

— Нам сказал, что убил.

Олдред покосился на Эдгара.

— Ты и вправду убил викинга?

— Я напал на него сзади, — признался Эдгар. — Пока он боролся с… с женщиной. Он не замечал меня, пока не стало слишком поздно.

— А что женщина? — По тому, с какой запинкой паренек о ней упомянул, Олдред решил, что она много для него значила.

— Викинг швырнул ее на землю прямо перед тем, как я его ударил. Она стукнулась головой о каменный порог. Я не успел ее спасти. Она умерла. — Такие очаровательные, карие глаза Эдгара наполнились слезами.

— Как ее звали?

— Сунгифу, — прошептал юноша.

— Я помолюсь за ее душу.

— Спасибо.

Похоже, Эдгар любил эту Сунгифу. Бедняга. Наряду с состраданием Олдред почувствовал изрядное облегчение: мальчик, настолько сильно влюбленный в женщину, вряд ли мог грешить с другим мужчиной. Сам он еще мог поддаться соблазну, но Эдгар не из таких, можно не беспокоиться.

Веснушчатый Эдбальд не унимался:

— Настоятель ненавидит Эдгара.

— Почему? — удивился Олдред.

— Я посмел с ним спорить, — объяснил Эдгар.

— Полагаю, ты взял верх, и это его окончательно рассердило.

— Он утверждал, что сейчас идет девятьсот девяносто седьмой год, значит, Иисусу исполнилось девятьсот девяносто семь лет. Я возразил, что Иисус родился в первый год, а потому его первый день рождения случился во втором году. Выходит, в следующее Рождество ему исполнится девятьсот девяносто шесть лет. Все просто. Но Дегберт назвал меня высокомерным щенком.

Олдред рассмеялся:

— Да, Дегберт ошибся, но такую ошибку делают многие.

— Со священниками не спорят, даже если они неправы, — неодобрительно заметила Милдред.

— Особенно когда они неправы. — Олдред поднялся с земли. — Темнеет. Мне лучше вернуться в монастырь, пока еще светло, не то я оступлюсь и упаду в реку. Что ж, было приятно познакомиться.

Он попрощался и двинулся обратно в деревню. Все-таки до чего приятно встретить дружелюбных людей в этом глухом местечке.

Заночевать Олдред намеревался в монастыре. Он зашел в таверну, забрал свой короб и седельную суму. Вежливо кивнул Дренгу, но разговор не поддержал, и повел Дисмаса на холм.

Его путь пролегал мимо небольшого домика на просторном участке. Дверь, как обычно в это время года, была открыта, и Олдред заглянул внутрь. У окна сидела толстая женщина лет сорока с куском кожи на коленях, тачая башмак. Ощутив чужой взгляд, она вскинула голову.

— Ты кто?

— Олдред, монах аббатства в Ширинге, ищу настоятеля Дегберта.

— Дом Дегберта Лысого по другую сторону от церкви.

— Как тебя зовут, женщина?

— Я Беббе.

Подобно таверне, ее дом содержал признаки благополучия — в частности, ящик для хранения сыра, короб с кисейными стенками, пропускавшими воздух, но преграждавшими путь мышам. На столе стояла деревянная кружка, рядом маленький глиняный кувшин, вполне подходящий для вина. На крючке, вбитом в стену, висело тяжелое шерстяное одеяло.

— Ваша деревушка кажется зажиточной, — сказал Олдред.

— Это только кажется. — Беббе фыркнула, помолчала немного и добавила: — Хотя монастырь нас не забывает, делится своим богатством.

— А откуда богатство у монастыря?

— Какой ты любопытный, право слово! Кто тебя послал выспрашивать про наши дела?

— Выспрашивать? — искренне удивился Олдред. — Да кому сдалась эта крошечная деревенька в глуши?

— Вот и ступай себе, не приставай к честным людям.

— Спасибо за совет. — Олдред двинулся дальше.

Он поднялся на холм к церкви и увидел с ее восточной стороны большой дом, где, по всей видимости, и обитали священнослужители. Позади, у торца дома, лепилось строение, похожее на мастерскую. В распахнутую настежь дверь были видны языки пламени. Наверное, кузница, хотя нет, слишком тесно, кузнецам обычно требуется больше места.

Снедаемый любопытством, монах приблизился и заглянул внутрь. В очаге, приподнятом над полом, жарко пылал древесный уголь, и пламя раздувала пара мехов, стоявших поблизости. Кусок железа, плотно вбитый в толстый спил ствола, служил наковальней, высотой приблизительно по пояс взрослому человеку. Некий мужчина с молотком и узким долотом в руках наносил резной узор на кружок светлого металла — должно быть, серебра. Ему светил фонарь, установленный на наковальню. Рядом виднелось ведро с водой — явно для закалки раскаленного металла, а пара увесистых ножниц предназначалась, по-видимому, для резки металлических полотен. Позади мужчины угадывалась дверь, предположительно ведущая в большой дом.

Олдред сообразил, что видит перед собой ювелира. Вон полка с приспособлениями для тонкой работы — шила, плоскогубцы, тяжелые обрезные ножи и кусачки с маленькими лезвиями и длинными ручками. На вид мастеру было около тридцати, и этот пухлый человечек с двойным подбородком трудился самозабвенно, не замечая ничего вокруг.

Не желая его пугать, Олдред предупреждающе кашлянул.

Не помогло. Мужчина подпрыгнул, выронил инструменты и воскликнул:

— Боже всемогущий!

— Прости, не хотел тебя напугать, — извинился Олдред. — Я тут мимо проходил…

— Что тебе нужно? — осведомился мастер, голос которого дрожал от испуга.

— Да вообще-то ничего, — признался Олдред, вкладывая в тон всю убедительность, на какую он только был способен. — Я заметил пламя и решил проверить, как бы пожар не случился. — Приходилось выдумывать на лету, чтобы его снова не упрекнули в излишнем любопытстве. — Я брат Олдред из аббатства Ширинга.

— Я Катберт, священник здешнего монастыря. Посторонние в мою мастерскую не ходят.

Олдред нахмурился.

— Тебе есть что скрывать?

Катберт помедлил с ответом.

— Я принял тебя за вора.

— А есть что воровать?

Катберт непроизвольно оглянулся через плечо, и Олдред проследил за его взглядом: у двери, ведущей в дом, стоял окованный железом сундук. Разумно было предположить, что в этой сокровищнице Катберт хранил золото, серебро и медь, с которыми работал.

Многие священнослужители занимались тем или иным искусством — кто музыкой, кто поэзией, кто росписью стен. В занятии Катберта не было ничего странного. Скорее всего, он делал украшения для матери-церкви и, возможно, получал заодно какую-то прибыль от ювелирных украшений на продажу; в конце концов, священнослужителю не возбранялось зарабатывать своим трудом. Так почему священник настолько испугался?

— У тебя наверняка острый глаз и твердая рука, раз ты взялся за подобную тонкую работу. — Олдред присмотрелся к кружку на столе. Похоже, Катберт вырезал на серебряном диске замысловатый узор из диковинных животных. — Это что такое?

— Брошь.

Голос из-за спины грубо оборвал беседу:

— Какого дьявола ты сунул сюда свой нос, чужак?

К Олдреду обращался мужчина, полностью лишенный волос на голове, а не с выбритой макушкой. Судя по всему, это был настоятель Дегберт Лысый.

Олдред и не подумал смутиться.

— До чего же вы щепетильные! Дверь была открыта, и я заглянул внутрь. Из-за чего вы переполох подняли? Вам, кажется, есть что скрывать.

— Не глупи, — скривился Дегберт. — Катберту нужны тишина и уединение для очень важной работы, вот и все. Пожалуйста, оставь его в покое.

— А мне Катберт успел рассказать другое. Дескать, он опасается воров.

— И это тоже. — Дегберт протянул руку и прикрыл дверь, та захлопнулась, отрезав настоятеля и Олдреда от мастерской. — Ты кто будешь?

— Армарий аббатства в Ширинге. Меня зовут Олдред.

— Монах, — протянул Дегберт. — Полагаю, ты рассчитываешь, что мы тебя накормим.

— Да, и переночевать пустите. Я возвращаюсь издалека.

Дегберта явно подмывало ответить отказом, но он не мог прогнать собрата-священнослужителя без веской причины, не нарушив правил гостеприимства.

— Постарайся не донимать братьев своими расспросами, — сказал он, направился к дому и вошел внутрь через главный вход.

Олдред постоял, предаваясь размышлениям, но так и не смог установить причину этой неприкрытой враждебности.

Ладно, хватит ломать голову. Он последовал за Дегбертом в дом.

Такого он не ожидал.

На видном месте должно было висеть или стоять большое распятие, указывающее на то, что дом посвящен служению Богу. Должно быть высокое место со священной книгой, чтобы клир внимал отрывкам за скромной трапезой. Любые настенные шпалеры должны изображать библейские сцены, напоминающие о заповедях Божьих.

Но здесь не было ни распятия, ни высокого места, а шпалеры на стенах изображали сцену охоты. Большинство мужчин за столом щеголяло выбритой макушкой, иначе тонзурой, однако в доме присутствовали также женщины и дети, причем было заметно, что они тут живут. Словом, все походило на просторный и богатый семейный дом.

— Монастырь, говорите? — недоверчиво пробормотал Олдред.

Дегберт его услышал.

— По-твоему, кто ты такой, чужак, чтобы нас судить?

Олдреда не удивила эта отповедь. Священники, тяготевшие ко греху, нередко относились враждебно к монахам, приверженным более строгим правилам, и подозревали тех в чрезмерной святости — порой не без оснований. Здешний монастырь отчасти выглядел так, что становилась понятной необходимость преобразований в церкви. Впрочем, Олдред не спешил осуждать. Быть может, Дегберт и остальные безупречно выполняют все свои священнические обязанности, тогда прочее не имеет особого значения.

Монах поставил короб и седельную суму у стены, взял пригоршню зерна из сумы, вышел наружу и угостил Дисмаса, затем стреножил пони задние ноги, чтобы лошадка не убрела далеко в ночи. После чего вернулся внутрь.

Он надеялся, что монастырь окажется средоточием спокойного созерцания в шумном мире. Воображал, как проведет вечер, беседуя с мужчинами, чьи интересы совпадают с его собственными. Они будут обсуждать некоторые спорные вопросы относительно Библии, скажем, подлинность Послания Варнавы[23]. Или поговорят о незавидной участи осажденного английского короля Этельреда Неразумного[24], а то и о делах чужестранных, о той же войне между мусульманской Иберией и христианским севером Испании. Он надеялся, что им будет интересно узнать от него о Нормандии, в частности об аббатстве Жюмьеж.

Но эти люди вели иной образ жизни. Они болтали со своими женами, играли с детьми, пили эль и сидр. Один мужчина прикреплял железную пряжку к кожаному поясу, другой стриг волосы маленькому мальчику. Никто не читал и не молился.

Конечно, в семейной жизни не было ничего дурного, мужчина должен заботиться о своей жене и детях. Но у священнослужителей имелись другие обязанности.

Зазвонил церковный колокол. Мужчины неторопливо завершили свои дела и стали готовиться к вечерней службе. Через несколько минут они вышли из дома, и Олдред последовал за ними. Женщины и дети остались в доме, а из деревни не пришел вообще никто.

Церковь находилась в плачевном состоянии, и это обстоятельство поразило Олдреда до глубины души. Свод дверного проема подпирало бревно, да и здание целиком словно покосилось. Дегберту следовало бы потратиться на ее содержание. Но, конечно, женатый мужчина ставит семью на первое место. Вот почему священники должны быть холостыми.

Они вошли внутрь.

Олдред заметил надпись, вырезанную в стене. Письмена едва читались, но он все-таки разобрал текст. Некий лорд Бегмунд из Нортвуда построил церковь и был в ней погребен, гласила надпись, и по завещанию он оставил деньги священникам, дабы те молились за упокой его души.

Порядки в большом доме Олдреда смутили, а вот служба попросту привела в изумление и негодование. Гимны тянули как попало, молитвы читали наскоро, а два диакона всю службу спорили, способна ли дикая кошка прикончить охотничьего пса. К заключительному «аминь» Олдред был вне себя от злости.

Неудивительно, что Дренг нисколько не стыдится двух своих жен и шлюхи-рабыни. Это поселение лишено морального руководства. Если уж на то пошло, как настоятелю Дегберту упрекать местных мужчин, ставящих под сомнение церковные правила брака, когда он сам ничуть не лучше этих мужчин?

Дренг вызвал у Олдреда отвращение, а Дегберт монаха взбесил. Эти люди не служили ни Всевышнему, ни своей пастве. Священнослужители брали деньги у бедных крестьян и жили привольно, так что меньшее, что они могли сделать взамен, — это добросовестно отстаивать службы и молиться за души людей, которые их кормили. Но здешние забирали себе церковные деньги и вели на них привычную праздную жизнь. Они хуже воров. Это кощунство, никак иначе.

Увы, если он прямиком выскажет Дегберту все, что думает, то этим все равно ничего не добьется.

Олдреда, помимо всего прочего, обуревало любопытство. Дегберт не испытывал страха, творя свои бесчинства, — наверное, потому, что уповал на покровительство могущественного епископа. Вдобавок тут было что-то еще. Обыкновенно сельские жители не медлили с жалобами на ленивых или грешных священников; они ждали, что духовные пастыри будут строго соблюдать устои, заповеданные матерью-церковью. Однако никто из тех, с кем сегодня разговаривал Олдред, не осуждал ни Дегберта, ни монастырь в целом. Если вспомнить, большинство людей неохотно отвечало на его вопросы. Только Милдред и ее сыновья оказались дружелюбными и открытыми. Олдред знал, что ему недостает умения располагать к себе — в этом ему хотелось бы походить на даму Рагну из Шербура и научиться превращать в друга каждого встречного, — но вряд ли его манеры настолько скверные, чтобы этим можно было объяснить молчаливость жителей Дренгс-Ферри.

Здесь что-то происходило, и Олдред был полон решимости выяснить, что именно.

6

Начало августа 997 г.

Среди ржавых старых инструментов, оставленных предыдущим владельцем дома, была коса-жатка с длинной ручкой, позволявшая косить траву, не сгибаясь в три погибели. Эдгар отчистил и заточил лезвие и приделал новую деревянную ручку. Братья по очереди выходили на жатву. Дожди прекратились, скошенная трава превратилась в сено, которое матушка продала Беббе за жирную свинью, бочонок угрей, петуха и шесть кур.

Затем настал черед овса, который следовало обмолотить. Эдгар сделал цеп из двух палок, длинной рукоятки и короткого молотильника, и скрепил их полоской кожи, до сих пор не возвращенной Беббе. В прохладный день он опробовал свое изобретение под внимательным присмотром Бриндла: разложил несколько стеблей овса на плоском участке сухой земли и начал их молотить. Он не был крестьянином, придумывал все на ходу с помощью матушки. Выяснилось, что цеп исправно служит своему назначению: питательные семена отделялись от бесполезной шелухи, которую разносило порывами ветра.

Оставшиеся зерна выглядели маленькими и сухими.

Эдгар немного отдохнул. Светило солнце, настроение было отличным. Угорь в похлебке придал ему сил. Большую часть рыбы матушка закоптила, подвесив на стропилах дома. Когда закончится копченый угорь, им, возможно, придется забить свинью и приготовить ветчину. А курицы должны начать нестись, прежде чем пойдут на еду. Перезимовать на этом скудном пропитании четверым взрослым людям, конечно, непросто, но теперь, похоже, смерть от голода семейству не грозит.

Сам дом выглядел обитаемым. Эдгар заделал все дыры в стенах и крыше. Пол устилал свежий тростник, каменный очаг топили хворостом из сваленных в лесу деревьев. Пожалуй, Эдгар не согласился бы прожить так всю свою жизнь, но ему стало казаться, что они с родичами благополучно справились с самыми тяжкими испытаниями.

Появилась матушка.

— Я видела Квенбург несколько минут назад. Она тебя искала?

Эдгар смутился.

— С какой стати?

— А кто еще мог ей понадобиться? Мне вот думается, что ты ее… гм… заинтересовал.

— Она пыталась приставать, но я откровенно ей сказал, что она меня не интересует. К сожалению, она обиделась.

— Я рада. Честно говоря, я боялась, что ты выкинешь какую-нибудь глупость после смерти Сунгифу.

— Мама, о чем ты?! Квенбург не красотка, и нрав у нее склочный, но даже будь она ангелом, я бы в нее не влюбился.

Матушка сочувственно кивнула.

— Твой отец был таким же. Однолюб, так вроде говорят. Его мать рассказывала мне, что он не смотрел ни на одну девушку, кроме меня. Даже после свадьбы он остался таким же, что еще более необычно. Но ты молод. Нельзя хранить верность мертвой девушке до конца своих дней.

Эдгар думал по-другому, но не хотел спорить с матерью.

— Может быть, — сказал он.

— Рано или поздно найдется кто-то еще, — настаивала матушка. — Скорее всего, чувство застанет тебя врасплох. Будешь думать, что все еще верен старой любви, но вдруг сообразишь, что уже давно заглядываешься на другую девушку.

Эдгар ее поддел:

— Никак ты снова собралась замуж?

— Эй, умник, речь не обо мне! Но нет, не собралась.

— Почему?

Матушка долго молчала, и Эдгар даже успел испугаться, не обидел ли он ее своим вопросом. Но наконец она ответила, поразмыслив:

— Твой отец был скалой. Он говорил ровно то, что делал, и всегда выполнял свои обещания. Он любил меня и вас троих, его чувства не менялись два десятка лет. Он не был красив, чего уж там; порой ворчал, не без этого, но я полностью ему доверяла, и он никогда меня не подводил. — Слезы навернулись на ее глаза. — Мне ни к чему другой муж, и я твердо знаю, что нигде на свете не найду второго такого человека, как он.

Говорила она размеренно и обдуманно, но под конец чувства все же прорвались. Она взглянула на летнее небо и прошептала:

— Я так по тебе скучаю, мой любимый!

Эдгар чуть не разревелся. Они постояли молча с минуту, а потом матушка кашлянула, вытерла глаза и сказала:

— Довольно.

Эдгар ее понял.

— Правильно я молочу?

— Все хорошо. И цеп вроде надежный. Но зерна немножко вялые. Нас ждет голодная зима.

— Мы что-то сделали не так?

— Нет, почва плохая.

— Но мы же выживем, верно?

— Да, выживем. Кстати, еще поэтому мне радостно, что ты не сошелся с Квенбург. У этой девушки лицо вечно голодной. Нам не прокормить пятого взрослого, не говоря уже о детях, которые могли бы у вас родиться. Мы бы все поумирали с голоду.

— Может, следующий год будет лучше.

— Мы унавозим поле, перед тем как распахивать, это должно помочь, но все же чудес не бывает — невозможно получить хороший урожай из бедной почвы.

Матушка, как всегда, выказывала предусмотрительность и стойкость, но Эдгар за нее беспокоился. Она изменилась после смерти отца. При всей своей решительности она больше не казалась неуязвимой. Она всегда была сильной, но теперь он спешил помочь ей поднять дрова для костра или притащить полное ведро воды от реки. Он не заговаривал с нею об этом, ей не понравились бы намеки на слабость. В этом отношении она больше походила на мужчину. Но Эдгар не мог не задумываться о мрачном будущем без матушки, хоть и гнал от себя эти мысли.

Бриндл внезапно и встревоженно гавкнул. Эдгар нахмурился: собака часто лаяла задолго до того, как люди узнавали о грядущих неприятностях. Мгновение спустя он различил крики — не просто вздорный ор, а вопли, исполненные боли и ярости. Кричали его братья, он слышал голоса обоих; должно быть, подрались друг с другом.

Эдгар побежал на шум, доносившийся как будто от амбара с другой стороны дома. Бриндл помчался следом, не переставая лаять. Краем глаза Эдгар заметил, как матушка рачительно подобрала обмолоченный овес, спасая зерна от птиц.

Эрман и Эдбальд катались по земле возле сарая, били и кусали друг друга, рыча от ярости. Веснушчатый нос Эдбальда кровоточил, а у Эрмана была кровавая ссадина на лбу.

— Хватит, вы двое! — воскликнул Эдгар, но на него не обратили внимания. Вот дурачье, подумалось ему, нам ведь нужны все наши силы для этой проклятой земли.

Причина драки стояла в двух шагах. Квенбург глядела на братьев и радостно смеялась. Она была совершенно голой. Увидев ее, Эдгар исполнился отвращения.

Эрман перекатился, очутился сверху и занес здоровенный кулак, норовя ударить Эдбальда в лицо. Воспользовавшись возможностью, Эдгар схватил Эрмана сзади обеими руками и потянул на себя. Потеряв равновесие, Эрман не смог сопротивляться и рухнул на землю, выпустив Эдбальда.

Эдбальд вскочил и ударил Эрмана ногой. Эдгар схватил Эдбальда за ногу и повалил обратно. Эрман кое-как поднялся, отпихнул Эдгара и упрямо полез на Эдбальда. Квенбург восторженно захлопала в ладоши.

Раздался властный голос.

— Немедленно прекратите, глупые мальчишки! — сурово проговорила матушка, выходя из-за угла дома. Эрман и Эдбальд тут же замерли.

— Ну вот, испортила все веселье! — огорчилась Квенбург.

— А ты надень платье, бесстыдница! — прикрикнула матушка.

На мгновение почудилось, будто Квенбург раздумывает, хватит ли ей смелости бросить вызов матушке и послать ту к дьяволу, но все же благоразумие взяло верх. Она развернулась, шагнула в сарай и наклонилась, подбирая брошенное платье. Нарочито медленно, убедившись, что все хорошо видят ее ягодицы. Затем снова повернулась и подняла платье над головой, задрав руки так, что ее груди зазывно выпятились. Эдгар не мог не смотреть — и заметил, что она пополнела с тех пор, как он увидел ее обнаженной в реке.

Наконец она прикрыла тело. Причем дрыгалась туда и сюда и вертела задом, пока платье не легло как надо.

— Да смилуются над нами небеса! — пробормотала матушка.

Эдгар заговорил со своими братьями:

— Ну? Один из вас с нею развлекался, а другой стал возражать, так?

— Эрман ее заставил! — возмущенно воскликнул Эдбальд.

— Никого я не заставлял, — пробурчал Эрман.

— Да как же так? Она ведь меня любит!

— Я ее не заставлял, — повторил Эрман. — Она сама захотела.

— Чего? Совсем изоврался!

— Квенбург, Эрман тебя заставлял? — спросил Эдгар.

Девушка будто застеснялась.

— Ой, он такой ловкий. — Чувствовалось, что происходящее ей нравится.

— Эдбальд говорит, что ты его любишь. Это правда?

— О да. — Она помолчала. — Я люблю Эдбальда. И Эрмана.

Матушка с отвращением фыркнула.

— Хочешь сказать, что отдавалась им обоим?

— Да. — Квенбург, похоже, была страшно довольна собой.

— И сколько раз?

— Ой, много.

— Давно это у вас?

— С тех пор, как вы прибыли сюда.

Матушка раздосадованно покачала головой.

— Хвала Всевышнему, что у меня нет дочери.

— Я вообще-то не одна тут развлекалась! — напомнила Квенбург.

Матушка вздохнула.

— Да уж, тут нужны двое.

— Я старший, — заявил Эрман, — мне первым жениться.

Эдбальд обидно расхохотался.

— С чего ты взял, что так должно быть всегда? Я женюсь, когда захочу, а не когда ты мне разрешишь.

— Я-то могу позволить себе жену, а ты — нет. Ты нищий, понял, а я однажды унаследую дом!

Эдбальд возмутился.

— Нас трое, сыновей! Дом поделят между всеми, когда мама умрет, а этого, я надеюсь, не случится еще много лет.

— Не дури, Эдбальд, — вмешался Эдгар. — Это хозяйство сейчас еле кормит нашу семью. Если нам троим придется каждому содержать семью на трети здешней земли, мы все быстро перемрем от голода.

— Эдгар, как обычно, единственный из вас мыслит здраво, — добавила матушка.

Эдбальд, судя по гримасе, неподдельно обиделся.

— Мама, это значит, что ты меня выгоняешь?

— Я никогда так не поступлю, и ты это знаешь.

— Значит, мы трое должны блюсти целомудрие, как монахи в монастыре?

— Надеюсь, что нет.

— Тогда что нам делать?

Ответ матушки застал Эдгара врасплох.

— Надо потолковать с родителями Квенбург. Пошли к ним.

Эдгар сомневался, что это принесет какую-то пользу. Дренг мужчина вспыльчивый, он попросту полезет в драку, только и всего. Лив, конечно, умнее и добрее мужа. Но у матушки, видимо, кое-что припрятано в рукаве, оставалось лишь гадать, что именно.

Они шли по берегу реки. Там, где недавно собирали сено, трава уже успела снова пойти в рост. Деревня нежилась в лучах августовского солнца, и в ней было тихо, если не считать постоянного плеска реки.

В таверне были Этель, младшая жена Дренга, и рабыня Блод. Этель улыбнулась Эдгару, которого почему-то выделяла. Она сказала, что Дренг в церкви у своего брата, и Квенбург пошла за отцом. Лив Эдгар отыскал на пивоварне, она мешала сусло граблями и охотно оторвалась от этого занятия. Перед тем как уйти, она наполнила кувшин элем и отнесла на скамью перед таверной. Тем временем Квенбург привела отца.

Все уселись на солнышке, наслаждаясь легким ветерком с воды. Блод разлила эль по кружкам, и матушка, не затягивая, коротко описала положение дел.

Эдгар исподтишка изучал лица собравшихся. Эрман и Эдбальд как будто начали понимать, какого дурака сваляли, раз уж их обоих обманули, хотя они-то думали, что обманывают друг друга. Квенбург очевидно гордилась своей властью над двумя юношами. Ее родители, похоже, нисколько не удивились случившемуся — наверное, что-то подобное бывало и раньше. Недаром Дренг ощетинивался всякий раз, стоило хотя бы намекнуть на распущенность его дочери. Лив выглядела усталой. Матушка вела разговор твердо и уверенно; в конце концов, подумал Эдгар, она примет окончательное решение.

Когда матушка закончила, Лив сказала:

— Квенбург пора замуж. В противном случае она понесет от какого-нибудь случайного прохожего, а тот сбежит, оставив нас растить ублюдка.

Эдгару очень хотелось сказать, что этот ублюдок будет ее внуком, однако он сумел сдержаться.

— Не говори так о моей дочери, — прорычал Дренг.

— Она и моя дочь, между прочим.

— Ты слишком сурова с нею. У каждого свои недостатки…

Матушка перебила:

— Мы все хотим, чтобы она вышла замуж, но где она будет жить? Мне не прокормить лишнего рта, не говоря уже о двух.

— Я не собираюсь выдавать дочь замуж за человека, который не сможет ее содержать, — заявил Дренг. — Я вообще-то двоюродный брат элдормена Ширинга! Моя дочь выйдет замуж за знатного мужчину!

Лив с издевкой рассмеялась.

— Кроме того, — продолжал Дренг, — я не могу ее отпустить. Здесь слишком много работы. Мне нужен кто-то молодой и сильный, чтобы перевозить путников. Блод в тягости, а сам я не справлюсь из-за спины. Викинг сбил меня с лошади…

— Да, да, в битве при Уотчете, — вмешалась Лив. — Люди болтают, будто ты был здорово пьян и упал со шлюхи, а не с лошади.

Матушка гнула свое:

— Дренг, когда Квенбург уйдет, ты сможешь нанять Эдгара.

«Ого, — мысленно воскликнул Эдгар, — а вот такого я не ждал».

— Он молод и силен, а еще сможет изготовить тебе новую лодку взамен той деревяшки, которая вот-вот потонет.

Эдгар не знал, нравится ему эта затея или нет. Он обожал возиться с лодками, но успел возненавидеть Дренга.

— Нанять этого дерзкого щенка? — презрительно бросил Дренг. — Кому надобен пес, брешущий на своего хозяина? Эдгар мне не нужен.

Матушка не отступалась:

— Будешь платить ему полпенни в день. Дешевле тебе лодку никто не сделает.

На лице Дренга появилось расчетливое выражение, когда он сообразил, что Милдред выставляет разумные условия. Тем не менее он продолжал упрямиться:

— Нет, мне это не нравится.

— Мы должны что-то сделать, — проговорила Лив.

Дренг набычился:

— Я ей отец, как скажу, так и будет.

— Есть еще одна возможность, — сказала матушка.

«Вот оно, — подумал Эдгар. — Что за хитрость она придумала?»

— Так выкладывай, женщина! — рявкнул Дренг. Он старался показать, что несет ответственность за дочь, но никто в это не верил.

Матушка долго молчала, а потом изрекла:

— Квенбург должна стать женой Эрману и Эдбальду. Обоим.

Такого Эдгар тоже не ожидал.

Дренг опешил:

— Что, у нее будет два мужа?

Лив многозначительно усмехнулась:

— Ага, как по две жены у многих мужчин.

Дренг скривился, но прямо сейчас не мог найти слов, чтобы возразить Лив.

— Я слышала о таких браках, — спокойно сказала мама. — Это случается, когда двое или трое братьев наследуют хозяйство, слишком малое для нескольких семей.

— Но как это будет? — не понял Эрман. — Я имею в виду… ну, ночью?

— Братья возлегают с женой по очереди, — объяснила матушка.

Эдгар был уверен, что не хочет в этом участвовать, но пока молчал, не желая мешать матушке. Ей он скажет обо всем позже. Если задуматься, она должна догадываться о его истинных чувствах.

— Я знавала такую семью, — поделилась Лив. — В детстве у меня была подружка, так у нее были одна мать и двое отцов.

Интересно, можно ли этому верить. Он вгляделся в лицо женщины; похоже, та и вправду что-то такое вспоминала.

— Ее звали Маргарет.

— Именно так, — подтвердила матушка. — Когда рождается ребенок, никто не знает, какой из братьев отец, а кто дядя. Если люди подобрались разумные, никого это не заботит. Они попросту растят всех детей как своих собственных.

— А как насчет свадьбы? — справился Эдбальд.

— Вы принесете обычные клятвы в присутствии нескольких очевидцев. Я бы позвала лишь родичей из двух семей.

— Ни один священник не благословит такой брак, — возразил Эрман.

— К счастью, священник нам не понадобится, — ответила матушка.

— А если все-таки захотим, чтобы он был, брат Дренга обязательно нам поможет, — язвительно добавила Лив. — Дегберт сам живет с двумя женщинами.

— Это жена и наложница, — пояснил Дренг словно в оправдание.

— Поди разбери, кто из них кто.

— Ладно, — матушка махнула рукой. — Квенбург, тебе есть что сказать отцу?

Девушка озадаченно моргнула.

— Да вроде нет.

— А если подумать?

«Что еще?» — спросил себя Эдгар.

— Нет. — Квенбург нахмурилась.

— У тебя не было месячной крови с тех самых пор, как мы прибыли в Дренгс-Ферри, верно?

Матушка сумела удивить Эдгара в третий раз подряд. Квенбург тоже изумилась:

— Откуда ты узнала?

— Твоя фигура изменилась. Ты слегка прибавила в весе у талии, твоя грудь стала больше. Полагаю, и соски побаливают.

Квенбург испугалась и заметно побледнела.

— Да откуда ты все знаешь? Ты что, ведьма?

Лив сообразила первая:

— Ой-ой, я должна была заметить признаки.

«Твое зрение затуманилось от эля», — мысленно объяснил ей Эдгар.

— Да о чем вы все болтаете?! — воскликнула Квенбург.

— У тебя будет ребенок, — спокойно ответила матушка. — Когда перестает идти месячная кровь, значит, ты понесла.

— Да ну?

Эдгар спросил себя — как девчонка может дожить до пятнадцати лет и не знать о таком?

Дренг впал в ярость:

— Выходит, она уже в тягости?

— Да, — отозвалась матушка. — Я поняла это, когда увидела ее голой. И она не знает, кто отец — Эрман или Эдбальд.

Дренг злобно уставился на Милдред:

— По твоим словам получается, что она не лучше шлюхи!

— Успокойся, Дренг, — ввернула Лив. — Сам спишь с двумя женщинами, но тебя-то никто шлюхой не зовет.

— С тобой я давно не спал.

— Милость, за которую я ежедневно благодарю небеса.

— Кто-то должен помочь Квенбург растить ребенка, Дренг, — сказала матушка. — Выбор у нас невелик. Она может остаться с тобой, и ты поможешь воспитывать внука.

— Ребенку нужен отец. — В кои-то веки Дренг рассуждал на удивление здраво. Эдгар заметил, что он смягчается в присутствии Квенбург.

— Или Эрман и Эдбальд женятся на Квенбург, — продолжала матушка, — и они будут воспитывать ребенка вместе. Если так случится, то Эдгар переберется на житье к тебе, и ты будешь платить ему по полпенни в день помимо еды.

— Мне не нравится ни то, ни другое.

— Предложи свое.

Дренг открыл было рот, но не произнес ни слова.

— А ты что думаешь, Квенбург? — спросила Лив. — Ты-то хочешь замуж сразу за Эрмана и Эдбальда?

— Хочу, — ответила Квенбург. — Мне они оба нравятся.

— Так когда у нас свадьба? — уточнила Лив.

— Завтра, — подытожила матушка. — В полдень.

— Где? Здесь?

— Вся деревня заявится.

Дренг сварливо проворчал:

— Я не намерен бесплатно поить элем этих дармоедов.

— А я не хочу по десять раз на дню растолковывать про этот брак каждому дурню в Дренгс-Ферри, — возразила матушка.

— Давайте у нас соберемся, — подал голос Эдгар. — Остальным сообщим позже.

— Я принесу бочонок эля, — пообещала Лив.

Матушка вопросительно посмотрела на Этель, которая до сих пор помалкивала.

— Я приготовлю медовые лепешки, — сказала та.

— Здорово! — обрадовалась Квенбург. — Люблю медовые лепешки.

Эдгар недоверчиво уставился на нее. Она только что согласилась выйти замуж за двоих мужчин, а сама думает о лепешках.

— Так что, Дренг? — настаивала матушка.

— Я буду платить Эдгару по фартингу в день.

— Решено. — Милдред встала. — Тогда мы ждем вас всех завтра в полдень.

Трое ее сыновей последовали за нею прочь от таверны.

«Я больше не крестьянин», — твердил себе Эдгар.

7

Конец августа 997 г.

Рагна не понесла.

Две недели после того, как Уилвульф покинул Шербур, ее терзали опасения на сей счет. Оплодотворена и покинута — это предельное унижение, в особенности для девушки знатного рода. Дочь крестьянина, постигни ее та же участь, тоже подвергнется осмеянию и презрению, однако в конечном итоге сможет найти человека, который возьмет ее замуж и согласится воспитывать чужого ребенка, но вот поруганной благородной дамы станут сторониться все мужчины ее сословия.

По счастью, самого страшного не случилось. Месячную кровь она встретила с такой же радостью, с какой встречают долгожданный восход солнца.

Пожалуй, Рагне следовало бы возненавидеть Уилвульфа, но она вдруг поняла, что ненависти в ней нет. Пусть он ее предал, она все еще тосковала по нему. Она знала, что ведет себя глупо, ну и ладно, ведь им никогда, скорее всего, не увидеться вновь.

Отец Луи вернулся в Реймс, не заметив начала отношений между Рагной и Уилвульфом; судя по всему, он счел, что Рагна будет подходящей женой для молодого виконта Гийома, поскольку сам Гийом явился в Шербур, чтобы сделать окончательный выбор.

Он обрел в Рагне совершенство.

Таковы были его собственные слова. Гийом изучал ее, иногда касался ее подбородка, чуть поворачивая голову девушки в одну или другую сторону, вверх или вниз, чтобы свет упал иначе на лицо. «Совершенство, — шептал он. — Глаза зеленые, как море, такого оттенка я прежде никогда не видел. Нос прямой и такой красивый. Скулы на загляденье. Кожа бледная, а прекраснее всего волосы». По большей части Рагна волосы прикрывала, как подобает всем уважаемым женщинам, но умело позволяла нескольким прядям выбираться на свободу. «Яркое золото — должно быть, как на крыльях ангелов».

Ей льстили подобные сравнения, но все же она не могла отделаться от ощущения, что Гийом смотрит на нее с тем восторгом, с каким глядел бы на милую брошь, на самые ценные предметы своего собрания. А вот Уилвульфу и в голову не приходило считать ее совершенством. Однажды он честно сказал: «Клянусь всеми богами, мои руки сами так и тянутся к тебе»…

Как мужчина Гийом был крайне привлекателен. Рагна поглядывала на него на высоком парапете замка Шербур, откуда они вдвоем разглядывали корабли в бухте: ветер ерошил ему волосы, длинные и шелковистые, темно-русые с огненно-рыжими прядками. Глаза карие, черты лица безукоризненные. Словом, он был куда красивее Уилвульфа, но служанки в замке не краснели и не хихикали, когда он проходил мимо. Уилвульф обладал несомненной мужской привлекательностью, которой Гийом начисто был лишен.

Гость подарил Рагне шелковую шаль, расшитую его матерью. Рагна развернула подарок и полюбовалась затейливым узором из листьев и громадных птиц.

— Великолепная работа, — оценила она. — Должно быть, твоя матушка трудилась не меньше года.

— У нее хороший вкус.

— Расскажи, какая она.

— Мама замечательная. — Гийом улыбнулся. — Наверное, каждый сын скажет то же самое о своей матери.

Рагна могла бы поспорить, но придержала язычок.

— Лично я думаю, что благородной даме надлежит владеть всеми умениями, каковые подразумеваются работой с тканями, — изрек Гийом, и Рагна поняла, что сейчас ей предстоит выслушать заранее подготовленную речь. — Прядение, ткачество, крашение, сочетание, вышивание и, конечно же, стирка. Женщина должна править этим миром так, как ее супруг управляет своими владениями.

Похоже, виконт полагал, что делает женщинам щедрую уступку.

— Я все это терпеть не могу! — решительно выпалила Рагна.

— Ты не вышиваешь? — изумился Гийом.

Рагна справилась с побуждением увильнуть от прямого ответа. Пусть узнает, какова она на самом деле. «Я такая, какая есть».

— Упаси Боже, — проговорила она с содроганием.

Гийом явно растерялся.

— Но почему?

— Я люблю красивую одежду, как и большинство людей вокруг, но не хочу ее шить. Мне быстро надоедает.

Он выглядел разочарованным.

— Надоедает?

Возможно, настала пора немного подсластить горечь.

— А ты не думал, что благородная дама может исполнять и другие обязанности? Скажем, ее муж отправился воевать, что тогда? Кто-то же должен проследить за тем, чтобы подати выплачивались и справедливость торжествовала.

— Это особые случаи.

Рагна решила, что достаточно ясно высказала свое мнение и лучше слегка отступить, чтобы не накалять обстановку.

— Именно так, — подтвердила она неискренне. — В особых случаях.

Гийом облегченно вздохнул и сменил тему:

— Какой прекрасный вид отсюда!

Замок возвышался над окружающей местностью, вражеское войско можно было углядеть издалека и заблаговременно подготовиться к обороне — или к бегству. Недаром этот замок возвели вблизи побережья. Впрочем, взор Гийома был устремлен на город Шербур. Река Дивет извивалась то влево, то вправо между деревянных домов, крытых соломой, и впадала в бухту. По улицам сновали телеги, одни катили в гавань, другие двигались в обратном направлении, их колеса поднимали пыль с выжженной солнцем земли. Викингов тут больше не привечали, граф Хьюберт сдержал обещание, данное Уилвульфу, однако у берега стояли на якоре несколько кораблей других народов, а еще горстка расположилась чуть дальше. К гавани приближалось норманнское торговое судно, низко сидящее в воде, груженное, быть может, железом или камнем. Следом виднелись очертания английского корабля.

— Торговый город. — В этом замечании Гийома Рагна уловила нотку неодобрения.

— А каков собой Реймс? — спросила она.

— Святое место, — мгновенно откликнулся виконт. — Хлодвига, короля франков, в незапамятные времена крестил там епископ Реми. Легенда гласит, что с небес слетел белый голубь, несущий ковчежец со Святой Стеклянницей, в ней было священное масло, которым с тех самых пор помазывают каждого нашего монарха.

Рагне подумалось, что в Реймсе все равно должна быть какая-то торговля, не только чудеса и коронации, но усилием воли девушка заставила себя промолчать. В общении с Гийомом ее воля непрестанно закалялась.

Она осознала, что ее терпение на исходе. Долг выполнен, можно уходить.

— Пойдем вниз? — предложила она и прибавила, желая скрасить впечатление: — Не могу дождаться, надо показать маме эту замечательную шаль.

Они спустились по деревянным ступеням и вошли в большую залу. Женевьевы нигде не было видно, так что Рагне представился повод покинуть Гийома и отправиться в личные покои графа и графини. Мать сидела у окна и просматривала содержимое шкатулки с драгоценностями, выбирая булавку для платья.

— Здравствуй, милая, — рассеянно произнесла графиня. — Ты уже поладила с Гийомом? Он такой прелестный.

— Он очень любит свою мать.

— Как мило.

Рагна показала шаль:

— Она вышила вот это для меня.

Женевьева повертела шаль в руках.

— Как заботливо с ее стороны, — восхитилась она.

Рагна перестала сдерживать себя.

— Мама, он мне нисколько не нравится!

Женевьева раздраженно фыркнула.

— Ты привыкнешь.

— Я старалась, честное слово, но…

— Чем он тебя не устраивает, скажи на милость?

— Он хочет, чтобы я занималась вышивкой.

— Что ж, это вполне естественно для графини. Или ты думаешь, что он сам будет шить себе?

— Он такой чопорный!

— Вовсе нет. Хватит выдумывать. Очень привлекательный молодой человек.

— Жаль, что я не умерла в детстве.

— Милая, перестань уже тосковать по тому английскому верзиле. Во-первых, он тебе не пара, а во-вторых, он давно уплыл домой.

— К сожалению, ты права.

Женевьева оторвалась от шкатулки.

— Послушай меня внимательно. Нельзя дальше откладывать замужество, не то останешься старой девой.

— Может, оно и к лучшему.

— Даже думать так не смей! Знатная женщина не может быть одинокой! Она бесполезна, но ей по-прежнему нужны платья, драгоценности, лошади и слуги, а отец устает платить за дочь и ничего не получать взамен. Более того, замужние женщины ее ненавидят, считают, будто она хочет украсть их мужей.

— Можно податься в монахини.

— Чушь какая! Ты никогда не была особо набожной.

— Монахини поют гимны, молятся и ухаживают за страждущими.

— А еще затевают шашни с другими монахинями. По счастью, ты, сдается мне, не из таких. Я помню ту порочную девицу из Парижа, Констанцию, но ты ничуть не похожа на нее.

Рагна покраснела. Она и не подозревала, что матери известно об их с Констанцией шалостях. Они целовались, трогали друг дружку за грудь и ласкали себя, но Рагна не испытывала возбуждения, и потому Констанция в конце концов обратила свое внимание на другую девушку. Интересно, о многом ли мама догадывается?

Так или иначе, она, конечно, права: любовная связь с женщиной вовсе не казалась Рагне предметом мечтаний.

— Итак, — продолжала Женевьева, — Гийом, на мой взгляд, будет наилучшим выбором.

Выгодная партия, мысленно скривилась Рагна. Ей хотелось бури чувств, от которой запело бы сердце, а мать предлагала выгодную партию.

Тем не менее ей, похоже, все-таки придется выйти за Гийома.

От матери она ушла в мрачном настроении. Миновала большую залу и вышла на солнечный свет, надеясь хоть так взбодриться.

У замковых ворот толпились гости, сошедшие, должно быть, с борта одного из тех кораблей, которые Рагна видела со стены. Выделялся мужчина с усами, но без бороды, по виду истинный англ, и на какой-то миг девушка вообразила, что это вернулся Уилвульф. Высокий, светловолосый, с крупным носом и крепким подбородком… Вдруг померещилось, что Уилвульф и вправду возвратился, что он опомнился и решил жениться на Рагне. Однако мгновение спустя она поняла, что макушка у этого мужчины выстрижена, что на нем длинная черная мантия священнослужителя. Вблизи стало заметно, что его глаза расставлены не так широко, уши громадные, а лицо, пускай незнакомец и был, возможно, помоложе Уилвульфа, уже изборождено морщинами. Походка тоже была иной: Уилвульф ступал твердо, а этот человек каждым своим шагом источал высокомерие.

Ни отца, ни кого-либо из старших слуг рядом не наблюдалось, поэтому Рагне выпало приветствовать гостя. Она двинулась ему навстречу и поздоровалась:

— Добрый день, путник. Добро пожаловать в Шербур. Я Рагна, дочь графа Хьюберта.

Чужак напугал Рагну — он окинул ее пристальным взором, на его губах под усами играла насмешливая улыбка.

— Вот как? — В его тоне сквозило недоверие. — Честно?

На норманнском наречии он говорил бегло, лишь слегка коверкая звуки.

Девушка растерялась, не знала, как на это отвечать, однако ее молчание, по-видимому, нисколько не смутило гостя. Он осмотрел Рагну с головы до ног, как если бы оглядывал лошадь, проверяя, все ли в порядке. Этот взгляд был откровенно грубым.

— Позволь представиться, — произнес мужчина. — Я епископ Ширинга. Меня зовут Уинстен, а мой брат — элдормен Уилвульф.

* * *

Рагна не находила себе места. Само появление Уинстена в Шербуре будоражило ее воображение. Это же брат Уилвульфа! Всякий раз, поглядывая на епископа, она думала о том, насколько близок этот мужчина к ее возлюбленному. Они вместе выросли. Уинстен должен хорошо знать Уилвульфа, должен восхищаться его достоинствами, уметь прощать его слабости и распознавать его настроение намного лучше, чем удавалось Рагне. Вдобавок он и внешне отчасти походил на Уилвульфа.

Рагна велела своей бойкой горничной Кэт построить глазки одному из телохранителей Уинстена, здоровяку по имени Кнебба. Все телохранители епископа говорили на чуждом языке, поэтому общаться приходилось преимущественно жестами, но Кэт все же сумела кое-что разузнать. Епископ Уинстен на самом деле приходился элдормену Уилвульфу единокровным братом. Мать Уилвульфа умерла, его отец женился повторно, и вторая жена родила ему Уинстена и младшего брата Уигельма. Эти трое уверенно правили западом Англии: элдормен, епископ и тан. Они были обеспеченными людьми, но их доходам стали угрожать набеги викингов.

Что привело Уинстена в Шербур? Быть может, телохранители и знали, но говорить отказывались.

Скорее всего, епископ приплыл уточнить договор, который заключили между собой Уилвульф и граф Хьюберт. Наверное, он решил проверить, держит ли Хьюберт данное слово и не пускает ладьи викингов в гавань Шербура. Или, возможно, он приплыл ради Рагны…

Уже вечером она узнала правду.

После ужина, когда граф Хьюберт собрался было уйти, Уинстен его перехватил и принялся что-то негромко втолковывать. Рагна едва слышала их голоса, а слов и подавно не могла разобрать. Хьюберт отвечал столь же тихо, затем кивнул и направился в личные покои в сопровождении Женевьевы.

Вскоре после этого Женевьева позвала Рагну.

— Что стряслось? — с порога воскликнула Рагна, тяжело дыша. — Что вам сказал этот Уинстен?

Мать сердито хмурилась.

— Пускай отец тебе скажет.

Граф Хьюберт не мешкал.

— Епископ Уинстен привез тебе предложение руки и сердца от элдормена Уилвульфа.

Рагна не могла спрятать торжествующую улыбку.

— Надо же! Я не смела и надеяться! — Она велела себе успокоиться, чтобы не начать скакать по покоям, как ребенок. — Я-то думала, что к ним снова явились викинги.

— Дочь, не тешь себя пустыми фантазиями! — Женевьева оставалась все такой же суровой. — Мы вряд ли примем это предложение.

Рагна пропустила ее слова мимо ушей. Она сбежит от Гийома и выйдет замуж за человека, которого любит!

— Значит, я ему небезразлична!

— Твой отец согласился подумать над предложением элдормена, только и всего.

— Долг обязывает, — пояснил граф Хьюберт. — Иначе бы я оскорбил этого человека.

— Надо было сразу его прогнать! — не унималась Женевьева.

— Возможно, — отозвался граф. — Но лучше не торопиться со словами, чтобы не натворить дел. К чему обижать людей?

— Короче говоря, твой отец выслушает гостя и вежливо ему откажет.

— Отец, расскажи мне, что предлагают англы, — попросила Рагна. — Я хочу знать, даже если ты откажешь Уинстену.

Граф помедлил. Он никогда не любил ссориться с соседями.

— Конечно, милая.

Женевьева с отвращением фыркнула.

Рагна положилась на удачу.

— А лучше позволь мне присутствовать на вашей с Уинстеном встрече.

— Ты способна хранить молчание, что бы ни услышала?

— Да.

— Клянешься?

— Клянусь.

— Тогда позволяю.

— Иди спать, — распорядилась Женевьева. — Остальное обсудим утром.

Рагна ушла от родителей и легла на кровать в зале, свернувшись калачиком. Ее так и подмывало вскочить, чувства, переполнявшие грудь, требовали выхода. Уилвульф и вправду ее любит!

Когда потушили светильники и в зале стало темно, сердцебиение замедлилось, а тело Рагны расслабилось. При этом мыслить она стала яснее. Если Уилвульф ее любит, то почему сбежал без объяснения причин? Найдется ли у Уинстена оправдание поведению брата? Если епископ промолчит, она спросит у него напрямую.

Эта отрезвляющая мысль позволила Рагне наконец заснуть.

Проснулась она с первыми лучами солнца и сразу подумала об Уилвульфе. Что стояло за его сватовством? Обычно даме знатного рода предлагали достаточный доход, такое содержание, которого хватит на жизнь, если ее муж вдруг умрет и она останется вдовой. Детей, которым предстояло стать наследниками денег или титулов, обыкновенно воспитывали на родине отца, даже если тот умирал. Порой брак зависел от одобрения короля, а помолвка превращалась в сделку — противное слово! — как при заключении торгового соглашения.

Сильнее всего Рагну беспокоило то, что в предложении Уилвульфа окажутся какие-то условия, которые дадут ее родителям повод для отказа.

Одевшись, она пожалела, что не проспала дольше. Кухонные слуги и конюхи вставали рано каждый день, но все прочие, в том числе Уинстен, еще крепко спали. Рагна с трудом уняла желание подойти к епископу, схватить его за плечо, разбудить и подробно расспросить.

Она отправилась на кухню, выпила кружку сидра и съела кусок хлеба, смоченного в меде. Потом взяла половину спелого яблока, пошла на конюшню и угостила свою кобылку Астрид. Та с благодарностью схрумкала плод.

— Ты-то от любви не страдаешь, — пробормотала Рагна на ухо лошади. Впрочем, она лукавила, ибо знала, что в летнюю пору Астрид случалось высоко задирать хвост, и тогда следовало держать кобылку подальше от жеребцов.

Солома на полу конюшни была влажной и вонючей. Конюхи совсем обленились. Рагна велела немедленно принести свежую солому.

Замок потихоньку просыпался. Мужчины шли к колодцу выпить воды, женщины умывались. Слуги внесли в большую залу хлеб и сидр. Собаки клянчили объедки, кошки в засаде подстерегали мышей. Граф с графиней вышли из своих покоев и сели за стол. Начался завтрак.

Сразу после трапезы граф пригласил Уинстена в свои покои. Женевьева и Рагна последовали за мужчинами.

Все расселись и приготовились слушать епископа. Тот заговорил прямо:

— Будучи здесь шесть недель назад, элдормен Уилвульф влюбился в даму Рагну. По возвращении домой он понял, что без нее его жизнь будет пустой. Он просит у графа и графини согласия на брак с их дочерью.

— Что насчет ее благополучия? — спросил граф.

— В день свадьбы он отдаст ей во владение долину Оутен. Это плодородная долина с пятью крупными деревнями, где проживают около тысячи человек, каждый из которых будет платить подать — деньгами или едой. Также в долине находятся известняковые копи. С твоего разрешения, граф, я хотел бы уточнить, каково приданое дамы Рагны?

— Оно вполне сопоставимо — это крупная деревня Сен-Мартен и восемь малых деревень поблизости, людей там чуть более тысячи.

Уинстен коротко кивнул, и Рагне подумалось, что он бы не прочь разжиться большим.

— Доход от обоих владений остается за Рагной? — справился граф.

— Да, — ответил Уинстен.

— Она сохранит право собственности до кончины? И сможет завещать кому угодно?

— Да, — подтвердил Уинстен. — А что насчет денег в приданом?

— Разве деревни Сен-Мартен недостаточно?

— Я бы попросил двадцать фунтов серебром.

— Хорошо, подумаю. Одобрит ли этот брак король Англии Этельред?

Обыкновенно перед браком знатных людей старались заручиться королевским разрешением.

— Я заранее позаботился об этом. — Уинстен масляно улыбнулся Рагне. — Сказал королю, что красивая и хорошо воспитанная девушка окажет немалую честь моему брату, Ширингу и всей Англии. Король охотно согласился.

Подала голос молчавшая до сих пор Женевьева.

— Твой брат живет в таком же доме? — Она повела рукой, как бы охватывая каменный замок.

— Дама Женевьева, у нас в Англии нет подобных замков. Насколько мне известно, они наперечет даже в Нормандии и во франкских землях.

— Это правда, — гордо заявил Хьюберт. — В Нормандии с нашим сравнится разве что замок в Иври.

— А в Англии их вовсе нет.

— Вот почему вы, англичане, никак не можете защитить себя от викингов, — не удержалась от шпильки Женевьева.

— Не все так плохо, дама Женевьева. Ширинг обнесен стеной и надежно защищен от нападения.

— Но все-таки каменного замка или крепости в нем нет.

— Увы.

— Хочу еще кое о чем спросить.

— Конечно, спрашивай.

— Твоему брату ведь за тридцать?

— Сорок, мадам, он просто молодо выглядит.

— Почему он до сих пор не женился, в таком-то возрасте?

— Он был женат. Собственно, именно поэтому он не предлагал руку и сердце вашей дочери, сам будучи в Шербуре. К сожалению, его жена более не с нами.

— Понятно.

Вот в чем дело, сказала себе Рагна. Он не мог сделать предложение в июле, потому что был тогда женат.

Воображение услужливо принялось подбрасывать вопросы. Почему он изменил своей жене? Возможно, она болела и была при смерти? Наверное, ее состояние медленно ухудшалось, и она уже не могла выполнять женские обязанности… Это объясняло, почему Уилвульф так жаждал любви. Вообще вопросов было множество, но Рагна обещала отцу хранить молчание, так что пришлось крепко стиснуть зубы.

— Могу ли я рассчитывать на положительный ответ? — спросил Уинстен.

— Дай нам время, — отозвался граф Хьюберт. — Мы должны тщательно обдумать услышанное.

— Разумеется.

Рагна исподтишка пригляделась к епископу, попыталась прочитать выражение его лица. Почему-то ей казалось, что епископ не в восторге от выбора брата. Интересно, почему он может быть против. Ведь он, судя по всему, честно старается выполнить поручение своего высокородного брата. Быть может, ему что-то не нравится? Может, у него на примете была другая женщина? В конце концов, знатные браки всегда подразумевали политические игры. Или, может, он просто не одобряет Рагну? Впрочем, она знала, что вряд ли могла оставить равнодушным здорового и полнокровного мужчину. Как бы то ни было, Уинстен, похоже, не сильно расстроился, что граф Хьюберт взял время на размышление.

Епископ встал и попрощался. Едва за ним закрылась дверь, Женевьева воскликнула:

— Это возмутительно! Он хочет забрать нашу дочь в деревянный дом в краях, где хозяйничают викинги. Того и гляди она окажется на невольничьем рынке в Руане!

— По-моему, ты слегка преувеличиваешь, жена, — возразил граф.

— Но ты же не станешь отрицать, что Гийом — намного лучший выбор.

— Я не люблю Гийома! — не стерпела Рагна.

— Ты пока и знать не знаешь, что такое любовь, — осадила ее мать. — Ты слишком молода.

— Вдобавок ты не бывала в Англии, — дополнил отец. — Там все по-другому. Холодно и мокро.

Уж с дождем-то Рагна была готова смириться ради любимого человека.

— Я хочу выйти замуж за Уилвульфа!

— Хватит корчить из себя крестьянку-простушку! — вспылила мать. — Ты знатная девушка, тебе не пристало бросаться на шею первому встречному.

— Я не пойду за Гийома!

— Пойдешь, если мы с твоим отцом так решим.

— За свои двадцать лет ты ни разу не замерзала и не голодала, — сказал граф. — У этого благополучия есть своя цена.

Рагна призадумалась. Спокойные доводы отца действовали сильнее угроз матери. Раньше она никогда не смотрела на свою жизнь под таким углом. Эта мысль отрезвляла.

Но быть вместе с Уилвульфом…

— Епископа Уинстена нужно чем-то занять, — бросила мать. — Позови его на прогулку, покажи окрестности.

Должно быть, Женевьева надеялась, что Уинстен скажет или сделает что-то такое, что отпугнет Рагну от Англии. Сама девушка больше всего хотела остаться наедине со своими мыслями, но, сопровождая Уинстена, она наверняка многое узнает об Уилвульфе и Ширинге.

— Хорошо, мама, — ответила она покладисто.

Уинстен охотно согласился прогуляться, и они вместе пошли за лошадьми, позвали Кнеббу и Кэт. По дороге Рагна тихо сказала Уинстену:

— Я люблю твоего брата. Надеюсь, он это знает.

— Он опасается, что отплытие из Шербура, как оно было обставлено, могло охладить твои чувства к нему.

— Мне бы стоило возненавидеть его, но я не могу.

— Я заверю его в этом, когда вернусь домой.

Пожалуй, она сказала бы Уинстену намного больше, но ее отвлек громкий шум и возгласы возбужденной толпы. За конюшней сцепились две собаки, коротконогая черная гончая и серый мастиф. Все конюхи высыпали наружу посмотреть на схватку. Они вопили во все горло, поддерживая псов, и делали ставки на победителя.

Раздраженная Рагна зашла в конюшню, гадая, остался ли внутри кто-нибудь, кто поможет оседлать лошадей. Конюхи исполнили ее распоряжение и принесли сухую солому, но все побросали дела ради собачьей драки, так что большая часть соломы лежала кучей у двери.

Она было вознамерилась выйти наружу и притащить за шкирку парочку работников, как вдруг насторожилась. Обеспокоенно принюхалась и почувствовала запах гари. Не может быть! Девушка огляделась и заметила струйку дыма.

Верно, кто-то принес из кухни уголек, чтобы запалить фонарь в темном углу, а потом все бросил, привлеченный криками и собачьим рыком. Как бы то ни было, свежая солома на полу начала тлеть.

Рагне бросился в глаза желоб для воды, служивший поилкой для лошадей, рядом на полу стояло деревянное ведро. Она схватила ведро, зачерпнула воду и плеснула на дымящуюся солому.

Сразу стало понятно, что этим не обойдется. Буквально за несколько мгновений дым загустел, в нем засверкали языки пламени. Рагна передала ведро сопровождавшей ее Кэт.

— Поливай, сколько получится! Я к колодцу!

Она выбежала из конюшни. Уинстен и Кнебба бежали следом.

— Пожар в конюшне! — крикнула Рагна. — Берите ведра и горшки!

У колодца она велела Кнеббе крутить ворот — телохранитель епископа выглядел достаточно крепким, чтобы делать это без устали. Конечно, Кнебба ее не понял, но Уинстен быстро спохватился и перевел ему распоряжение дочери графа. Люди похватали ведра возле колодца, и Кнебба налег на ворот.

Конюхи настолько увлеклись собачьей схваткой, что ни один из них до сих пор не осознал опасности. Рагна окликнула их, но ее не услышали. Тогда она устремилась прямиком в толпу зрителей, расталкивая людей, и прорвалась к драчливым псам. Схватила за задние лапы гончую и вздернула ту над землей. Драка тут же прекратилась.

— В конюшне пожар! — снова крикнула Рагна. — Вставайте в цепочку от колодца, передавайте ведра с водой.

Все засуетились и забегали, но быстро опомнились и выстроились в живую цепь.

Рагна поспешила обратно на конюшню. Свежая солома яростно пылала, огонь постепенно распространялся. Лошади ржали от страха, пытались разорвать путы, которые их удерживали. Рагна подбежала к Астрид, погладила лошадку, отвязала ее и вывела наружу.

Неподалеку от конюшни стоял Гийом, наблюдавший за происходящим.

— Не стой столбом! — бросила Рагна. — Сделай что-нибудь полезное!

Виконт явно удивился.

— А что я могу сделать? — произнес он с растерянным видом.

Вот же бестолочь!

— Болван! — не сдержалась Рагна. — Не можешь придумать ничего другого, просто помочись на огонь!

Оскорбленный Гийом удалился.

Рагна передала привязь Астрид маленькой девочке из слуг и вновь кинулась на конюшню. Отвязала всех лошадей, выпустила наружу, моля небеса, чтобы они, обезумев от страха, никого не затоптали. На мгновение они отвлекли людей, тушивших пожар, но потом все удвоили усилия, и очень скоро пламя удалось потушить.

Соломенная крыша не загорелась, конюшня была спасена, лошади — а стоили они дорого — избежали гибели.

Рагна вышла к колодцу.

— Все молодцы! — крикнула она. — Мы успели вовремя. Урон небольшой, ни люди, ни животные не пострадали.

Один из конюхов заорал:

— Слава даме Рагне!

К нему дружно присоединились все остальные.

Рагна перехватила взгляд Уинстена. Епископ смотрел на нее с неподдельным уважением.

Она огляделась в поисках Гийома. Того нигде не было видно.

* * *

Кто-то, должно быть, слышал, что она высказала Гийому, потому что к ужину все в замке, похоже, узнали об этом. Кэт передавала Рагне все, что люди говорили по этому поводу; проходя по замку, она стала замечать, что простолюдины улыбаются, перешептываются и даже громко хохочут, будто вспомнив какую-то шутку. Дважды она слышала, как люди повторяли: «Не можешь придумать ничего другого, просто помочись на огонь!»

На следующее утро Гийом уехал в Реймс. Его оскорбили, а потом еще и высмеяли. Его самолюбие пострадало, но уехал он спокойно, без пышных проводов. Рагна, конечно, не хотела его унижать, но искренне порадовалась отъезду виконта.

Сопротивление родителей Рагны заметно ослабело. Уинстену сообщили, что предложение его брата сочтено приемлемым, в том числе и двадцать фунтов серебром; свадьбу назначили на День всех святых, первого ноября. Уинстен отплыл в Англию с добрыми вестями. На подготовку к свадьбе у Рагны оставалось несколько недель, а потом она тоже поплывет за море.

— Ты добилась своего, как обычно и бывает, — сказала Женевьева. — Гийом от тебя отрекся, я устала подбирать тебе пару из норманнских семей, а англы, по крайней мере, избавят меня от этой головной боли.

Граф Хьюберт выразился более утонченно.

— В конце концов любовь победила. Прямо как в тех старых сказках, которые ты так любишь.

— Совершенно верно, муж мой, — откликнулась Женевьева. — Вот только сказки обычно заканчиваются трагедией.

8

Начало сентября 997 г.

Эдгар был полон решимости построить лодку, которая понравится Дренгу.

Этого человека мало кто уважал и мало кто ценил. Да и кому придется по нраву злобный скупец? Поселившись в таверне, Эдгар быстро перезнакомился с его семьей. Старшая жена Лив большую часть времени выказывала Дренгу холодное безразличие, а младшая, Этель, явно боялась мужа. Она покупала еду и готовила, ударяясь в слезы всякий раз, когда Дренг начинал сетовать на неумеренные расходы. Эдгар спрашивал себя, выходили эти женщины за Дренга по любви или нет, и пришел к выводу, что все обстояло иначе: обе они были из бедных крестьянских семей и пошли замуж, скорее всего, привлеченные денежными посулами.

Рабыня Блод открыто ненавидела Дренга. Когда ее не подкладывали под захожих путников, жаждавших женской ласки, Дренг заставлял Блод прибираться по дому и по хозяйству, кормить свиней и кур и менять тростник на полу. Говорил он с нею неизменно грубо, а она, в свою очередь, всегда была угрюмой и смотрела зверем. Пожалуй, она приносила бы ему больше денег, не выгляди такой смурной, однако он этого как будто не осознавал.

Женщины приняли Бриндла, пса, который пришел вместе с Эдгаром. Тот завоевал их расположение тем, что прогнал лис из курятника. Дренг же ни разу не погладил Бриндла, а пес его словно не замечал.

При этом Дренг любил свою дочь Квенбург, а та отвечала ему взаимностью. Он улыбался, глядя на нее, тогда как остальных приветствовал кривой усмешкой, если вообще до них снисходил. Ради Квенбург он был готов бросить любое дело, которым занимался, и они вдвоем сидели и тихо разговаривали, порой часами.

Это вроде бы доказывало, что с Дренгом можно наладить разумные человеческие отношения, и Эдгар твердо решил попробовать. Ему не требовалось доброты и покровительства, он был согласен на повседневное общение без лишней злобы.

На берегу реки он устроил мастерскую под открытым небом, тем более что по счастливой случайности жаркий солнечный август сменился теплым сентябрем. Эдгар радовался, снова взявшись за привычный труд, точил лезвие топора, вдыхал запах распиленной древесины, воображал очертания и обводы и прикидывал, как воплотить их в дереве.

Наконец он изготовил все деревянные части, разложил их на песке и понял, что лодка постепенно приобретает узнаваемый вид.

Дренг недовольно проворчал:

— Доски же должны ложиться внахлест, нет?

Эдгар ожидал подобного вопроса, и ответ у него имелся, но следовало проявлять осторожность. Ему надо убедить Дренга, но не выглядеть при этом всезнайкой, что было не так-то просто.

— Такой корпус называется клинкерным. Но эта лодка будет плоскодонной, мы обошьем ее досками снаружи, стык в стык. Между прочим, корабелы говорят «вгладь», а не «встык».

— Да плевал я на то, как они говорят! Почему плоскодонная-то?

— В основном для того, чтобы люди и скот могли стоять, а корзины и мешки можно будет надежно складывать в кучи. Еще такая лодка не станет сильно раскачиваться, люди будут меньше бояться.

— А чего тогда все лодки так не строят?

— Потому что большинство лодок предназначено для преодоления волн и течения на большой скорости. А на твоей переправе какие волны, сам посуди? Течение тут ровное и несильное, а расстояние в пятьдесят ярдов можно переплыть без спешки.

Дренг хмыкнул, затем указал на доски по бортам.

— Я думал, что поручни будут выше.

— Зачем? На реке нет волн, нам не нужны высокие борта.

— У лодок обычно острый нос. А ты сделал свою тупой с обоих концов.

— Все по той же причине — нам не придется быстро рассекать воду. Зато по таким концам удобнее заходить и выходить. Я и сходни предусмотрел, чтобы крупный скот перевозить.

— А зачем такая ширина?

— Чтобы телега поместилась. — Желая поскорее добиться одобрения, Эдгар добавил: — Переправа в устье реки в Куме берет по фартингу за колесо с телеги, фартинг за тачку, полпенни за ручную тележку и целый пенни за телегу с волами.

Глаза Дренга жадно сверкнули, но он еще не закончил придираться:

— У нас здесь телег раз-два и обчелся.

— Все едут в Мьюдфорд, потому что твоя старая лодка их не переправит. Погоди, скоро сам убедишься.

— Что-то я сомневаюсь, — проворчал Дренг. — Да и грести будет чертовски тяжело.

— Мы обойдемся без весел. — Эдгар указал на два длинных шеста: — Глубина реки не превышает шести футов, поэтому можно пользоваться шестами. Справится даже один сильный мужчина.

— На меня не рассчитывай, с моей-то спиной.

— Или две женщины вместе. Вот почему я сделал два шеста.

Некоторые местные спустились к реке и теперь с любопытством разглядывали будущий паром. Среди них был и священник-ювелир Катберт, опытный и мастеровитый, но робкий и необщительный, совершенно запуганный настоятелем Дегбертом. Эдгар частенько заговаривал с Катбертом, но получал, как правило, односложные ответы, если только речь не заходила о ремесле.

— Ты все вытесал своим топором викинга? — спросил Катберт.

— Это все, что у меня есть, — ответил Эдгар. — Торец лезвия служит мне молотком. А само лезвие постоянно острю, чтобы оно не затупилось.

Катберт недоверчиво хмыкнул.

— Как ты будешь крепить планки между собой?

— Приколочу к деревянному каркасу.

— Железными гвоздями?

Эдгар покачал головой.

— Я воспользуюсь деревянными.

Он имел в виду деревянные колышки с расщепленными концами. Колышек вставляли в отверстие, затем забивали в него клинья, чтобы он встал враспор. Затем торчавшие над поверхностью концы остругивали заподлицо, чтобы поверхность была гладкой.

— Глядишь, чего и сладится, — одобрил Катберт. — Только не забудь стыки от воды защитить.

— Да, придется сходить в Кум и купить бочку дегтя и мешок грубой шерсти.

Дренг скривился при этих словах Эдгара.

— Опять деньги тратить? Шерсть-то зачем? Из шерсти лодок не спрядешь.

— Стыки между досками прокладывают шерстью, пропитанной дегтем, чтобы вода не проникала.

— На все-то у тебя есть ответы, ловкач, — хмуро процедил Дренг. — Шустрый ты парень.

Это звучало почти как похвала.

* * *

Когда лодка была готова, Эдгар спустил ее на воду.

Такое событие всегда воспринималось как что-то особенное. Пока отец был жив, собиралась вся семья, и зачастую присоединялись многие горожане. Но теперь Эдгар сделал все один. Он не боялся того, что лодка затонет, — просто не хотел красоваться. Будучи новичком в поселении, он старался вписаться в местную жизнь, а не выделиться из нее.

Привязав лодку веревкой к дереву, чтобы не уплыла, он отвел паром подальше от берега и стал изучать, как судно держится на воде. Удовлетворенно отметил, что все как будто в порядке, вода через стыки не просачивается. Отвязал веревку и ступил на сходни. Лодка под его весом слегка просела, как и следовало ожидать.

Бриндл нетерпеливо мялся на берегу, но Эдгар решил не брать пса в первое плавание. Надо было проверить, как лодка справляется без людей и груза на борту.

— Оставайся тут, — велел он псу, и Бриндл послушно улегся, положив морду на передние лапы.

Два длинных шеста размещались в деревянных пазах, по три с каждого борта. Эдгар взял один шест, опустил его в воду, нащупал речное дно и оттолкнулся. Оказалось даже проще, чем он ожидал, и паром плавно двинулся в путь.

Юноша прошел на нос, затем стал работать шестом с борта, направляя судно немного вверх по течению, чтобы выяснить, насколько паром управляем. Что ж, тут не требуется чрезмерная сила — скажем, Блод или Квенбург вполне в состоянии трудиться на пароме самостоятельно, а Лив и Этель легко справятся вместе, если их, конечно, заранее обучить.

Пересекая реку, Эдгар бросил взгляд на пышную листву деревьев на дальнем берегу — и рассмотрел овцу. Потом другие овцы показались из леса в сопровождении двух собак, а там и пастух появился — молодой длинноволосый мужчина с растрепанной бородой.

Вот, кажется, и первые путники.

Внезапно Эдгар встревожился. Да, он строил судно для перевозки домашнего скота, но вот беда — он многое знал о лодках и почти ничего не знал о животных. Как поведут себя эти овцы? Может, они перепугаются, откажутся заходить на борт или затеют давку? Поди пойми…

Ладно, это возможность узнать.

Доплыв, он сошел на берег и привязал паром к дереву.

От пастуха воняло так, будто он не мылся годами. Мужчина долго и пристально смотрел на Эдгара, а затем сказал:

— Ты здесь новенький. — Он выглядел довольным своей проницательностью.

— Да. Я Эдгар.

— Ага. И у тебя новая лодка.

— Красивая, правда?

— Ну да, со старой не сравнить. — После каждой своей фразы пастух замолкал, словно восторгаясь собственным успехом. Наверное, ему обычно не с кем поговорить, вот он и отвык общаться.

— Это точно, — сказал Эдгар.

— Я Саэмар, все кличут Сэмом.

— Рад встрече, Сэм.

— Гоню эти весенние шкуры на рынок.

— Я уже догадался. — Эдгар успел узнать, что «весенними» называют однолетних баранов и овец. — За переправу возьму по фартингу с головы, будь то человек или животное.

— Ясно.

— Двадцать овец, две собаки и ты сам. Получается пять пенсов[25] и три фартинга.

— Ясно. — Саэмар сунул руку в кожаный кошель на поясе. — Я дам тебе шесть серебряных пенни, с тебя фартинг сдачи.

Эдгар совершенно не готовился к денежным расчетам. Некуда складывать деньги, сдачи нет, как и ножниц, чтобы разрезать монеты пополам и на четыре части.

— Заплатишь Дренгу, — ответил он. — Вроде как сможем переправить все стадо за одну поездку.

— На старой лодке приходилось перевозить по две овцы за раз. Все утро, помню, провозились. И ведь непременно найдутся одна-две тупых — или в воду свалятся, или начнут туда-сюда сновать со страху. Ты сам-то плавать умеешь?

— Да, умею.

— Ага. А я не научился.

— Как по мне, ни одна твоя овца не выпадет из этой лодки.

— Овцы — они такие: коли есть способ себе навредить, они его точно отыщут.

Сэм взял первую овцу и перетащил ее на паром. Собаки забежали следом и принялись взволнованно все обнюхивать. Пастух пронзительно свистнул. Собаки мгновенно спрыгнули на берег, кинулись к овцам и стали теснить животных к берегу.

Эдгар затаил дыхание.

Вожак стада помедлил, будто устрашившись тонкой полоски воды между сушей и палубой. Он крутил кудлатой башкой из стороны в сторону, выискивая возможность побега, но пастушьи собаки наседали. Посадка затягивалась, и тут одна собака громко, но убедительно рыкнула.

Овца подпрыгнула. Очутилась на палубе и радостно зацокала копытами по дереву.

Остальные овцы последовали за ней. Эдгар удовлетворенно улыбнулся.

Собаки тоже перебрались на паром и встали по бокам отары, как часовые. Сэм взошел на борт последним. Эдгар отвязал веревку, шагнул на палубу и взял в руки шест.

На середине реки Сэм глубокомысленно произнес:

— Твоя лодка лучше старой. — В его устах всякая банальность звучала как жемчужина мудрости.

— Рад, что тебе понравилось. — Эдгар улыбнулся. — Ты у меня первый пассажир.

— Раньше перевозила девка, Квенбург вроде.

— Она вышла замуж.

— Ага, бывает.

Паром достиг северного берега, и Эдгар выпрыгнул на сушу. Пока он привязывал веревку, овцы начали покидать судно, причем двигались куда проворнее, чем при посадке.

— Траву увидели, — объяснил Сэм. Как бы в подтверждение его слов овцы встали на травянистом склоне.

Эдгар и Сэм пошли в таверну, оставив собак присматривать за овцами. Этель готовила полуденную еду под наблюдением Лив и Дренга. Мгновение спустя появилась Блод с охапкой дров.

Эдгар сказал Дренгу:

— Сэм хочет заплатить за переправу. С него пять пенсов и три фартинга, но у меня не было монет на сдачу.

— Давай сойдемся на шести пенсах, — предложил Дренг пастуху, — и можешь взять рабыню.

Сэм жадно уставился на Блод.

— Я бы не стала, — осадила мужчин Лив. Блод была почти на сносях, и мужчины отказывались ее брать вот уже три или четыре недели подряд.

Сэм отмахнулся.

— Ерунда это все, — сказал он.

— Не о тебе беспокоюсь, — язвительно заметила Лив, но Сэм явно не понял, о чем она толкует. — На таком сроке ребенок может пострадать.

— Да и пропади он пропадом, — проворчал Дренг. — Кому нужен ублюдок от рабыни?

Резким движением руки он велел Блод лечь на пол.

Эдгар было задумался, как Сэм возляжет на округлившееся чрево рабыни, но Блод все ему объяснила: она встала на четвереньки и задрала подол грязного платья. Сэм споро пристроился на коленях позади нее и потянул вверх рубаху.

Эдгар вышел наружу.

Он спустился к воде и взялся старательно изучать веревку, которой был привязан паром, хотя сам прекрасно знал, что узел затянул надежно. Его терзали отвращение и стыд. Он никогда не понимал мужчин, плативших за посещение дома Мэгс в Куме. Как-то неправильно это было. Братец Эрман говорил: «Когда тебе хочется, сходил и получил», но Эдгар не испытывал таких позывов. Когда они уединялись с Сунни, то удовольствие получали оба, и это было чудесно, а все прочее не имело смысла.

А поступок Сэма и вовсе был чем-то из ряда вон выходящим.

Эдгар сидел на берегу реки и смотрел на спокойную серую воду, надеясь, что появятся новые путники, нуждающиеся в переправе, и отвлекут его от происходящего в таверне. Бриндл сидел рядом, терпеливо ожидая, что хозяин будет делать дальше, а затем задремал.

Вскоре пастух вышел из таверны и погнал свое стадо вверх по склону, между домами, в сторону дороги на запад. Эдгар не стал ему махать на прощание.

К реке спустилась Блод.

— Сожалею, — проговорил Эдгар. — Не думал, что до этого дойдет.

Блод молча зашла на мелководье и стала тереть себя между ног.

Эдгар отвернулся.

— Жестоко они с тобой…

Он подозревал, что Блод понимает англосаксонский. Конечно, она притворялась, что не понимает, а когда ругалась, то переходила на певучий валлийский; Дренг отдавал ей распоряжения взмахами рук и суровым рыком. Но порой Эдгару казалось, что она следит за разговорами в таверне, пусть украдкой.

Теперь она подтвердила его подозрения.

— Ерунда, — выговорила она. Говорила она четко и звонко, но с каким-то особым произношением.

— Какая уж тут ерунда. — Эдгар вздохнул.

Она закончила мыться и вышла на берег. Он встретился с ней взглядом. Как обычно, Блод смотрела искоса и враждебно.

— Чего жалеть? — требовательно спросила она. — Думать, бесплатно трахнуть?

Он снова отвернулся, устремил взгляд на далекие деревья за рекой и ничего не ответил. Надеялся, что Блод уйдет, но она стояла на месте и дожидалась ответа.

В конце концов он сказал:

— Эта собака раньше принадлежала женщине, которую я любил.

Бриндл приоткрыл один глаз. Занятно, подумалось Эдгару, что собаки понимают, когда ты о них говоришь.

— Женщина была немного старше меня и замужем, — продолжал он. Блод слушала вроде бы внимательно — во всяком случае, никуда не уходила. — Когда ее муж напивался, она прибегала ко мне в лес, и мы занимались любовью на траве.

— Занимайся любовью, — повторила Блод, словно пробуя эти слова на вкус.

— Мы решили сбежать от всех. — К собственному удивлению, он чуть не расплакался, когда сообразил, что впервые заговорил о Сунни после разговора с матушкой по дороге из Кума. — Мне обещали работу и дом в другом городе. — Он рассказывал Блод о том, чем не делился даже с родичами. — Она была красивой, умной и доброй. — Эдгар ощутил ком в горле, но все равно решил закончить свою историю, раз уж начал. — Думаю, мы были бы очень счастливы.

— Что случиться?

— В тот день, когда мы хотели сбежать, на город напали викинги.

— Они ее забрать?

Эдгар покачал головой:

— Нет, она сражалась и погибла.

— Ей повезти, — сказала Блод. — Поверить мне.

Вспомнив о том, что совсем недавно учинили над самой Блод, Эдгар был склонен согласиться.

— Ее звали… — Он запнулся. — Ее звали Сунни.

— Когда быть?

— За неделю до мидсоммера.

— Моя жаль, Эдгар.

— Спасибо.

— Ты все еще ее любить.

— О да! — воскликнул Эдгар. — И всегда буду любить.

* * *

Наступило ненастье. Как-то ночью во вторую неделю сентября задул настолько сильный ветер, что поднялась настоящая буря; Эдгар даже испугался, что колокольня церкви рухнет. Однако, как ни удивительно, все постройки в деревне уцелели — кроме одной: ветер разрушил самую хлипкую из них — пивоварню Лив.

Досталось не только самому строению. Лив вечером поставила вариться котел с элем, так этот огромный котел перевернулся, и эль весь вытек, хорошо хоть, он залил пламя в очаге, не то быть бы пожару. Хуже того, бочонки с новым элем раскололись под упавшими бревнами, а мешки ячменя с солодом безнадежно промокли от проливного дождя.

На следующее утро, когда после бури установилось затишье, Дренг и его домочадцы принялись осматривать повреждения. Некоторые жители деревни — зевак всегда хватало — тоже собрались возле развалин.

Дренг был в ярости и осыпал Лив проклятиями:

— Этот сарай и без того едва стоял! Давно бы перетащила эль и ячмень в местечко понадежнее!

Впрочем, Лив ничуть не испугалась гнева Дренга.

— Сам бы и перетаскивал. Или вон Эдгара попросил бы. Нечего на меня все валить.

Он не желал угомониться:

— Теперь придется покупать эль в Ширинге, да еще платить, чтобы его сюда доставили.

— Оно и к лучшему, местные оценят мой эль по достоинству, если пару недель им придется довольствоваться пойлом из Ширинга, — самодовольно усмехнулась Лив.

Ее беззаботность привела Дренга в исступление.

— Ведь не в первый раз ты меня разоряешь! Уже дважды пивоварню поджигала! В прошлый раз налакалась в хлам и заснула мертвецким сном, сама чуть не сгорела!

Эдгара словно озарило:

— Надо строить каменную пивоварню.

— Чушь! — фыркнул Дренг, не соизволив повернуться к юноше. — Ты что, вздумал варить эль во дворце?

Катберт, мастер-ювелир, был среди зевак, сбежавшихся на пожарище, и Эдгар заметил, как он качает головой, не соглашаясь с Дренгом.

— Что скажешь, Катберт? — спросил юноша.

— Эдгар прав, — ответил Катберт. — В какой уже раз ты вынужден ставить пивоварню заново, Дренг? В третий за пять лет? Каменному зданию никакая буря не страшна, и камень не горит. Так что ты сбережешь свои деньги.

Дренг криво усмехнулся:

— Строить-то кто будет? Ты, Катберт?

— Нет, я ювелир.

— Ну, в брошке эль не сваришь.

Эдгар не утерпел:

— Я могу построить.

Дренг фыркнул:

— Да ну? Ты знаешь, как строить из камня?

Эдгар и в самом деле ничего об этом не знал, однако чувствовал, что справится едва ли не с любым строительством, если ему позволят. Он жаждал возможности показать, на что способен.

— Камень ничем не отличается от дерева, просто немного тверже, — заявил он с уверенностью в голосе, хотя поджилки, конечно, тряслись.

Дренг было вознамерился высмеять наглеца, но вдруг задумался. Его взгляд скользнул по берегу реки, остановился на ладном пароме, уже начавшем приносить прибыль.

Он повернулся к Катберту:

— Во сколько это мне обойдется?

Эдгар мысленно потер руки. Отец любил повторять: «Когда человек спрашивает цену, он почитай что купил лодку».

Катберт задумался на мгновение, затем ответил:

— В прошлый раз, когда чинили церковь, камень везли с известняковых копей в Оутенхэме.

— Это где? — уточнил Эдгар.

— День пути вверх по реке.

— А песок где брать?

— Приблизительно в миле отсюда, в лесу, есть яма с песком. Набираешь сколько надо и увозишь.

— А известь для раствора?

— С нею непросто, мы покупали в Ширинге.

— Во сколько это мне обойдется? — повторил Дренг.

Катберт почесал в затылке:

— Если правильно помню, каменоломня берет по пенни за каждый необработанный камень. И еще пенни сверху за доставку.

— Я все посчитаю, — пообещал Эдгар, — и скажу в точности, но навскидку потребуется около двух сотен камней.

Дренг скорчил гримасу:

— Да ведь это почти два фунта серебром!

— Все равно выйдет дешевле, чем каждый год строить из дерева и соломы.

Эдгар затаил дыхание.

— Ладно, вали считать, — одобрил Дренг.

* * *

Эдгар отправился в Оутенхэм ранним прохладным утром. С реки задувал студеный сентябрьский ветерок. Дренг согласился заплатить за постройку каменной пивоварни. Теперь требовалось доказать, что Эдгар не бахвалился впустую, и выполнить свое обещание.

Юноша вооружился в дорогу топором викинга. Он предпочел бы пойти в компании одного из своих братьев, но те оба трудились на земле, так что пришлось рискнуть и уйти в одиночку. Правда, тот разбойник, Железная Башка, вряд ли отважится снова на него напасть — разок-то отпор получил и урок, можно надеяться, усвоил. Однако Эдгар держал топор под рукой, просто на всякий случай, да и Бриндл, наверное, заранее предупредит об опасности, если что.

Деревья и кусты вдоль берега изрядно разрослись после летней жары, поэтому идти быстро было затруднительно. К полудню Эдгар добрался до того места, где следовало повернуть от реки, чтобы обойти болото. К счастью, облаков на небе почти не было, поэтому он мог ориентироваться по солнцу, так что заплутать юноша не боялся.

Каждые несколько миль ему попадались деревни, большие и малые: одинаковые дома из дерева и соломы лепились к берегу реки или поодаль от воды кучковались возле перекрестка дорог, озерца или церкви. Подходя к очередной деревне, Эдгар вешал топор за пояс, чтобы никого не пугать, но снова брал оружие в руки, едва селение оказывалось за спиной. Очень хотелось остановиться и передохнуть, выпить кружку эля и что-нибудь съесть, но у него не было при себе денег, поэтому Эдгар перекидывался парой слов с деревенскими, уточнял дорогу и шел дальше.

Он наивно считал, что двигаться вдоль реки будет просто. Но в реку впадали многочисленные ручьи, далеко не всегда удавалось с ходу определить, где главное русло, а где приток. Так, свернув не туда, он только в следующем по пути поселении — деревушке под названием Батфорд — понял, что сделал неправильный выбор и придется возвращаться назад.

Переставляя ноги, он обдумывал дом, который построит для Лив. Возможно, в нем будут два помещения — как в церкви, где есть неф и алтарь: одно для варки, второе для хранения припасов вдали от огня. Очаг надо складывать из обтесанных камней и скреплять их раствором, чтобы они выдерживали вес котла и разрушались не так быстро.

Эдгар рассчитывал добраться до Оутенхэма ранним вечером, но подзадержался в пути, и солнце уже изрядно клонилось к закату, когда стало понятно, что он приближается к цели своего путешествия.

Дорога привела в плодородную долину, под ногами чавкала глина, и Эдгар предположил, что наконец-то очутился в долине Оутен. На полях вокруг крестьяне жали ячмень — они трудились допоздна, спеша воспользоваться теплой и сухой погодой. Там, где в реку впадал приток, располагалась крупная деревня — на вид больше сотни домов.

Чтобы добраться до деревни, надо было как-то переправиться через водную преграду — без моста и без лодки. Эдгар пустился вплавь, одной рукой держа над головой рубаху и топор, а другой загребая. Вода была холодной, и к тому мгновению, когда он снова выбрался на сушу, его била дрожь.

На окраине деревни виднелся огородик, где седой старик собирал какие-то плоды. Эдгар подошел к нему с легкой опаской — а вдруг выяснится, что он все-таки сбился с пути и до места назначения еще идти и идти.

— Добрый день, дружище. Это Оутенхэм?

— Верно, — подтвердил старик дружелюбно. Эдгар прикинул, что ему, должно быть, около пятидесяти, но глаза ясные и проницательные.

— Хвала небесам! — выдохнул он.

— Откуда ты, юноша?

— Из Дренгс-Ферри.

— Говорят, у вас там одни безбожники.

Эдгар подивился тому, как широко разошлась молва о слабостях Дегберта. Ответить ему было нечего, поэтому он просто сказал:

— Меня зовут Эдгар.

— Я Серик.

— Я пришел купить камень.

— Ступай на восток, к окраине деревни, там увидишь утоптанную тропу. До каменоломни с полмили будет. Найдешь Габерта, все его Габом кличут. Он там старший.

— Спасибо большое.

— Ты голоден?

— С утра ничего не ел.

Серик дал ему пригоршню небольших груш. Эдгар поблагодарил старика и двинулся дальше. Груши он сгрыз целиком, вместе с семечками.

Деревня выглядела вполне зажиточной — крепкие дома, многочисленные хозяйственные постройки. Посреди поселения стояла каменная церковь, через луг от нее виднелась таверна, на лугу паслись коровы.

Здоровяк лет тридцати вывалился из таверны, приметил Эдгара и встал на пути у юноши, широко расставив ноги.

— Ты кто такой, дьявол тебя побери? — процедил он, когда Эдгар подошел ближе. Он пошатывался, говорил невнятно, а его глаза словно налились кровью.

Эдгар остановился.

— Добрый день, приятель. Я Эдгар из Дренгс-Ферри.

— И какого дьявола тебе тут надо?

— В каменоломню иду, — ровным голосом ответил Эдгар, не желая затевать ссору.

Здоровяка, похоже, так и подмывало поскандалить.

— А с чего ты взял, что тебя туда пропустят?

Терпение Эдгара начало истощаться.

— Разве на это требуется разрешение?

— Еще как требуется! Без моего ведома в Оутенхэме ничего не происходит, я Дудда, староста деревни. Зачем тебе в каменоломню?

— Рыбы купить.

Дудда слегка опешил, но быстро сообразил, что над ним потешаются, и его лицо побагровело. Эдгар в очередной раз проклял себя за несдержанность и пожалел о собственном остроумии.

— Нахальный щенок! — рявкнул Дудда и замахнулся громадным кулаком, целясь Эдгару в голову.

Эдгар проворно отступил.

Удар Дудды пришелся в пустоту, здоровяка повело вперед, он не устоял на ногах и повалился наземь.

Что прикажете делать, мысленно спросил себя Эдгар. Он не сомневался, что возьмет верх над Дуддой в драке, но какая ему с того будет польза? Если местные на него обозлятся, то могут отказаться продать ему камень, и тогда строительство пивоварни завершится провалом, не успев и начаться.

Он с облегчением услышал спокойный голос Серика у себя за спиной.

— Эй, Дудда, давай-ка я помогу тебе дойти до дома. Полежишь, отдохнешь…

Серик ловко подхватил Дудду под руку и поставил на ноги.

— Этот малец меня ударил! — пожаловался Дудда.

— Не было такого, ты сам упал, потому что снова перебрал эля за ужином. — Серик кивнул Эдгару, давая понять, что юноше пора уходить, и повел Дудду прочь. Эдгар не стал медлить.

Каменоломня нашлась легко. Там трудились четверо — пожилой мужчина, который явно был главным — следовательно, это тот самый Габ, — еще двое, по возрасту годившиеся ему в сыновья, и молоденький мальчишка, либо поздний отпрыск семейства, либо раб. Воздух звенел от грохота молотков, время от времени в грохот вклинивался сухой кашель Габа. Поодаль находился деревянный дом, наверное хозяйский, и женщина в дверном проеме смотрела на закат. Каменная пыль висела густой дымкой, осколки сверкали позолотой в последних лучах солнца.

Эдгар оказался не единственным покупателем. Неподалеку стояла крепкая четырехколесная телега, и двое мужчин осторожно складывали в нее обтесанные камни. Рядом, отмахиваясь хвостами от мух, паслись два вола — по-видимому, им предстояло тянуть телегу.

Мальчишка сметал каменную крошку — ее тоже продавали, как галечник. Заметив Эдгара, он заговорил, коверкая слова, и Эдгар уверился в том, что видит перед собой раба.

— Твоя прийти купить камень?

— Да. Мне нужно много. Я подожду.

Эдгар присел на плоский камень, понаблюдал за Габом и остальными и быстро понял, как тут все делается. Мастер вставлял дубовый клин в трещину в каменной плите, забивал его, расширяя трещину, и колотил до тех пор, покуда часть плиты не отваливалась. Если естественных трещин в нужном месте не было, мастер брался за железное долото. Эдгар прикинул, что каменотесы наверняка научились опытным путем определять слабые места в породе, и этот навык значительно облегчает их труд.

Габ раскалывал крупные камни на два, а то и три поменьше, чтобы их проще было перевозить.

Эдгар покосился на других покупателей. Те сложили в телегу десяток камней и на том остановились. Пожалуй, именно столько способны вытянуть волы.

Мужчины принялись запрягать животных. Значит, дело сделано.

Габ одолел очередную каменную плиту, откашлялся, посмотрел на небо и, похоже, решил, что с работой пора заканчивать. Он подошел к телеге, запряженной волами, и довольно долго о чем-то беседовал с двумя покупателями. Наконец один из мужчин вручил ему плату, хлестнул волов плетью, и телега покатила прочь.

Эдгар направился к Габу. Тот взял ровную палку, лежавшую поверх кучи камней, и нанес на нее рядок зазубрин. Так вели свои записи ремесленники и торговцы: пергамент им был не по карману, да и писать на пергаменте они попросту не умели. Наверное, Габу приходится платить местному лорду — может, цену одного камня из пяти, — потому-то он и подсчитывает, сколько продал.

— Я Эдгар из Дренгс-Ферри, — сказал юноша. — Десять лет назад мы покупали тут камни на починку церкви.

— Было такое, припоминаю. — Габ сунул палку с насечками в карман. Эдгар заметил, что мастер сделал всего пять зарубок, хотя продал десять камней; возможно, другие зарубки появятся позже. — Но тебя я не помню, хотя, конечно, десять лет назад ты был совсем еще несмышленышем.

Эдгар окинул Габа испытующим взглядом. Руки мастера пестрели застарелыми шрамами — от инструментов и каменных осколков. Судя по всему, Габ прикидывал, как ему половчее одурачить несведущего юнца.

— Тогда платили два пенса за каждый доставленный камень, — твердо сказал Эдгар.

— Правда, что ли? — Габ притворялся, что забыл.

— Если цена осталась та же, нам нужно еще две сотни камней.

— Боюсь, мы не сможем сохранить цену. Давно это было.

— Тогда мне придется спросить у заказчика. — Разумеется, Эдгар не собирался этого делать. Он был полон решимости вернуться с камнями. Но нельзя было позволить Габу задирать цену. Эдгар не доверял мастеру. Не исключено, что тот просто торговался, но юноша чувствовал, что его норовят обмануть.

Габ снова кашлянул.

— В прошлый раз покупателем был настоятель Дегберт Лысый. Он не любит расставаться с деньгами.

— Мой заказчик Дренг такой же. Они с Дегбертом братья.

— Для чего тебе камень?

— Буду строить пивоварню для Дренга. Его жена варит эль, а деревянные постройки то горят, то рушатся.

— Строить, говоришь? Ты?

Эдгар выставил подбородок:

— Ну да.

— Больно ты молод. Сдается мне, Дренг искал строителя подешевле.

— Камень он тоже хочет дешево.

— Деньги при тебе?

«Может, я и молод, — хмыкнул про себя Эдгар, — но дураком никогда не был».

— Дренг заплатит, когда камни доставят.

— Ладно, твоя взяла.

Скорее всего, мастер и его подручные перенесут камни вручную или отвезут на телеге до реки, а затем погрузят на плот и поплывут вниз по течению к переправе Дренга. Им потребуется несколько поездок, каким бы большим ни был плот.

— Где заночуешь? — спросил Габ. — В таверне?

— Я же сказал, у меня нет денег.

— Тогда придется спать здесь, у нас.

Эдгар искренне поблагодарил мастера.

* * *

Жену Габа звали Бидухильд, но мастер называл ее Би. Она вела себя радушнее мужа и пригласила Эдгара разделить с ними ужин. Едва миска опустела, юноша осознал, что смертельно устал после долгой дороги. Он улегся на пол и тут же заснул.

Утром он сказал Габу:

— Мне понадобятся молоток и долото вроде твоих, чтобы обтесывать камни на месте, если придется.

— Ну да, — подтвердил Габ.

— Могу я взглянуть на твои инструменты?

Габ пожал плечами.

Эдгар взвесил на ладони деревянную колотушку. Большая, тяжелая, но в остальном простая и грубая, изготовить такую же не составит труда. Молоток поменьше, с железной насадкой, делали более тщательно, рукоять была плотно расклинена в головке. Наилучшим по качеству оказалось железное долото с широким тупым лезвием и расщепленным торцом, напоминавшим цветок ромашки. Эдгар решил, что выкует себе долото в мастерской Катберта. Конечно, тому вряд ли понравится пускать постороннего, но Дренг потолкует с Дегбертом, и Катберту останется только ворчать.

Рядом с инструментами на деревянных крючках висело несколько палок с насечками.

— Похоже, ты ведешь учет отдельно по каждому покупателю.

— А тебе какое дело? — недовольно пробурчал Габ.

— Прости за любопытство. — Эдгару все не давала покоя вчерашняя палка с пятью зарубками вместо десяти. Может, Габ записывал только половину проданных камней? Если так, значит, с него брали меньше податей.

Впрочем, Эдгара не заботило, обманывает ли Габ своего господина. Долина Оутен входила в состав владений элдормена Ширинга, Уилвульф достаточно богат, так что от такой малости не обеднеет.

Эдгар плотно позавтракал, поблагодарил Би и отправился в обратный путь.

Он предполагал, что легко доберется домой из Оутенхэма, раз уж благополучно пришел сюда, но, к собственному изумлению, опять ухитрился заблудиться. Так что уже почти стемнело, когда он прибыл к переправе, с пересохшим горлом, голодный и усталый.

В таверне собирались ложиться спать. Этель улыбнулась юноше, Лив пробормотала что-то неразборчивое, а Дренг и вовсе не обратил на него внимания. Блод возилась с хворостом. Она остановилась передохнуть, выпрямилась, положила левую руку на заднюю часть бедра и потянулась, как бы стараясь унять боль. Когда она обернулась, Эдгар увидел синяк у нее под глазом.

— Что с тобой стряслось? — спросил он.

Она не ответила, притворяясь, будто не понимает. Но Эдгар догадывался, откуда взялся синяк: Дренг все больше и больше злился на рабыню в последние несколько недель, злился тем сильнее, чем ближе становился срок родов. Разумеется, в том, что мужчина колотил домочадцев, не было ничего необычного. Эдгар своими глазами видел, как Дренг пнул Лив в зад и ударил Этель по лицу, но все же по отношению к Блод он распускал руки особенно часто.

— Поужинать ничего не осталось? — справился Эдгар.

— Нет, — проворчал Дренг.

— Я весь день на ногах.

— Нечего было опаздывать.

— Я же выполнял твое поручение!

— Тебе за это платят. Еды нет, так что заткнись.

Эдгар лег спать голодным.

Утром первой встала Блод. Она сходила к реке за пресной водой, как было заведено в доме. Деревянное ведро с железными заклепками весило немало даже пустым. Когда рабыня вернулась, Эдгар уже надевал башмаки. Он заметил, что рабыню шатает, и попытался забрать у нее ведро, но не успел: Блод споткнулась о Дренга, который не спешил подниматься, и вода выплеснулась ему на лицо.

— Тупая сука! — взревел Дренг, вскакивая.

Блод съежилась. Дренг занес было кулак, но Эдгар встал между ним и рабыней.

— Отдай мне ведро, Блод.

Глаза Дренга яростно сверкнули. На мгновение Эдгару показалось, что Дренг передумал и накинется на него, а не на Блод. Жалуясь всем и каждому на свою покалеченную спину, высокий и широкоплечий Дренг все же был силен. Эдгар твердо решил, что ударит в отместку, если на него набросятся. Без сомнения, его побьют, зато можно будет утешать себя мыслью, что наконец-то врезал Дренгу.

Подобно большинству громил, Дренг на самом деле был трусом и отступал, когда ему оказывали сопротивление. Гнев в его взгляде сменился страхом, и он опустил руку.

Блод поспешила скрыться.

Эдгар передал ведро Этель. Та вылила остаток воды в горшок, подвесила горшок над огнем, насыпала туда овса и принялась мешать варево тонкой палочкой.

Дренг злобно уставился на Эдгара. Юноша догадывался, что ему никогда не простят этого вмешательства, однако, сколько ни искал, он не находил в своем сердце сожаления по поводу того, что отважился встать между Дренгом и его рабыней, пусть даже это обернется лишними неприятностями.

Когда каша была готова, Этель разложила ее по пяти мискам. Порезала ветчину, добавила ее в одну из мисок и передала Дренгу, затем раздала миски остальным.

Ели молча.

Эдгар проглотил еду за считаные мгновения. Покосился на горшок, перевел взгляд на Этель. Та ничего не сказала, лишь покачала головой — мол, добавки не жди.

Поскольку настало воскресенье, после завтрака все пошли в церковь.

Матушка тоже пришла на службу вместе с Эрманом, Эдбальдом и их общей женой Квенбург. К этому времени уже все два десятка жителей деревни знали об их многомужнем браке, но никто никого не осуждал. Из случайно подслушанных разговоров Эдгар вынес, что подобное считается необычным, но отнюдь не возмутительным. При нем Толстуха Беббе сказала, словно вторя Лив: «Если мужчине разрешено содержать двух жен, значит, и у женщины может быть два мужа».

Увидев Квенбург, стоявшую между Эрманом и Эдбальдом, Эдгар поразился тому, насколько по-разному одеты супруги. Домотканые рубахи до колен на братьях, из грубой некрашеной шерсти, выглядели изношенными и пестрели заплатами, как и его собственная; но на Квенбург было платье из плотной ткани, отбеленной, а затем окрашенной в розовато-красный цвет. Отец Квенбург был скуп со всеми, но неизменно щедрым с дочерью.

Эдгар встал рядом с матушкой. Прежде она не отличалась чрезмерной набожностью, но теперь, похоже, начала относиться к службе более ревностно, покорно склоняла голову и закрывала глаза, когда Дегберт и другие священнослужители совершали положенный обряд; почтение, которое она выказывала вере, нисколько не страдало от спешки и небрежности священников.

— Ты стала крепче верить, — сказал он, когда служба подошла к концу.

Матушка задумчиво посмотрела на него, словно спрашивая себя, стоит ли доверять сыну. Потом ответила, явно решив, что он сможет ее понять:

— Я думаю о твоем отце. Верю, что он сейчас с ангелами на небесах.

Эдгар недоуменно пожал плечами:

— Чтобы вспоминать о нем, не обязательно ходить в церковь.

— Здесь правильное место для воспоминаний. Здесь я чувствую себя ближе к нему. На неделе, когда меня одолевает тоска, я с нетерпением жду воскресенья.

Эдгар кивнул. Теперь стало понятно.

— А ты как? — спросила матушка. — Вспоминаешь отца?

— Когда я работаю и что-то не ладится — ну, стык не выходит или лезвие не желает натачиваться, — я всякий раз думаю: «Надо спросить у папы». Потом вспоминаю, что спросить уже не получится. Почти каждый день так случается.

— И что ты делаешь?

Эдгар помешкал с ответом. Ему не хотелось признаваться в том, что у него был потусторонний опыт. Да, людей, которых посещали видения, иногда почитали, но куда чаще их били камнями, как посланцев дьявола. Ну да ладно, это же мама.

— Я все равно его спрашиваю. Мысленно говорю: «Папа, как мне быть?» — Юноша замялся: — Не думай, привидений или чего-то в этом роде я не вижу.

Матушка кивнула, явно ничуть не удивившись.

— И что бывает потом?

— Э… Обычно мне приходит ответ.

Она промолчала.

Эдгар поежился:

— Звучит глупо, да?

— Вовсе нет, — сказала она. — Именно так действуют духи.

После чего отвернулась и заговорила с Беббе о яйцах.

Эдгар захлопал глазами. Духи, значит, привидения и все такое. Об этом стоило поразмыслить.

Но ему помешали — подошел старший брат Эрман:

— Мы хотим сделать плуг.

— Сегодня?

— Ага.

Эти слова вырвали Эдгара из плена мистики и вернули в повседневную жизнь. Наверное, подумалось ему, родичи нарочно выбрали воскресенье, чтобы младший сын семейства мог к ним присоединиться. Никто из них, конечно, никогда не делал плуг, но они знали, что Эдгар способен изготовить что угодно.

— Хотите, чтобы я помог?

— Как пожелаешь. — Эрман не спешил признавать, что нуждается в помощи.

— Дерево уже приготовили?

— А то!

Тут, в деревне, поневоле складывалось ощущение, что любой человек может рубить лес — столько, сколько ему заблагорассудится. В Куме тан Уигельм заставлял отца платить за древесину. Правда, в городе за дровосеками уследить куда проще, ведь им приходилось тащить бревна у всех на виду. А тут никто не знал, перед кем отчитываться за лес — то ли перед настоятелем Дегбертом, то ли перед Оффой, старостой Мьюдфорда; оба они не требовали никакой платы, прекрасно понимая, по-видимому, сколько понадобится усилий и расходов, чтобы ввести строгий учет, — овчинка не стоила выделки. Словом, в лес ходили все подряд и валили приглянувшиеся стволы без всяких помех.

Люди потянулись к выходу из церкви.

— Идем, раз решил, — поторопил Эрман.

К семейному дому пошли все вместе — матушка, трое братьев и Квенбург. Эдгар подивился тому, что отношения между Эрманом и Эдбальдом как будто вовсе не изменились: братья вполне ладили, хотя и не прекращали препираться по мелочам. Похоже, необычный брак их не рассорил.

Квенбург торжествующе посмотрела на Эдгара. «Ты отказал мне, — читалось в ее глазах, — но погляди: мне достались сразу двое вместо тебя одного!» Эдгар нисколько не возражал. Она счастлива, братья довольны — вот и хорошо.

Самому Эдгару, если на то пошло, тоже не на что было жаловаться. Он построил паром, собирался возводить каменную пивоварню. Платили ему, конечно, сущие крохи, зато он избавился от крестьянского труда.

Ну, почти избавился.

Эдгар оглядел древесину, сложенную братьями возле сарая, и попробовал вообразить плуг. Даже горожане знали, как должен выглядеть этот инструмент. Одна поперечина прямо вверх, для рыхления почвы, другая наклонно, для подрезания борозды и переворачивания комьев. Обе должны крепиться к раме, которую можно тянуть спереди и подталкивать сзади.

— Мы с Эдбальдом будем волочить плуг, — пояснил Эрман, — а матушка станет направлять.

Эдгар кивнул. Суглинок в здешних местах достаточно мягкий, хватит и человеческой силы. Это для глинистой почвы, как в Оутенхэме, нужны волы.

Юноша достал из-за пояса нож, опустился на колени и начал чертить линии на бревнах, чтобы Эрману и Эдбальду было проще строгать. Он, разумеется, был младшим в семье, но старшие братья ничуть не возражали. Они знали, что Эдгар намного превосходит их в ремесле, хотя никогда не говорили этого вслух.

Пока братья возились с бревнами, Эдгар взялся за лемех — лезвие на наклонной перекладине, предназначенное для подрезания почвы. Ему принесли из сарая ржавую железную лопату. Эдгар нагрел ее в очаге, а затем обточил камнем. Получилось, конечно, довольно грубо. Пожалуй, он бы справился лучше, будь у него железный молот и наковальня.

Он заточил лемех тем же камнем.

Захотелось пить, все спустились к реке и принялись черпать воду сложенными ладонями — в доме не было ни эля, ни кружек.

К тому времени, когда матушка позвала их обедать, оставалось лишь соединить части плуга деревянными колышками.

На обед был копченый угорь с диким луком и лепешками. Рот Эдгара наполнился слюной так сильно, что юноша вдруг ощутил резкую боль в челюсти.

Квенбург что-то прошептала на ухо Эрману. Матушка нахмурилась — шептаться в присутствии других считалось дурным тоном, — но промолчала.

Когда Эдгар потянулся за третьим куском хлеба, Эрман не выдержал:

— Ты бы поменьше налегал, братец.

— Я голоден!

— У нас не так уж много еды.

Эдгар возмутился:

— Я потратил день отдыха, чтобы помочь тебе сделать плуг, а ты жалеешь для меня куска хлеба?!

Ссора вспыхнула мгновенно, как всегда случалось.

— Ты нас объешь, а мы без крова останемся по твоей милости! — бросил Эрман.

— Вчера я не ужинал, а с утра мне дали крохотную миску каши. Естественно, я не наелся.

— Мне-то что с того?

— Тогда не проси меня больше о помощи, неблагодарная тварь!

— Плуг почти готов. Вали обратно в таверну, не то к обеду опоздаешь.

— Там одни крохи опять будут.

Эдбальд всегда был спокойнее Эрмана.

— Понимаешь, Эдгар, — проговорил он, — Квенбург в тягости, ей нужно больше еды.

Эдгар заметил промелькнувшую на лице Квенбург ухмылку, и это рассердило его пуще прежнего.

— Так ешь меньше сам, Эдбальд, и не попрекай меня. Это ведь не от меня она понесла. — Он помолчал и тихо прибавил: — Слава Всевышнему.

Эрман, Эдбальд и Квенбург завопили одновременно. Матушка хлопнула в ладоши, и все притихли.

— Поясни-ка, Эдгар, что значит, что в таверне мало еды? Уж Дренг может себе позволить питаться обильно.

— Дренг человек богатый, но подлый.

— Тебя накормили завтраком.

— Ага, малюсенькая миска каши. Ему с ветчиной, а всем остальным — шиш.

— А вчера вечером ты ужинал?

— Нет. Я вернулся из Оутенхэма поздно вечером. Дренг сказал, что еды не осталось.

Матушка нахмурилась.

— Ешь сколько захочешь, сынок. А вы трое впредь запомните крепко-накрепко, что своих я всегда накормлю в своем доме.

Эдгар доел третий кусок хлеба.

Эрман угрюмо молчал, но Эдбальд осмелился спросить:

— Как часто нам придется кормить Эдгара, если Дренг его голодом морит?

— Нечасто, — заверила матушка. — С Дренгом я разберусь.

* * *

Остаток дня Эдгар гадал, как матушка выполнит свою угрозу разобраться с Дренгом. Да, она женщина находчивая и отважная, но Дренг — человек могущественный. Эдгар не боялся драки с ним — Дренг колотил женщин, а не мужчин, — но этот стервец помыкал всеми в своем доме, был мужем Лив и Этель, хозяином Блод и нанимателем Эдгара. По влиянию в маленькой деревушке он уступал только своему брату-настоятелю, то есть, по сути, мог творить почти все, что взбредет ему на ум. Ссориться с таким человеком было бы неразумно.

Понедельник начался как любой другой будний день. Блод пошла за водой, а Этель приготовила кашу. Эдгар было приступил к завтраку — смех один, а не завтрак, — и тут в таверну ворвалась Квенбург, вся красная от ярости. Обвиняюще ткнула пальцем в Эдгара и крикнула:

— Твоя мать — старая ведьма!

Эдгар догадался, что случилось что-то для него приятное.

— Я и сам порой так думаю, — добродушно ответил он. — А перед тобой она чем провинилась?

— Она хочет уморить меня голодом! Сказала, что теперь поутру мне положена всего одна миска каши!

Эдгар поспешил спрятать ухмылку, чтобы не выдать себя.

Дренг произнес тоном человека, принадлежащего к сильным мира сего:

— Она не посмеет так обращаться с моей дочерью.

— Уже посмела! Только что!

— Как она это объяснила?

— Сказала, что не собирается кормить меня лучше, чем ты кормишь Эдгара.

Дренг растерялся, было очевидно, что он не ожидал ничего подобного. Его смятение было столь велико, что он молчал довольно продолжительное время.

Наконец он повернулся к юноше:

— Значит, поплакался мамочке на свои горести, а?

Эдгар не счел нужным притвориться, будто обиделся:

— К кому же еще мне было пойти, как не к ней?

— Все, с меня хватит. — Дренг насупился. — Проваливай к мамаше, пусть она тебя кормит.

Квенбург этого не стерпела:

— Отец, ты совсем спятил?! Это же лишний рот, а у нас и так еды в обрез.

— Он уходит, ты возвращаешься. — Дренг пытался делать вид, что полностью владеет обстановкой, но в его поведении сквозило отчаяние.

— Еще чего! — вскинулась Квенбург. — Я замужняя женщина, и мне это нравится. А моему ребенку нужен отец.

Дренг понял, что его загнали в угол, и побледнел.

— Просто корми Эдгара посытнее, вот и все, — сказала ему дочь. — Ты же можешь это себе позволить.

Дренг смерил Эдгара недоброжелательным взглядом:

— Ах ты, хитрая маленькая крыса!

— Это не я придумал, — возразил Эдгар. — Знаешь, порой я жалею, что не вырос таким же умным, как моя мама.

— Лучше пожалей, что твоя мать слишком умная. Я тебе все припомню!

— Я люблю вкусную кашу. — С этими словами Квенбург открыла сундук, в котором Этель хранила еду, и достала оттуда кувшин с маслом. Поясным ножом отрезала большой кусок и плюхнула в миску Эдгара.

Дренг беспомощно смотрел на это безобразие.

— Скажи своей матери, что я это сделала, — попросила Квенбург.

— Скажу, — пообещал Эдгар.

Он быстро съел кашу с маслом, и никто не стал его останавливать. Другое дело! Правда, посулы Дренга поквитаться с ним самим и с его матушкой продолжали звучать в голове юноши. «Твоя мать слишком умная. Я тебе все припомню».

Как бы эти угрозы не сбылись.

9

Середина сентября 997 г.

Рагна покидала Шербур, полная радостного предвкушения. Она сумела взять верх над родителями и отправлялась в Англию, чтобы выйти замуж за человека, которого любила.

Казалось, весь город высыпал на берег проводить дочь графа. Судно, носившее название «Ангел», подняло большой разноцветный парус на единственной мачте; кроме паруса, у него имелось шестнадцать пар весел. Резная носовая фигура изображала ангела, трубящего в трубу, а корма плавно превращалась в длинную изогнутую шею, увенчанную львиной головой. Кормчим на судне был жилистый и седобородый Ги, уже много раз пересекавший пролив и ходивший в Англию и обратно.

До сих пор Рагна плавала по морю всего единожды: три года назад они с отцом побывали в Фекане, находившемся за девяносто миль от Шербура, на дальнем берегу Сенской бухты. Погода стояла хорошая, море было спокойным, моряки любезничали напропалую с юной красавицей, и то путешествие оказалось приятным во всех отношениях.

Девушка с нетерпением ожидала нового выхода в море, предполагая, что он станет лишь первым из множества новых приключений. Конечно, ей доводилось слышать о том, что морское путешествие таит в себе опасности, однако она все равно пребывала в радостном возбуждении, уж таков был ее характер. Куда лучше что-либо предвкушать в светлой надежде, чем изводить себя глупыми домыслами.

Рагну сопровождали горничная Кэт, белошвейка Агнес, еще три служанки и Берн Великан, которому придали шесть воинов для защиты графской дочери. Взяли также лошадей — Рагна не пожелала оставить дома верную Астрид, а Берн не захотел расставаться со своим конем — и четырех вьючных пони. В поклаже, среди прочего, были четыре новых платья и шесть новых пар обуви. Еще Рагна приготовила особый свадебный подарок для Уилвульфа: пояс мягкой кожи с серебряной пряжкой и висами, уложенный в отдельную шкатулку.

Лошадей стреножили, палубу застелили соломой на случай качки в море, чтобы не больно было падать. Когда все поднялись на борт, то на судне стало тесновато — ведь, помимо важных гостей, его команда насчитывала два десятка человек.

Когда подняли якорь, Женевьева пустила слезу.

В путь тронулись при ярком солнечном свете; дул стойкий юго-западный ветер, суливший доставить их в Кум всего через пару дней. Рагна впервые за последние дни ощутила беспокойство. Уилвульф любит ее, но все может измениться. Она очень хотела подружиться с его родичами и подданными, вот только захотят ли того же они сами? Сможет ли она завоевать их расположение? Или они станут потешаться над бестолковой чужестранкой, хуже того, негодовать на ее богатство и красоту? Понравится ли ей в Англии?

Чтобы отделаться от этих вздорных мыслей, Рагна со служанками занялась англосаксонским. До отплытия она каждый день брала уроки у уроженки Англии, вышедшей замуж за мужчину из Шербура. А теперь горничные хихикали, слушая, как она произносит слова, обозначающие мужские и женские части тела.

Неожиданно, почти без всякого предупреждения, летний бриз превратился в осеннюю бурю; холодный дождь мгновенно промочил судно и всех, кто на нем плыл.

Укрыться было негде. Однажды Рагне довелось увидеть ярко раскрашенную речную ладью с навесом, защищавшим благородных дам от палящего солнца, но других кораблей наподобие этого или таких, где можно спрятаться под палубой, она не встречала. Словом, в непогоду все, кто был на борту, промокали вместе с грузом. Когда полил дождь, Рагна и ее служанки сбились в кучку, натянули на головы капюшоны и замерли на месте, чтобы не наступить невзначай в лужи, мгновенно расползшиеся по днищу «Ангела».

Впрочем, дождь очень скоро сделался меньшей из неприятностей. Ветер крепчал и грозил перерасти в бурю. Кормчий Ги держался спокойно, однако велел спустить парус, чтобы судно не опрокинулось. Теперь «Ангел» двигался в ту сторону, куда его влекли ветер и волны. Небо застилали плотные тучи, и моряки не могли сказать, где находится Англия. Рагна начала бояться.

С кормы сбросили морской якорь — большой мешок, заполненный водой: он замедлял движение судна и помогал удерживать корму под ветром. Но против волн, которые становились все выше, этот якорь не помогал. Судно резко накренилось; ангел на носу словно вострубил в трубу, устремляясь к небесам, а в следующий миг нырнул в бурлящую пучину. Лошади не устояли на ногах, попадали на палубу, оглашая ее перепуганным ржанием. Воины Берна тщетно старались успокоить животных. Вода захлестывала борта, и кто-то из моряков стал молиться вслух.

Быть может, Рагне не суждено попасть в Англию. Быть может, судьба против того, чтобы она вышла замуж за Уилвульфа и родила от него детей. Быть может, она обречена погибнуть и угодить в преисподнюю — так ее карает Всевышний за грех прелюбодеяния, ведь она отдалась мужчине, которому не была женой.

Рагна допустила ошибку, попытавшись вообразить, каково будет утонуть. Ей вспомнились детские игры: она задерживала дыхание, выясняя, как долго сможет не дышать. Посреди бурного моря память об этой забаве преобразилась в жуткий страх, который обрушился на девушку и подмял ее под себя. Она вообразила весь ужас от осознания того, что дышать больше нет возможности, ибо легкие заполнены водой. Сколько времени нужно на то, чтобы умереть? От этой мысли ей стало плохо, и она избавилась от еды, которой наслаждалась на солнышке всего пару часов назад. Нутро не унималось, продолжало содрогаться, но было в этом и кое-что полезное — тошнота прогнала страх, поскольку Рагне очень быстро стало почти все равно, выживет она или умрет.

Чудилось, что буря никогда не закончится. Когда капли дождя вдруг исчезли из вида, Рагна не сразу поняла, что наступила ночь. Сделалось гораздо холоднее, от мокрой одежды начала бить дрожь.

Рагна понятия не имела, сколько длилась буря, но наконец она стала стихать. Ливень перешел в легкую морось, ветер унялся. Судно бессильно покачивалось на волнах. В особом, плотно закрытом сундуке нашлись фонари и початый сосуд с маслом, но разжечь огонь оказалось нечем. Кормчий Ги сказал, что можно было бы поднять парус, знай он наверняка, что они далеко от суши; однако, не зная местоположение судна и не видя береговых костров, которые наметили бы линию берега, полагаться на парус слишком опасно. Придется дожидаться утра, чтобы определить, куда их занесло.

Когда пришел рассвет, Рагна порадовалась предусмотрительности кормчего: в пределах видимости судна торчали из воды какие-то скалы. Небо по-прежнему затягивали тучи, но в одной стороне, должно быть на востоке, они были светлее. Значит, к северу лежала Англия.

Дождь возобновился, но моряки не унывали: они подняли парус, раздали на завтрак сидр и хлеб, затем принялись вычерпывать воду со дна судна.

Рагну поразила деловитость, с которой эти люди вернулись к исполнению своих обязанностей. Все они едва не погибли, так откуда в них это спокойствие, эта уверенность в себе? Сама она до сих пор думала лишь о том, что спаслась исключительно по милости Провидения.

«Ангел» шел вдоль побережья и в конце концов достиг небольшой гавани с несколькими лодками. Кормчий не знал этого места, но предположил, что судно отнесло на четыре или пять десятков миль к востоку от Кума. Судно повернуло и направилось в гавань.

Внезапно Рагне остро захотелось ощутить под ногами твердую землю.

Судно встало на мелководье, и Рагну перенесли на руках на усыпанный галькой берег. В сопровождении служанок и воинов-телохранителей она поднялась по склону к прибрежной деревушке и вошла в таверну. Девушка рассчитывала на огонь в очаге и горячий завтрак, но было еще слишком рано: огонь едва теплился, хозяйка, взлохмаченная и сварливая, терла глаза и подкидывала хворост в медленно разгоравшееся пламя.

Рагна дрожала, ожидая, пока принесут поклажу и она сможет переодеться в сухое. Хозяйка принесла черствый хлеб и некрепкий эль.

— Добро пожаловать в Англию, — сказала она.

* * *

Пережитая буря лишила Рагну той смелости, с какой девушка отправлялась в путь. За всю свою жизнь она никогда не боялась так долго. Когда кормчий Ги заявил, что нужно дождаться перемены погоды, а затем плыть на запад к Куму, она отказалась наотрез. Ей попросту претила мысль о том, чтобы когда-либо снова взойти на борт корабля. Впереди, не исключено, ее ожидали еще более суровые испытания, и Рагна твердо решила встретить их на суше.

Три дня спустя она усомнилась в правильности своего выбора. Дождь не прекращался, все дороги и тропы превратились в болота. Лошади быстро уставали, постоянные холод и сырость заставляли людей злиться на всех вокруг себя. На постоялых дворах, где останавливались перекусить, было темно и уныло, зато хоть не капало, как снаружи; местные, опознав в Рагне по выговору чужестранку, принимались говорить громче и даже кричать, как будто это могло облегчить ей понимание здешнего языка. Одним вечером путникам повезло заночевать в уютном доме мелкого землевладельца, Терстана из Лордсборо, а так приходилось проситься на ночлег в монастыри, где было чисто, но холодно и скучно.

По дороге Рагна куталась в плащ и покачивалась в седле, предоставив Астрид устало брести по грязи, утешало только то обстоятельство, что в конце пути девушку ждал самый замечательный на свете мужчина.

После полудня на третий день пути один вьючный пони поскользнулся на склоне холма. Животное повалилось наземь, поклажа съехала набок. Пони было попытался подняться, но перевес с одного бока вновь заставил его пошатнуться. Он съехал вниз по оползню, отчаянно заржал — и рухнул в ручей.

— Бедняжка! — воскликнула Рагна. — Спасайте его, ну что вы стоите?!

Несколько воинов прыгнули в неглубокую, им по пояс, воду, но не сумели поставить животное на ноги.

— Мешки с него снимите! — посоветовала Рагна.

Это помогло. Один телохранитель держал пони за голову, чтобы животное не вырывалось, а двое других стали снимать пояса, перетягивавшие поклажу. Мешки и сундуки передавали тем, кто остался на суше. Без поклажи пони поднялся самостоятельно.

Рагна оглядела скарб, сложенный у ручья, и спросила:

— А где шкатулка с подарком Уилвульфа?

Люди заозирались, кто-то пожал плечами.

Рагна встревожилась:

— Мы не можем ее потерять, это же свадебный подарок!

Английские украшения славились и в Нормандии, а Уилвульф наверняка привык получать лучшее, поэтому Рагна заказала пряжку и висы у лучших ювелиров Руана.

Люди, которые промокли, спасая пони, вернулись в воду и принялись шарить по дну ручья в поисках шкатулки. Но первой пропажу заметила зоркая Кэт.

— Вон там! — крикнула она и ткнула пальцем.

Рагна увидела шкатулку в сотне ярдов от себя, плывущую по течению.

Вдруг из кустов вынырнул какой-то человек — насколько успела разглядеть Рагна, на голове у него был шлем. Незнакомец сделал шаг в воду и схватил шкатулку.

— Хвала небесам! — обрадованно произнесла Рагна. — Неси сюда!

Незнакомец обернулся, посмотрел на девушку сквозь забрало ржавого и ветхого шлема с прорезями для глаз и рта, а затем выбрался на сушу и скрылся в зарослях.

Рагна не могла поверить, что ее ограбили.

— Скорее за ним! — потребовала она.

Телохранители бросились в погоню. Рагна слышала, как они перекликаются друг с другом в лесу, потом их крики стихли, заглушенные дождем и шелестом листвы. Спустя некоторое время воины вернулись. По их словам, лес оказался слишком густым для преследования. Рагну начали одолевать нехорошие предчувствия. Возвратился последний воин, и Берн подытожил очевидное:

— Он ускользнул от нас.

Рагна попыталась притвориться, что случившееся ее не поколебало.

— Идем дальше, — сказала она хрипло. — Что пропало, то пропало.

Под копытами и ногами снова зачавкала грязь.

Утрата подарка оказалась последней каплей для Рагны — сначала буря на море, три дня пути под дождем, ночлег непонятно где, а теперь еще это… Родители были правы, когда ее предупреждали и пугали: это поистине ужасная страна, и она сама обрекла себя на такую участь. Девушка не сдержала слез. Те горячими струйками потекли по ее лицу, смешиваясь со студеной дождевой влагой. Рагна поглубже натянула капюшон и опустила голову в надежде, что другие не заметят ее слабости.

Приблизительно через час после кражи подарка вышли на берег реки и увидели деревушку на противоположном ее берегу. Приглядевшись, Рагна различила несколько деревянных домов и каменную церковь. У дальнего берега стояла большая лодка. По словам обитателей той деревни, которую путники миновали по дороге сюда, от паромной переправы до Ширинга оставалось два дня пути. Еще два дня страданий, с горечью подумала Рагна.

Воины закричали, вызывая паромщика, и довольно скоро показался какой-то молодой человек. Он отвязал веревку, белый с подпалинами пес было прыгнул за ним в лодку, но юноша что-то сказал, и собака вернулась обратно на берег.

Было похоже, что паромщика дождь нисколько не заботит. Уверенным движением он оттолкнулся шестом. Рагна услышала, как швея Агнес пробормотала:

— Крепкий малый.

Лодка подошла к мелководью.

— Погодите, я скину сходни, так будет проще и безопаснее, — сказал молодой паромщик. Он держался вежливо, но не лебезил, явно нисколько не напуганный появлением знатной дамы в сопровождении воинов. Он посмотрел прямо на Рагну и улыбнулся, как будто узнав ее, но она не помнила, чтобы ей приходилось видеть этого юношу раньше.

— Я беру по фартингу с каждого человека и каждого животного. У вас получается тринадцать человек и шесть лошадей, общим счетом выходит четыре пенса и три фартинга. Будьте любезны.

Рагна кивнула Кэт, которая хранила в поясном кошеле деньги на непредвиденные дорожные расходы. Кроме того, один вьючный пони вез окованный железом сундук с большей частью средств и приданого Рагны, но этот сундук следовало открывать лишь в уединении. Кэт выдала паромщику пять английских пенни, маленьких и легких, а юноша вернул ей крошечную четверть серебряного кружка.

— Можете заезжать верхом, если не боитесь. Или ведите лошадей в поводу, сами смотрите, как вам сподручнее. Между прочим, я Эдгар.

— А это дама Рагна из Шербура, — представила свою госпожу Кэт.

— Я знаю, — ответил юноша и поклонился Рагне: — Большая честь, миледи.

Рагна взошла на лодку, остальные последовали за ней.

Судно оказалось замечательно устойчивым и выглядело отменно сделанным, доски его бортов плотно прилегали друг к другу. И никакой воды на дне!

— Хорошая лодка, — одобрила Рагна. Она не добавила «для такого захолустья», но это подразумевал ее тон, и на мгновение она задумалась, не обидела ли местного своим замечанием.

Впрочем, Эдгар не подал вида, что обиделся:

— Спасибо, миледи. Я сам ее построил.

— Сам? — переспросила она с недоверием.

Да что же такое-то?! Она опять дала ему повод обидеться. Рагна словно забыла о собственном решении непременно подружиться с англичанами. Она себя не узнавала: обычно ей не составляло труда наладить отношения с незнакомцами. Должно быть, всему виной тяготы путешествия и необычная новая страна, вот она и злится. Хватит, пора вести себя прилично.

По счастью, этот Эдгар, судя по всему, не отличался чрезмерной щепетильностью, и ее слова нисколько его не уязвили.

— В такой глуши два корабела ни к чему, — поведал он с улыбкой.

— Я просто удивилась, что здесь нашелся хотя бы один.

— Я тоже, если честно.

Рагна засмеялась. Этот юноша явно был сообразителен и не ценил себя чрезмерно высоко. Ей это понравилось.

Эдгар проверил, как расположились люди и животные, после чего взялся за шест и оттолкнулся от берега. Рагна несказанно удивилась, когда швея Агнес заговорила с паромщиком на англосаксонском, пусть и с запинками.

— Моя госпожа выходит замуж за элдормена Ширинга.

— За Уилвульфа? — Эдгар вскинул брови. — Я думал, что он давно женат.

— Его жена умерла.

— Значит, твоя госпожа станет госпожой над всеми нами.

— Если только мы не утонем под дождем по дороге в Ширинг.

— Разве в Шербуре дождя не бывает?

— Такого, как здесь, точно нет.

Рагна улыбнулась. Агнес была одинока и очень хотела найти себе пару. Пожалуй, она могла бы выбрать в мужья кого-то похуже этого находчивого молодого англичанина. Вообще никого не удивит, если все служанки Рагны подберут себе ухажеров среди англов: стоит в немногочисленной женской компании выйти замуж одной, как ее пример оказывается заразительным.

Девушка бросила взгляд на дальний берег. Церковь на возвышенности была построена из камня, но выглядела маленькой и невзрачной. Крошечные окна самых разных очертаний беспорядочно испещряли толстые стены. В Нормандии окна тоже делали небольшими, но обыкновенно старались придавать им одинаковые очертания и располагать правильными рядами. Такая строгость куда лучше отвечала тому порядку, который заповедал Всевышний, сотворяя упорядоченный мир растений, рыб, животных и людей.

Лодка достигла дальнего берега. Эдгар соскочил в воду, привязал судно и сбросил сходни, махнув путникам рукой. Вновь Рагна двинулась первой, ее лошадь благополучно ступила на сушу и воодушевила прочих животных.

Рагна спешилась у двери таверны. Из заведения выглянул мужчина, на мгновение напомнивший ей Уилвульфа, — такого же роста и телосложения, но это, конечно, был не элдормен.

— Мой постоялый двор столько людей не вместит, — заявил он ворчливым тоном. — Чем кормить-то прикажете?

— Как далеко до следующей деревни? — спросила Рагна.

— А, чужестранка. — Мужчина хмуро кивнул. — Та деревня называется Уигли, сегодня вы туда не доберетесь.

Похоже, он искал повод заломить несусветную цену за свои услуги.

Рагна развела руками:

— Что же нам делать?

Тут вмешался подоспевший Эдгар.

— Дренг, это дама Рагна из Шербура. Она выходит замуж за элдормена Уилвульфа.

Дренг мгновенно подобрел:

— Прости меня, миледи, я и знать не знал, кто ты такая. Прошу, входи внутрь, погрейся у огня. Рад тебя приветствовать. Кстати, мы с тобой породнимся, через брак-то.

Рагна смутилась. Ей что, предстоит породниться с хозяином таверны и постоялого двора?

Она не сразу приняла его приглашение пройти внутрь.

— Вот как?

— Ага. Элдормен Уилвульф — мой двоюродный брат. Так что после вашей свадьбы ты войдешь в нашу семью.

Рагна не то чтобы обрадовалась, а Дренг продолжал:

— Мы с братом управляем этой крохотной деревушкой, конечно, по воле и властью Уилвульфа. Мой брат Дегберт — настоятель монастыря на холме.

— Та маленькая церковка — монастырь?

— Там с полдюжины священников, совсем немного. Но прошу, идем внутрь.

Дренг приобнял Рагну за плечи.

Что он себе позволяет? Даже если бы Дренг ей понравился, она не намерена потворствовать попыткам ее облапать. Нарочито резко Рагна стряхнула его руки со своих плеч.

— Мой муж вряд ли одобрит подобные ласки от своего брата, — холодно сказала она и первой вошла в таверну.

Дренг бросил ей в спину:

— Да наш Уилф точно был бы не против.

Но снова обнять не отважился.

Рагна оглядела таверну. Как тут все знакомо! Внутри, как и в большинстве английских таверн, было темно и дымно, а пахло скверно. Всю обстановку составляли два стола и несколько скамей и табуретов.

Кэт выскользнула из-за спины госпожи, придвинула к огню табурет и помогла Рагне снять промокший плащ. Рагна уселась у очага и вытянула руки, пытаясь согреть пальцы.

В таверне находились три женщины. Старшая, скорее всего, жена Дренга. Младшая, беременная девушка с искривленным гримасой лицом, ходила простоволосой — обычно так расхаживали шлюхи; Рагна предположила, что это рабыня. Третья женщина, приблизительно возраста Рагны, вполне могла быть наложницей Дренга.

Горничные и телохранители Рагны тоже зашли под крышу, и Рагна попросила Дренга:

— Будь добр, напои моих слуг элем.

— Моя жена немедленно все устроит, миледи. — Дренг повернулся к двум женщинам: — Лив, налей им эля. Этель, займись готовкой.

Лив, старшая женщина, откинула крышку сундука, где хранились, как выяснилось, многочисленные деревянные миски и кружки, и принялась наливать эль из бочки, стоявшей на подставке в углу. Этель, средняя по возрасту, повесила над огнем железный котел и налила в него воды, затем притащила откуда-то баранью ногу и пихнула ее в воду.

Беременная девушка принесла охапку дров. Рагна подивилась тому, что она выполняет тяжелую работу, хотя, судя по животу, срок родов совсем близко. Понятно, почему она кажется такой усталой и угрюмой.

Эдгар опустился на колени у очага и развел огонь, подкладывая ветку за веткой. Вскоре пламя весело заполыхало, согрев Рагну и высушив ее одежду.

— На пароме, когда моя горничная Кэт сказала тебе, кто я, ты ответил, что знаешь. Разве мы знакомы? — спросила она.

Эдгар усмехнулся:

— Ты не помнишь, миледи, но мы встречались раньше.

Рагна не стала извиняться. В конце концов, знатная дама встречается с сотнями людей, нелепо ожидать, что она способна запомнить всех.

— Когда это было? — уточнила она.

— Пять лет назад. Мне было всего тринадцать. — Эдгар вытащил из-за пояса нож и положил его на камни очага так, чтобы лезвие оказалось в огне.

— Значит, мне было пятнадцать. Поскольку в Англии я прежде не бывала, это ты должен был приплыть в Нормандию.

— Мой покойный отец был корабелом в Куме. Мы перегоняли в Шербур лодку, которую сделали по заказу. Именно тогда мы с тобой и встретились.

— Мы говорили?

— Да. — Юноша вдруг потупился.

— Погоди-ка! — Теперь уже Рагна улыбнулась: — Я смутно припоминаю нахального маленького англа, который явился в наш замок без приглашения.

— Звучит похоже на меня.

— Он назвал меня красивой, правда, изъяснялся кое-как.

Эдгару хватило скромности покраснеть:

— Прошу прощения за свою наглость. И за скверный язык. — Тут он ухмыльнулся: — Но вкус-то меня не подвел!

— Что я ответила? Уже не вспомнить.

— Ты заговорила со мной на хорошем англосаксонском.

— И что сказала?

— Что я обаятельный.

— Ах да, вспомнила! А ты заявил, что собираешься жениться на такой красавице, как я.

— Неужели я был настолько непочтительным, миледи?

— Мне было приятно услышать твои слова, но потом, сдается мне, я решила, что шутка зашла достаточно далеко.

— Так и было. Ты велела мне возвращаться в Англию, пока я не угодил в настоящие неприятности. — Эдгар встал, прикинув, должно быть, что сейчас, как и пять лет назад, рискует показаться дерзким. — Хочешь теплого эля?

— С удовольствием.

Он взял кружку у женщины по имени Лив. Прикрыл пальцы рукавом, как перчаткой, достал нож из огня и опустил лезвие в кружку. Эль зашипел и вспенился. Эдгар слегка взболтал жидкость и протянул кружку Рагне.

— Надеюсь, не слишком горячо.

Девушка поднесла кружку к губам и сделала глоток.

— Чудесно! — После большого глотка она ощутила тепло внутри.

Стало намного легче.

— Увы, мне пора, — сказал Эдгар. — Думаю, хозяин таверны хочет с тобой поговорить.

— О нет, пожалуйста, не уходи, — взмолилась Рагна. — Не бросай меня на растерзание этому странному мужчине. Вот, садись. И давай еще поговорим.

Он придвинул табурет, задумался на мгновение и произнес отстраненно:

— Наверное, тяжело начинать новую жизнь в чужой стране.

«Уж поверь, непросто», — мысленно ответила Рагна, однако ей вовсе не хотелось, чтобы ее считали букой.

— Это приключение, — бодро заявила она.

— Правда? Все ведь по-другому. В тот день в Шербуре я чувствовал себя сбитым с толку — иной язык, диковинная одежда, даже дома выглядели странно. А я провел там всего один день.

— Ты прав, это приключение и вызов, — признала она.

— Я заметил, что люди не всегда добры к чужестранцам. Когда мы жили в Куме, то навидались чужаков. Некоторым нашим соседям нравилось потешаться над ошибками франков и фламандцев.

Рагна кивнула. Невежды считают чужестранцев глупыми, не понимая, что сами окажутся ровно в том же положении, случись им попасть на чужбину.

— Должно быть, к такому нелегко привыкнуть. Восхищаюсь твоей храбростью.

Он превый среди всех англичан, которые до сих пор встретились Рагне, посочувствовал ее доле, словно неким образом узнал о выпавших ей испытаниях. Причем, сам того не ведая, расхваливал ее притворство, скрывавшее глубокое отчаяние. К собственному ужасу, Рагна расплакалась.

— Ой, прости! — Эдгар вскочил. — Что я натворил?

— Ты был добр ко мне, — сумела выговорить она. — В отличие от всех, с кем я сталкивалась после высадки на сушу в вашей стране.

Он снова смутился:

— Я не хотел тебя расстраивать.

— Ты ни в чем не виноват. — Проклинать вслух мерзкую и коварную Англию Рагна не стала: уж проще свалить все на злодея. — Днем я лишилась кое-чего ценного.

— Жаль это слышать. Что ты потеряла?

— Подарок будущему мужу, пояс с серебряной пряжкой. Я везла его в дар на свадьбу.

— Очень жаль, — повторил Эдгар.

— Его украл человек в шлеме.

— Наверное, Железная Башка. Это местный разбойник. Он пытался украсть поросенка у моей семьи, но пес вовремя залаял.

В таверну вошел лысый мужчина и направился прямиком к Рагне. Как и Дренг, он отдаленно смахивал на Уилвульфа.

— Добро пожаловать в Дренгс-Ферри, миледи, — сказал он. — Я Дегберт, настоятель монастыря и владелец этой деревни. — Повернулся к Эдгару и тихо прибавил: — Проваливай, парень.

Эдгар молча удалился.

Дегберт без приглашения уселся на табурет, который прежде занимал юноша.

— Твой жених — мой двоюродный брат, — поведал он.

— Рада познакомиться, — вежливо ответила Рагна.

— Для нас большая честь принимать тебя здесь.

— Мне очень приятно, — солгала она. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ей позволят лечь спать.

Она немного поболтала с Дегбертом ни о чем — беседа вышла унылой, — а затем вдруг вернулся Эдгар в сопровождении толстого мужчины в накидке священнослужителя и с сундуком в руках.

Дегберт покосился на них и раздраженно спросил:

— Что вам нужно?

— Я попросил Катберта принести некоторые драгоценности и показать их даме Рагне, — объяснил Эдгар. — Сегодня днем она потеряла кое-что ценное. Железная Башка ее ограбил. Возможно, у нас найдется чем заменить пропажу.

Дегберт помешкал. Ему явно не хотелось ни с кем делиться правом общения с высокородной гостьей. Но все же он счел возможным изящно уступить.

— Монастырь гордится мастерством Катберта, — изрек он величаво. — Надеюсь, ты найдешь что-нибудь по своему вкусу, миледи.

Рагна в этом сомневалась. Да, лучшие английские украшения были великолепны и ценились по всей Европе, но отсюда вовсе не следовало, что любые поделки англов отменны; а в этой крохотной деревушке едва ли может проживать истинный мастер своего дела. Но до чего же приятно избавиться от Дегберта!

Катберт, заметно робея, справился:

— Могу я открыть сундук, миледи? Я бы сам к тебе не подошел, конечно, однако Эдгар думает, что нам есть чем тебя заинтересовать.

— Разумеется, открывай, — откликнулась Рагна. — Давай поглядим, чем ты богат.

— Покупать не обязательно, честное слово. — Катберт расстелил на полу синюю ткань и раскрыл сундук. Там лежали некие предметы, обернутые в шерсть. Мастер принялся вытаскивать эти предметы один за другим, осторожно разворачивать их и выкладывать перед Рагной, а сам все настороженно посматривал на гостью.

Ее очень удивило высокое качество работы. Мастер показывал броши-фибулы, пряжки, застежки, наручные браслеты и перстни, преимущественно серебряные, с затейливыми резными узорами, нередко отделанные черным — Рагна решила, что это чернь, сочетание металлов.

Взгляд девушки упал на увесистый браслет вполне мужского вида. Она взяла украшение в руки. И вправду довольно тяжелый. Браслет был сделан из серебра, а на узоре переплетались змеи, и не составляло труда вообразить это украшение на мускулистой руке Уилвульфа.

— Мое лучшее творение, миледи, — лукаво сказал Катберт.

Она еще раз осмотрела браслет. Нет сомнений, Уилвульфу он понравится, ее муж будет носить его с гордостью.

— Сколько ты за него просишь?

— В нем много серебра.

— А чистое ли серебро?

— Одна частичка меди, для прочности, на двадцать частей серебра, — ответил мастер. — Как в наших серебряных монетах.

— Очень хорошо. Итак, сколько?

— Это подарок для элдормена Уилвульфа?

Рагна усмехнулась. Ювелир не спешил называть цену до тех пор, пока не выяснит все подробности. Похоже, пытается понять, сколько она готова заплатить. Может, этот Катберт и робок, подумалось ей, но в хитроумии ему не откажешь.

— Да, — подтвердила девушка, — это подарок на свадьбу.

— В таком случае я отдам его тебе не дороже, чем он обошелся мне самому. Не хочу портить твое брачное торжество.

— Крайне любезно с твоей стороны. Так сколько?

Катберт вздохнул.

— Фунт, — сказал он.

Это были большие деньги, в одном фунте было двести сорок серебряных пенни. Но в браслете с полфунта серебра, значит, цена вполне разумная. Вдобавок чем дольше Рагна разглядывала браслет, тем сильнее ей хотелось его купить. Она вообразила, как надевает браслет на руку Уилвульфа, как смотрит в лицо мужу и видит его улыбку.

Она решила не спорить — торговаться недостойно знатной дамы. Она же не крестьянка, покупающая кухонную утварь. Но Рагна все равно сделала вид, будто раздумывает.

— Прошу, миледи, не вынуждай меня продавать этот браслет дешевле, чем он стоил мне.

— Хорошо, — согласилась она. — Покупаю за фунт.

— Элдормен будет в восторге, уверяю тебя. Браслет отлично сочетается с его могучей рукой.

Кэт внимательно наблюдала за разговором и, по кивку Рагны, подошла туда, где сложили поклажу путников, и украдкой открыла окованный железом сундук.

Рагна надела браслет себе на руку. Конечно, для нее он был слишком большим, но какая красивая резьба!

Катберт между тем завернул прочие украшения в шерсть и любовно убрал в свой сундучок.

Кэт вернулась с маленькой кожаной сумкой. Скрупулезно отсчитала количество пенни, кратное двенадцати, а Катберт исправно все пересчитал. Наконец он сложил полученные деньги в сундучок, закрыл крышку и ушел, пожелав Рагне на прощание великолепного свадебного торжества и долгих лет счастливого брака.

К ужину накрыли оба стола. Гости уселись первыми. Мисок не ставили, вместо них на столешнице разложили толстые ломти хлеба с приготовленной Этель бараниной с луком. Все ждали Рагну. Девушка отрезала ножом кусок мяса и положила в рот, после чего все приступили к еде. Тушеное мясо оказалось вкусным и сытным.

Рагна приободрилась — она поела, выпила эля и получила удовольствие от покупки подарка для любимого человека.

Тем временем окончательно стемнело, и беременная рабыня зажгла фонари.

Покончив с едой, Рагна проговорила:

— Как же я устала! Где мне спать?

— Да где угодно, миледи, — весело отозвался Дренг.

— Но где моя кровать?

— Боюсь, у нас нет кроватей, миледи.

— Как это — нет кроватей?

— Увы, миледи, вот так.

Неужели они всерьез считают, что она закутается в плащ и ляжет на солому вместе со всеми остальными? Этот жуткий Дренг наверняка попробует прилечь рядом с нею. В английских монастырях ей выделяли простое деревянное ложе, а Терстан из Лордсборо предоставил что-то вроде сундука с красивой резьбой.

— Что, даже настила нет?

— В Дренгс-Ферри кроватей не водится, миледи.

Тут подал голос Эдгар:

— Разве что у монахинь.

Рагна удивилась:

— Никто мне не рассказывал о здешних монахинях.

— Они живут на острове, — пояснил Эдгар. — Там стоит небольшой монастырь.

— Миледи, туда нельзя! — с притворной заботой в голосе вмешался Дренг. — Монахини присматривают за прокаженными и другими больными. Недаром этот остров зовется Островом прокаженных.

Рагна недоверчиво покачала головой. Многие монахини в Европе ухаживали за больными — и редко заражались от тех, о ком пеклись. Этот Дренг просто не хотел ни с кем делиться честью принимать Рагну у себя.

— Прокаженных в сам монастырь не пускают, — заметил Эдгар.

— Откуда тебе знать, мальчишка?! — напустился на него Дренг. — Ты прожил тут от силы четверть года, сиди и молчи. — Он елейно улыбнулся Рагне: — Миледи, я не могу тебя туда отпустить.

— Я не спрашивала твоего разрешения, — холодно произнесла Рагна. — Уж как-нибудь сама разберусь. — Она повернулась к Эдгару: — Как устроены спальные места в женском монастыре?

— Я был там всего раз, чинил крышу. Думаю, у них две спальни, одна для настоятельницы и ее ближайшей помощницы, а вторая, большая, для пяти или шести остальных монахинь. В обеих я видел деревянные кровати с тюфяками и одеялами.

— Звучит великолепно. Ты отвезешь меня туда?

— Конечно, миледи.

— Кэт и Агнес отправятся со мной. Мои прочие слуги останутся здесь. Если женский монастырь мне не подойдет по какой-либо причине, я немедленно вернусь.

Кэт взяла кожаную сумку, в которой лежали вещи, необходимые Рагне перед сном, в частности гребень и кусок иберийского мыла. Девушка с огорчением выяснила, что в Англии в ходу лишь жидкое мыло.

Эдгар снял со стены фонарь, Кэт прихватила еще один. Дренг скрипнул зубами, но возразить не посмел.

Рагна поймала взгляд Берна и пристально посмотрела на главного телохранителя. Тот понятливо кивнул — ему выпало стеречь сундук с деньгами.

Следом за Эдгаром все трое вышли наружу. Спустились к берегу и сели в лодку, пока Эдгар отвязывал веревку. Его пес запрыгнул на борт. Эдгар взял в руки шест, и лодка поплыла.

Рагна рассчитывала на то, что женский монастырь ее не разочарует. Ей настоятельно требовались чистая комната, мягкая постель и теплое одеяло. Она чувствовала себя так, как чувствует, должно быть, страдающий от жажды человек, у которого запершило в горле перед кувшином холодного сидра.

— Это богатый женский монастырь, Эдгар? — спросила Рагна.

— Не особенно. — Юноша без видимых усилий направлял лодку, его дыхание было ровным, и казалось, что он совсем не устает. — Они владеют землей в Нортвуде и в Сент-Джон-ин-зе-Форест.

— Скажи, Эдгар… — Агнес замялась, и Рагна невольно улыбнулась. — Ты женат на одной из женщин в таверне?

Судя по всему, Агнес положила глаз на молодого паромщика.

Юноша рассмеялся:

— Нет, что ты! Две из них — жены Дренга, а беременная девушка — его рабыня.

— В Англии мужчинам разрешено иметь двух жен?

— Ну, не то чтобы разрешено, однако священники не в силах изменить этот обычай.

— А кто отец ребенка рабыни? Ты?

Еще один острый вопрос, подумалось Рагне.

Эдгар даже вскинулся:

— Конечно нет!

— А кто?

— Никто не знает.

— У нас в Нормандии нет рабов, — вставила Кэт.

Дождь продолжал накрапывать, ни луны, ни звезд не было видно. Рагна едва различала очертания окрестностей, но Эдгар знал, куда плыть, и очень скоро паром уткнулся в песчаный берег. Свет фонарей выхватил из мрака привязанную к столбу небольшую лодку. Эдгар сбросил сходни.

— Тут дно крутое, — сказал он, повернувшись к женщинам. — Может, вас перенести? Недалеко, всего два шага, зато платья не намокнут.

Кэт фыркнула.

— Перенеси госпожу, — весело воскликнула она, — а мы с Агнес сами справимся.

Агнес разочарованно хмыкнула, но не осмелилась спорить с Кэт.

Эдгар спрыгнул с парома. Вода доходила ему до бедер. Рагна присела у борта, спиной к юноше, затем развернулась, обняла его за шею и наконец перекинула ноги через борт. Юноша принял ее вес на обе руки без малейших усилий.

Она внезапно поняла, что ей нравится быть в его объятиях. Это осознание принесло легкий стыд — ведь она влюблена в другого мужчину, за которого вскоре выйдет замуж, так что не пристало прижиматься к кому-то другому! Но, во-первых, у нее имелось оправдание, а во-вторых, все закончилось почти сразу. Эдгар сделал два шага по воде и поставил Рагну на сушу.

Вверх по склону от берега бежала тропинка. Она вывела путников к большому каменному зданию. Его очертания скрадывались окружающей темнотой, но Рагне показалось, что она разглядела два выступа крыши: один, наверное, церковный, а второй — монастырский. Сбоку от монастыря угадывалась невысокая колокольня.

Эдгар постучал в деревянную дверь.

Спустя некоторое время женский голос спросил:

— Кто это стучится среди ночи?

Рагне вспомнилось, что у монахинь вообще принято рано ложиться спать.

— Это Эдгар-строитель. Я привез леди Рагну из Шербура, которая желает вашего гостеприимства.

Дверь открыла худая женщина лет сорока, с бледно-голубыми глазами. Из-под чепца торчали пряди седых волос. Она подняла фонарь, который держала в руке, и молча оглядела гостей. При виде Рагны ее глаза расширились от изумления, а рот приоткрылся. Такое бывало неоднократно, и Рагна к этому привыкла.

Монахиня посторонилась, пропуская женщин.

Рагна попросила Эдгара:

— Подожди, пожалуйста, на всякий случай.

Дверь закрылась.

Рагна увидела помещение с колоннами, темное и пустое, видимо, здесь монахини проводили время, когда не молились в церкви. Она различила темные очертания двух столов: наверное, эти монахини переписывали и, возможно, разукрашивали рукописи, а не только ухаживали за прокаженными.

Монахиня, впустившая их, представилась:

— Я мать Агата, здешняя настоятельница.

— Полагаю, ты приняла это имя в честь покровительницы врачевательниц? — вежливо осведомилась Рагна.

— И жертвы мужского насилия[26].

Понятно, за этими словами скрывалась некая история, но Рагна не испытывала желания выслушивать ее этим вечером.

— Это мои служанки, Кэт и Агнес.

— Рада приветствовать всех здесь. Вы ужинали?

— Да, спасибо. Мы очень устали. Мы можем у вас переночевать?

— Конечно. Пожалуйста, следуйте за мной.

Агата повела гостий вверх по деревянной лестнице. Впервые в Англии Рагна увидела здание с комнатами наверху. Они очутились в крохотной комнатушке, освещенной светом одинокого фонаря. Там имелось две кровати. Одна пустовала, а на другой сидела, свесив ноги и глядя на них с удивлением, монахиня приблизительно того же возраста, что и Агата, но более дородная.

— Это сестра Фрит, моя помощница.

Фрит таращилась на Рагну так, будто не могла поверить своим глазам. Что-то во взгляде монахини напомнило девушке, какими взорами провожали ее порой мужчины.

— Вставай, Фрит, — велела Агата. — Мы уступим наши кровати гостям.

Фрит поспешно встала.

— Дама Рагна, прошу располагаться на моей кровати, — продолжала настоятельница, — а твои служанки могут разделить постель Фрит.

— Вы очень добры, сестры.

— Господь велел возлюбить ближнего своего, — ответила Агата.

— Но где вы сами будете спать?

— Мы ляжем в другом дормитории с остальными сестрами. Там достаточно места.

К глубокому удовлетворению Рагны, комната оказалась безупречной. Деревянный пол чисто вымыт, на столе кувшин с водой и таз, предназначенный для мытья: судя по всему, монахини часто мыли руки. На аналое лежала раскрытая книга. Определенно, здешние сестры были грамотными. Сундуки отсутствовали — похоже, иного имущества у монахинь не было.

— Да это просто рай! — воскликнула Рагна. — Сестра Агата, а как появился монастырь на этом острове?

— Всему виной любовь. Женский монастырь построила Нотгит, вдова лорда Бегмунда. Когда лорд скончался и был похоронен в монастыре, Нотгит не пожелала снова идти замуж, ибо почивший был любовью всей ее жизни. Она решила стать монахиней и жить рядом с его останками до конца своих дней, чтобы впоследствии вместе восстать на Страшном суде.

— Печально и возвышенно, — оценила Рагна.

— Верно сказано.

— Ты передашь молодому Эдгару, что он может возвращаться домой?

— Конечно. Размещайтесь, как вам будет удобнее. Я скоро вернусь. Если что-то понадобится, скажете.

Сестры вышли. Рагна сбросила плащ и улеглась на кровать Агаты. Кэт повесила плащ Рагны на крючок в стене. Из прихваченной с собою кожаной сумы она достала небольшой флакон с оливковым маслом. Рагна протянула руки, и Кэт вылила ей по капле масла на каждую ладонь.

Рагна потерла ладони и легла поудобнее. Полотняный тюфяк был набит соломой. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был шум реки, омывающей берега острова.

— Я так рада, что мы сюда добрались, — со вздохом призналась девушка.

— Этот Эдгар-строитель настоящая находка, — сказала Агнес. — Огонь развел, принес теплого эля, привел того робкого ювелира и, наконец, доставил нас сюда.

— Тебе он понравился, верно?

— Он милый. Я выйду за него замуж не раздумывая.

Все трое захихикали.

Кэт и Агнес легли в общую кровать.

Тут вернулась настоятельница Агата.

— Обустроились? — спросила она.

Рагна потянулась всем телом:

— Просто отлично. Вы так добры, сестры.

Агата наклонилась к Рагне и нежно поцеловала девушку в губы. Этот поцелуй был не то чтобы мгновенным прикосновением, но длился недостаточно долго для того, чтобы возмутиться. Настоятельница выпрямилась, направилась к двери и обернулась.

— Нам заповедано любить ближних, — повторила монахиня.

10

Конец сентября 997 г.

За восемнадцать лет своей жизни Эдгар бывал в подчинении разве что у собственного отца, человека сурового, но к излишней жестокости не склонного. А потом появился Дренг, и началась совсем другая история. Никогда раньше Эдгару не доводилось сталкиваться со злобой, которая питала саму себя.

Бедняжке Сунни повезло меньше — она вдосталь настрадалась от мужа. Эдгар много думал о том, как Сунни жилось с Кинериком. Должно быть, она обычно позволяла ему настаивать на своем, но в тех редких случаях, когда выступала против него, выказывала упрямство и смелость. Сам Эдгар пытался вести себя с Дренгом именно так — избегал открытых ссор, мирился с мелкими придирками и несправедливостями, но, если стычка все-таки происходила, ввязывался в схватку и стремился победить.

Он помешал Дренгу в очередной раз поколотить Блод. Отвез Рагну в женский монастырь вопреки желанию Дренга, который явно хотел, чтобы будущая графиня заночевала на его постоялом дворе. А при помощи матушки заставил Дренга кормить его прилично.

Дренгу наверняка не терпелось прогнать Эдгара, но тут имелось сразу две загвоздки. Первой была дочь Дренга Квенбург, ныне вошедшая в семью Эдгара. Матушка преподала Дренгу наглядный урок: дескать, будешь вредить моему сыну — жди схожих последствий для своей дочки. Другая же загвоздка была в том, что Дренгу было попросту не отыскать нигде толкового строителя всего за один фартинг в день. Любой мастер потребовал бы втрое, если не вчетверо больше. А уж в скупости Дренг, как казалось Эдгару, превосходил всякого — и был готов отчасти унять свою злобу.

Юноша знал, что ходит по краю обрыва. Все-таки Дренг, как ни крути, явно склонен поддаваться чувствам, так что однажды он вполне может накинуться на Эдгара, забыв о последствиях. Но безопасного способа с ним справиться не существовало — разве что расстелиться, как тростник на полу, однако подобное Эдгару совершенно претило.

Поэтому он продолжал то угождать Дренгу, то спорить с ним, старательно отслеживая признаки надвигающейся бури.

На следующий день после отбытия Рагны к юноше подошла Блод:

— Твоя хотеть меня задаром? Живот большой, это да, но я умею ртом.

— Нет! — Эдгар даже вскинулся, а затем смущенно добавил: — Спасибо.

— Почему нет? Я быть страшная?

— Дело не в тебе. Я ведь рассказывал тебе о Сунни, девушке, которая погибла.

— Тогда почему ты заботиться обо мне?

— Да не забочусь я! Просто я не такой, как Дренг.

— Ты хорошо ко мне относиться.

Он перевел разговор на другое:

— Уже придумала имя ребенку?

— Я не знать, разрешат моя назвать его или нет.

— Дай ему валлийское имя. Как звали твоих родителей?

— Мой отец быть Бриок.

— А что, мне нравится. Звучит хорошо.

— Это быть имя кельтский святой[27].

— А маму твою как звали?

— Элери.

— Красивое имя.

Глаза Блод наполнились слезами.

— Я сильно по ним скучать.

— Прости, что расстроил тебя.

— Твоя быть единственный англ спрашивать меня о моей семье.

Из таверны раздался крик:

— Блод, живо сюда!

Девушка ушла, и Эдгар вернулся к работе.

Первая партия камней прибыла из Оутенхэма на плоту, которым управлял один из сыновей Габа; их сгрузили на берег и сложили возле развалин старой пивоварни. Эдгар подготовил место для постройки — выкопал яму нужного размера и наполовину засыпал ее камнями.

Глубину ямы пришлось прикидывать на глаз. Юноша сходил к каменной церкви, вырыл ямку у алтарной стены и выяснил, что церковь, по сути, стоит на земле, — вот почему она постоянно норовила упасть.

Он залил камни в яме раствором, а дальше принялся ломать голову над тем, как добиться ровной поверхности. Глаз у него, конечно, наметанный, но вряд ли этого достаточно. Ему доводилось видеть других строителей за работой, и теперь он пожалел, что не присматривался к их трудам более внимательно. В конце концов он придумал собственный способ: взял тонкую и плоскую деревяшку длиной около ярда и вытесал в ней гладкое углубление, словно воспроизводя ту долбленую лодку, которую Дренг ранее использовал для переправы через реку. Потом попросил Катберта изготовить в кузнице небольшой железный шар. Положил деревяшку на поверхность раствора, разместил шар в углублении и приступил к измерениям. Если шар скатывался к одному или другому краю, это означало, что поверхность неровная, и тогда Эдгар принимался ее выравнивать.

Дело затягивалось, а Дренг изнывал от нетерпения. Как-то он вышел из таверны и встал, уперев руки в бедра и пристально разглядывая Эдгара. В конце концов проворчал:

— Вроде как уже неделю возишься, а стен что-то не видать.

— Надо обеспечить ровное основание, — объяснил Эдгар.

— На кой ляд столько суеты? — не понял Дренг. — Это же пивоварня, а не собор.

— Если основание не будет ровным, все упадет.

Дренг похлопал глазами, как бы гадая, можно ли верить Эдгару. Признаваться в собственном невежестве он не спешил.

— Чем скорее Лив начнет варить эль, тем всем будет лучше. Я теряю деньги, покупая варево в Ширинге. Давай пошевеливайся!

За работой мысли Эдгара частенько возвращались к Рагне. Девушка появилась в Дренгс-Ферри, точно гостья из рая, высокая, статная и прекрасная; при взгляде на нее как-то не верилось, что она принадлежит к существам людской природы. Впрочем, едва она заговорила, тут же стало понятно, что человечности в ней с избытком, что она обладает житейским здравомыслием, проявляет искреннюю отзывчивость и способна рыдать над украденной шкатулкой. Элдормену Уилвульфу повезло. Эти двое будут замечательной парой. Куда бы они ни пошли, всюду люди будут любоваться мужественным элдорменом и его красавицей-невестой.

Эдгару льстило, что Рагна обратила на него внимание, пускай она откровенно призналась, что всего-навсего стремилась отделаться от Дренга. Юноша был чрезвычайно доволен тем, что сумел подыскать ей место для сна, более подходящее, чем таверна. В ее нежелании спать на полу вместе со всеми не было ничего странного, ведь в тавернах даже невзрачным скромницам было непросто отбиться от мужских приставаний.

На следующее утро Эдгар погнал лодку к Острову прокаженных, чтобы забрать Рагну и ее спутниц. Настоятельница Агата проводила Рагну, Кэт и Агнес к берегу, и вблизи Эдгар ясно увидел, что Агата тоже поддалась очарованию знатной гостьи: она все никак не могла с ней наговориться и почти не отводила от нее взгляда. Монахиня стояла у кромки воды и махала рукой, пока лодка не достигла другого берега и Рагна не скрылась в таверне.

На прощание Агнес шепнула Эдгару, что надеется вскоре встретиться снова. Неужели чужестранка воспылала к нему какими-то чувствами? Если так, придется, пожалуй, объяснить, что он не может никого полюбить, и рассказать о Сунни. Интересно, кстати, сколько еще раз ему предстоит рассказывать эту историю.

Ближе к вечеру его оторвал от работы крик боли из таверны. Похоже, кричала Блод, и Эдгар решил, что Дренг опять учит рабыню кулаками. Юноша бросил свои инструменты и побежал в таверну.

Он ошибся: Дренг сидел за столом и раздраженно морщился. Блод улеглась на полу, прижавшись спиной к стене. Ее черные волосы были мокрыми от пота. Лив и Этель молча смотрели на рабыню. Стоило Эдгару войти, Блод снова вскрикнула от боли.

— Господь всемогущий! — выдохнул Эдгар. — Что тут творится?

— Глаза разуй, глупый слюнтяй! — Дренг криво усмехнулся. — Никогда не видел, как женщина рожает?

Эдгару и вправду не доводилось этого видеть. Он наблюдал, разумеется, как рожают животные, но люди — это другое. Будучи младшим в семье, он не застал рождения своих братьев, а потому знал о человеческих родах только понаслышке — мол, это по-настоящему больно; на память вдруг пришли крики боли из соседних домов в Куме и слова матушки: «О, вот и ее срок настал». Но воочию Эдгар до сих пор ничего такого не видел.

Из детства он вынес лишь уверенность в том, что при родах матери часто умирают.

Было неприятно смотреть на девушку, страдающую от боли, и не понимать, чем тут можно помочь.

— Может, дать ей глоток эля? — пробормотал он. Насколько Эдгар знал, веселящие напитки нередко использовали как болеутоляющее.

— Давай попробуем, — согласилась Лив, налила половину кружки и протянула Эдгару.

Он опустился на колени рядом с Блод и поднес кружку к губам рабыни. Та проглотила эль и опять скрючилась от боли.

— Это все первородный грех, — сообщил Дренг. — В Эдемском саду.

— А муженек-то мой в святоши подался, — язвительно заметила Лив.

— Не в том дело, — отмахнулся Дренг. — Ева ослушалась Всевышнего, и в наказание все женщины терпят боль.

— Думаю, Ева спятила из-за своего мужчины, — не унималась Лив.

Эдгар решил уйти: он сделал, что мог, никакого прока от него не будет; другие, судя по всему, испытывали схожие ощущения. Предадимся милости Господней.

Юноша вернулся к прерванной работе. Внезапно ему подумалось, а как все происходило бы у Сунни. Их совместные ласки рано или поздно могли бы привести к тому, что она бы понесла, но прежде Эдгар ни о чем таком особо не помышлял. Теперь же, наедине с собой, он осознал, что ему было бы поистине невыносимо видеть ее страдания, раз уж он настолько сочувствует Блод, с которой едва знаком.

Он закончил выравнивание основания, когда начало темнеть. Утром надо будет перепроверить заливку, а если все в порядке, уже завтра можно положить первую цепочку камней.

Он направился в таверну. Блод лежала на полу и как будто забылась сном. Этель подала ужин — тушеную свинину с морковью. В это время года обыкновенно прикидывали, какие животные способны пережить зиму, а каких следует забить прямо сейчас. Толику мяса съедали сразу, остальное коптили или солили впрок.

Эдгар сытно поел. Дренг сердито косился в его сторону, но молчал. Лив поглощала эль и явно понемногу пьянела.

После еды, словно нарочно дождавшись, Блод снова начала стонать, причем схватки, казалось, одолевали ее все чаще.

— Теперь уже скоро, — проговорила Лив. Как частенько случалось по вечерам, изъяснялась она с запинкой, но пока рассуждала здраво. — Ступай к реке, Эдгар, принеси воды, чтобы обмыть ребенка.

Эдгар удивился:

— А ребенка нужно мыть?

Лив засмеялась:

— Ага! Скоро сам увидишь.

Он взял ведро и направился к реке. Было темно, но с ясного неба светил яркий полумесяц. Бриндл последовал за хозяином, рассчитывая покататься на лодке. Эдгар зачерпнул воды и вернулся в таверну. К его возвращению Лив разложила на полу чистое тряпье.

— Поставь ведро возле огня, чтобы вода немного нагрелась.

Крики Блод становились все истошнее. Эдгар заметил, что тростник под ее телом мокрый от влаги. Неужели все идет так, как должно быть?

— Может, позвать сестру Агату? — неуверенно спросил Эдгар. К монахиням обращались, когда требовалась неотложная врачебная помощь.

— Мне нечем ей заплатить, — возразил Дренг.

— Она не берет плату! — возмутился Эдгар.

— На словах-то да, но от людей состоятельных ожидает пожертвований. От меня точно захочет денег получить. Люди почему-то считают меня богачом.

— Не суетись, Эдгар. — Лив пьяно хихикнула. — С Блод все в порядке.

— По-твоему, все идет как надо?

— Уж поверь.

Блод попыталась встать, и Этель ей помогла.

— Разве она не должна лежать? — подивился Эдгар.

— Не сейчас, — отрывисто произнесла Лив.

Она открыла сундук, достала оттуда две тонкие полоски кожи. Потом бросила в огонь пучок сушеной ржи. Горящей рожью отгоняли злых духов. Наконец Лив взяла большую чистую тряпку и накинула себе на плечо.

Эдгар понял, что наблюдает обряд, суть которого ему неведома.

Блод стояла, широко расставив ноги и подавшись вперед. Этель держалась рядом, и Блод обхватила младшую жену Дренга за тонкую талию, чтобы не упасть. Лив присела на корточки за спиной у рабыни и задрала той подол платья.

— Ребенок вот-вот выйдет, — сказала она.

— Мерзость какая! — процедил Дренг. Он встал, набросил на плечи накидку, взял кружку с элем и вышел, старательно хромая.

Блод издавала такие звуки, будто тужилась поднять некую тяжесть и это усилие еле ей давалось. Эдгар пялился во все глаза, одновременно очарованный и испуганный — неужели из маленького отверстия и вправду выберется большой ребенок? Между тем складывалось впечатление, словно что-то норовит выбраться из Блод наружу.

— Что это? — спросил Эдгар.

— Голова ребенка, — пояснила Лив.

Эдгар опешил.

— Боже, спаси и сохрани!

Вопреки ожиданиям юноши, ребенок появлялся на свет не одним плавным движением — нет, он, казалось, протолкнул наружу половину головки, а затем замер, как бы отдыхая перед новым усилием. Блод кричала при каждой схватке.

— У него волосы! — изумился Эдгар.

— Обычно так и бывает, — откликнулась Лив.

Но вот свершилось чудо — головка младенца высвободилась целиком.

Эдгар на мгновение поддался сильному чувству, которому не мог подобрать названия. Происходящее внушало трепет. В горле встал ком, на глаза сами собой навернулись слезы, но юноше вовсе не было грустно; на самом деле он чувствовал себя счастливым.

Лив сунула тряпку со своего плеча между бедер Блод, поддерживая руками головку ребенка. Появились плечи, затем тельце с чем-то вроде веревки — Эдгар сообразил, что это должна быть пуповина. Все тело младенца было в какой-то отвратительной слизи. Наконец появились ноги. А, мальчик…

— Что-то мне нехорошо — слабым голосом проговорила Этель.

Лив покосилась на нее.

— Эдгар, хватай ее, когда она лишится чувств.

Глаза Этель закатились, она стала падать, но Эдгар успел вовремя — подхватил под мышки и медленно уложил на пол.

Младенец разинул рот и закричал.

Блод медленно опустилась на четвереньки. Лив обернула тряпкой крошечное тельце и осторожно положила на пол. Потом взялась за те самые тонкие полоски кожи: крепко перетянула ими пуповину возле живота ребенка и в паре дюймов подальше, после чего вытащила из-за пояса нож и перерезала пуповину.

Окунула чистую тряпку в ведро с водой и омыла ребенка, бережно счищая кровь и слизь — сначала с личика и головки, а затем с остального тела. Младенец снова закричал, а Лив вытерла его насухо ладонями и снова укутала в тряпку.

Блод громко застонала, как если бы продолжала рожать, и Эдгар было подумал, что у нее будут близнецы, но тут на пол таверны вывалился безобразный комок плоти. Юноша озадаченно нахмурился, и Лив коротко пояснила:

— Послед.

Блод перекатилась на спину, потом села спиной к стене. Обычное выражение враждебности ко всему свету исчезло с ее лица, она просто выглядела бледной и измученной. Лив подала ей ребенка, и лицо Блод вновь преобразилось — смягчилось и просветлело одновременно. Она с любовью взирала на крохотное тельце в своих руках. Ребенок повернул головку и прижался личиком к материнской груди. Блод спустила верх платья и подставила младенцу сосок. Ребенок словно понял, жадно обхватил губами сосок и громко зачмокал.

Блод закрыла глаза и довольно заулыбалась. Эдгар никогда раньше не видел ее такой.

Лив налила себе новую кружку эля и залпом ее осушила. Бриндл зачарованно уставился на ребенка. Из-под тряпки высунулась маленькая ножка, и пес тут же ее лизнул.

Обычно испорченный тростник выносила Блод, но теперь Эдгар счел, что эту обязанность следует взвалить на себя. Он собрал тростник и прочее, в том числе послед, и вышел наружу.

Дренг сидел на скамье и любовался лунным светом.

— Ребенок родился, — поведал Эдгар.

Дренг поднес кружку ко рту и сделал глоток.

— Это мальчик, — добавил Эдгар.

Хозяин таверны молчал.

Эдгар бросил окровавленный тростник рядом с кучей навоза. Когда высохнет, надо будет сжечь.

Внутри все было тихо. Блод и ее ребенок как будто спали. Лив лежала с закрытыми глазами, измученная или пьяная — возможно, то и другое вместе. Этель еще не пришла в себя.

В залу вошел Дренг. Блод приоткрыла глаза и настороженно посмотрела на него, но он двинулся прямиком к бочке с элем и заново наполнил свою кружку. Блод снова закрыла глаза.

Дренг сделал большой глоток и поставил кружку на стол. Быстрым уверенным движением он наклонился над Блод и схватил ребенка. Тряпка упала на пол.

— Мальчишка, значит. Маленький ублюдок…

— Отдай его мне! — потребовала Блод.

— О, так ты говоришь по-нашему! — Дренг издевательски хмыкнул.

— Отдай моего ребенка!

Этель не шевелилась, но Лив очнулась:

— Отдай ей ребенка, Дренг.

— Сдается мне, ему нужен свежий воздух, — процедил Дренг. — Здесь слишком дымно.

— Прошу тебя, — проскулила Блод.

Дренг понес младенца наружу. Лив поднялась и поплелась за ним. Блод попыталась встать, но не смогла.

Эдгар тоже вышел.

— Дренг, что ты задумал? — прохрипела Лив.

— Ну как, ублюдок, на чистом-то воздухе получше будет, верно? — сказал Дренг, обращаясь к новорожденному, и спустился по склону к кромке воды.

Конечно, свежий воздух полезнее для ребенка, подумалось Эдгару, но с чего бы Дренгу проявлять такую заботу? Этот человек не делал добра никому на свете, кроме своей дочери Квенбург. Может, роды Блод заставили его вспомнить, как родилась когда-то сама Квенбург? Эдгар на расстоянии следовал за Дренгом и наблюдал.

Дренг повернулся к Эдгару и Лив. В лунном свете крошечное тельце младенца будто светилось. Близилась осень, ночью становилось прохладно, и холодный воздух разбудил ребенка и заставил его заплакать.

— Ты его застудишь! — воскликнула Лив.

Дренг взял младенца за щиколотку и вздернул в воздух вверх ногами. Плач стал громче. Эдгар не понимал, что тут творится, но он был уверен, что ничего хорошего не происходит, а потому, поддавшись внезапному страху, метнулся к Дренгу.

Тот ловко, привычным движением замахнулся, словно примериваясь, — и швырнул ребенка в воду.

Лив завопила.

Детский плач умолк, когда младенец канул в реку.

Эдгар врезался в Дренга, и оба повалились на отмель.

Эдгар немедленно вскочил, скинул башмаки и стянул через голову рубаху.

— Ты пытался меня утопить, негодяй! — прошипел Дренг.

Эдгар нырнул в воду.

Крохотное тельце отнесло уже далеко от берега — Дренг был силен, а больная спина, на которую он постоянно жаловался, не помешала ему закинуть новорожденного на изрядное расстояние. Эдгар поплыл туда, куда, как он думал, должно было принести ребенка течением. С ясного неба светила луна, однако на поверхности ничего не было. Неужто ребенок пошел ко дну? Не может быть, человеческое тело обычно держалось на воде… «Или всплывало потом, — мрачно добавил он про себя, — отсюда и берутся утопленники».

Юноша добрался до намеченного места. Ничего! Он отчаянно зашарил руками под водой, рассчитывая натолкнуться на младенца. Снова ничего!

Желание спасти новорожденного было непреодолимым. Почему-то Эдгару чудилось, будто все происходящее имеет какое-то отношение к Сунни — какое именно, он сам не знал, но не позволял себе отвлекаться на посторонние мысли. Юноша принялся оглядываться, желая, чтобы лунный свет стал еще ярче.

Мусор по реке уплывал вниз по течению. Эдгар поплыл в том же направлении, двигаясь так быстро, как только мог, и усердно крутя головой. Бриндл барахтался рядом, стараясь не отставать. Возможно, пес уловит запах ребенка раньше, чем Эдгар того увидит.

Течение повлекло его к северному берегу Острова прокаженных, надо полагать, ровно то же случилось и с младенцем. Порой напротив острова прибивало мусор из деревушки, и Эдгар решил, что стоит поискать ребенка там. Он направился к берегу, который в этом месте превращался в настоящее болото — принадлежавшее, кстати, ныне матушке и братьям Эдгара. Юноша пристально всматривался в прибрежную воду. Повсюду виднелся мусор — какие-то деревянные обломки, ореховая скорлупа, кости животных, даже дохлая кошка. Будь ребенок тут, Эдгар наверняка различил бы бледное тельце, но его надежды не оправдались.

Ощущая нарастающее отчаяние, он бросил поиски среди хлама и поплыл через реку к Острову прокаженных. Там берег густо зарос тростником, поэтому Эдгар выбрался на сушу вдоль кромки воды, направляясь к монастырю. Бриндл внезапно зарычал, и Эдгар уловил неподалеку какое-то движение. Должно быть, за ним следят прокаженные: эти люди чурались других и отнюдь не стремились показывать всем и каждому свои изуродованные лица.

— Эй, в тростнике! — громко позвал Эдгар, рассудив, что хуже все равно не будет.

Шуршание мгновенно прекратилось.

— В реку упал младенец, — продолжал юноша. — Вы что-нибудь видели?

Несколько мгновений стояла тишина, затем из-за дерева появилась человеческая фигура в лохмотьях, на вид вроде бы совершенно обычная, ничуть не кривая; возможно, слухи о прокаженных были неправдой.

— Никто из нас не видел ребенка, — сказал мужской голос.

— Поможешь поискать? — спросил Эдгар.

Мужчина помедлил, потом утвердительно кивнул.

— Его могло выбросить на берег.

Не дождавшись ответа от новоявленного помощника, Эдгар отвернулся и стал искать дальше. Чуть позже он догадался, что прокаженные все-таки помогают: кто-то поблизости ломился через кусты, кто-то еще шлепал по мелководью, а кто-то, похоже, и вовсе забежал вперед. Юноша возблагодарил небеса за подмогу — в сумраке легко пропустить нечто маленькое наподобие тела младенца.

Но вот круг замкнулся, берег острова повернул в сторону таверны, и надежда в груди Эдгара почти иссякла. Он и сам-то дрожит от холода и изнеможения, а голому младенцу каково? Если новорожденный не утонул, то вполне мог умереть от холода.

Юноша приблизился к монастырю. В окнах горел свет, что-то промелькнуло, затем навстречу Эдгару выступила монахиня, и он узнал настоятельницу Агату. Он смутился, сообразив, что стоит перед нею голым, но она как будто ничего не замечала.

В руках настоятельницы что-то было. Неужто небеса услышали его молитвы? Неужто монахини подобрали ребенка?

Агата явно заметила, как изменилось лицо юноши, и грустно покачала головой. Эдгар насторожился.

Настоятельница подошла ближе. Она и вправду держала на руках младенца, завернутого в белое шерстяное одеяло. Его глаза были закрыты, и он не дышал.

— Мы нашли его на берегу, — сказала Агата.

— Он уже?..

— Умер или был жив? Не могу сказать. Мы отнесли его в тепло, но было уже поздно. Но мы все равно его крестили, так что теперь он среди ангелов.

Эдгар стиснул зубы. Он плакал и дрожал одновременно, в глазах плыло от слез.

— Я видел, как он родился, — выговорил юноша. — Это было похоже на чудо.

— Знаю, — просто ответила Агата.

— А потом увидел, как его убили.

Агата развернула одеяло и отдала крошечного младенца Эдгару. Тот прижал холодное тельце к своей обнаженной груди и зарыдал в голос.

11

Начало октября 997 г.

Чем ближе становился Ширинг, тем сильнее одолевали Рагну дурные предчувствия.

Она ввязалась в это приключение с неподдельным восторгом, нетерпеливо предвкушала радость от брака с любимым мужчиной и отказывалась обращать внимание на опасности. Дурная погода и задержки в пути немного остудили ее пыл, а теперь, с каждой пройденной милей, она все больше осознавала, что на самом деле понятия не имеет, на что обрекла себя. Все короткое сближение с Уилвульфом, столь чудесное по воспоминаниям, случилось у нее дома, где заморский гость был чужаком, который пытался приспособиться к местным порядкам. Она никогда не видела Уилвульфа в его собственном доме, никогда не наблюдала, как он общается с собственными подданными, никогда не слышала, как он разговаривает со своей семьей, с соседями и прочими. Словом, она его почти не знала.

Когда наконец она увидела город, то остановила лошадь и внимательно изучила открывшуюся взору картину.

Довольно большое поселение, несколько сот домов у подножия холма, влажный туман стелился над соломенными крышами. Город окружал земляной вал, несомненно, служивший для защиты от викингов. Выделялись две большие церкви — светлый камень и мокрая черепица среди деревянных построек. Одна, по-видимому, принадлежала монастырю, вон ров и ограда; это наверняка то самое аббатство, где начальствовал над скрипторием привлекательный монах брат Олдред. Рагна поняла, что с нетерпением ожидает новой встречи с монахом.

Другая церковь — явно собор, рядом с ним высился дом в два яруса, должно быть, пристанище епископа Уинстена, брата Уилвульфа и в скором будущем деверя Рагны. Девушка надеялась, что он станет для нее старшим братом.

Каменное здание без колокольни — наверное, дом местного чеканщика, там хранится запас серебра, надежно укрытый от воров. Насколько Рагна знала, английской монете торговцы доверяли, ибо за чистотой серебряных пенни строго следил король, а за подделку полагалось суровое наказание.

Вообще-то городу такого размера следовало иметь больше церквей, но они, быть может, скрывались среди жилых домов, сами будучи деревянными.

На вершине холма над городом виднелся крепкий частокол, окружавший два или три десятка построек. Должно быть, там обитает знать, там заседает элдормен и там живет Уилвульф.

«Я тоже буду там жить», — подумала Рагна и нервно повела плечами.

Каменных построек на холме не было. Это обстоятельство ее не удивило: сами норманны лишь недавно начали возводить каменные твердыни и дозорные башни, причем большинство было проще и грубее, чем замок ее отца в Шербуре. Очевидно, что здесь не так безопасно, как дома.

Рагна знала, конечно, что англичане слабы. Викинги впервые вторглись на этот остров два столетия назад, но местные никак не могли с ними справиться. Тут, в Англии, определенно лучше умели украшать и вышивать, чем драться.

Кэт и Берн Великан поехали вперед, предупредить Уилвульфа о прибытии невесты. Рагна нарочно ехала медленно, давая Уилвульфу время подготовиться к встрече, хотя ее снедало желание пустить Астрид галопом. Поскорее бы обнять Уилвульфа! Девушку возмущала любая задержка, но она понимала, что должна появиться достойно, как подобает знатной даме.

Несмотря на холодную морось в воздухе, горожане не сидели по домам: люди покупали хлеб и эль, телеги, запряженные лошадьми, везли куда-то мешки и бочки, по грязным улицам сновали разносчики и бродили шлюхи. Но все словно замерло, когда Рагна со свитой въехала в город. Многочисленная компания в богатых одеждах, у всех воинов волосы коротко подстрижены — это отличительный знак норманнов. Горожане таращились и показывали пальцами. Быть может, они догадывались, кого видят перед собой, — о предстоящей свадьбе в городе наверняка знали все, и жители Ширинга, по-видимому, давно ожидали прибытия Рагны.

Многие взгляды были настороженными, и Рагна не винила местных: они всего-навсего защищали свое. А то явилась какая-то чужестранка, посмевшая похитить и пленить самого желанного мужчину на западе Англии, разбив мечты более достойных местных дев.

Вдруг она сообразила, что свита выстроилась вокруг нее кольцом, как бы оберегая от возможных угроз. Это неправильно, так не годится, жители Ширинга должны увидеть свою будущую госпожу.

— Мы зря так скучились, — сказала Рагна одному из своих воинов. — Надо разделиться. Ты с Одо поезжай вперед, будете расчищать нам дорогу в десяти шагах. А остальные пусть расступятся. Горожане должны меня видеть.

Воин нахмурился, но все же беспрекословно подчинился.

Рагна начала завоевывать доверие местных. Она ловила взгляды горожан и улыбалась. Большинству людей было трудно не улыбнуться в ответ, но здесь она ощутила сопротивление. Одна женщина неуверенно помахала ей рукой, и Рагна тоже дружески махнула. Несколько работников, укладывавших на дом соломенную крышу, бросили трудиться и что-то закричали; разумеется, на местном языке, но нещадно коверкая слова, и потому Рагна не понимала, что скрывается за этими возгласами — одобрение или насмешка. На всякий случай она послала воздушный поцелуй. Зеваки на улицах одобрительно заулыбались. Горстка мужчин у таверны заулюлюкала и принялась кидать вверх шапки, другие зеваки последовали примеру выпивох. Так-то лучше, сказала себе Рагна; ее беспокойство немного улеглось.

Шум на улицах заставлял горожан покидать дома и лавки, чтобы выяснить, что происходит, и толпа зевак становилась все гуще. Люди неотступно сопровождали ее свиту; когда Рагна двинулась вверх по склону, к частоколу на холме, одобрительный ропот перерос в дружный рев. Ей нравилось это общее ликование. Чем больше она улыбалась, тем больше радовались люди, а чем громче они хлопали в ладоши, тем счастливее она себя чувствовала.

Дорога вела к большим двустворчатым воротам в деревянном частоколе. Обе створки были распахнуты настежь. Прямо в воротах собралась очередная толпа — наверное, слуги и прихлебатели Уилвульфа. Они загалдели, когда Рагна подъехала ближе.

Холм не сильно отличался от Шербура, разве что замок отсутствовал. Все те же дома, конюшни и кладовые. Еду готовили на воздухе. Один дом возвышался над прочими и привлекал внимание крошечными окнами в торцах; видимо, это большая зала элдормена для встреч и пиров. В остальных домах проживали, быть может, знатные особы со своими родичами.

Люди выстроились двумя рядами, как бы предлагая Рагне проехать между ними к большой зале. Она двигалась неспешно, вглядывалась в лица и не забывала улыбаться. Почти все местные смотрели приветливо и радостно, лишь некоторые отворачивались, словно показывая, что не намерены судить преждевременно, что ей еще предстоит доказать свою полезность для Ширинга и его господина.

У дверей большого дома стоял Уилвульф.

Он выглядел в точности так, каким ей запомнился: высокий, широкоплечий, с копной светлых волос и длинными усами, но без бороды. Красный плащ удерживала на плечах богато отделанная брошь. Улыбался он широко, без нетерпения, как будто они расстались только вчера, а не два месяца назад. Он стоял под дождем без головного убора, ничуть не опасаясь промокнуть. Перехватив взгляд Рагны, он развел руками в знак приветствия.

Рагна перестала сдерживать себя. Она прыжком соскочила с лошади и побежала к жениху. Зеваки одобрительно завопили, а улыбка Уилвульфа сделалась шире прежнего. Рагна бросилась в его объятия и страстно поцеловала под грохот аплодисментов. Потом обвила руками шею жениха и запрыгнула на него, стиснув ногами талию. Тут толпа и вовсе как взбесилась.

Она вновь прильнула к его губам, но не стала затягивать поцелуй и позволила ногам коснуться земли. Ни к чему упорствовать в вульгарности.

Они улыбались друг другу. Рагна воображала, как отдается Уилвульфу, и ей казалось, будто он знает, какие картины рисует ей воображение. Выждав ровно столько, чтобы общий гомон начал утихать, Уилвульф взял девушку за руку, и они бок о бок вошли в большую залу.

Там их тоже ждали, и снова послышались радостные возгласы. Когда глаза Рагны привыкли к тусклому свету, она различила перед собой с десяток людей, одетых побогаче, нежели те, что остались снаружи. Похоже, это была семья Уилвульфа.

Один мужчина шагнул вперед, и она узнала оттопыренные уши и близко посаженные глаза.

— Епископ Уинстен! Рада увидеть тебя снова.

Он поцеловал ей руку.

— А я рад, что ты благополучно добралась, дама Рагна, и горжусь своим скромным участием в этой затее.

— Я искренне тебе признательна.

— Ты долго добиралась.

— Мне хотелось получше узнать свою новую страну.

— И что ты о ней думаешь?

— Тут немного сыро.

Все засмеялись, и Рагне это понравилось, но она понимала, что для полной честности еще рано, и потому добавила откровенную ложь:

— Англичане проявляли дружелюбие и доброту. Я их полюбила.

— Рад за тебя и за нас. — Уинстен, очевидно, ей поверил.

Рагна почти покраснела. Она страдала с тех самых пор, как ее нога ступила на английский берег. Пивовары грязные, люди недружелюбные, эль оказался негодной заменой сидру, а еще ее ограбили. Впрочем, поправила она себя, это не вся правда. Настоятельница Агата приняла ее радушно, а юный паромщик очень помог. Несомненно, среди англичан встречались всякие люди, как и среди норманнов, — и хорошие, и плохие.

Зато у норманнов не было никого, похожего на Уилвульфа. Продолжая обмениваться любезностями с его родичами, подбирая в памяти правильные англосаксонские слова, она искоса поглядывала на жениха при любой возможности и восхищалась, замечая знакомые черты: выступающий вперед подбородок, сине-зеленые глаза, светлые усы, к которым так приятно прикасаться губами. При каждом взгляде она убеждалась, что Уилвульф смотрит на нее с гордой улыбкой, за которой прячется снедавшее его желание. Дорожные неприятности понемногу забывались.

Уилвульф представил ей очередного высокого мужчину с густыми светлыми усами.

— Это мой младший брат Уигельм, владетель Кума.

Уигельм осмотрел ее с головы до ног.

— А ты красавица, честное слово! Добро пожаловать, — сказал Уигельм. Слова были вроде бы добрыми, но вот улыбка владетеля заставила Рагну насторожиться, пускай она уже привыкла к тому, что мужчины озирают ее тело. Уигельм же продолжил, словно задавшись целью укрепить зароненное в невесту брата беспокойство: — Не сомневаюсь, Уилф успел рассказать, что мы, трое братьев, делим все, включая наших женщин.

Эта шутка заставила мужчин громко рассмеяться. Женщины, которые тоже присутствовали в зале, вежливо улыбнулись, а Рагна попросту промолчала.

— А это моя мачеха, Гита, — сказал Уилвульф.

Рагна увидела перед собой суровую на вид женщину лет пятидесяти и невысокого роста — сыновья, должно быть, пошли телосложением в своего покойного отца. Длинные седые волосы обрамляли красивое лицо с начерненными бровями. В этой женщине ощущались проницательность и твердая воля. Рагна внезапно поняла, что эта женщина непременно станет вмешиваться в ее жизнь — во благо или во зло. Она позволила себе похвалить ее сыновей:

— Ты, должно быть, гордишься тем, что воспитала для Англии этих троих замечательных людей.

— Благодарю на добром слове. — Гита и не подумала улыбнуться, и Рагна поняла, что эта умудренная годами женщина вряд ли легко поддастся ее чарам.

— Гита покажет тебе, что и где расположено, а затем нас ждет обед, — закончил Уилвульф.

— Очень хорошо, — откликнулась Рагна.

Гита пошла впереди. Служанки Рагны дожидались снаружи. Девушка подозвала к себе Кэт, а остальным велела никуда не отходить.

— Мы обо всем позаботимся, не волнуйся, — заверила Гита.

Однако Рагна не спешила полагаться на хозяев.

— Где наши воины? — спросила она у Кэт.

— На конюшне, занимаются лошадьми.

— Передай Берну, чтобы он следил за поклажей, пока я за ним не пришлю.

— Конечно, госпожа.

Гита повела Рагну по холму. Почтительность, с которой Гиту встречали повсюду, показывала, что именно она заправляет в доме Уилвульфа всем хозяйством. Это должно измениться, сказала себе Рагна. Не хватало еще, чтобы свекровь ей указывала.

Они миновали помещения для рабов и очутились на конюшне. Здесь было людно, однако Рагна заметила, что английские конюхи держатся в сторонке от норманнов. Это нужно было исправить как можно скорее. Она приобняла Берна и повысила голос:

— Эгей, англы, это мой друг Берн Великан. Он умело обращается с лошадьми и с женщинами. — Рагна приподняла могучую руку Берна. Мужчины негромко и дружно фыркнули. Ходили слухи, будто длину мужского члена можно определить по размерам рук, а уж ручищи Берна были на загляденье. — Он умеет обращаться с женщинами, — повторила Рагна, и все заулыбались, догадываясь, что сейчас будет сказано нечто особенное. Девушка выгнула бровь и добавила: — Сами понимаете, куда ему деваться.

Ответом ей был громовой хохот. Что ж, лед явно треснул.

— Когда мои люди делают ошибки, коверкая ваше наречие, прошу, будьте к ним снисходительны, и они, может быть, научат вас некоторым словечкам из норманнского. Так вы узнаете, что говорить девушкам, если окажетесь в Нормандии.

Все снова засмеялись, и Рагна поняла, что добилась своего. Она покинула конюшню под неумолчный смех.

Гита показала ей длинный дом, где проживали воины.

— Нет, туда я не пойду, — отказалась Рагна. Переступать порог мужского общежития было слишком рискованно. Между восхитительным женским кокетством и презренным ремеслом продажной женщины — тонкая черта, переступить которую очень легко, и чужестранке здесь важно соблюдать особую щепетильность.

Рагне бросилось в глаза обилие мужчин, бродящих возле казарм, и тут же она вспомнила многолюдье на конюшне.

— Столько мужчин вокруг, — проговорила она задумчиво. — Что-то затевается?

— Верно, Уилф собирает войско. — Уже второй раз Рагне довелось услышать, как ее жениха называют Уилфом. Очевидно, так сокращали его имя близкие люди. — Южные валлийцы вторглись в наши земли. Они любят проникать к нам в эту пору, после сбора урожая, когда наши амбары полны. Но заверяю тебя, Уилф дождется свадьбы.

По спине пробежал холодок страха. Ее муж намеревался уйти на войну сразу после свадьбы. Конечно, в этом не было ничего диковинного; она много раз видела, как ее отец уезжал, вооруженный до зубов, чтобы убивать или погибнуть. Видела много раз, но так и не привыкла. Рагна боялась, когда граф Хьюберт уходил воевать, и она заранее испугалась за Уилвульфа. Ладно, выбросим пока эти мысли из головы, ей и без того есть о чем подумать.

Большая зала находилась посреди прочих построек. С одной стороны от нее располагались общие заведения — кухня, пекарня, пивоварня и несколько лавок. С другой стороны стояли личные дома.

Рагна осмотрела кухню. Поварами обычно были мужчины, но здесь им помогали с полдюжины женщин и девушек. Она любезно поздоровалась с мужчинами, но женщины ее интересовали больше. Верховодила среди них крупная и красивая женщина лет тридцати. Рагна сказала ей:

— Как вкусно пахнет!

Женщина дружелюбно ей улыбнулась.

— Как тебя зовут? — спросила Рагна.

— Гилдатрит, миледи, или если кратко, то Гильда.

Рядом с Гильдой девушка очищала водой от грязи громадную кучу небольших лиловых морковок. Она отдаленно походила на Гильду, и Рагна не преминула уточнить:

— А эта милая девчушка с тобою в родстве?

Она почти не опасалась ошибиться — ведь в малых сообществах большинство людей так или иначе связаны между собой.

— Это моя дочь Винтрит, — гордо ответила Гильда. — Ей двенадцать.

— Здравствуй, Винтрит. Когда вырастешь, ты тоже будешь готовить отменную еду, как твоя мама?

Винтрит молча кивнула, явно стесняясь говорить вслух.

— Что ж, спасибо, что вымыла морковь, — сказала Рагна. — За столом, когда ее подадут, я непременно вспомню о тебе.

Винтрит засияла от удовольствия.

Рагна вышла из кухни.

Решено, за следующие несколько дней она поговорит со всеми, кто тут трудится или живет. Все имена запомнить будет непросто, но она постарается. Она расспросит людей об их детях и внуках, их недугах и суевериях, их домах и одежде. Притворяться не придется, ибо она всегда интересовалась повседневной жизнью людей, окружавших ее.

Кэт узнает больше, особенно когда бегло заговорит на местном наречии. Подобно Рагне, служанка быстро сходилась с людьми, так что вскоре горничные начнут охотно делиться с ней сплетнями: у какой прачки есть любовник, какой паренек с конюшни любит возлегать с мужчинами, а не с женщинами, кто подворовывает с кухни и кто из воинов боится темноты.

Рагна и Гита двинулись к жилым домам. Большинство уступало размерами большой зале, причем по облику дома сразу становилось понятно, каков достаток его владельца. Все дома имели прочные угловые столбы, на которые опирались соломенные крыши. У многих стены были обмазаны местным раствором — такие стены складывали из веток, уложенных стоймя и поперечно, и наносили сверху смесь глины и соломы. Сразу за большой залой стояло три лучших дома: стены их были из вертикальных досок, соединенных встык и опирающихся на массивные деревянные балки основания.

— Какой из них дом Уилвульфа? — спросила Рагна.

Гита указала на дом посредине. Рагна подошла к двери.

— Может, стоит дождаться приглашения? — язвительно проговорила Гита.

Рагна улыбнулась и вошла внутрь.

Кэт последовала за ней, Гита шагала последней.

Девушка полюбовалась на низкую кровать, достаточно просторную для двоих, с большим тюфяком и соблазнительной грудой ярко окрашенных одеял. В остальном дом побуждал думать о ратной славе — повсюду на колышках висело разнообразное острое оружие и сверкающие доспехи, быть может, все это развесили намеренно, чтобы Уилвульф подобрал нужное накануне выступления против южных валлийцев. Остальное его имущество хранилось в нескольких крупных деревянных сундуках. Красивая шпалера на стене изображала сцену охоты. Ни пергамента, ни приборов для письма, ни книг.

Рагна вышла наружу и повернулась к дому, что прятался за домом Уилвульфа. Когда Рагна направилась туда, Гита сказала:

— Ты не хотела бы увидеть свой дом?

Рагна не собиралась выслушивать от Гиты наставления, и это следовало прояснить как можно скорее. Не замедляя шаг, она спросила:

— А это чей дом?

— Мой. Но тебе туда нельзя.

Рагна резко обернулась.

— Ни один дом здесь не может быть закрытым для меня, — произнесла она негромко, но твердо. — Я выхожу замуж за вашего элдормена. Только он вправе указывать мне, что и как делать. В остальном я тут хозяйка.

Она вошла в дом.

Гита последовала за ней.

Обстановка радовала глаз — удобное кресло с подушками вроде королевского трона; на столе корзина с грушами и бочонок из тех, в каких обычно хранили вино. На крючках висели дорогие шерстяные платья и плащи.

— Чудесно выглядит! Твой пасынок о тебе не забывает.

— А почему бы и нет? — дерзко бросила Гита, словно защищаясь.

— Ты права. — Рагна покинула дом.

— Пойдем же к тебе! — настоятельно проговорила Гита. Из этих слов следовало, что у Рагны будет свой дом, отдельно от Уилвульфа. В этом не было ничего необычного, но почему-то она такого не ожидала. Вообще жены знатных мужчин нередко заводили второй дом поблизости — для младенцев, детей постарше и их нянек; какие-то ночи придется коротать там, а другие проводить с мужем. Однако Рагна не ожидала, что ее отселят от Уилвульфа до того, как в этом возникнет необходимость. Как-то преждевременно смотреть отдельный дом. И лучше бы ей все рассказывал и показывал сам Уилвульф. Правда, им еще не удалось толком поговорить.

Словом, Рагна немного разозлилась, тем более что приходилось слушать Гиту. Девушка знала, что матери порой проявляют необъяснимую враждебность к избранницам своих сыновей, наверное, то же самое справедливо и для мачех. Вспомнилось, как ее брата Ричарда застали обнимающим прачку на валу Шербурского замка. Их мать Женевьева потребовала выпороть наглую девицу. Опять-таки, вполне естественно было опасаться, что служанка понесет от графского сына, но ведь Ричард всего-навсего распускал руки, и Рагна ничуть не сомневалась, что все мальчишки-подростки ведут себя так, когда им выпадает возможность. Но за гневом Женевьевы, по всей видимости, скрывалось нечто большее, не просто забота о чистоте рода. Может ли мать — или даже мачеха — завидовать любовницам своего сына? Может, Гита столь недружелюбна к Рагне потому, что видит в ней соперницу за привязанность Уилвульфа?

Это стоило учитывать, однако Рагна решила, что серьезных поводов для беспокойства нет. Она была уверена в чувствах Уилвульфа и намеревалась сохранить его любовь. Если ей захочется проводить каждую ночь в его постели, она так и поступит — и постарается, чтобы он об этом не пожалел.

Она повернула к последнему из трех домов.

— Это дом Уигельма, — пояснила Гита, на сей раз не предпринимая попытки остановить чужестранку.

Судя по скудной обстановке, дома Уигельм бывал редко, и Рагна предположила, что он проводил много времени в Куме, которым владеет. Впрочем, сейчас хозяин оказался дома и в компании трех других молодых людей и кувшина с элем бросал кости и делал ставки серебряными монетами. Завидев Рагну, он встал из-за стола.

— Входи, входи же! В доме вдруг стало теплее.

Она сразу же пожалела, что зашла, но поспешно отступить значило показать ему свой страх. Не она ли сама недавно настаивала на своем праве ходить на холме куда угодно?

Пропустив мимо ушей шуточку Уигельма, Рагна спросила:

— Разве ты не женат?

— Моя жена нынче в Куме, следит за восстановлением нашего дома после набега викингов. Но она прибудет на твою свадьбу.

— Как ее зовут?

— Милдбург, кратко Милли.

— Я с нетерпением жду встречи с ней.

Уигельм подошел ближе и понизил голос, словно собираясь сказать что-то важное.

— Ты не против отведать нашего эля? Если хочешь, мы научим тебя играть в кости.

— Не сегодня.

В следующий миг он небрежно положил руку ей на грудь и крепко сжал.

— Ого! И вправду спелые!

Кэт возмущенно фыркнула.

Рагна отступила на шаг, сбрасывая его руку:

— Они не для тебя.

— У нас заведено, чтобы я проверял товар, который покупает мой брат. — Уигельм покосился на своих дружков, и те расхохотались.

Краем глаза Рагна заметила след ухмылки на губах Гиты.

— Надеюсь, при следующем набеге викингов вы, смельчаки, встретите их на берегу, — холодно произнесла Рагна.

Уигельм растерянно молчал, не в силах разобраться, похвалили его или отругали.

Рагна воспользовалась его молчанием как поводом уйти.

Мужчину могли наказать денежной вирой за прикосновение к груди женщины, но Рагна не собиралась доводить эту историю до суда. Однако она мысленно поклялась найти способ наказать Уигельма.

Снаружи она повернулась к Гите и спросила:

— Говоришь, Уилф приготовил для меня отдельный дом?

Она нарочно составила фразу именно так. В обязанности Уилвульфа как жениха входило убедиться, что его невесте удобно. Наверное, он поручил все приготовления Гите, но Рагна пожалуется ему, если будет недовольна, и она хотела, чтобы Гита заранее это знала.

— Сюда, — коротко сказала Гита.

Рядом с домом Уигельма виднелся более дешевый дом с мокрыми от постоянных сквозняков стенами. Гита вошла внутрь, и Рагна последовала за ней.

Обставлено надлежащим образом — кровать, стол со скамьями, несколько сундуков и множество деревянных кружек и мисок; у очага стопка дров и бочка, предположительно с элем. Но только и всего, ни намека на роскошь.

Рагна сочла, что к ней проявили неуважение.

Гита явно это поняла и нерешительно проговорила:

— Ты ведь привезла с собой любимые шпалеры, так?

Пришлось ее разочаровать. Рагна ожидала, что все предоставит принимающая сторона. Денег, чтобы купить необходимое, ей хватало, но дело было не в этом.

— Где одеяла? — справилась она.

Гита пожала плечами.

— Зачем тебе одеяла? Большинство людей спит под накидками.

— В доме Уилфа я видела много одеял.

Гита промолчала.

Рагна оглядела стены.

— Колышков маловато. Или никто не подумал, что невесте нужно развесить разную одежду?

— Так вбей еще, сколько нужно.

— Не подскажешь, у кого одолжить молоток?

Гита озадаченно моргнула, потом сообразила, что Рагна говорит не всерьез.

— Я пришлю тебе плотника.

— Тут слишком тесно. У меня пять служанок и семь воинов.

— Мужчин можно поселить в городе.

— Я предпочитаю, чтобы они оставались рядом.

— Это может быть затруднительно.

— Посмотрим. — Рагна злилась и чувствовала себя уязвленной. Однако нужно хорошенько все продумать, прежде чем приступать к действиям. Она повернулась к Кэт: — Приведи других служанок и скажи мужчинам, чтобы несли поклажу.

Кэт вышла.

Гита попыталась настоять на своем и сказала властно:

— Ты будешь жить здесь, когда Уилф захочет провести с тобой ночь, он либо придет сюда, либо пригласит тебя в свой дом. Но не смей являться к нему без приглашения!

Рагна притворилась, что не слышит. Они с Уилфом разберутся сами, без помощи его мачехи. Было очень трудно сдержаться и не поддаться искушению произнести это вслух.

Что ж, Гиты с нее достаточно.

— Спасибо за уделенное время. — Ее тон подразумевал, что мачехе Уилфа пора уходить.

Гита помедлила.

— Надеюсь, тебе все понравилось. — Похоже, Гита рассчитывала увидеть перепуганную молодую чужестранку, которую просто застращать. А теперь, догадалась Рагна, она поспешно меняла свою точку зрения.

— Посмотрим, — коротко повторила Рагна.

— Что ты скажешь Уилфу о своем жилье? — не отступалась Гита.

— Посмотрим.

Было очевидно, что Рагна хочет избавиться от Гиты, но Гита словно не понимала многочисленных намеков. Она привыкла быть старшей в этих владениях на протяжении многих лет и, судя по всему, отказывалась верить, что отныне должна будет подчиняться другой женщине. Значит, нужно говорить прямо.

— Ты мне больше не нужна, свекровь, — сказала Рагна; когда Гита не послушалась, она повысила голос: — Можешь идти!

Гита покраснела от унижения и гнева, но все-таки вышла.

Кэт вернулась с остальными служанками, а мужчины тащили сундуки и сумки. Все составили у стены.

— Здесь будет тесно, если всем оставаться, — заметила Кэт.

— Мужчинам придется ночевать в другом месте.

— Где же?

— Где-то в городе. Поклажу всю не разбирайте, доставайте только то, что понадобится на одну ночь.

Тут появился епископ Уинстен.

— Так-так, — сказал он, оглядываясь. — Значит, это твой новый дом.

— Наверное, — ответила Рагна.

— Выглядит приемлемо, верно?

— Мы обсудим это с Уилфом.

— Правильно. Он ведь желает тебе счастья.

— Я рада.

— А я пришел за твоим приданым.

— Неужели?

Уинстен сурово нахмурился.

— Ты же его привезла?

— Конечно.

— Двадцать фунтов серебра, как мы договаривались с твоим отцом.

— Совершенно верно.

— Позволишь мне его забрать?

Рагна не доверяла Уинстену, и эта просьба лишь усугубила ее опасения.

— Я отдам приданое Уилфу, когда мы поженимся. Как ты договаривался с моим отцом.

— Но надо же все пересчитать!

Рагна не хотела, чтобы Уинстен узнал, в каком сундуке лежат деньги.

— Зайди ко мне утром в день свадьбы. Затем, после того как будут принесены клятвы, я передам приданое моему мужу.

Уинстен бросил на нее взгляд, в котором негодование мешалось с уважением.

— Как угодно, миледи. — Он вышел.

* * *

На следующий день Рагна встала до рассвета.

Она тщательно продумала свой наряд. Вчера она прибыла в Ширинг в платье под цвет шкуры лани и красном плаще, но это красивое облачение промокло и загрязнилось, так что Рагна выглядела в нем не лучшим образом. Сегодня она хотела быть похожей на цветок, распустившийся на рассвете. Она выбрала желтое шелковое платье с вышивкой у выреза, на манжетах и на подоле. Кэт промыла ей уголки глаз и причесала густые рыжие волосы госпожи, а затем обвязала голову Рагны зеленым шарфом.

Пока было темно, Рагна съела немного хлеба, смоченного элем, и сосредоточилась на своей затее. Она потратила на обдумывание большую часть ночи. Уигельм должен быть наказан, но это второстепенная задача. Куда важнее было настоять на том, что отныне именно она, а не Гита, отвечает за хозяйство в доме Уилфа. Рагна не хотела ссориться, но не могла позволить, чтобы правление Гиты продлилось хотя бы лишний день, потому что с каждым таким мгновением она в глазах других становилась слабее. Действовать следовало немедленно.

Разумеется, это было рискованно. Она могла не угодить своему будущему мужу, и уже это было бы достаточно скверно; хуже того, она могла проиграть эту битву, и тогда Гита воцарится на холме безраздельно.

Кэт протянула ей браслет, купленный у ювелира Катберта в Дренгс-Ферри, и Рагна сунула его в кожаный кошель на поясе.

Она вышла наружу. На востоке небо тускло светилось серебром. Ночью лил дождь, земля под ногами чавкала, но день обещал быть ясным. Внизу, в темном городе, монастырский колокол прозвонил к первой заутрене. Хозяйство только-только начало оживать: Рагна заметила мальчика-раба в поношенной рубахе, несущего связку хвороста для растопки, и крепкую служанку с ведром свежего молока, которое парило в стылом утреннем воздухе. Все остальные еще, по-видимому, нежились в постелях, наслаждаясь теплом одеял, и жмурились, притворяясь, будто утро пока не наступило.

Рагна пересекла двор и направилась к дому Уилфа.

Внезапно она углядела другую раннюю пташку. У двери дома Гиты стояла, прислонившись к стене, молодая женщина и отчаянно зевала. Завидев Рагну, она выпрямилась.

Рагна улыбнулась. Гита держала ее под наблюдением, дабы поставить дерзкую чужестранку на место. Что ж, сегодня это вполне соответствовало намерениям Рагны.

Она подошла к двери Уилфа, а служанка Гиты смотрела ей вслед.

Вдруг на ум Рагне пришло, что Уилф мог запирать дверь на ночь: так и вправду кое-кто поступал. Тогда прости-прощай все ее помыслы.

Но когда она приподняла щеколду, дверь открылась, и Рагна довольно фыркнула. Быть может, Уилф считал, что, запирая дверь, он явит подданным свою робость.

Служанка-соглядатай, как успела заметить Рагна, вбежала в дом Гиты.

Уилф, как оказалось, не полагался только на себя. Войдя внутрь, Рагна услышала злобное рычание. Уилфа сторожил пес, которому поручили беречь хозяина от злоумышленников.

Рагна посмотрела туда, где, как она знала, должна стоять кровать. От тлеющих в очаге углей исходил слабый свет, и утренняя серость сочилась в маленькие оконца. Девушка различила, как мужская фигура садится на кровати и тянется к оружию.

— Кто там прячется? — спросил Уилф.

Рагна тихо ответила:

— Доброе утро, милорд.

Она услышала его смешок.

— И вправду доброе, раз уж ты здесь.

Он снова лег. На полу что-то шевельнулось. Громадный мастиф вернулся на свое место и лег у очага.

Рагна присела на край кровати. Настал важный миг. Мать настойчиво уговаривала Рагну не возлегать с Уилфом до принесения клятв. А он захочет этого, твердила Женевьева, и Рагна знала, что тоже этого захочет. Но она была полна решимости устоять перед искушением. Сама вряд ли объяснила бы, почему это так важно, тем более что они уже были однажды близки. Скорее всего, она просто предвкушала, какими счастливыми они оба станут, когда наконец смогут подчиниться своим страстям и предаваться желаниям без вины и страха.

Тем не менее она поцеловала Уилфа.

Склонилась над его широкой грудью. Ухватилась за край одеяла обеими руками, удерживая одеяло на месте как дополнительную преграду между телами. Медленно опустила голову, и губы невесты и жениха встретились.

Уилф удовлетворенно рыкнул.

Она провела кончиком языка у него во рту, ощутила мягкие губы и щетину усов. Он потрепал Рагну своей огромной ручищей по волосам, снял шарф. Но когда его другая рука потянулась к ее груди, Рагна отстранилась.

— У меня есть подарок для тебя, — сказала она.

— И не один, — ответил он хрипло, изнемогая от желания.

— Я везла тебе из Руана пояс с красивой серебряной пряжкой, но его украли по пути.

— Где? — встрепенулся Уилф. — Где тебя ограбили?

Она знала, что ее жених несет ответственность за соблюдение закона и порядка, любая кража ложилась пятном на его честь.

— Между Мьюдфордом и Дренгс-Ферри. На воре был старый шлем.

— Железная Башка! — Уилвульф сердито махнул рукой. — Староста Мьюдфорда обыскал весь лес, но так и не нашел его убежища. Велю ему снова предпринять поиски.

Рагна пришла вовсе не жаловаться и огорчилась из-за того, что жених рассердился. Следовало поспешить, чтобы задуманное все-таки осуществилось.

— Но я нашла кое-что другое, получше. — Она встала с кровати, огляделась и рассмотрела в сумраке белую восковую свечу. Зажгла фитиль, поставила свечу на скамью в изголовье кровати и достала браслет, купленный у Катберта.

— Что это? — спросил Уилвульф.

Рагна поднесла свечу ближе, чтобы он мог рассмотреть браслет. Уилвульф провел пальцем по затейливой резьбе узора на серебре, оценил качество чернения.

— Отменная работа, — сказал он, — и смотрится достойно и мужественно. — Он надел браслет на левую руку, поднял выше локтя. Украшение плотно облегало его мышцы. — У тебя прекрасный вкус!

Рагна лучилась от восторга:

— Выглядит великолепно!

— Я стану предметом зависти для всей Англии.

Это было не совсем то, что Рагне хотелось услышать. С тем же успехом она могла подарить жениху иные знаки величия — белого коня или дорогой меч.

Уилф тут же исправился:

— Я хочу провести весь день, целуя тебя. — Вот это было куда лучше, и она снова наклонилась к нему. Теперь он действовал более напористо, снова взялся за грудь, и она попыталась вырваться, но он не отпускал и притянул к себе. Рагна слегка встревожилась. Когда он лежал в постели, у нее вроде бы имелось небольшое преимущество, но, завяжись борьба по-настоящему, она, конечно, не в силах будет ему противостоять.

К счастью, им помешали, как Рагна и рассчитывала. Пес зарычал, дверь скрипнула, и голос Гиты произнес:

— Доброе утро, сын.

Рагна не спешила вырываться, она хотела, чтобы Гита увидела, как сильно Уилфа тянет к невесте.

— О, Рагна! Я и не знала, что ты тоже здесь.

«Лживая старуха», — подумала Рагна. Служанка побежала в дом Гиты, когда Рагна вошла к Уилфу, и мачеха поспешила выяснить, что происходит у пасынка.

Рагна медленно обернулась. Она имела право целовать своего жениха, а потому не притворялась виноватой.

— Доброе утро, свекровь, — сказала она вежливо, однако в ее голосе прозвучала нотка раздражения. Гита была незваной гостьей, заявившейся туда, где ей возбранялось находиться.

— Привести цирюльника, чтобы он побрил тебе подбородок, Уилф? — спросила Гита.

— Не сегодня, — отозвался элдормен с легким нетерпением. — Я побреюсь утром в день свадьбы.

Очевидно, обо всем уже договорились заранее, и Гита задавала свой вопрос только потому, что ей требовался предлог задержаться.

Рагна поправила повязку на голове, преднамеренно долго возилась, давая тем самым понять, что появление Гиты нарушило близость между мужчиной и женщиной. Наконец опустила руки и попросила:

— Покажи Гите свой подарок, Уилф.

Элдормен выставил руку. Браслет сверкнул в свете свечи.

— Очень красиво, — ровным голосом сказал Гита. — Серебро всегда в цене. — Похоже, она намекала, что серебро дешевле золота.

Рагна сделала вид, что не поняла намека.

— А теперь, Уилф, я должна тебя кое о чем попросить.

— Что угодно, любимая.

— Ты поселил меня в убогом домишке.

Он даже вздрогнул.

— Да что ты?

Его удивление подтвердило подозрения Рагны: он в самом деле возложил обустройство дома на Гиту.

— Там нет окон, а стены пропускают по ночам холодный воздух.

Уилф посмотрел на Гиту:

— Это правда?

— Ну, все не так уж плохо.

Этот ответ рассердил Уилфа.

— Моя невеста заслуживает самого лучшего!

— Других доступных домов у нас нет, — возразила Гита.

— Неужели? — Рагна хмыкнула.

— Другие есть, но они не пустуют, — настаивала Гита.

— Вообще-то Уигельму на самом деле не нужен дом для себя и своих воинов, — мягко произнесла Рагна, будто делая внушение. — Его жена там не живет, у них дом в Куме.

— Уигельм — брат элдормена! — прошипела Гита.

— А я — невеста элдормена! — Рагна изо всех сил старалась подавить гнев. — Вдобавок Уигельм мужчина, у него простые мужские потребности, а я невеста и готовлюсь к свадьбе. — Она перевела взгляд на Уилфа: — Кому из нас ты отдашь предпочтение?

Подразумевался всего один ответ, и жених не сплоховал:

— Тебе, конечно.

— А после свадьбы, — продолжала Рагна, не сводя взгляда с Уилфа, — я буду ближе к тебе ночью, потому что дом Уигельма стоит по соседству.

Он усмехнулся:

— Верно подмечено.

Уилф принял решение, и Гита сдалась. Она была слишком умна для того, чтобы спорить дальше.

— Хорошо, я все устрою, переселю Рагну. — Она не удержалась и добавила: —Уигельму это не понравится.

Уилф тряхнул головой:

— Если начнет ныть, просто напомни ему, кто из братьев у нас элдормен.

Гита согласно кивнула.

Что ж, Рагна победила, Уилф недоволен Гитой, так почему бы не попытать удачу снова?

— Прости, Уилф, но мне нужны оба дома.

— Зачем это? — удивилась Гита. — Ни у кого в округе нет двух домов.

— Я хочу, чтобы мои люди были поблизости. А их поселили в городе.

— Зачем тебе воины? — проворчала Гита.

Рагна надменно посмотрела на нее:

— Я так привыкла. И я выхожу замуж за элдормена. — Она повернулась к Уилфу, и тот досадливо бросил:

— Гита, устрой все так, как хочет Рагна. Никаких больше споров!

— Хорошо, — ответила Гита.

— Спасибо, любовь моя! — воскликнула Рагна и снова поцеловала Уилфа.

12

Середина октября 997 г.

В день заседания сотенного суда[28] Эдгар изнывал от беспокойства, однако твердо был намерен добиться своего.

Сотня Дренгс-Ферри объединяла пять малых поселений, разбросанных по округе. Самой крупной деревней считался Батфорд, но суды проводились в Дренгс-Ферри, и настоятель местного монастыря традиционно выступал главным судьей.

Вообще суд отправляли раз в каждые четыре недели. Все собирались на открытом воздухе, какая бы ни была погода; к счастью, сегодня денек выдался ясный, пусть и холодный. У западной стены церкви поставили большое деревянное кресло, рядом стоял низенький столик. Отец Деорвин, старейший священнослужитель, достал из-под алтаря дарохранительницу — круглую серебряную шкатулку с откидной крышкой: изготовил ее, разумеется, Катберт, а резьба на стенках изображала сцену Распятия. В дарохранительнице держали освященную облатку[29], на которой предстояло сегодня клясться всем участникам суда.

На суд явились мужчины и женщины из всех пяти поселений, а также дети и рабы; некоторые прибыли верхом, но большинство добиралось пешком. Обыкновенно люди старались не пропускать эти заседания, ведь судебные решения определяли их повседневную жизнь. Пришла даже настоятельница Агата — впрочем, других монахинь не было. Женщинам, как правило, слова старались не давать, но сильные личности — к их числу, безусловно, принадлежала матушка Эдгара — нередко настаивали на своем праве высказаться прилюдно.

В Куме Эдгар посещал сотенный суд неоднократно. Его отцу несколько раз приходилось призывать к ответу людей, не спешивших оплачивать готовые заказы. Брата Эдгара, Эдбальда, в пору чрезмерной юношеской озлобленности дважды судили по обвинению в уличных драках. Так что Эдгар поневоле познакомился и с законом, и с судопроизводством.

Сегодня толпа шумела больше обычного, поскольку на суде должно было прозвучать обвинение в убийстве.

Братья Эдгара пытались отговорить юношу от предъявления обвинения. Они не хотели неприятностей.

— Дренг — наш тесть, — напомнил Эдбальд, наблюдая, как Эдгар с помощью своего нового молотка и долота придает куску камня строгие продолговатые очертания.

Эдгар бил с остервенением, вкладывая в удары снедавший его гнев.

— Раз тесть, значит, ему все дозволено?

— Нет, это означает, что мой брат не может выдвигать обвинение. — Из двух старших братьев Эдгара Эдбальд был поумнее и порой приводил в спорах вполне убедительные и обоснованные доводы.

Эдгар отложил в сторонку инструменты и уставился в глаза Эдбальду:

— Хочешь, чтобы я промолчал? В нашей деревне произошло убийство. Мы не можем притворяться, будто этого никогда не было.

— Честно сказать, я бы притворился, — возразил Эдбальд. — Мы ведь живем здесь недавно, верно? Люди нас приняли. Зачем нарываться на неприятности?

— Убивать грешно! — заявил Эдгар. — Никакой иной причины мне не требуется!

Эдбальд разочарованно фыркнул и ушел.

Другой брат, Эрман, отловил Эдгара вечером накануне суда возле таверны.

— Дегберт Лысый провел уже десятки заседаний, — сказал он наставительно. — Наверняка он позаботится о том, чтобы обелить своего брата. Никто не признает Дренга виновным.

— Поглядим. А вдруг у него ничего не выйдет? — упорствовал Эдгар. — Закон есть закон.

— А Дегберт — настоятель и наш землевладелец.

Эдгар знал, что Эрман прав, но это не имело значения.

— Пусть Дегберт творит все, что захочет, за свои выкрутасы он ответит на Страшном суде. А я не намерен мириться с убийством младенца.

— Тебе не боязно? С Дегбертом спорить не принято.

— Боязно, конечно, — признался Эдгар, — но я не отступлюсь.

Катберт тоже пытался отговорить юношу. Эдгар пришел в его мастерскую изготовить себе новые инструменты, других кузниц в Дренгс-Ферри не имелось. Вообще люди в деревне частенько обменивались друг с другом вещами или услугами — гораздо чаще, чем в Куме: в малом поселении всего было в обрез, поэтому жители неизбежно обращались один к другому за помощью. Когда Эдгар принялся стучать молотом по наковальне, Катберт вдруг сказал:

— Дегберт на тебя злится.

Эдгар догадывался, что Катберту велели научить «дерзкого щенка» уму-разуму. Сам мастер был слишком робок по характеру для того, чтобы завести такой разговор по собственной воле.

— Пускай злится, я перед ним унижаться не собираюсь.

— С таким человеком лучше не враждовать. — В голосе Катберта прозвучал неподдельный страх: мастер явно боялся настоятеля.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Вдобавок он из влиятельной семьи, элдормен Уилвульф — его двоюродный брат.

Эдгар все это знал.

— Ты же служишь Господу, Катберт! — раздосадованно воскликнул юноша. — Неужели ты сам бы промолчал, выпади тебе стать очевидцем убийства?

Наверняка Катберт промолчал бы, поддавшись слабости, но говорить о подобном вслух было дурным тоном, так что вопрос Эдгара обидел мастера.

— В жизни никаких убийств не видел, — проворчал он и ушел.

Встречая тех, кто прибывал на суд, отец Деорвин беседовал с наиболее достойными из них, прежде всего со старейшинами и старостами каждой деревни. По предыдущим судам Эдгар знал, что Деорвин выясняет, нет ли неотложных дел, каковые желательно заслушать на суде, и составляет мысленно порядок заседания для Дегберта.

Наконец и сам Дегберт вышел из дома священников и уселся в кресло.

Считалось, конечно, что на сотенном суде люди ближайших окрестностей принимают совместные решения. На самом же деле нередко судом верховодил знатный богач или старший священнослужитель, который направлял судопроизводство по своему усмотрению. Впрочем, общее согласие все равно требовалось, ибо принудить всех подчиняться было не так-то просто. Знатный человек мог затруднить жизнь крестьянам дюжиной разных способов, но крестьяне в ответ могли попросту отказаться его слушать. Лишь общее согласие побуждало исполнять судебные решения, поэтому на заседаниях частенько разгоралась схватка между двумя более или менее равными силами — прямо как в море, когда выяснялось, что ветер гонит лодку в одну сторону, а прилив — совсем в другую.

Дегберт объявил, что первым будет обсуждаться общее пользование упряжкой волов.

Правила, гласящего, что именно настоятель должен определять порядок вопросов, не существовало. В других судах за этим следил староста крупнейшей из местных деревень. Однако в Дренгс-Ферри всем ведал именно Дегберт.

Общее пользование волами давно служило предметом споров. В самом Дренгс-Ферри тяжелый плуг никому не требовался, зато в остальных четырех поселениях, стоявших на глинистой почве, жители сообща пользовались упряжкой из восьми волов, которых приходилось перегонять с места на место в зимнюю пахоту. Для вспашки лучше всего подходила пора, когда становилось достаточно холодно, сорняки прекращали расти, а обильные дожди размягчали почву после летней засухи. Все, разумеется, настаивали на том, что их деревня должна пахать первой — ведь тем, кто станет возделывать свои поля позже, придется, не исключено, возиться во влажной и склизкой земле.

На сей раз староста Батфорда, мудрый седобородый старец по имени Нотхельм, нашел разумное решение, и Дегберт, которого пахота ничуть не интересовала, возражать не стал.

Далее он вызвал Оффу, старосту Мьюдфорда. Элдормен Уилвульф поручил Оффе возобновить поиски лесного убежища Железной Башки — разбойника, которому хватило дерзости ограбить невесту элдормена. Оффа, верзила лет тридцати с искривленным носом, должно быть, сломанным в какой-то битве, угрюмо произнес:

— Мы обыскали весь южный берег отсюда до Мьюдфорда и расспросили всех, кто нам попадался, даже вонючего пастуха Саэмара. — В толпе послышались смешки, все деревенские знали Сэма. — Думаю, Железная Башка должен скрываться на южном берегу, грабит он только там, но я все равно велел и северный берег проверить. Мы ничего не нашли, он как сгинул.

Никто не удивился услышанному. Железная Башка благополучно ускользал от правосудия на протяжении многих лет.

Но вот настал черед Эдгара. Для начала Дегберт обязал юношу принести клятву. Эдгар положил руку на серебряную дарохранительницу и сказал:

— Клянусь Всевышним, я видел своими глазами, как перевозчик Дренг убил безымянного младенца, рожденного рабыней Блод, утопив этого младенца в реке ровно двенадцать дней назад. Я видел это собственными глазами и слышал своими ушами. Аминь.

Толпа негромко зароптала. Конечно, люди знали заранее, каким будет обвинение, но кто-то, наверное, не был осведомлен о подробностях, а другие, не исключено, испытали отвращение к содеянному Дренгом, услышав слова, произнесенные Эдгаром прилюдно. Так или иначе, Эдгар был рад тому, что люди ужаснулись. Так и должно быть. Глядишь, их негодование заставит Дегберта судить по справедливости — хоть в какой-то мере.

Между тем Эдгар счел нужным добавить:

— Настоятель Дегберт, ты не можешь вершить этот суд. Обвиняемый — твой брат.

Дегберт сделал вид, будто оскорбился:

— По-твоему, я не могу судить беспристрастно? Ты заслуживаешь наказания за неуважение к суду.

Эдгар ожидал, что настоятель поведет себя именно так, и приготовил ответ:

— Нет, настоятель, но нельзя просить человека осуждать своего брата.

Многие в толпе одобрительно закивали. Крестьяне ревниво блюли свои права и возмущались, когда знатные и священнослужители норовили установить главенство над местными судами.

— Я священник, настоятель монастыря и владелец этой деревни, — заявил Дегберт. — Я и впредь буду начальствовать на этом сотенном суде.

Эдгар стоял на своем. Он не надеялся взять верх в препирательстве, но рассчитывал, что затянувшийся спор лишний раз покажет людям предвзятость Дегберта.

— Сдается мне, что староста Батфорда Нотхельм вполне мог бы подменить тебя сегодня.

— В этом нет нужды.

Эдгар склонил голову, признавая поражение. Он своего добился, а дальше будь что будет.

— Желаешь ли ты призвать клятвопомощников? — спросил Дегберт.

Так называли людей, которые клялись, что кто-то другой говорит правду, что этот кто-то — честный человек. Вес клятвы был тем больше, чем более высокое положение занимал помощник.

— Я вызываю Блод, — сказал Эдгар.

— Рабыня не может давать показания, — возразил Дегберт.

В Куме Эдгару доводилось видеть, как рабы свидетельствуют на суде, поэтому он возмутился:

— Нет такого закона!

— Не тебе решать, каковы законы! — сурово осадил юношу Дегберт. — Читать сначала научись!

Настоятель был прав, и Эдгару пришлось уступить.

— В таком случае я вызываю Милдред, свою мать.

Милдред положила руку на дарохранительницу:

— Клянусь Господом, что клятва, данная Эдгаром, не содержит лжи.

— Еще помощники будут? — уточнил Дегберт.

Эдгар покачал головой. Он просил Эрмана и Эдбальда, но братья побоялись выступить против своего тестя. А просить Лив или Этель было и вовсе бессмысленно — женам запрещалось свидетельствовать против своих мужей.

— Что ответит Дренг на это обвинение? — справился Дегберт.

Дренг выступил вперед и положил руку на серебряную шкатулку с облаткой.

«Неужто он посмеет рискнуть собственной бессмертной душой?» — подивился Эдгар.

— Клянусь Господом, я не виновен как в деянии, так и в подстрекательстве к тому злодеянию, в котором меня обвиняет Эдгар.

Эдгар ахнул. Дренг нагло врал, положив руку на священную дарохранительницу. Похоже, его ничуть не заботило и не пугало вечное проклятие, на которое он обрекал свою душу.

— Ты призовешь клятвопомощников?

Дренг вызвал Лив, Этель, Квенбург, Эдит и всю монастырскую братию. Эти люди, в отличие от свидетелей Эдгара, занимали в деревне особое положение, хотя, конечно, все они так или иначе зависели либо от Дренга, либо от Дегберта. Как собрание воспримет их клятвы, оставалось лишь гадать.

— Кто-нибудь еще хочет сказать? — спросил Дегберт.

Эдгар не стал отмалчиваться:

— Три месяца назад викинги убили моего отца и девушку, которую я любил, — проговорил он. Такого поворота люди не ожидали, все притихли, внимая словам юноши. — Никто не требовал справедливого воздаяния, ведь викинги — дикари, это всем известно. Они поклоняются ложным богам, а их боги потешаются, глядя, как эти разбойники убивают мужчин, насилуют женщин и грабят честных людей.

Толпа согласно загудела. Многим деревенским приходилось сталкиваться с викингами непосредственно, а большинство остальных общалось с теми, кто пострадал от их набегов. Если коротко, викингов ненавидели почти все.

— Но мы ведь не такие, верно? — продолжал Эдгар. — Мы чтим истинного Бога и соблюдаем Его заповеди. Господь запрещает убивать. Потому я прошу суд покарать этого убийцу, как положено по закону Всевышнего, и тем доказать, что мы не дикари.

— Впервые восемнадцатилетний юнец наставляет меня в Божьей воле, — откликнулся Дегберт.

Это был умный ход с его стороны, однако вопрос рассматривался серьезный, и люди не спешили смеяться над остротой священнослужителя. Эдгару казалось, что он сумел заручиться их поддержкой. Многие смотрели на него с одобрением. Но вот осмелятся ли они бросить вызов Дегберту?

Настоятель дал слово Дренгу.

— Я ни в чем не виноват, — заявил тот. — Ребенок родился мертвым. Он был мертв, когда я взял его на руки. Вот почему я бросил его в реку.

Эдгара возмутила эта откровенная ложь:

— Ничего подобного!

— Он был мертв, парень. Я пытался вам растолковать еще тогда, но никто не хотел меня слушать. Лив вопила, а ты прыгнул в реку.

Уверенный тон Дренга еще больше разозлил Эдгара.

— Младенец кричал от боли, когда ты швырнул его в воду, я сам слышал! А потом плач стих, попробуй покричи голым в холодной воде!

Какая-то женщина в толпе пробормотала: «Ах, бедняжка!» Эдгар узнал Эббу, стиравшую для монастыря. Похоже, и те, кто зависел от Дегберта, пришли в ужас от злодеяний Дренга. Но окажется ли этого достаточно?

Дренг возразил все тем же насмешливым тоном:

— Как ты мог расслышать его плач за воплями Лив?

На мгновение Эдгар растерялся. И вправду, как он мог слышать? Затем на ум пришел подходящий ответ.

— Точно так же, как мы различаем двух людей — по голосам. Голоса-то у всех разные.

— Нет, паренек. — Дренг покачал головой. — Ты ошибся. Подумал, что видел убийство, но никакого убийства не было. Однако ты слишком гордый, чтобы признать свою неправоту.

Говорил Дренг язвительно, держался в целом надменно, зато история в его пересказе звучала до крайности правдоподобно, и Эдгар все больше опасался того, что люди могут ему поверить.

— Сестра Агата! — позвал Дегберт. — Когда ты нашла этого ребенка на берегу, он был жив или мертв?

— Он был при смерти, но оставался жив, — ответила монахиня.

Из толпы раздался голос, Эдгар узнал Теодберта Косолапого, овцевода, пастбища которого располагались в паре миль ниже по течению.

— Дренг касался тела? Уже потом, я имею в виду.

Юноша понимал суть этого вопроса. Люди верили, что тело жертвы, когда его касается убийца, начинает сочиться кровью. Правда это или нет, Эдгар не знал.

— Нет! — крикнула Блод. — Я прятала тело моего ребенка от этого чудовища!

— Что ты скажешь, Дренг? — спросил Дегберт.

— Что-то не припомню, делал я это или нет, — проворчал Дренг. — Наверное, я бы прикоснулся, будь у меня причина, но с какой стати мне было его трогать снова?

Прозвучало не слишком убедительно.

Дегберт обратился к Лив:

— Ты единственная была там вместе с Дренгом и его обвинителем, когда Дренг якобы кинул младенца в реку. — Ну да, Этель можно не считать, она лежала без чувств на полу таверны. — Ты кричала на Дренга, но теперь, когда было время подумать, можешь ли ты утверждать, что младенец был жив? Или он все-таки был мертв?

Эдгару отчаянно хотелось, чтобы Лив сказала правду. Но хватит ли ей смелости?

— Младенец родился живым, — твердо произнесла Лив.

— Но он умер до того, как Дренг бросил тело в реку, не так ли? — настаивал Дегберт. — Понятно, что ты продолжала считать его живым. Ты ведь ошибалась, верно?

На глазах у всех Дегберт принуждал Лив к нужному ответу, и никто не мог ему помешать.

Лив поглядела на Эдгара и Дренга, в ее взгляде читался страх. Потом опустила голову, долго молчала и заговорила почти шепотом:

— Думаю…

Гомон стих, все пытались разобрать ее слова.

— Думаю, я могла ошибиться…

Все было напрасно. Напуганная женщина дала ложные показания под давлением. Но она сказала именно то, что требовалось Дренгу.

Настоятель привстал в кресле:

— Доказательства выслушаны. Ребенок был мертв. Обвинение Эдгара не подтверждено.

Эдгар уставился на местных жителей. Те кривились и качали головами, но было очевидно — деревенские не отважатся выступить против двух самых могущественных людей в округе, для этого они недостаточно разозлились. Нахлынуло отвращение. Дренгу все сойдет с рук. В правосудии отказано.

Между тем Дегберт продолжал:

— Однако Дренг повинен в том, что не обеспечил надлежащего захоронения.

Умно, с горечью заметил Эдгар. Младенца похоронили на кладбище, но той ночью Дренг, как он сам признался, попросту избавился от тела. Что еще важнее, его накажут за мелкое преступление, а тем самым у местных сложится впечатление, что он все-таки понес заслуженную кару.

— Постановляю взыскать с Дренга шесть пенсов, — подытожил Дегберт.

Вира оказалась ничтожной, и деревенские зароптали, но их недовольство вряд ли могло перерасти в открытый бунт.

— Шесть пенсов?! — воскликнула Блод.

Люди умолкли, все повернулись к рабыне. По ее лицу текли слезы.

— Шесть пенсов за моего ребенка?

Блод повернулась спиной к Дегберту, как бы показывая свое отношение к настоятелю. Пошла было прочь, но через десяток шагов остановилась.

— Англы! — бросила она презрительно, ее голос дрожал от горя и гнева.

Она плюнула на землю.

И ушла.

* * *

Дренг победил, но в деревне что-то изменилось. Наверное, изменилось отношение к Дренгу, размышлял Эдгар, обедая в таверне. Люди вроде Эдит, жены Дегберта, или Беббе, поставлявшей в монастырь еду, раньше останавливались перекинуться с Дренгом словечком-другим, когда их пути пересекались, но теперь просто здоровались и спешили дальше. По вечерам таверна почти пустовала: иногда заглядывал Дегберт, падкий на крепкий эль Лив, но прочие обходили таверну стороной. Местные были вежливы с Дегбертом и Дренгом, кое-кто даже почтителен, однако былое душевное тепло исчезло. Как будто жители Дренгс-Ферри таким вот образом пытались загладить свою вину за то, что не смогли настоять на справедливости. По правде сказать, Эдгар не думал, что Господь сочтет это достаточным искуплением.

Когда те, кто свидетельствовал в пользу Дренга, проходили мимо Эдгара, трудившегося на строительстве новой пивоварни, они прятали глаза и вообще норовили свернуть в сторону. А на Острове прокаженных, куда он привез бочонок эля для монахинь, настоятельница Агата нарочно вышла к юноше и заверила, что он поступил правильно. «Всем воздастся по справедливости в следующей жизни», — сказала она. Эдгар поблагодарил ее за эти слова, но мысленно прибавил, что хотел бы добиться справедливости пораньше.

В таверне Дренг вел себя раздражительно, срывая скверное настроение на окружающих. Отвесил пощечину Лив, которая подала ему кружку эля с осадками на дне, ударил в живот Этель — дескать, каша холодная, — а Блод колотил до крови и бил по голове без всякой причины. Причем каждый раз действовал быстро, так что Эдгар попросту не успевал вмешаться; а потом, нанеся очередной удар, непременно с вызовом поглядывал на Эдгара, как бы предлагая тому помериться силами. Понимая, что уже сделанное невозможно предотвратить, Эдгар молча отворачивался.

Самого Эдгара Дренг не трогал, и юноша был этому рад. В нем уже скопилось столько ярости, что, начнись все-таки драка, он вряд ли остановится, пока не забьет Дренга насмерть. Казалось, что Дренг это чувствует, потому и сдерживается.

Блод, к слову, выказывала удивительное безразличие. Она без возражений выполняла свою работу и подчинялась распоряжениям, хотя Дренг продолжал всячески ее изводить и унижать. Однако, когда она смотрела на него, ее глаза загорались ненавистью, и со временем Эдгар сообразил, что Дренг боится рабыню. Возможно, он опасался, что однажды она его убьет. Что ж, не исключено, что так и будет.

Прерывая ужин, Бриндл предостерегающе гавкнул. Значит, к таверне подходит кто-то чужой. Наверное, хочет переправиться через реку. Эдгар встал из-за стола и вышел наружу. Он увидел двоих плохо одетых мужчин и вьючную лошадь, на спине которой громоздилась кипа дубленых шкур.

Эдгар поприветствовал мужчин и спросил:

— Вам на тот берег?

— Верно, — ответил старший из двоих. — Хотим продать наши шкуры норманнским купцам.

Эдгар кивнул. Англичане забивали немало коров, их шкуры часто продавали в Нормандию. Впрочем, облик этих мужчин заставил Эдгара задуматься по поводу того, приобрели ли они свои шкуры честным путем.

— Паром стоит по фартингу за человека и за животное. — Интересно, посильны ли для этих двоих такие траты?

— Годится, но сначала мы перекусим и выпьем эля, раз уж таверна рядышком.

— Хорошо.

Мужчины развьючили лошадь и пустили пастись, чтобы животное отдохнуло, а сами зашли внутрь. Эдгар вернулся к своей еде, Лив угостила путников элем, а Этель подала им похлебку из котла. Дренг спросил, что слышно вокруг.

— Невеста элдормена прибыла из Нормандии, — сказал старший мужчина.

— Это мы знаем, дама Рагна ночевала у нас по дороге в Ширинг. — Дренг гордо подбоченился.

— Когда свадьба состоится? — уточнил Эдгар.

— На День всех святых.

— Ого, так скоро!

— Уилвульфу не терпится.

Дренг хмыкнул:

— Еще бы, такую-то красотку поиметь.

— Это да, но ему нужно выступить против валлийцев, а он не может пойти, пока не женится.

— Еще бы, — повторил Дренг. — Стыдно погибнуть и оставить невесту девственницей.

— Валлийцы воспользовались его промедлением.

— Кто бы сомневался в этих скотах!

Эдгар чуть не рассмеялся вслух. Очень хотелось спросить, неужели валлийцы настолько жестоки, что убивают даже новорожденных младенцев, но юноша промолчал. Покосился на Блод, но та как будто не услышала оскорбления своих сородичей.

Старший путник кивнул и продолжил:

— Они проникли так далеко, как никогда раньше. Люди недовольны, ворчат по этому поводу. Дескать, лучше бы элдормен позаботился сначала о своих подданных, а уж потом бы женился.

— Все-то людишкам неймется! — Дренг фыркнул. Ему не нравилось, когда простолюдины осуждали знать. — Возомнили себя невесть кем!

— Нам говорили, что валлийцы дошли до Тренча.

Эдгар вздрогнул, да и Дренг явно изумился.

— Это же всего пара дней отсюда! — воскликнул он.

— Вот-вот. Хорошо, что нам в другую сторону, с нашим-то ценным грузом.

Эдгар закончил есть и вернулся к работе. Каменная пивоварня росла быстро, один ряд камней ложился поверх другого. Вскоре настанет пора класть стропила под крышу.

Дренгс-Ферри нечего противопоставить валлийцам, думал юноша; да и нападение викингов не отразить, если тем взбредет в голову подняться так высоко по реке. С другой стороны, разбойники вполне могут счесть, что в крохотной деревушке поживиться нечем — они ведь не знают о Катберте и его ювелирной мастерской. Вообще в Англии стало опасно жить: викинги на востоке, валлийцы на западе, а такие люди, как Дренг, — на самом острове.

Через час путники снова навьючили груз на лошадь, и Эдгар переправил их через реку.

Когда он вернулся, то наткнулся на Блод, которая пряталась в недостроенной пивоварне. Рабыня рыдала, а ее платье было в крови.

— Что стряслось? — спросил Эдгар.

— Эти двое мужчин заплатили за то, чтобы меня поиметь, — выговорила она сквозь слезы.

Эдгара передернуло.

— Прошло меньше двух недель, с тех пор как ты родила! — Он не знал в точности, как долго женщине после родов надо воздерживаться, но понимал, что нужен хотя бы месяц, а то и два, чтобы оправиться от последствий родовых мук.

— Потому-то и было так больно… Второй отказался платить целиком — мол, я испортила ему удовольствие своим плачем. Теперь Дренг хочет меня побить.

— Боже милосердный! — Эдгар вздохнул. — И что ты намерена делать?

— Я убью его до того, как он прикончит меня.

Эдгар не верил, что она в состоянии это сделать, но деловито уточнил:

— Как именно?

Блод, подобно всем местным старше пяти лет, носила нож, но ее нож был маленьким, детским, и ей не разрешалось точить лезвие как следует. Таким ножом никого не зарежешь.

— Встану среди ночи, возьму со стены твой топор и вспорю Дренгу брюхо.

— Тебя казнят.

— Зато я умру счастливой.

— Вот что, Блод, — задумчиво произнес Эдгар. — Почему бы тебе не сбежать? Улизнешь, когда все заснут, они же напиваются под вечер и не просыпаются до утра. Сейчас самое время, валлийские налетчики всего в двух днях пути отсюда. Днем будешь скрываться, а за две ночи доберешься до своих.

— А что насчет «лови-держи»?

Эдгар кивнул, признавая правоту рабыни. Так было принято называть общую погоню за беглыми преступниками. По закону все мужчины были обязаны преследовать любого человека, совершившего преступление в пределах сотенного округа. Отказавшихся принуждали возместить ущерб, причиненный преступниками, — как правило, выплатить стоимость украденных товаров. Поэтому местные редко отказывались от погони, не желая расставаться с деньгами, да и вообще приятно же поразвлечься. Если Блод сбежит, Дренг объявит погоню; скорее всего, беглянку быстро изловят.

Впрочем, у Эдгара имелся ответ.

— Когда ты удерешь, я отведу паром вниз по течению, причалю где-нибудь к берегу и пойду обратно пешком. Люди заметят пропажу и решат, что ты уплыла на пароме, так же всяко быстрее, чем на своих двоих, верно? Поэтому искать тебя станут у реки на востоке, а на самом деле ты пойдешь в противоположном направлении.

Измученное лицо Блод озарилось надеждой.

— Ты и вправду веришь, что я смогу сбежать?

— Не знаю, — честно ответил Эдгар.

* * *

Лишь позже Эдгар сообразил, что он натворил.

Помогая Блод сбежать, он становился соучастником преступления. Всего несколько дней назад он выступал на сотенном суде и требовал соблюдения закона. А теперь сам собирался его нарушить. Если его поймают, пощады от соседей не жди, в лучшем случае его будут считать лицемером. Придется отрабатывать, чтобы вернуть Дренгу цену рабыни, обречь себя на многие годы долгов. Или даже самому продаться в рабство.

Тем не менее он не мог отказаться от своего слова. Не мог и не хотел. Его возмущала жестокость Дренга по отношению к Блод, и он впредь не собирался этому потворствовать. Наверное, есть на свете кое-что поважнее главенства закона.

Просто нужно провернуть все так, чтобы его не поймали.

С самого сотенного суда Дренг пил больше обычного, и этот вечер не стал исключением. К сумеркам он уже говорил невнятно, а жены ему все подливали и подливали: когда он напивался допьяна, то частенько бил мимо цели. С наступлением темноты ему удалось расстегнуть пояс и закутаться в накидку, а затем бесчувственное тело распростерлось на тростнике на полу.

Лив тоже не чуралась выпивки. Эдгар подозревал, что она нарочно столько пьет, чтобы Дренг не воспылал к ней страстью. Юноша никогда не видел, чтобы эти двое обнимались. Для плотских утех Дренг выбирал Этель, когда бывал достаточно трезв, а это случалось нечасто.

Этель засыпала медленнее, и Эдгар долго прислушивался к ее дыханию, ожидая, пока оно станет ровным и размеренным. Ему вспомнилась ночь четырехмесячной давности, его собственный побег из семейного дома в Куме. Он снова ощутил боль утраты, на мгновение воскресив в памяти захватывающие мечты о будущем вместе с Сунни. Каким же мрачным оказалось это будущее без нее…

Лив и Дренг захрапели — Лив тоненько, Дренг с громовыми раскатами на каждом вздохе. Наконец и дыхание Этель стало ровным. Эдгар бросил взгляд на Блод, лежавшую у дальней стены. В отблесках углей было видно, что ее глаза открыты и она ждет призыва к действиям.

Пожалуй, хватит тянуть.

Эдгар сел. Дренг тут же пошевелился.

Юноша снова лег.

Дренг перестал храпеть, перевернулся, с минуту дышал спокойно, а затем кое-как поднялся на ноги. Взял кружку, наполнил ее из ведра водой, выпил и вновь разлегся на полу.

Вскоре его храп возобновился.

Теперь уже точно пора, сказал себе Эдгар. Он сел, и Блод сделала то же самое.

Оба осторожно встали. Эдгар вслушивался в звуки, издаваемые спящими, ловил каждое изменение. Снял со стены топор, тихонько шагнул к двери и оглянулся.

Блод не торопилась. Более того, она склонилась над Дренгом. Эдгар ощутил мгновенный приступ страха. Неужто она все же намерена прикончить своего мучителя? Думает перерезать ему глотку и уйти? Тогда Эдгар станет сообщником убийцы.

Рядом с Дренгом валялся его пояс, на котором висели ножны с кинжалом. Этот кинжал он использовал повсюду, в том числе для нарезки мяса, и лезвие было длиннее и острее, чем у ножа Блод. Эдгар затаил дыхание. Блод ловко извлекла кинжал из ножен; Эдгар больше не сомневался, что она вот-вот нанесет смертельный удар убийце своего ребенка. Но рабыня выпрямилась с кинжалом в руке. Сунула оружие за веревку, которой подпоясывалась, и беззвучно скользнула к двери.

Эдгар подавил вздох облегчения.

Наверное, Блод решила позаимствовать кинжал Дренга как меру предосторожности на случай, если встретит ночью в лесу кого-то опасного. Ведь ее собственный крохотный ножик ни от чего рабыню не убережет.

Юноша медленно приоткрыл дверь. Та негромко скрипнула.

Он поманил Блод, и рабыня протиснулась наружу, а за ней последовал Бриндл. К счастью, пес был достаточно умным и понимал, когда нужно помалкивать.

Эдгар в последний раз оглянулся на спящих. К своему ужасу, он увидел, что глаза Этель широко открыты, и взгляд устремлен прямо на него. Сердце в груди пропустило удар.

Он уставился на Этель. Что она сделает? Оба долго не шевелились. Быть может, женщина набиралась храбрости, чтобы закричать и предупредить Дренга.

Но в итоге не сделала ничего.

Эдгар вышел из дома и тихо закрыл за собой дверь.

Он постоял неподвижно, ожидая криков тревоги, но ночную тишину нарушал разве что тихий плеск воды в реке. Этель, видимо, решила их отпустить.

Юноша снова облегченно вздохнул и взял в руки топор.

Небо частично затягивали облака, из-за которых изредка выглядывала луна. Река блестела в лунном свете, но деревня казалась погруженной во мрак. Беглецы поднялись на холм между домами. Эдгар боялся, что соседские собаки услышат их и залают, но этого, по счастью, не произошло: то ли псы узнали их шаги, то ли уловили знакомый запах Бриндла. Так или иначе, никто не стал поднимать тревогу и учинять переполох.

Когда миновали церковь, Блод неожиданно свернула к кладбищу. Эдгар встревожился. Что она опять задумала?

Трава на могиле ее ребенка еще не выросла. На свеженасыпанной земле был выложен крест из гладких камней — должно быть, это сделала сама Блод. Она встала на колени у изножья креста и сложила руки в молитве.

Эдгар было тоже стал молиться, но заметил краем глаза, как кто-то выходит из дома священников.

Юноша коснулся руки Блод, предупреждая рабыню. Это оказался старый отец Деорвин. Он вслепую прошел несколько ярдов, присел и задрал полу ночной рубахи. Беглецы застыли, боясь пошевелиться. Они вовсе не были невидимыми, оставалось лишь надеяться, что темнота в достаточной степени укроет их от глаз старика, чье зрение с годами наверняка ослабло.

Как и всех детей, Эдгара сызмальства учили, что дурно подглядывать за тем, как облегчаются другие люди, но теперь он настороженно пялился на Деорвина и молил небеса, чтобы старику не вздумалось поднять голову. Деорвин, словно вняв этой молитве, целиком сосредоточился на своем занятии и не тратил время на изучение тьмы вокруг. Наконец он опустил подол рубахи и медленно повернулся. На мгновение его взгляд скользнул по Эдгару и Блод, и юноша весь сжался, но Деорвин как будто ничего не заметил и с кряхтением скрылся в доме.

Они двинулись дальше, мысленно восхваляя стариков и их слабое зрение.

Добрались до макушки холма. Там их пути расходились — Блод следовало идти на северо-запад, в сторону Тренча.

— Прощай, Эдгар, — тихо проговорила рабыня. В ее голосе прозвучала грусть, хотя, казалось бы, она должна радоваться, ведь перед ней открылась дорога к свободе.

— Удачи, — пожелал Эдгар.

— Мы никогда больше не увидимся.

«Надеюсь, что нет, — подумал Эдгар. — Если мы встретимся снова, это будет означать, что тебя поймали».

— Поклонись от меня Бриоку и Элери.

— Ты запомнил имена моих родителей!

Он пожал плечами:

— Мне понравилось, как они звучат.

— Уж поверь, они узнают о тебе все. — Блод поцеловала его в щеку. — Ты был мне другом. Единственным другом.

Он всего лишь отнесся к ней по-человечески.

— От меня было мало пользы.

— Не тебе судить. — Она обняла его, положила голову ему на плечо и крепко прильнула к груди. Раньше Блод редко проявляла чувства, и эта страсть объятий изрядно удивила юношу.

Она разжала руки и, не проронив ни словечка, пошла по дороге. Оглядываться не стала.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида.

Эдгар спустился с холма, по-прежнему стараясь не шуметь. Похоже, никто так и не проснулся. Это радовало: попадись он сейчас кому-нибудь на глаза, оправдаться не было бы возможности. Рабыня сбежала в ту самую ночь, когда Эдгар якобы гулял по окрестностям. В нем сразу опознали бы соучастника, а о печальных последствиях страшно было даже думать.

Возникло искушение вернуться в таверну и благополучно завалиться спать, но ведь он пообещал Блод проложить ложный след.

Эдгар вышел на берег и отвязал паром. Бриндл заскочил на борт. Эдгар шагнул на паром и взялся за шест.

Понадобился всего один толчок, чтобы паром подхватило течение. Река пронесла лодку мимо северного берега Острова прокаженных. Эдгар время от времени использовал шест, отталкиваясь от дна, чтобы держаться подальше от суши.

Вот и матушкино хозяйство. Эрман с Эдбальдом вспахали поле, в лунном свете виднелись влажные свежепроложенные борозды. Дом темный, даже мрачный, еще бы, в нем же нет окон.

Быстрее всего вода текла чуть правее главного русла. Бриндл настороженно торчал на носу парома, принюхивался и водил ушами, откликаясь на каждый звук. Река углубилась в густой лес, среди которого попадались иногда то деревеньки, то обособленные хутора. Ухнула сова, и Бриндл свирепо зарычал.

Около часа спустя Эдгар начал присматриваться к левому берегу в поисках подходящего места для причаливания. Требовалось такое место, где лодка надежно запуталась бы в прибрежной растительности; всякий сообразит, что хилая и худая девушка не уследила за паромом и не смогла его освободить. Вполне убедительное доказательство ее побега. Но нужно постараться: малейший изъян в этой истории мгновенно поставит Эдгара под подозрение. Никаких сомнений быть не должно.

Наконец он выбрал галечный выступ, над которым низко нависали ветви деревьев, а вдоль берега стеной стояли кусты. Юноша подвел паром ближе, спрыгнул в воду, с пыхтением выволок тяжелую лодку из воды на треть и впихнул нос парома в заросли.

Отступил, изучая дело своих рук. Вроде бы и вправду все выглядело так, словно неопытный человек потерял управление и позволил лодке застрять на отмели.

Что ж, доказательства приготовлены, теперь нужно идти обратно.

Сначала переберемся через реку. Он скинул рубаху и башмаки, связал все в узел, затем вошел в воду, держа одежду в одной руке над головой, чтобы не промочить, и поплыл. На другом берегу быстро оделся, дрожа от холода, а Бриндл шумно отряхнулся.

Бок о бок Эдгар и его пес шли домой.

Конечно, и в лесу встречались люди. Но в такую пору даже Железная Башка наверняка дрыхнет. А если кому-то все же не спится и этот кто-то окажется поблизости, Бриндл предупредит. Однако Эдгар вытащил топор из-за пояса, готовясь к худшему.

Интересно, сработает ли его уловка? Убедит ли он Дренга и остальных жителей деревни в том, в чем ему хотелось их убедить? Внезапно нахлынули сомнения в правдоподобности всей затеи с побегом. До чего же неприятно думать, что все может быть понапрасну, что Блод поймают — после всего, что ей выпало вытерпеть.

Эдгар миновал овчарню Теодберта Косолапого, и там залаяла собака. Юноша выругался про себя: если Теодберт выйдет и заметит его, все пойдет насмарку. Он поспешил дальше, и собака успокоилась, а из дома так никто и не вышел.

Шагая вдоль берега и время от времени продираясь сквозь подлесок, Эдгар вдруг осознал, что пешком получается куда медленнее, чем на пароме; на возвращение ему понадобилось почти два часа. Луна уже скрылась, когда он снова миновал матушкино хозяйство, а звезды спрятались за облаками, так что последний отрезок пути пришлось проделать едва ли не на ощупь.

К таверне он подошел, полагаясь на память, и остановился у двери. Что ж, осталось последнее препятствие, последняя опасность. Эдгар прислушался. Изнутри доносился безмятежный храп. Юноша осторожно поднял щеколду и приоткрыл дверь. Храп стал громче. Эдгар проскользнул внутрь и в отблесках углей в очаге различил на полу три тела — Дренг, Лив и Этель.

Он повесил топор на колышек в стене и осторожно лег на тростник. Бриндл растянулся у очага.

Эдгар снял башмаки и пояс, закрыл глаза. Ему самому казалось, что после такой прогулки заснуть не удастся долго, но сон поглотил его в следующий же миг.

* * *

Эдгар проснулся, когда кто-то потряс его за плечо. Он открыл глаза, сощурился от дневного света. Увидел лицо Этель. Беглый взгляд в сторону дал понять, что Дренг и Лив еще спят.

Кивком Этель поманила его за собой и вышла наружу.

Юноша поднялся, прикрыл за собой дверь и тихо сказал:

— Спасибо, что не выдала нас.

Теперь-то для нее уже поздно поднимать шум, иначе придется объяснять, почему она не остановила беглецов, хотя видела, как они крадутся в ночи. Теперь она тоже соучастница.

— Что это вообще было? — прошептала Этель.

— Блод ушла.

— Но я думала, что вы сбегаете вместе!

— Вместе? С какой стати мне убегать?

— Разве ты не влюблен в Блод?

— Что? Конечно, нет.

— Ой. — Этель нахмурилась, должно быть, она уже успела много чего вообразить. — Тогда почему ты ушел с ней посреди ночи?

— Просто чтобы проводить. — Эдгар не любил лгать, но жизнь показывала, что одна ложь обыкновенно влечет за собой другую.

Этель кое-что заметила:

— Лодка пропала!

— Однажды я расскажу тебе все подробности, хорошо? — Эдгар поежился. — А пока надо вести себя как обычно. Мы с тобою не знаем, куда подевалась Блод, нам невдомек, почему она исчезла, но нас это не тревожит, потому что она обязательно вернется.

— Хорошо.

— Давай-ка я схожу за дровами.

Этель отправилась в таверну, а Эдгар пошел в сарай. Когда он вернулся, Дренг и Лив тоже проснулись.

— Где мой кинжал? — прорычал Дренг.

— Там, где ты его оставил вчера вечером, — раздраженно ответила Лив. По утрам она всегда злилась на весь белый свет.

— Он был у меня в ножнах на поясе. Вот пояс, вот ножны, а кинжала нет.

— Ну, я его не брала.

Эдгар свалил на пол хворост, и Этель начала разводить огонь. Дренг огляделся:

— Где носит треклятую рабыню?

Никто ему не ответил.

Дренг уставился на Эдгара:

— Ты зачем поперся за дровами? Это ее обязанность.

— Наверное, она пошла на кладбище, навестить могилу своего ребенка. — Эдгар пожал плечами. — Я видел и раньше, как она уходит по утрам, когда ты беспробудно дрыхнешь.

Дренг возмутился:

— Она должна быть здесь!

Эдгар взял ведро:

— Принесу, пожалуй, воды.

— Носить воду должна она, а не ты.

Эдгар было хотел сказать еще что-нибудь примирительное, но вдруг сообразил, что с его стороны такая доброжелательность будет выглядеть подозрительно, поэтому он дал волю своим истинным чувствам.

— Знаешь что, Дренг? Тебя послушать, ты весь из себя несчастный. Я прямо удивляюсь, что ты до сих пор не прыгнул в реку и не утопился с тоски.

Дренг мгновенно озверел:

— Прочь, наглый щенок!

Эдгар вышел.

Снаружи он подумал, что стоит, пожалуй, изобразить удивление из-за пропажи парома.

Он снова открыл дверь:

— А где лодка?

— Где обычно, глупый мальчишка, — процедил Дренг.

— Ее там нет.

Дренг подошел к двери и выглянул наружу:

— Тогда где она?

— Я первый тебя спросил.

— Это ты должен знать.

— Это же твоя лодка.

— Наверное, уплыла. Ты плохо ее привязал.

— Я всегда привязываю крепко, уж поверь.

— Значит, духи увели. — Дренг усмехнулся: — Так, что ли, получается?

— Либо они, либо Железная Башка.

— Зачем Башке моя лодка?

— А духам зачем?

Дренг явно начал что-то подозревать:

— Где треклятая рабыня?

— Ты уже спрашивал.

Дренг был негодяем, конечно, однако глупцом его никто бы не назвал.

— Лодка пропала, мой кинжал пропал, рабыня пропала…

— О чем ты, Дренг?

— Рабыня сбежала на пароме, дурень. Это же очевидно.

На сей раз Эдгар не стал отвечать на оскорбления. Наоборот, порадовался тому, что Дренг сам пришел к нужному умозаключению.

— Пойду проверю на кладбище.

— Загляни в каждый дом, это не займет много времени. Скажи всем, что мы пустимся в погоню, если рабыня не отыщется в ближайшие несколько минут.

Эдгар добросовестно выполнил поручение. Побывал на кладбище, заглянул в церковь, затем отправился в дом священников. Матери кормили детей. Он сообщил мужчинам, что намечается погоня за сбежавшей рабыней, если, конечно, Блод вдруг не объявится. Младшие священнослужители начали шнуровать башмаки и шуршать накидками. Эдгар пристально посмотрел на Деорвина, но старик даже не обернулся к нему: похоже, в ночи он ничего не заметил.

Дальше Эдгар заглянул к Толстухе Беббе, чтобы потом сказать Дренгу, что искал Блод везде. Беббе еще спала, юноша не стал ее будить. В конце концов, к «лови-держи» женщин не привлекают, да и Толстуха в любом случае не из тех, кто умеет передвигаться шустро.

Он пообщался с остальными, то есть с семейными служками, которые трудились в монастыре, занимались приготовлением пищи, уборкой, стиркой и другими хозяйственными делами. Растолкал Сердика, который снабжал постоялый двор дровами из леса, и Хадвина, иначе Хада, приносившего свежий тростник на пол.

Когда юноша вернулся в таверну, охотники уже собрались. Дегберт и Дренг намеревались ехать верхом. Заодно согнали псов со всей деревни, животные могли унюхать беглянку, если той вздумается где-нибудь спрятаться. Дегберт предложил, что неплохо бы дать собакам понюхать старую одежду Блод, чтобы они узнали запах, но Дренг ответил, что Блод ушла в своем единственном платье.

— Эдгар, прихвати веревку из сундука в доме, свяжем рабыню, коли бузить начнет, — велел Дренг, и Эдгар подчинился.

На дворе, оглядев охотников, Дренг повысил голос:

— Она угнала паром, с такой лодкой управиться непросто, особенно вверх по течению, так что эта гадина точно поплыла вниз.

Эдгар мысленно восхитился собой: он все-таки пустил Дренга по ложному следу.

Впрочем, Дегберт был менее легковерным:

— Может, она отвязала лодку и дала ей уплыть, чтобы направить нас в другую сторону, а сама пошла пешком?

Дренг презрительно фыркнул:

— Она не настолько умна!

Дегберт не учел еще одно обстоятельство, но Эдгар не осмелился на это указать из опасения привлечь к себе лишнее внимание. Катберт невольно пришел ему на помощь:

— Сама по себе лодка далеко не уплывет. Течение прибило бы ее к берегу напротив Острова прокаженных.

Все закивали — именно там собиралось больше всего мусора на реке.

— А что насчет лодки, которая у монахинь? — спросил Сердик. — Они нам ее не одолжат?

— По доброй воле сестра Агата вряд ли нас выручит, — задумчиво сказал Катберт. — Она злится из-за смерти ребенка. Полагаю, она скажет, что Блод надо отпустить.

Сердик пожал плечами:

— Можно взять лодку, никого не спрашивая.

— Стоит ли возиться? — возразил Эдгар. — Монастырская лодка крохотная, в ней поместятся от силы двое. Толку-то от нее.

Дренг решительно махнул рукой:

— Мне не нужны неприятности с Агатой, и без того хлопот хватает. Все, выдвигаемся. Рабыня-то все дальше с каждым мигом.

На самом деле, подумалось Эдгару, сейчас она, скорее всего, прячется в лесу где-то на северо-западе отсюда. Одна посреди чащобы, вдалеке от людей, пытается задремать на холодной земле. Большинство лесных обитателей робеют перед человеком и сами не нападают. Даже злобный вепрь или волк сторонятся человека, если только тот не ранен или сам не побуждает зверя к нападению. Куда опаснее для Блод лесные разбойники, тот же Железная Башка; остается лишь надеяться, что эта угроза ее обойдет.

Охотники двинулись вниз по правому берегу реки, и Эдгар в очередной раз поздравил себя с тем, что его задумка вроде бы удалась. Остановились у матушкиного хозяйства, и к охотникам присоединились Эрман с Эдбальдом. Затем, поразмыслив, примкнула и Квенбург. Она была почти на четвертом месяце, но внешне это никак не проявлялось, а сил ей было не занимать.

Лошади оказались помехой. Они ходко шли по травянистому берегу, однако то и дело застревали в густом подлеске, их приходилось вести в поводу через заросли. Это сказывалось на пыле преследователей, да и псы как будто слегка приуныли.

— А мы уверены, что она пошла этим путем? — неожиданно спросил Дегберт. — Вообще-то ее родина находится в противоположном направлении.

Эдгар насторожился.

К счастью, Дренг опять не согласился со своим братом:

— Наверняка она идет в Кум. Думает, что сумеет там затеряться. В большом городе чужаков всегда хватает, это тебе не деревня, где каждый путник вызывает подозрения.

— Ну, не знаю, — протянул Дегберт.

Вот и славно, мысленно одобрил Эдгар. До чего же хорошо, что люди готовы верить всему, о чем сами рассуждают и что придумывают.

Достигли дома Теодберта Косолапого. Его раб загонял овец с помощью пса. Собака залаяла, и Эдгар узнал этот лай — именно она лаяла среди ночи. Просто замечательно, что собаки не умеют говорить.

Теодберт, хромая, вышел из дома, за ним показалась его жена.

— Что за переполох?

— Моя рабыня сбежала этой ночью, — поведал Дренг.

— А, помню ее, — оживился Теодберт. — Видел у тебя в таверне. Девка лет четырнадцати, такая… — Он явно хотел добавить что-то еще, но перехватил взгляд жены и замолчал. Должно быть, подумал Эдгар, он не просто видел Блод, а развлекался с нею тайком от жены.

— Ты никого тут не встречал?

— Нет, но кто-то ходил вокруг ночью. Собака кого-то облаяла.

— Это точно она! — воскликнул Дренг.

Остальные охотники дружно его поддержали, настроение у всех поднялось. Эдгар улыбнулся — пес Теодберта оказал ему неожиданную услугу.

— Когда твоя псина лаяла? — уточнил Дренг. — В ночи? Или перед рассветом?

— Без понятия.

Жена Теодберта сказала:

— Это было около середины ночи. Я тоже проснулась.

— То бишь она уже может быть далеко отсюда, — прибавил Теодберт.

— Ерунда! — отмахнулся Дренг. — Мы нагоним эту маленькую сучку.

— Я бы рад с вами, да только, боюсь, от меня проку мало будет.

Дренг хмыкнул, и охотники устремились дальше.

Вскоре они достигли места, которого Эдгар в темноте не разглядел. В нескольких ярдах от реки располагался огороженный загон с тремя пони. У ворот загона, под грубым навесом, лежал самый крупный мастиф, которого Эдгар когда-либо видел. Длина веревки, которой его привязали, позволяла псу напасть на любого, кто попробует добраться до лошадок. Поодаль виднелся полуразрушенный дом.

— Здесь живут ловцы лошадей, — пояснил Дегберт. — Ульф и Гвен.

В лесу водились дикие пони, робкие, но шустрые, их было трудно заметить, еще труднее поймать, и они почти не поддавались приручению. Но все же находились те, кто занимался этим ремеслом, вел особый образ жизни, такие люди отличались грубостью, с животными обращались жестоко, а других людей старались избегать.

Из дома выглянули двое — невысокий жилистый мужчина и, видимо, его жена, чуть более высокая и полная. Оба в грязной одежде и крепких кожаных сапогах.

— Что вам нужно? — спросил мужчина.

— Вы не видели мою рабыню? Девушка из Уэльса, на вид лет четырнадцать.

— Нет.

— А кто-нибудь проходил здесь ночью? Ваша собака лаяла?

— Ей не положено лаять. Она кусает насмерть.

— Кружки эля у вас не найдется? Мы заплатим.

— У меня нет эля.

Эдгар едва сдержал ухмылку. Надо же, Дренг встретил человека, еще более неприятного в общении, чем он сам.

— Присоединяйся к погоне, помоги нам найти рабыню, — предложил Дренг.

— Без меня.

— Закон велит иное.

— Мы не в твоей сотне.

По всей видимости, прикинул Эдгар, никому не ведомо, к какой сотне принадлежат Ульф и Гвен. Выходит, они не платят ни подати, ни десятины. Имущество у них скудное, судя по всему, так что бесполезно пытаться их прижать.

— Где твой брат? — спросил Дегберт у Гвен. — Я думал, он живет здесь с тобой.

— Бегстан умер, — ответила женщина.

— А где его тело? Вы не хоронили его в церкви.

— Отвезли в Кум.

— Врешь.

— Не вру.

Должно быть, эти двое зарыли Бегстана где-то в лесу, чтобы не тратиться на священника. Впрочем, охотников это не касалось.

Дренг нетерпеливо бросил:

— Вперед!

Вскоре охотники добрались до места, где причалил паром. Эдгар увидел суденышко первым, но не стал ничего говорить, чтобы не навлекать на себя лишние подозрения. Он ждал, пока паром заметит кто-нибудь другой, однако охотники ломились через лес, не глядя по сторонам, и юноша даже забеспокоился — неужели все-таки придется кричать самому?

Выручил брат Эрман:

— Глядите! Разве это не лодка Эдгара на другом берегу реки?

Дренг скривился и поправил:

— Не его лодка, это моя.

— Что она там делает?

— Похоже, девка доплыла сюда, а затем почему-то решила идти дальше пешком, — объяснил Дегберт.

Эдгар мысленно хлопнул себя по плечу: настоятель уже не вспоминает, что изначально звал всех отправиться в другую сторону.

Катберт вспотел и тяжело дышал, погоня изрядно его утомила.

— Как мы переберемся туда? — спросил он. — Лодка-то на другом берегу.

— Эдгар пригонит, — откликнулся Дренг. — Он умеет плавать.

Эдгар не возражал, но сделал вид, что подчиняется неохотно. Медленно снял башмаки и рубаху, нагишом ступил в холодную воду, поскользнулся и нарочито поежился. Потом переплыл реку, взобрался на паром и перегнал тот к нужному берегу.

Все поднялись на борт, пока он одевался. Когда переправились, юноша крепко привязал лодку.

— Она на этой стороне реки, где-то между здешней глушью и Кумом, — заявил Дегберт.

Кум находился в двух днях пути от Дренгс-Ферри. Так далеко погоня забраться не могла.

В полдень остановились в деревеньке Лонгмид, которая обозначала юго-восточный рубеж сотни. Там никто не признался, что видел беглянку-рабыню. Охотники купили эль и хлеб и сели передохнуть.

Когда поели, Дегберт произнес:

— От овчарни Теодберта след потерялся.

— Боюсь, мы с нею разминулись, — сказал Катберт.

«Ты просто устал и хочешь домой», — подумал Эдгар.

— Она ценная рабыня! — прошипел Дренг. — Другая мне не по доходам, я человек небогатый.

— Уже далеко за полдень, — рассудительно проговорил Дегберт. — Если хотим быть дома до темноты, пора поворачивать обратно.

— Можно сесть на паром, — озвучил свою мысль Катберт.

— Верно, — подхватил Дренг, — Эдгар нас довезет.

— Не выйдет, — ответил обоим Эдгар. — Идти придется против течения. Нужны двое с шестами одновременно, через час они устанут, понадобится их сменить.

— Я не участвую, у меня больная спина, — тут же отказался Дренг.

Дегберт решительно заявил:

— У нас достаточно крепких молодых людей, чтобы мы справились. — Он взглянул на солнце и встал: — Не будем медлить.

Охотники отправились в обратный путь.

Блод сбежала, радостно думал Эдгар. Его уловка сработала. Погоня растратила весь пыл в бесполезных скитаниях. Сейчас рабыня наверняка на полпути к Тренчу.

Юноша не поднимал головы, пряча торжествующую улыбку, в которую сами собой так и норовили сложиться его губы.

13

Конец октября 997 г.

Олдред знал, что епископ Уинстен будет в ярости.

Буря разразилась в день накануне свадьбы. Утром Олдреда вызвал настоятель, а послушник, пришедший за монахом, прибавил, что прибыл брат Уигферт из Кентербери. Опытный в таких делах Олдред сразу понял, что это должно означать.

Послушник нашел его на крытой дорожке, соединявшей главное здание аббатства Ширинг с монашеской церковью. Именно там Олдред расположил свой скрипторий — по сути, всего-навсего три табурета и сундук с письменными принадлежностями. Когда-нибудь, мечтал он, скрипторий получит отдельное помещение с очагом, и добрая дюжина монахов станет днями напролет трудиться, копируя и украшая рукописи. Но прямо сейчас у него имелся единственный помощник, брат Татвин, да еще недавно присоединился прыщавый послушник по имени Эадгар; все трое сидели на табуретах и писали на наклонных досках, положенных на колени.

Олдред отложил рукопись, давая той просохнуть, вымыл кончик пера в миске с водой и вытер рукавом своей накидки. Потом направился в главное здание и поднялся по лестнице снаружи на второй ярус. Там находился дормиторий, аббатские служки вытряхивали тюфяки и подметали пол. Монах пересек помещение и очутился в личных покоях настоятеля Осмунда.

Надо отдать должное Осмунду, он ухитрился совместить в обстановке строгую деловитость и подобающее удобство. Узкую кровать у стены укрывал толстый тюфяк под несколькими плотными одеялами. Восточную стену украшало простое серебряное распятие, перед которым стояла молитвенная скамейка, а бархатная подушка на полу, изношенная и выцветшая, все же, несмотря на ветхость, надежно защищала старые колени настоятеля от холода с пола. В каменном кувшине на столе плескался не эль, а красное вино, рядом лежал кусок сыра.

Осмунд вовсе не был одержим умерщвлением плоти, это становилось понятно с первого же взгляда на фигуру настоятеля. Пускай он, подобно остальным, ходил в грубом черном балахоне и брил макушку, как предписывалось монахам, лицо у настоятеля было круглое и румяное, а ноги он грел в обувке из пушистых беличьих шкур.

Компанию Осмунду составлял казначей Хильдред. Знакомый расклад, хмыкнул про себя Олдред. Раньше это означало, что Хильдред не одобряет те или иные поступки Олдреда — прежде всего потому, что они сулили новые расходы, — и уговорил Осмунда сделать монаху душеполезное внушение. Впрочем, сейчас, пристально изучив худое лицо и впалые щеки Хильдреда, словно покрытые щетиной даже после утреннего бритья, Олдред осознал, что казначей утратил обычный самодовольный вид, который подразумевал расставленную ловушку. Как ни удивительно, казначей глядел на Олдреда едва ли не по-дружески.

Кроме них двоих, в покоях присутствовал еще один человек — весь в грязи после долгого пути по осенней английской глубинке.

— Брат Уигферт! — воскликнул Олдред. — Рад тебя видеть.

Они вместе подвизались послушниками в Гластонбери, но тогда Уигферт выглядел иначе: с годами его лицо округлилось, щетина на подбородке стала гуще, а худощавое тело заметно располнело. Уигферт частенько заглядывал в здешние края, молва уверяла даже, что он завел себе любовницу в деревеньке Тренч. По поручению архиепископа он собирал десятину в пользу аббатства в Кентербери.

— Уигферт доставил послание от Эльфрика, — пояснил настоятель Осмунд.

— Славно! — откликнулся Олдред, старательно скрывая от остальных свою настороженность.

Эльфриком звали архиепископа Кентерберийского, главу христианской церкви в южной половине Англии. Раньше он был епископом Рамсбери, расположенного недалеко от Ширинга, и Осмунд хорошо его знал.

Настоятель взял со стола лист пергамента и прочел вслух:

— «Благодарю за вести о непростых обстоятельствах, сложившихся в Дренгс-Ферри».

Именно Олдред составил это донесение, хотя подписал его, конечно, Осмунд. Олдред подробно изложил все, чему невольно стал свидетелем: в каком жутком состоянии пребывает церковь, насколько небрежно проводятся службы и в какой роскоши обитают женатые священники. Вдобавок Олдред в частном порядке уведомил Уигферта насчет Дренга, который живет во грехе с двумя женами и шлюхой-рабыней при попустительстве своего брата, настоятеля Дегберта.

Наверняка это донесение привело в ярость епископа Уинстена, когда ему стало о нем известно, ведь не кто иной, как Уинстен, посадил в Дренгс-Ферри Дегберта, который приходился ему двоюродным братом. Вот почему Осмунд решил жаловаться напрямую архиепископу Эльфрику, ибо беседовать с самим Уинстеном не имело смысла.

Осмунд продолжил читать:

— «Ты полагаешь, что разумнее всего будет избавиться от Дегберта и его клира, а вместо них населить монастырь достойными монахами».

Это тоже предложил Олдред, вспомнив, что подобное уже имело место: сам Эльфрик сотворил такое по прибытии в Кентербери, прогнав ленивых священнослужителей и призвав монахов, радеющих о вере, а не о себе. Олдред сильно рассчитывал на то, что Эльфрик одобрит схожие перемены в Дренгс-Ферри.

— «Я согласен с твоим предложением», — зачитал Осмунд.

— Отличные новости! — Олдред широко улыбнулся.

— «Новый монастырь станет подчиняться аббатству в Ширинге, а его приор будет подотчетен настоятелю Ширинга».

Что ж, Олдред добился своего: священники в Дренгс-Ферри грешили напропалую, теперь их постигнет заслуженная кара.

— «Брат Уигферт также доставит послание нашему брату во Христе Уинстену и известит оного о моем решении, ибо Дренгс-Ферри находится в ведении означенного брата».

— Хотел бы я увидеть лицо Уинстена, — мечтательно проговорил Олдред.

— Он вряд ли обрадуется, — отозвался Хильдред.

— Это точно.

— Но Эльфрик — архиепископ, Уинстену придется смириться. — Для Хильдреда иное было попросту немыслимо, ведь старшинство неоспоримо.

Олдред хмыкнул:

— Уинстен считает, что правила писаны для всех, кроме него самого.

— Верно, — признал Осмунд, — но епископ очень хорошо разбирается в церковных порядках. Мне и в голову не приходит опасаться того, что он способен затеять ссору с архиепископом из-за такой глухомани, как Дренгс-Ферри. Вот стой на кону нечто большее, он мог бы заартачиться.

Оставалось надеяться, что настоятель прав.

Олдред повернулся к Уигферту:

— Я отведу тебя к епископу. — Они спустились по лестнице и пошли через площадь, служившую центром города. — Благодарю за добрые вести! Этот ужасный священник меня изрядно разозлил.

— Уж поверь, архиепископ возмутился ничуть не меньше, когда прочитал донесение.

Они миновали собор Ширинга — характерную большую английскую церковь с маленькими окнами, расположенными высоко в толстых стенах. Поблизости стоял дом епископа Уинстена, единственная, кроме монастыря, постройка в два яруса в городе. Олдред постучал в дверь, им открыл молодой священник.

— Это брат Уигферт, он прибыл из Кентербери с письмом от архиепископа Эльфрика епископу Уинстену.

— Епископа сейчас нет, — ответил юноша, — но вы можете передать письмо мне.

Молодого человека, как припомнил Олдред, звали Итамаром. Да, дьякон Итамар, доверенный помощник Уинстена. Детское лицо, пепельно-русые волосы, тоже наверняка замешан в местных темных делишках. Олдред строго посмотрел на юношу.

— Итамар, перед тобой посланец господина твоего господина. Тебе следовало радушно его поприветствовать, пригласить в дом, накормить и напоить и осведомиться об иных пожеланиях, которые у него могут быть.

Дьякон ожег монаха взглядом, исполненным негодования, но спорить не стал, поскольку Олдред был совершенно прав.

— Прошу, входи, брат Уигферт, — сказал он, помолчав.

Уигферт не пошевелился:

— Как долго, по-твоему, епископ Уинстен будет отсутствовать?

— Он вернется через час-другой.

— Я подожду. — Уигферт повернулся к Олдреду: — Передам послание и сразу же приду. Думаю, заночую в аббатстве.

Верное решение, подумалось Олдреду. В доме епископа постороннего вполне могли подстерегать соблазны, с которыми монахам не нужно сталкиваться.

Они расстались. Олдред было направился в аббатство, но остановился. Уже давно он обещал навестить будущую жену элдормена Уилвульфа. Дама Рагна в свое время оказала ему гостеприимство в Шербуре, надлежало сделать для нее то же самое в Ширинге. Во всяком случае, он пожелает ей счастья в браке.

Монах решительным шагом двинулся мимо лавок и мастерских.

Быстро растущий город Ширинг возник как поселение, которое служило потребностям сразу трех источников власти поблизости — двора элдормена с его воинами и приближенными, собора и дома епископа со священниками и служками и аббатства с монахами и братьями-мирянами. Среди местных ремесленников встречались люди самых разных занятий: горшечники, ведерщики, мастера по изготовлению столовых ножей и прочей домашней утвари, ткачи и портные, шорники и мастера по сбруе, лесорубы и плотники, оружейники, которые ковали кольчуги, мечи и шлемы, мастера по лукам и стрелам, пастухи и доярки, пекари, пивовары и мясники, снабжавшие мясом всех остальных.

Самым прибыльным занятием, впрочем, считалась вышивка. Сразу дюжина горожанок изо дня в день вышивала узоры из цветной шерсти на светлом полотне. Обыкновенно эти узоры воспроизводили библейские истории и сцены из жизни святых, но зачастую в них прокрадывались диковинные птицы и затейливые очертания непонятно чего. Эти полотна с узорами, а иногда и светлая шерсть в конечном счете становились облачениями священников и королевскими одеждами и продавались по всей Европе.

Олдреда в городе хорошо знали, встречные с ним здоровались наперебой. Пришлось даже задержаться и коротко побеседовать с несколькими горожанами — с ткачом, который снимал дом у аббатства и задержал плату, с поставщиком вина для настоятеля Осмунда, который сетовал на прижимистость казначея Хильдреда, и с женщиной, которая просила монахов помолиться за ее больную дочь, — все знали, что молитвы целомудренных монахов более действенны, чем молитвы обычных священников.

Когда наконец Олдред добрался до крова элдормена, то выяснил, что там вовсю идет подготовка к свадьбе. Площадку перед домом заполнили телеги, груженные бочками эля и мешками муки. Слуги расставляли снаружи длинные ряды столов, ибо никто не сомневался, что гостей пожалует немало и все в большой зале не поместятся. Мясник забивал животных, предназначенных к вертелу, а с крепкого дуба неподалеку свисала воловья туша, подвешенная за задние ноги: горячая кровь из могучей шеи стекала в подставленный бочонок.

Олдред отыскал Рагну в доме, ранее принадлежавшем младшему из трех братьев-владетелей, Уигельму. Дверь была открыта. Рагну окружали трое слуг из Шербура — хорошенькая горничная Кэт, белошвейка Агнес и рыжебородый телохранитель по имени Берн. Еще в доме находился Оффа, староста Мьюдфорда. Олдред подивился на мгновение его присутствию, но тут же выбросил старосту из головы и шагнул к Рагне, которая вместе с двумя другими женщинами рассматривала шелковую обувь разных цветов. Чужестранка вскинула голову и широко улыбнулась, узнав Олдреда.

— Добро пожаловать в Англию, — сказал монах. — Я пришел посмотреть, как ты обустроилась в своем новом доме.

— Столько всего нужно сделать! — Рагна вздохнула. — Но это, конечно, приятные хлопоты.

Олдред всмотрелся в ее оживленное лицо. Да, если верить воспоминаниям, она и прежде была красавицей, но память не могла передать истинного очарования, от нее исходившего. Почему-то в памяти не отложились ни особый цвет глаз, оттенка морской волны, ни изящный изгиб высоких скул, ни пышность золотистых волос, пряди которых выглядывали из-под темного шелкового платка. В отличие от большинства мужчин, Олдред не впадал в грех любострастия при виде женской груди, но даже ему было ясно, что Рагна чрезвычайно привлекательна.

— Итак, скоро свадьба? Ты ее ждешь?

— С нетерпением! — призналась она и мило покраснела.

«Значит, все сладилось», — подумал Олдред.

— Полагаю, Уилвульф разделяет твои чувства.

— Он хочет сына. — Рагна зарумянилась пуще прежнего, и Олдред поспешил перевести разговор на другое, чтобы ее не смущать.

— Наверное, Уигельм был недоволен, когда его выгнали из этого дома.

— Где ему тягаться с невестой элдормена! — Рагна усмехнулась. — Кроме того, у него имеется семейный дом в Куме, его жена там живет, так что еще один явно был лишним.

Олдред огляделся. Дом неплохой, деревянный, но далеко не такой удобный, каким мог бы быть. Деревянные дома требовали полной починки приблизительно через двадцать лет после постройки — и полностью разваливались через пятьдесят. Монах приметил кривую ставню на окне, скамью со сломанной ножкой и прореху в крыше.

— Не помешало бы позвать плотника.

Рагна вздохнула:

— Все заняты изготовлением скамей и столов для свадьбы. А главный плотник Дуннере обычно пьян.

Олдред нахмурился:

— Неужто элдормен не может навести порядок? Почему ты не избавишься от этого Дуннере?

— Он племянник Гиты. Но я пометила себе починить дом как можно скорее.

— Помнится, в Дренгс-Ферри был паренек, вроде бы рукастый. Эдгар, кажется.

— Я его помню, да. Но вправе ли я просить его взяться за мой дом?

— Тебе не нужно просить, достаточно приказать. Эдгар подвластен Дренгу, двоюродному брату Уилвульфа. Просто вели Дренгу прислать тебе этого паренька.

Она улыбнулась:

— Я до сих пор до конца не освоилась, не узнала, что мне положено. Спасибо за совет, я его принимаю.

Олдреду не давала покоя какая-то смутная мысль. Как будто Рагна сказала что-то важное, а он пропустил ее слова мимо ушей. И теперь никак не мог вспомнить.

— Как тебе родичи Уилвульфа?

— Я разговаривала с Гитой, она согласилась признать меня хозяйкой здесь. Но мне предстоит многому научиться, надеюсь, она поможет.

— Уверен, госпожа, ты завоюешь всеобщую любовь. Я видел, как ты обходишься с людьми.

— Хочется верить, что ты прав.

Чувствовалось, что Рагна — девушка сильная, однако Олдред сомневался, что она понимает, в каком окружении оказалась.

— Вообще-то редкий случай, чтобы два брата отправляли власть в одном месте, как епископ и элдормен, — сказал монах. — Чересчур много полномочий у одного семейства.

— Но это же разумно! Уилфу нужен епископ, которому он может доверять.

Олдред хмыкнул:

— Я бы не спешил утверждать, что он целиком доверяет Уинстену.

Рагна удивленно приподняла бровь.

Надо быть крайне осторожным в словах, сказал себе Олдред. Для него-то Уилвульф и прочие члены этой семьи были как дикие кошки в клетке, вечно готовые накинуться друг на друга и сохранявшие подобие мира только из личных корыстных интересов; но вряд ли стоит откровенно говорить об этом Рагне — к чему заранее расстраивать девушку? Нет, ее нужно предупредить, а не напугать.

— Пожалуй, правильно будет сказать, что он привык ждать от братьев подвоха.

— Ваш король, похоже, покровительствует семье Уилфа, недаром он наделил их такой властью.

— Раньше точно покровительствовал.

— Что ты имеешь в виду?

Она не знает, понял Олдред.

— Ну, король Этельред вообще-то разгневался на Уилвульфа из-за соглашения, которое тот заключил с твоим отцом. Он не испросил королевского разрешения.

— Он же заверял нас, что король даст согласие!

— Этого не случилось.

— Выходит, мой отец не зря беспокоился… Уилфа наказали?

— Король назначил ему виру, но он не захотел платить. Думает, что Этельред ведет себя неразумно, оправдывая свое прозвище.

— И чем это грозит?

— В ближайшем будущем — ничем. Когда знатный человек отказывается исполнять королевское повеление, король мало что может сделать прямо сразу. А что будет потом, кто знает?

— А может кто-нибудь бросить вызов такой могущественной семье? Или Уилф с братьями заняли все доступные должности?

Вот это правильный вопрос, и то обстоятельство, что Рагна его задала, немало возвысило девушку в глазах Олдреда. Похоже, она внимательно слушала отца, а кое до чего, быть может, дошла позже собственным умом.

— Такой человек есть. Это шериф Ден.

— Шериф? В Нормандии их нет.

— Староста шира, или графства, судит от имени короля в той или иной местности. Уилвульф хотел назначить шерифом Уигельма, но король Этельред отказался и поставил своего человека. Нашего правителя кличут Этельредом Неразумным, но это вовсе не значит, что он глуп.

— Шериф важнее элдормена?

— В последнее время с ними стали считаться.

— Почему?

— Все дело в викингах. Дважды за последние шесть лет Этельред откупался от викингов, спасая Англию от вторжения, но обошлось это очень дорого. Шесть лет назад он заплатил десять тысяч фунтов, а три года назад — шестнадцать тысяч.

— Вести об этом дошли даже до Нормандии. Мой отец сказал, что это как кормить волка в надежде, что он тебя не сожрет.

— На острове многие говорят то же самое.

— А при чем тут шерифы?

— Они собирали деньги на выплаты. Следовательно, их наделили мерами принуждения. У шерифа теперь собственное воинство, малочисленное, но хорошо вооруженное и обеспеченное.

— Потому-то он в силах противостоять Уилфу.

— Верно.

— А разве полномочия шерифа и элдормена не пересекаются?

— Еще как! Элдормену положено блюсти справедливость, а шериф обязан разбираться с преступлениями против короны, в том числе с неуплатой податей. Понятно, что нередко их интересы сталкиваются.

— Какие занятные порядки!

Она похожа на музыканта, притронувшегося пальцами к струнам лиры, подумалось Олдреду: словно приноравливается к инструменту, прежде чем начать играть. Рагна явно намерена утвердиться здесь и способна в этом своем стремлении принести много пользы. С другой стороны, она может сложить голову… Знай Олдред, как ей помочь, он бы это сделал.

— Дай знать, если я на что-либо сгожусь, госпожа, — сказал он. — Приходи в аббатство. — Тут он сообразил, что женщина вроде Рагны своей красотой беспощадно уязвит сердца молодых братьев. — Или просто пошли весточку.

— Буду иметь в виду.

Олдред было повернулся к двери, но его внимание снова привлекли крупное телосложение и сломанный нос Оффы. Будучи в подчинении у элдормена, староста владел домом в городе, но, насколько Олдред знал, дел с Рагной ему иметь не полагалось.

Девушка заметила его недоумение:

— Ты знаком с Оффой, старостой Мьюдфорда?

— Разумеется!

Рагна покосилась на Агнес, которая застенчиво потупилась, и Олдред сообразил, что Оффа пришел ухаживать за Агнес — видимо, с полного одобрения госпожи. Наверное, Рагне сильно хотелось, чтобы некоторые ее слуги осели в Англии.

Монах попрощался и вышел. Пересекая площадь между собором и церковью аббатства, он наткнулся на Уигферта, покидавшего дом епископа.

— Ну что, передал послание Уинстену?

— Да, вот только что.

— Он разозлился?

— Не знаю. Взял письмо и пообещал прочесть позже.

— Хм. — Олдред почти жалел, что Уинстен такой неторопливый, ожидание становилось невыносимым.

Два монаха вернулись в аббатство. На обед был вареный угорь с луком и фасолью. Пока они ели, брат Годлеов прочитал вступление к Правилу святого Бенедикта[30]: «Obsculta, о fili, praecepta magistri, et incline aurem cordis tui» — «Слушай, сын, уроки учителя и приклони к ним ухо сердца твоего». Олдреду нравилось это выражение — «ухо сердца»; оно словно подразумевало умение слушать более внимательно и вдумчиво, чем обычно.

После трапезы монахи по крытому переходу двинулись в церковь на послеобеденное богослужение девятого часа. Этот храм был больше церкви в Дренгс-Ферри, но меньше собора в Ширинге. Он делился на неф длиной около двенадцати ярдов и алтарную часть меньшего размера, между ними пролегал узкий сводчатый проход. Монахи вошли через боковую дверь. Старшие братья заняли свои места вокруг алтаря, остальные же выстроились тремя ровными рядами в нефе, где во время служб следовало стоять и пастве — впрочем, простые люди сюда захаживали нечасто.

Стоя рядом с братьями и произнося слова молитв, Олдред в который раз ощутил, что примирился с самим собою, с людьми вокруг и с Господом. В странствиях ему этого ощущения недоставало.

Правда, сегодня мир продлился недолго.

Через несколько минут после начала службы скрипнула створка главного входа, которым редко пользовались. Все молодые монахи обернулись в ту сторону. Олдред тоже обернулся — и узнал светло-русые волосы молодого помощника епископа Уинстена, дьякона Итамара.

Старшие братья упорно продолжали молиться, но Олдред решил, что кому-то придется выяснить, зачем пожаловал Итамар. Он шагнул навстречу дьякону и шепотом спросил:

— Что тебе нужно?

Дьякон робел, но произнес громко и твердо:

— Епископ Уинстен призывает Уигферта из Кентербери.

Олдред невольно посмотрел на Уигферта: тот оглянулся с испуганным видом, его пухлое лицо исказилось. Олдред и сам испугался, но решил, что не позволит Уигферту одному выслушивать разгневанного Уинстена: до сих пор встречались люди, которые на неприятные вести отвечали тем, что отправляли обратно голову посланника в мешке. Конечно, Уинстен вряд ли на что-то такое сподобится, но кто его знает…

Олдред нарочито спокойно кивнул:

— Будь добр, извинись перед епископом и скажи, что брат Уигферт молится.

Итамару определенно не хотелось возвращаться с таким ответом.

— Епископу не понравится, что его заставляют ждать.

Олдред ничуть в этом не сомневался, однако сказал рассудительно:

— Уверен, епископ не захочет прерывать молитву человека Божьего.

Выражение лица Итамара ясно говорило, что Уинстену подобные угрызения совести неведомы, но молодой дьякон не посмел сказать это вслух.

Далеко не все монахи были рукоположены в священство, но Олдред был, а в церковной иерархии он превосходил Итамара, простого дьякона, так что Итамару пришлось довольствоваться полученным ответом. После долгих размышлений молодой дьякон грустно кивнул и неохотно покинул церковь.

Первая кровь за монахами, подумалось Олдреду. Впрочем, восхитительное ощущение победы быстро уступило место отрезвляющему пониманию: это еще не конец.

Он вернулся к молитве, но постоянно отвлекался на посторонние мысли. Как быть после службы, когда Уигферт лишится оснований отказывать епископу во встрече? Стоит ли ему, Олдреду, идти вместе с Уигфертом? Разумеется, Олдред ничуть не годился в телохранители, но все же вдвоем проще, нежели одному. Или попробовать уговорить настоятеля Осмунда, чтобы тот присоединился к ним? Уинстен определенно не отважится наседать на настоятеля. С другой стороны, сам Осмунд вовсе не храбрец. С него станется малодушно заявить, что это Эльфрик Кентерберийский написал послание и прислал Уигферта, а потому именно Эльфрик должен защищать своего вестника.

Правда, от долгих терзаний Олдреда избавили.

Створки главной двери с грохотом распахнулись. Пение мгновенно смолкло, все монахи повернулись на звук. В храм ворвался епископ Уинстен, его плащ развевался за плечами. Епископа сопровождал Кнебба, один из его воинов. Самого Уинстена никак нельзя было назвать тщедушным, но рядом с Кнеббой он выглядел таковым. Олдред испугался, однако сумел подавить страх.

— Кто тут Уигферт из Кентербери? — прорычал епископ.

Олдред вряд ли смог бы внятно объяснить, почему именно он сделал шаг вперед.

— Милорд епископ, ты прерываешь богослужение девятого часа. Ты перебил братьев.

— Кого хочу, того и перебиваю! — запальчиво воскликнул Уинстен.

— Даже Господа? — осведомился Олдред.

Уинстен побагровел от ярости, его глаза будто выпучились. Олдред было попятился, но принудил себя замереть. Он заметил, как ладонь Кнеббы легла на рукоять меча.

Из-за спины Олдреда, от алтаря, дрожащим голосом заговорил настоятель Осмунд. Пусть голос старика дрожал, говорил он сурово:

— Лучше не обнажай свой меч в церкви, Кнебба, не то обречешь свою бессмертную душу на вечное проклятие.

Кнебба побледнел, отдернул ладонь, словно рукоять вдруг обожгла ему пальцы.

«А Осмунд-то смел, — подумал Олдред, — зря я на него наговаривал».

Уинстен немного остыл. Он был ужасен в гневе, но монахи проявили неожиданную твердость.

Епископ смерил настоятеля взглядом:

— Осмунд, как ты посмел жаловаться архиепископу на священника, состоящего у меня в подчинении? Ты же ни разу не был в Дренгс-Ферри!

— Зато я был, — вмешался Олдред, — и собственными глазами видел беззаконие и разврат в местной церкви. Долг требовал от меня обо всем доложить.

— Закрой свой рот, юнец! — бросил епископ, который был всего на пару лет старше Олдреда. — Я говорю с колдуном, а не с котом колдуна. Твой настоятель, а не ты, пытается отнять мою церковь и присоединить ее к своим владениям.

— Храм принадлежит Богу, а не людям, — возразил Осмунд.

Еще один храбрый ответ, еще один удар по Уинстену. Олдред начал верить, что епископу, возможно, придется убраться, поджав хвост.

Но перепалка, судя по всему, разозлила Уинстена окончательно.

— Господь препоручил этот храм моим заботам! — прорычал он и шагнул к Осмунду. Настоятель вздрогнул. — Слушай внимательно, настоятель! Я не позволю тебе присвоить церковь в Дренгс-Ферри!

Осмунд все тем же дрожащим голосом ответил:

— Решение было принято.

— Я оспорю его в суде графства.

Настоятель отшатнулся.

— Так не подобает! — воскликнул он. — Будет недостойно людей Божьих прилюдно тягаться в Ширинге.

— Ты бы подумал об этом, прежде чем написал свое клеветническое письмишко архиепископу Кентерберийскому.

— Уинстен, ты должен подчиниться.

— Не дождетесь! Если понадобится, я отправлюсь в Кентербери и всем расскажу там о твоих грехах.

— Архиепископу Эльфрику давно ведомы все мои прегрешения.

— Бьюсь об заклад, кое-что будет для него в новинку.

Олдред знал, что за настоятелем не водилось по-настоящему серьезных грехов, но ведь Уинстен не затруднится придумать что-нибудь мерзкое и даже подыщет людей, которых заставит свидетельствовать против настоятеля.

— С твоей стороны неосмотрительно идти против воли архиепископа, — не уступал Осмунд.

— Ты сам меня вынудил, старик, и тебе же будет хуже!

Чудеса, да и только, сказал себе Олдред. Никто Уинстена ни к чему не принуждал. Дренгс-Ферри — это же такая глушь! Кто бы мог вообразить, что из-за этой деревеньки на отшибе может разгореться яростная ссора? Епископ же явно готов воевать и биться насмерть.

Почему? Священники платили Уинстену часть своего дохода, но это же сущие крохи. Да, епископ сам назначил туда Дегберта, но ведь тот даже не близкий родственник, и не составит труда, если что, подыскать для него другое местечко.

Что же такого важного в этом Дренгс-Ферри?

Уинстен не желал успокаиваться:

— Я не отступлюсь, будь уверен, Осмунд! Война затянется на годы, если ты не поступишь разумно.

— Что ты имеешь в виду?

— Напиши Эльфрику другое письмо. — Уинстен вдруг заговорил настолько рассудительно, что впору было заподозрить насмешку. — Скажи, что ты добрый христианин и не хочешь рассориться со своим братом во Христе, епископом Ширинга, а тот обещал лично присмотреть за положением дел в Дренгс-Ферри.

«Вообще-то, — мысленно поправил Олдред, — этого обещания мы не слышали».

— Прибавь еще, что решение Эльфрика чревато скандалом. Дескать, крохотная церковь не стоит таких потрясений.

Осмунд задумался.

— Божьи труды всегда сопровождаются потрясениями! — не утерпел Олдред. — Господь не раздумывал, когда изгонял менял из храма! Писание учит…

На сей раз его оборвал Осмунд.

— Не перебивай старших, — строго наказал настоятель.

Уинстен поддержал:

— Помалкивай, Олдред, ты и без того причинил достаточно вреда.

Олдред склонил голову, но внутри у него все кипело. Осмунду нельзя отступать, на его стороне архиепископ!

Настоятель сказал:

— Я помолюсь, чтобы Господь вразумил меня на правильный выбор.

Епископ этим не удовлетворился:

— Я сам сегодня напишу Эльфрику. Сообщу, что его распоряжение — предположение, а не распоряжение! — невыполнимо, что мы с тобой обсудили этот вопрос и что ты, как мне показалось, по зрелом размышлении согласился со мною в том, что прямо сейчас церковь не следует превращать в придаток монастыря.

— Я тебе уже сказал, — раздраженно произнес Осмунд. — Я подумаю об этом.

Уинстен словно не услышал и продолжил давить:

— Брат Уигферт может отвезти мое письмо. — Он оглядел братьев, понятия не имея, кто из них Уигферт. — Кстати, если мое письмо пропадет по дороге и архиепископ его не получит, я лично отрежу этому Уигферту его причиндалы ржавым ножом.

Монахи зашушукались, потрясенные такой свирепостью.

— Покинь наш храм, епископ, прежде чем ты окончательно не опорочил Дом Божий, — велел Осмунд.

— Пиши письмо, Осмунд, — процедил Уинстен. — Растолкуй архиепископу Эльфрику, что ты передумал. Иначе хуже будет.

С этими словами Уинстен стремительно развернулся и вышел из церкви.

«Он думает, что победил, — сказал себе Олдред. — И он прав».

14

1 ноября 997 г.

Рагна вышла замуж за Уилфа в День всех святых, первого ноября, под чередование солнечного света и проливного дождя.

Все на холме было теперь знакомо Рагне. Пахло конюшнями, немытыми телами и рыбой, которую варили на кухне. Было шумно: лаяли собаки, визжали дети, кричали мужчины и заливисто смеялись женщины; кузнец ковал подковы, а плотники обтесывали поваленные стволы деревьев своими топорами. Западный ветер гнал по небу облака, тени которых преследовали друг друга по соломенным крышам.

Рагна позавтракала в своем доме в присутствии слуг. Она нарочно все устроила так, чтобы спокойно подготовиться к обряду. Хватит, и так уже вся извелась — как она будет выглядеть, сумеет ли достойно себя повести. Она отчаянно хотела, чтобы для Уилфа все было идеально.

Раньше она не могла дождаться этого дня, а теперь ей хотелось, чтобы он поскорее закончился. Зрелища и различные церемонии были обычным явлением в ее жизни, сейчас она желала всего-навсего очутиться в одной постели с мужем. Она сопротивлялась искушению и стойко ждала свадьбы, несмотря на зов плоти, однако теперь радовалась своей стойкости, ибо видела, что страсть Уилфа усиливается с каждым днем. Она читала эту страсть в его взгляде, улавливала в замирании его пальцев на ее ладони и в томительном предвкушении вечернего поцелуя.

Они провели вместе много часов, разговаривая обо всем на свете. Он поведал Рагне о своем детстве, о смерти матери и потрясении от повторного брака отца с Гитой, о появлении в его жизни двух младших братьев.

При этом Уилф не любил отвечать на вопросы, которые считал лишними. Она выяснила это, когда невзначай спросила его о ссоре с королем Этельредом. Он сразу вознегодовал, как будто она уязвила его гордость.

Однажды Рагна и Уилф отправились вдвоем охотиться в лес между Ширингом и Дренгс-Ферри. Заночевали в охотничьем домике Уилфа, удаленном, но уютном, с конюшнями, конурами, лавками и большим домом, где все спали на тростнике на полу. В тот вечер Уилф подробно рассказывал о своем отце, тоже элдормене Ширинга. Эта должность вовсе не была наследственной, и, слушая историю о борьбе за власть после кончины отца Уилфа, Рагна многое узнала об английских порядках.

Теперь, в день свадьбы, ей было приятно думать, что она узнала Уилфа куда лучше, чем когда только приехала в Ширинг.

Увы, ее надежды на спокойное утро были безжалостно разрушены. Первым явился епископ Уинстен, чей плащ промок от дождя. За ним следовал верный Кнебба с безменом в руках и небольшой шкатулкой, где хранились, должно быть, гирьки.

Рагна проявила вежливость:

— Доброе утро, милорд епископ, надеюсь, ты в добром здравии.

Уинстен воспринял эту любезность как нечто несущественное и немедленно приступил к делу:

— Я пришел проверить твое приданое.

— Очень хорошо. — Рагна этого ожидала и была готова к любым уловкам.

Со стропил свисали несколько веревок, служивших для разных целей, в том числе к ним подвешивали еду, чтобы мыши не добрались. Кнебба привязал безмен к одной такой веревке.

Железный стержень весов был поделен на две неравные части: к более короткой крепился подвесной лоток, куда клали взвешиваемый предмет, а по более длинной перемещали груз, отслеживая насечки на стержне. Когда лоток пустовал, а скользящий грузик находился на крайней изнутри отметке, это означало равновесие, и стержень мягко покачивался в воздухе.

Кнебба поставил на стол принесенную шкатулку. Там и вправду лежали гири, приземистые свинцовые цилиндры, и в каждую была вставлена серебряная монета, подтверждавшая вес.

— Я позаимствовал их на монетном дворе Ширинга, — пояснил Уинстен.

Кэт двинулась было к сундучку с приданым, но Рагна вскинула руку, призывая не спешить. Она не доверяла Уинстену. Под защитой могучего Кнеббы епископ вполне может поддаться соблазну и просто-напросто унести сундучок под мышкой.

— Кнебба может удалиться, — заметила Рагна.

— Я предпочитаю, чтобы он остался, — возразил Уинстен.

— Зачем? — удивилась Рагна. — Или у него особый дар взвешивать монеты?

— Он мой телохранитель.

— Ты кого-то опасаешься? Меня? Или мою служанку Кэт?

Уинстен покосился на Берна Великана, но не стал отвечать на вопрос Рагны.

— Ладно. Подожди снаружи, Кнебба.

Телохранитель ушел.

— Давай проверим, все ли в порядке. — Рагна положила в лоток весов пятифунтовую гирю, и короткая часть безмена немедленно опустилась. Затем девушка стала перемещать груз по длинной части, восстанавливая равновесие. Обе части выровнялись на отметке в пять фунтов, значит, весы точные.

Рагна кивнула Берну, и тот поднял сундучок и поставил на стол. Рагна отперла замок ключом, висевшим на ремешке у нее на шее.

В сундуке находилось четыре небольших кожаных мешочка. Рагна положила один на лоток весов вместо пятифунтовой гири. Стержень чуть покосился, мешочек оказался незначительно тяжелее пяти фунтов.

— Это из-за мешка, он добавляет вес, — сказала Рагна.

Уинстен снисходительно махнул рукой, больше заинтересованный в другом:

— Покажи мне монеты.

Рагна высыпала содержимое мешочка на стол. По столешнице рассыпались сотни крохотных серебряных монет — все английские, с крестом на одной стороне и с головой короля Этельреда на другой. В брачном договоре особо отмечалось, что приданое выдается в английских пенни — в них серебра было больше, чем во франкских денье.

Уинстен удовлетворенно кивнул.

Рагна собрала серебряные монеты со стола и на глазах епископа взвесила оставшиеся три мешочка. Каждый весил ровно пять фунтов. Приданое было доставлено. Она сложила мешочки обратно в сундук.

— Так, это я заберу, — деловито проговорил Уинстен.

Рагна указала Берну на сундучок:

— Не раньше, чем я выйду замуж за Уилфа.

— Это случится уже к полудню!

— Значит, заберешь приданое в полдень.

— Выходит, проверка была бессмысленной? Впереди еще два часа, из каждого мешка запросто можно отсыпать по пятьдесят монет.

Рагна заперла замок и передала ключ Уинстену.

— Вот, — сказала она. — Мне теперь его не открыть. Если кто и отсыпет монеты, то ты сам.

Уинстен притворился, будто принял ее слова за шутку, внушенную чрезмерным беспокойством о сохранности приданого.

— Гости уже прибывают! — сообщил он. — Говядину и свинину жарили всю ночь. Бочки с элем на месте. Пекари испекли добрую сотню буханок. Ты и вправду веришь, что Уилф отнимет твое приданое и отменит свадьбу?

Рагна мило улыбнулась.

— Я стану твоей невесткой, Уинстен, — сказала она. — Учись доверять мне.

Уинстен хмыкнул и ушел.

Кнебба вернулся, забрал безмен и гири. Стоило ему уйти, как появился Уигельм. Он походил на братьев крупным носом и тяжелым подбородком, густыми светлыми волосами и длинными усами, но на его лице было написано такое раздражение, как если бы он считал, что все вокруг обращаются с ним несправедливо. На нем была та же одежда, что и вчера, — черная рубаха и коричневый плащ, как будто он показывал всему свету, что в сегодняшнем дне нет ничего особенного.

— Итак, сестрица, нынче ты потеряешь девственность.

Рагна покраснела, потому что потеряла ее четыре месяца назад.

К счастью, Уигельм неправильно понял причину ее смущения.

— Да не стесняйся! — Он похотливо усмехнулся. — Тебе понравится, даю слово.

«Откуда тебе знать, болван», — подумала Рагна.

Следом за Уигельмом вошла невысокая пухленькая дама приблизительно его возраста — лет тридцати. Она выглядела привлекательно, держалась уверенно, как и положено женщине, которая знает, что притягивает мужские взгляды. Она не представилась, а Уигельм не спешил объяснить ее присутствие в доме, поэтому Рагна сама завела беседу.

— По-моему, раньше мы не встречались.

Женщина промолчала, а Уигельм ответил за нее:

— Это моя жена Милли.

— Рада видеть тебя, Милли. — Поддавшись порыву, Рагна сделала шаг вперед и поцеловала Милли в щеку. — Мы станем как сестры.

Милли наконец разомкнула губы.

— Это будет непросто, — произнесла она почти равнодушно, — мы ведь говорим на разных наречиях.

— О, это не страшно! — заверила ее Рагна. — Любой может выучить чужой язык, требуется лишь немного терпения.

Милли огляделась:

— Мне сказали, что у тебя есть плотник, который все починит.

— Да, Эдгар из Дренгс-Ферри. Он трудился здесь целую неделю.

— По мне, все осталось как раньше.

Когда Милли была хозяйкой в доме, он понемногу приходил в запустение, и это, без сомнения, объясняло недружелюбие жены Уигельма: должно быть, она обиделась, когда Рагна настояла на срочной починке.

Рагна пожала плечами:

— Плотник всего-навсего кое-что подлатал.

Вошла Гита, с которой Уигельм не преминул любезно поздороваться. На ней было новое платье, темно-серое с красной подкладкой, которая сверкала в прорезях, а длинные седые волосы были убраны под замысловатую шляпу.

Рагна сразу же насторожилась. Порой Гита смешила слуг, подражая иноземному выговору Рагны, и Кэт доложила об этом своей госпоже. Рагна и сама иногда замечала, как местные женщины улыбаются, когда она принималась говорить о чем-то важном, так что она догадывалась, что ее выговор давно сделался на холме поводом для шуток. Что ж, с этим она могла смириться, но Гита ее разочаровала, а поначалу-то девушка думала, что обретет в ней подругу.

Впрочем, сейчас Гита ее удивила, в кои-то веки сказав что-то доброе:

— Тебе нужна помощь с платьем и прической, Рагна? Я готова помочь и с радостью пришлю служанок, если меня одной мало.

— Благодарю тебя за заботу, Гита, но я надеюсь справиться сама. — Благодарила Рагна от чистого сердца: Гита оказалась четвертым с утра посетителем, но первой за это утро сказала ей хоть что-то приятное. Похоже, завоевать расположение родичей мужа будет не так просто, как казалось когда-то.

Когда вошел Дренг, она чуть не застонала в голос.

Паромщик напялил шляпу с такой высокой тульей, что это выглядело откровенно смешно.

— Я лишь хотел засвидетельствовать свое почтение даме Рагне в это чудесное утро, — сказал он и низко поклонился. — Осмелюсь напомнить, что мы уже встречались. На пути сюда ты удостоила меня чести посетить мой скромный постоялый дворик. Доброе утро, брат Уигельм, рад тебя видеть, и тебя, Милли, и даму Гиту… Вечно путаюсь, величать вас матушкой или тетушкой.

— Уж лучше по имени, — отозвалась Гита с гримасой.

Рагна отметила про себя, что Дренга, мягко говоря, недолюбливают — скорее всего, потому, что он чрезмерно хвастался своей близостью к родичам, подчеркивая тем самым собственную значимость.

Дренг сделал вид, что неправильно понял Гиту:

— Как скажете. Эх, дорога долгая, а у меня спина болит, вы же знаете, викинг свалил меня с лошади в битве при Уотчете, но я не мог пропустить такое знаменательное событие…

Тут появился Уилф, и внезапно Рагна поняла, что теперь-то все в порядке. Он обнял невесту и страстно поцеловал на глазах у всех. Он ее обожал, а враждебность его семьи ничего не значила.

Она разомкнула объятия и отстранилась, тяжело дыша и скрывая торжествующую улыбку.

— Облака рассеялись, небо опять голубое, — сказал Уилвульф. — А я уж начал опасаться, что придется перенести пир под крышу. Хвала Всевышнему, все рассядутся снаружи, как и предполагалось изначально.

Дренг чуть не лопнул от возбуждения.

— Брат Уилф! — вскричал он, и его голос сорвался на блеяние — видимо, от избытка чувств. — Как я рад тебя видеть! Какое удовольствие быть здесь с тобой! Мои наилучшие поздравления! Твоя невеста — и вправду ангел! Нет, архангел!

Уилвульф терпеливо кивнул, словно признавая, что Дренг, конечно, глупец, но все же член семьи.

— Приветствую тебя, Дренг, но, сдается мне, в этом доме стало чересчур многолюдно. Моей невесте нужно побыть наедине с собой и приготовиться к свадьбе. Так что ступайте-ка все отсюда!

Именно этого Рагна от него ждала — и благодарно улыбнулась жениху.

Родственники удалились. Перед уходом Уилвульф снова поцеловал невесту, и на этот раз поцелуй длился дольше. Рагна даже испугалась, что они не утерпят и начнут брачную ночь прямо сейчас. Наконец Уилвульф оторвался от нее.

— Пойду встречать гостей, — выговорил он. — Запри дверь и подари себе час покоя.

Рагна тяжело вздохнула. Что за семейка, подумалось ей, старший мужчина — как бог во плоти, а родичи — словно стая шавок. К счастью, замуж она выходила за Уилфа, а не за Уигельма, Дренга, Гиту или Милли.

Она села на табурет, и Кэт начала укладывать ей волосы. Пока служанка ее расчесывала, накручивала и прикалывала пряди, Рагна понемногу успокаивалась. Она умела вести себя на церемониях — двигаться размеренно, улыбаться всем, делать то, что говорят, а если никто ничего не говорит, то стоять на месте. Уилф изложил ей порядок действий, и она запомнила каждое слово. Конечно, она могла допустить ошибку в каких-то мелочах, привычных для местных обрядов, однако каждый такой промах была готова встречать не как провал, а как вызов, который нужно преодолеть.

Кэт прикрыла уложенные волосы шелковым платком цвета листвы осенних каштанов. Этот платок ниспадал на плечи, а на месте его удерживала расшитая головная повязка. Теперь можно и платье надевать. Выкупалась она с самого утра и успела облачиться в простое коричневое нижнее белье, которого все равно никто не увидит. Поверх белья она надела шерстяное платье, переливавшееся цветами от зеленого до синего, и мгновенно ее глаза словно засверкали ярче. По обшлагам расклешенных рукавов тянулась изысканная вязь золотой нити. Кэт повесила серебряный крестик на шелковой ленте на шею Рагны, причем так, чтобы украшение бросалось в глаза. Наконец Рагна надела синий плащ с золотой подкладкой.

Когда она полностью оделась, Кэт посмотрела на нее и разрыдалась.

— Что стряслось? — поразилась Рагна.

Кэт покачала головой и всхлипнула:

— Ничего. Ты такая красивая, госпожа!

В дверь постучали, мужской голос уведомил:

— Элдормен ждет!

Берн хрипло откашлялся.

— Немного раньше, чем ожидалось! — заметил он неодобрительно.

— Ты же знаешь Уилфа, ему не терпится. — Рагна фыркнула и ответила мужчине за дверью, повысив голос: — Невеста ждет, когда элдормен придет за нею.

— Я ему передам.

Через несколько минут раздался стук в дверь, и голос Уилвульфа произнес:

— Элдормен пришел за своей невестой!

Берн взял в руки сундучок с приданым. Кэт открыла дверь. Уилвульф в красном плаще протянул руку.

Рагна вскинула подбородок и шагнула ему навстречу. Уилф взял ее за руку, и вдвоем они медленно направились к большой зале. Их приветствовали громкими возгласами. Несмотря на утренний ливень, горожане приоделись. Никто, кроме самых богатых, не мог позволить себе новенький наряд с иголочки, но большинство щеголяло в новых шляпах или платках, среди обилия бурого и черного пестрели яркие, праздничные пятна желтого и красного.

Церемония — важное дело. Отец научил Рагну, что добыть власть куда проще, нежели ее удержать. Ведь что такое завоевание? Убивай себе воинов противника, захватывай его крепость… А вот сохранить власть намного труднее, и здесь не обойтись без показухи. Люди хотят видеть своим вожаком мужчину крупного, сильного, привлекательного и богатого, а его жена должна быть молодой и красивой. Уилвульф был осведомлен об этом ничуть не хуже Рагны, и вместе они показывали его подданным именно то, что те хотели видеть, укрепляя власть элдормена.

Родичи Уилфа выстроились полукругом перед толпой зевак. Поодаль, за столиком, на котором лежали лист пергамента и перья, а рядом стояла чернильница, сидел дьякон Итамар. Свадьба не считалась таинством веры, но подробности передачи собственности следовало записать в присутствии свидетелей, а грамотными были преимущественно священнослужители.

Уилф и Рагна смотрели друг на друга и держались за руки. Когда общий гомон стих, Уилф громко произнес:

— Я, Уилвульф, элдормен Ширинга, беру тебя, Рагна из Шербура, в свои жены и клянусь любить тебя, заботиться о тебе и быть тебе верным до конца своих дней.

Рагне было не соперничать с ним в силе голоса, однако она говорила четко и уверенно:

— Я, Рагна, дочь графа Хьюберта Шербурского, беру тебя, Уилвульф Ширингский, в свои мужья и клянусь любить тебя, заботиться о тебе и быть тебе верной до конца своей жизни.

Они поцеловались под рев толпы.

Епископ Уинстен благословил брак и помолился, а затем Уилф вынул из-за пояса большой резной ключ.

— Я отдаю тебе ключ от моего дома, ибо отныне это твой дом, в котором нам суждено жить рядом друг с другом.

Кэт передала Рагне меч в богато украшенных ножнах, и Рагна вручила оружие Уилвульфу со словами:

— Я отдаю тебе этот меч, чтобы ты охранял наш дом и защищал наших сыновей и дочерей.

Обменявшись этими обрядовыми дарами, они приступили к имущественным расчетам.

— Как и обещал мой отец в разговоре с твоим братом епископом Уинстеном, — поведала Рагна, — я отдаю тебе двадцать фунтов серебром.

Берн выступил вперед и поставил сундук с деньгами к ногам Уилвульфа. Епископ Уинстен громко сказал:

— Свидетельствую, что внутри лежит оговоренное количество!

Он передал Уилвульфу ключ.

— Да будет записано, — отвечал Уилвульф, — что я отдаю тебе долину Оутен с ее пятью деревнями и весь доход от нее и от тамошней каменоломни, дабы ты и твои потомки владели ею до Судного дня.

Рагна сама еще не видела эту долину, но ее уверяли, что это прибыльное имущество. Дома, в Нормандии, ей досталась деревня Сен-Мартен, так что с прибавлением долины Оутен ее доход увеличивался вдвое. Словом, какие бы неприятности ни сулило грядущее, жить впроголодь точно не придется.

Вообще подобное пожалование земель было широко распространено как в Нормандии, так и в Англии. Сюзерен раздавал земли своим приближенным, а те, в свою очередь, делились с более мелкими владетелями — в Англии это были таны, а в Нормандии рыцари; так закладывалась и обеспечивалась верность, поскольку все эти люди богатели — и уповали на большее. Каждому знатному человеку приходилось делать выбор, отдавать достаточно для того, чтобы заручиться надежной поддержкой, и сохранить достаточно для того, чтобы подтверждать свое превосходство.

Ко всеобщему удивлению, к новобрачным шагнул Уигельм.

— Эй, погодите-ка!

«До чего же это в его духе, — подумала Рагна. — Кто еще попытался бы испортить мне свадьбу?»

— Долина Оутен принадлежала нашей семье на протяжении многих поколений, — заявил тан. — Как по мне, мой брат Уилвульф не вправе распоряжаться ею в одиночку.

— Так записано в брачном договоре! — возразил епископ Уинстен.

— Это неправильно! — стоял на своем Уигельм. — Долина принадлежит всей семье.

— Она останется в семье, — напомнил Уинстен. — Или ты забыл, что дама Рагна отныне — жена твоего брата?

— Она передаст долину своим детям на смертном одре.

— Это будут дети Уилвульфа, твои племянники и племянницы. Почему ты вдруг спохватился именно сегодня? Об условиях договора известно уже несколько месяцев.

— Я хочу, чтобы все услышали.

Уилвульфу явно надоело:

— Хватит! Уигельм, перестань нести чушь! Ступай к гостям!

— Какая же это чушь…

— Заткнись, не то я разозлюсь.

Уигельм подчинился.

Церемония продолжилась, но Рагна испытывала растерянность. Все это было крайне странно. Уигельм наверняка знал, что его возражения будут отвергнуты. Почему же он решил подать голос и получить отказ прилюдно? Вряд ли он всерьез допускал, что Уилф отменит собственное распоряжение насчет долины Оутен. Так почему он затеял эту заведомо проигрышную схватку? Определенно, об этом стоило как следует поразмыслить.

— Благодарю небеса и в ознаменование моей свадьбы, — между тем продолжал Уилвульф, — передаю церкви деревню Уигли и постановляю, что впредь ею будет владеть монастырь в Дренгс-Ферри, но с условием, что братия станет молиться за мою душу, за душу моей жены и души наших детей.

Такие благочестивые дары тоже были не в диковинку. Когда мужчина добивался богатства и власти и сочетался браком с женщиной, намереваясь завести детей, его мысли обращались от суетных мирских страстей к духовным помыслам, и он делал все возможное ради надежды на посмертное спасение души и на блаженство в загробной жизни.

Церемония подходила к концу, и Рагна искренне радовалась тому, что все прошло гладко, если не считать странного поведения Уигельма. Дьякон Итамар принялся записывать имена свидетелей брака — начал с самого Уилвульфа, за которым были поименованы все важные особы: епископ Уинстен, настоятели Осмунд и Дегберт, шериф Деневальд. Список получился коротким, Рагна почему-то рассчитывала, что на свадьбу соберутся другие священнослужители, скажем, соседи-епископы из Винчестера, Шерборна и Нортвуда, заодно с монахами из аббатств вроде Гластонбери, однако в Англии, похоже, были другие обычаи.

Жаль, конечно, что не смог прибыть никто из ее семьи. Увы, дорога из Шербура была долгой — у нее самой путешествие отняло две недели жизни. Граф Хьюберт редко покидал свои владения, так что отца девушка не ждала, но предполагала, что мать все-таки почтит присутствием свадьбу дочери и что, быть может, с нею приплывет и брат Ричард. Однако графиня Женевьева до сих пор не одобряла выбор Рагны, с нее сталось бы объявить, что она не дает своего благословения.

Девушка прогнала горькие мысли.

— А теперь, друзья и соседи, — возгласил Уилвульф, — да начнется пир!

Толпа зааплодировала, слуги потащили с кухни огромные блюда с мясом, рыбой, овощами и хлебом, кувшины эля для простолюдинов и медовуху для особых гостей.

Рагне хотелось только прильнуть к мужу в постели, но она понимала, что им обоим нужно быть на этом пиру. Сама она почти не ела и не пила, зато постаралась побеседовать с как можно большим количеством людей. Это была отличная возможность произвести хорошее впечатление на горожан, и девушка с радостью ею воспользовалась.

Олдред представил ее настоятелю Осмунду, и она несколько минут расспрашивала старого настоятеля о монастыре. Не упустила случая похвалить Олдреда и скромно заметила, что разделяет его мнение — Ширинг и вправду может сделаться средоточием мудрости (разумеется, под началом и радениями Осмунда). Настоятелю это изрядно польстило.

Еще Рагна свела личное знакомство со многими видными горожанами — с Эльфвином, мастером монетного двора; с богатой вдовой Иммой, торговавшей мехами; с женщиной, которая владела таверной «У аббатства», самым многолюдным питейным заведением в городе; с изготовителем пергамента, ювелиром и красильщиком. Все эти люди охотно откликались на просьбу поговорить — внимание со стороны супруги элдормена тешило их самолюбие и заставляло завидовать соседей.

Чем больше поглощалось пьянящих напитков, тем дружелюбнее становились местные. Рагна отыскала шерифа Деневальда, коротко Дена, сурового седовласого мужчину лет сорока. Поначалу тот отвечал односложно, и Рагна его понимала: будучи соперником Уилфа, шериф ожидал от нее враждебности. Но рядом сидела его жена, и Рагна принялась беседовать с нею о детях. Быстро выяснилось, что у пары буквально только что родился их первый внук, мальчик, и суровый шериф мгновенно превратился в любящего дедушку с глазами на мокром месте.

Когда Рагна покинула шерифа Дена и его жену, к ней подошел епископ Уинстен.

— О чем ты с ним говорила? — потребовал он ответа, и его тон был далек от любезного.

— Вызнавала твои тайны, — бросила Рагна и была вознаграждена страхом, промелькнувшим во взгляде Уинстена: епископ не сразу сообразил, что над ним издеваются. — На самом деле, я говорила с Деном о его внуке. Кстати, тебя я тоже хотела кое о чем спросить. Расскажи мне о долине Оутен, моем новом владении.

— Там все в порядке, — поспешно сказал Уинстен. — Раньше я собирал подати для Уилвульфа, а теперь стану собирать для тебя. Деньги поступают четыре раза в год.

Рагна не стала ничего уточнять по этому поводу.

— Кажется, в долине пять деревень и каменоломня?

— Верно. — Подробностями епископ делиться не торопился.

— А мельницы там есть? — не отступалась Рагна.

— Ну, в каждой деревне имеется жернов…

— Никаких водяных мельниц?

— По-моему, их всего две.

Она мило улыбнулась Уинстену, как бы благодаря за ценные сведения:

— Что насчет добычи? Железная руда, серебро?

— Нет, такого нет и в помине. Правда, в лесу можно встретить редких плавильщиков.

— По-моему, ты слегка темнишь, — сказала Рагна, не слишком-то пряча досаду. — Если не знаешь наверняка, как обстоят дела в долине, почему ты уверен, что собираешь все положенные подати?

— Люди меня боятся, — ответил епископ сухо. — Они не посмеют меня обманывать.

— А запугивать обязательно?

— Тебе не придется, предоставь это мне. — Уинстен кивнул и ушел.

Этот разговор не закончен, пообещала себе Рагна.

Когда все насытились, а бочки с элем и медовухой опустели, гости начали расходиться. Наконец-то можно было отдохнуть, и Рагна уселась за стол с куском жареной свинины и капустой. Тут подошел Эдгар-строитель, вежливо поздоровался и поклонился.

— Миледи, в твоем доме я сделал все, что мог, — сообщил он. — С твоего позволения я хочу вернуться в Дренгс-Ферри завтра.

— Спасибо тебе за работу, Эдгар. Твоими стараниями в доме стало куда уютнее.

— Приятно слышать, миледи.

Рагна указала юноше на плотника Дуннере, который уронил голову на стол и забылся сном:

— А вот с ним как быть?

— Не мне судить, миледи.

— Тебе понравилась сегодняшняя церемония?

Эдгар задумчиво покачал головой:

— Отчасти.

Этот ответ удивил Рагну:

— Почему?

— Я завидовал.

Она выгнула бровь:

— Уилфу?

— Нет.

— Неужели мне?

Эдгар усмехнулся:

— Я, конечно, восхищаюсь элдорменом, но замуж за него не пошел бы. Я же не Олдред.

Рагна хихикнула.

Эдгар посерьезнел:

— Я завидую всем, кто вместе со своими любимыми. Меня самого такой возможности лишили, и теперь на свадьбах я грущу.

Рагна подивилась его откровенности, но не сильно: она привыкла, что мужчины ей доверяют, и даже поощряла их нарочно, потому что с детства питала интерес к жизни других.

— Как звали женщину, которую ты любил?

— Сунгифу. Если коротко, то Сунни.

— Ты же помнишь ее и все, что вы делали вместе, верно?

— Больнее всего думать о том, чего мы не делали. Мы никогда не готовили вместе, не мыли овощи, не бросали зелень в горшок, не ставили миски на стол… Я никогда не отвозил ее на рыбалку на своей лодке… Мою лодку украли викинги, чем-то она им приглянулась… Мы много любили друг друга, но никогда не болтали ночь напролет, просто обнимаясь…

Рагна всмотрелась в его лицо, заглянула в карие глаза. Этот паренек чересчур молод, чтобы испытывать такое горе.

— Думаю, я понимаю тебя.

— Помню, родители водили нас по весне к реке, нарезать свежий тростник для дома, мы с братьями были маленькими. Наверное, с этим берегом связана какая-то история — может, мои родители возлегали там друг с другом еще до того, как поженились. Я не задумывался об этом в ту пору, слишком маленький был, но все же понимал, что у них есть чудесная тайна, которую они любят вспоминать. — Эдгар печально улыбнулся: — Вот из чего, по-моему, состоит жизнь.

Рагна изумилась, осознав, что в ее глазах стоят слезы.

Эдгар внезапно смутился:

— Не знаю, зачем я все это тебе рассказал.

— Ты найдешь кого-то другого и полюбишь снова.

— Ты права, госпожа. Но мне не нужен никто другой. Мне нужна Сунни. А она умерла.

— Соболезную твоему горю.

— Зря я завел этот разговор, миледи, да еще в день твоей свадьбы. Сам не знаю, что на меня нашло. Прошу прощения.

Он снова поклонился и ушел. Рагна задумалась над его историей, его болью. Получается, они с Уилфом просто счастливчики.

Девушка допила эль, встала из-за стола и направилась в свой дом. Вдруг накатила усталость — непонятно, с какой стати, ведь Рагна вовсе не занималась сегодня физическим трудом. Быть может, целый день красоваться на глазах у толпы ничуть не менее утомительно?

Она скинула плащ, сняла верхнее платье и легла на кровать. Кэт заперла дверь, чтобы в дом не вломились личности вроде Дренга. Рагна стала размышлять о предстоящей ночи. Рано или поздно ее позовут в дом Уилфа. К собственному удивлению, она поняла, что немного волнуется. Это было глупо. Они уже познали друг друга, так откуда волнение?

Может, все дело в том, что месяцы назад, в замке Шербур, все было торопливо, наспех, украдкой, в полумраке? А ей хотелось наслаждаться, разглядывать тело мужа, изучать каждый изгиб кончиками пальцев, чувствовать мышцы, волосы, кожу и кости мужчины, который стал ее мужем.

«Он мой, весь целиком мой».

Должно быть, она задремала, стук в дверь ее разбудил. Донеслись негромкие голоса, потом Кэт заглянула к Рагне и сказала: «Пора». Служанка выглядела такой взволнованной, будто брачная ночь досталась ей самой.

Рагна встала. Берн отвернулся, когда она выскользнула из нижнего платья и надела новую ночную рубашку темно-желтого цвета, пошитую для этой ночи. Пришлось обуться, чтобы не лезть в постель Уилфа с грязными ногами. Поверх рубашки она набросила плащ.

— Вы двое, оставайтесь здесь. Не надо лишней суеты.

Но ее ждало разочарование.

Прямо за дверью она увидела Уигельма и местных воинов. Изрядно пьяные после застолья, они улюлюкали, свистели, лупили палками по кувшинам и сковородам. Кнебба, верный пес епископа Уинстена, скакал с метлой между ног, торчавшей вверх, будто огромный деревянный член, и его провожали хохотом.

Рагна мысленно скривилась, но не стала ничего говорить: любые ее возражения и просьбы будут восприняты как проявления слабости. Она медленно, с достоинством прошла между выстроившимися в два ряда и громко гогочущими мужчинами. Те отпускали ей вслед сальные шуточки, но Рагна молчала, лишь твердила себе, что она выше всего этого.

Наконец она добралась до дома Уилфа, распахнула дверь и обернулась. Пьяные воины притихли, ожидая, что она скажет или сделает.

Она улыбнулась, послала им воздушный поцелуй, быстро вошла внутрь и плотно прикрыла за собой дверь.

Судя по хлопанью в ладоши, она поступила правильно.

Уилф стоял у кровати и ждал.

Он тоже надел новую ночную рубаху, синюю, как яйцо скворца. Рагна пригляделась: муж выглядел на удивление трезвым для человека, который гулял и кутил с утра до вечера. Похоже, он притворялся перед людьми, а сам соблюдал умеренность.

Рагна нетерпеливо сбросила плащ с обувью и стянула через голову ночную рубашку, представ перед Уилфом полностью обнаженной.

Он жадно оглядел ее тело:

— Клянусь своей бессмертной душой, ты даже красивее, чем я помню.

— Теперь ты, — сказала она, ткнув пальцем в его рубаху. — Я хочу тебя увидеть.

Он послушался.

Вот шрамы на его руках, светлые волосы на животе, выпуклые мышцы бедер… Рагна без стеснения рассматривала его член, который становился все больше с каждым мгновением.

Ей надоело смотреть.

— Давай ляжем, — сказала она.

Ей не хотелось ни дразнить его, ни шептать на ухо, ни целовать, она желала, чтобы он, не тратя времени на ласки, вошел в нее. По-видимому, Уилф догадался об этом: вместо того, чтобы лечь рядом, он тут же очутился сверху.

Когда он вошел в нее, Рагна глубоко вздохнула и проговорила:

— Наконец-то!

15

31 декабря 997 г.

Большинству слуг и воинов, сопровождавших Рагну, предстояло вернуться в Нормандию. После свадьбы она удерживала их при себе столько, сколько могла, но настала пора отпустить людей, и они отбыли обратно в последний день декабря.

Моросил уже ставший привычным английский дождик, но это не помешало отнести поклажу на конюшню и навьючить лошадей. С Рагной, как и договаривались с самого начала, оставались лишь Кэт и Берн Великан.

Рагна не могла избавиться от грусти и беспокойства. Сама она была по-настоящему счастлива с Уилфом, однако миг расставания ее пугал. Ведь она окончательно превращалась теперь в англичанку, и вокруг нее впредь будут люди, которых она увидела впервые всего несколько недель назад. Словно ей отрубили руки, она скучала по родителям, родственникам, соседям и слугам, которых знала с детства.

Да, говорила она себе, тысячи высокородных невест наверняка чувствовали то же самое. Для знатных девушек было в порядке вещей выходить замуж и уезжать далеко от родного дома. Самые разумные из них окунались в новую жизнь с головой, как, собственно, и старалась делать Рагна.

Но сегодня это было слабым утешением. Ей доводилось и прежде испытывать ощущение, будто весь мир ополчился против нее… Когда такое случится в следующий раз, к кому она сможет пойти?

Конечно, она обратится к Уилфу. Он ее верный друг и советчик, а не просто любовник.

Они познавали друг друга по вечерам и нередко предавались утехам по утрам, а порой даже просыпались ради этого среди ночи. Через неделю после свадьбы элдормен вернулся к своим обязанностям и каждый день отправлялся навестить ту или иную часть своих владений. К счастью, воевать пока не пришлось — валлийцы отступили по собственному желанию, и Уилвульф заявил, что отомстит им, когда сочтет удобным для себя.

Тем не менее далеко не каждый выезд удавалось завершить за одни сутки, поэтому случалось, что он проводил ночи вдали от дома. Рагне хотелось поехать с мужем, но ей следовало вести хозяйство, а ее положение пока не стало прочным, поэтому она оставалась в Ширинге. Впрочем, разлука имела и положительную сторону: из своих одиноких поездок Уилф возвращался еще более ненасытным.

Ей было приятно, что большинство горожан пришло попрощаться с норманнами. Некоторые англы сначала опасались чужестранцев и долго ворчали, но в конце концов недоверие исчезло и люди подружились.

Перед самым отбытием к Рагне, вся в слезах, приблизилась белошвейка Агнес.

— Госпожа, я полюбила англичанина Оффу! Я не хочу уезжать!

«Что же ты до сих пор молчала, дуреха?» — мысленно укорила Рагна. Всем остальным чувства Агнес были давно известны.

Рагна огляделась и поймала взгляд Оффы.

— Подойди, староста, — велела она.

Староста подчинился. Рагна бы на него и не посмотрела — грузный, лицо красное, как у человека, который слишком много ест и пьет, да и сломанный нос в довесок. Последнее, конечно, не его вина, но Рагна такому человеку доверять бы не стала. Впрочем, с ним жить Агнес, а не Рагне.

Агнес была маленькой, Оффа рядом с ней казался настоящим верзилой, и вместе они выглядели забавно. Рагна спрятала улыбку.

— Тебе есть что сказать, Оффа? — спросила она.

— Миледи, прошу разрешения жениться на Агнес.

— Ты ведь староста Мьюдфорда.

— У меня есть дом в Ширинге. Агнес будет жить тут и обшивать тебя, как раньше.

— Если угодно госпоже, — поспешила добавить швея.

— Угодно, — заверила ее Рагна. — Я с радостью даю согласие на ваш брак.

Оба принялись горячо ее благодарить. Порой, подумала Рагна, для счастья нужно так мало.

Наконец норманны уехали. Рагна помахала им вслед.

Вполне возможно, никого из них она никогда больше не увидит.

Однако ни к чему скорбеть по утрате. Что там дальше? Ах да, нужно все же разобраться с плотником Дуннере. Нечего мириться с этим бездельником, пусть он хоть трижды племянник Гиты.

Она вернулась в свой дом и послала Берна за Дуннере и его людьми. Ради встречи с ними она устроилась на стуле, изготовленное по подобию отцовского — граф Хьюберт вершил на таком суд в замке Шербур: это было кресло на четырех ножках, широкое и прямоугольное, а на жесткое сиденье клали подушку.

Всего плотников было трое — Дуннере, Эдрик и сын Эдрика Хунстан. Рагна не предложила им сесть.

— Отныне вы раз в неделю будете валить деревья в лесу, — объявила она.

— Зачем? — угрюмо спросил Дуннере. — Нам привозят дерево, когда требуется.

— Нужен запас, тогда задержек станет меньше.

Дуннере явно хотел возразить, но его опередил Эдрик:

— Хорошая мысль. — Этот плотник смотрелся, пожалуй, более толковым.

— Кроме того, — добавила Рагна, — вы будете ходить в лес каждую неделю в один и тот же день — в пятницу.

— Почему в пятницу? — не понял Дуннере. — Чем один день лучше другого?

— Чтобы в голове отложилось. — Она не стала уточнять, что собиралась таким образом вести учет по хозяйству.

Дуннере продолжал артачиться:

— А если кому понадобятся плотники именно в пятницу? Той же Милли или, скажем, Гите?

— Вы уйдете рано утром, никто вас не перехватит. Завтракать будете уже в лесу. А если кто-то заранее попросит вас сделать что-то другое в пятницу — будь то Милли, Гита или кто-нибудь еще, — вы просто отправите этого человека ко мне, поскольку я ваша хозяйка и запрещаю вам менять это расписание без моего разрешения. Ясно?

Дуннере набычился, но Эдрик вновь успел первым:

— Все ясно, госпожа.

— Тогда можете идти.

Плотники ушли.

Рагна сознавала, что навлекает на себя неприятности, но она сделала ровно то, что было необходимо. С другой стороны, полезно будет защитить себя от ответного нападения. Гита ведь может за спиной Рагны пожаловаться Уилфу. Значит, нужно заручиться его поддержкой на такой случай.

Она вышла наружу и направилась к Уилвульфу. Миновала дом, в котором ее слуги и воины из Нормандии прожили двенадцать недель, дом опустел, и надо придумать, к чему его приспособить.

К ее удивлению, из дома, которому полагалось стоять пустым, вышла какая-то незнакомая женщина. Конечно, Рагна пока не успела перезнакомиться со всеми жителями Ширинга, но уж эту женщину она бы запомнила — слишком броско та выглядела. Лет за тридцать, обтягивающее платье и красные туфли, непослушные волосы не желали скрываться под большой мягкой шляпой. Вообще высокородным дамам надлежало покрывать голову, несколько своевольных прядей не в счет, а эта женщина дерзко нарушала все представления о приличиях. Тем не менее она нисколько не смущалась и ступала вполне уверенно. Рагна было собралась с нею заговорить, но тут заметила Уилфа. Отложив беседу с незнакомкой на потом, она поспешила в дом мужа.

Как всегда, Уилф жадно ее поцеловал.

— Сегодня придется поехать в Уигли. Нужно удостовериться, что эта деревня не обирает настоятеля Дегберта и платит все положенные подати.

Рагна кивнула:

— А я велела нашим плотникам каждую пятницу ходить в лес и валить деревья. Пусть будет запас бревен, вдруг потребуется что-то срочно починить.

— Разумно, — одобрил Уилф, но чувствовалось, что ему не интересно: он старался избегать забот по хозяйству.

— Милый, я упомянула о плотниках лишь из-за Дуннере. Он лентяй и редко бывает трезвым.

— Так сделай ему нагоняй.

Рагна не отступалась: ей было нужно, чтобы Уилф сказал именно то, что она рассчитывала услышать.

— То есть ты не считаешь, что он заслуживает особого отношения, будучи племянником Гиты?

— Еще чего! Плевать, кто он такой! Тут все должны трудиться как следует.

— Я согласна, и спасибо, что поддержал меня.

Она крепко поцеловала мужа, и тот мгновенно забыл о своем раздражении.

— Ладно, тебе пора в путь.

Они вышли из дома вместе. Телохранители собирались в поездку, Уилвульф присоединился к ним, обменялся шуткой с одним, перебросился несколькими словами с другими. Перед самым отбытием к воинам подошел молодой человек лет шестнадцати, и Рагна поразилась: Уилф кивнул и нежно расцеловал паренька. Однако прежде, чем она успела спросить, кто это такой, отряд уехал.

Гита не стала медлить и тут же двинулась к Рагне. «Сейчас начнется, — подумала Рагна, — сейчас меня попрекнут самоуправством». Дуннере, должно быть, не терял времени даром и сразу побежал жаловаться тетке.

Но Гита сумела удивить. Заговорила она совершенно о другом:

— Тот дом, в котором жили твои люди, теперь пустует, так?

— Верно.

— Хочу кое-что предложить.

Гита вела себя крайне вежливо, и это тоже удивляло.

— Разумеется.

— Я бы уступила этот дом Уигельму и Милли.

Рагна кивнула:

— Может быть. Но кто-то, по-моему, успел их опередить.

— Разве?

— Я видела, как оттуда вышла женщина в красных туфлях.

— А, это Инге, сестра Милли. Она могла бы приглядывать за домом, пока Уигельм и Милли находятся в Куме.

— Звучит разумно.

— Спасибо. — В голосе Гиты прозвучала нотка, которая заставила Рагну насторожиться: это была не благодарность, а торжество.

Когда Гита ушла, Рагна нахмурилась. Почему этот разговор внушил ей опасения? Гита явно задумала что-то нехорошее, за ее показной любезностью, вне сомнений, таится враждебность.

Чутье подсказывало Рагне, что с этим домом что-то не так.

* * *

Беспокойство Рагны все возрастало. Кто тот паренек, которого целовал ее муж? Может, какой-то близкий родич, к примеру, любимый племянник, но если так, то почему паренька не было на свадьбе? В поцелуе не ощущалось ничего неприличного, вдобавок Рагна нисколько не сомневалась, что Уилфа не привлекают мужчины. Но кто же это? И что задумала Гита, притворяясь такой любезной? Надо расспросить Уилфа, когда тот вернется домой.

Впрочем, постепенно ее решимость ослабела. Наверное, ей следует проявить осторожность. Тут, в Ширинге, происходило что-то, чего она не понимала, и неведение ставило ее в невыгодное положение. Граф Хьюберт, ее отец, перед всякой важной встречей заранее выяснял, о чем и как может говорить собеседник. А она, Рагна, находилась в чужой стране, с обычаями которой еще не полностью освоилась. Выходит, она должна быть предельно осмотрительной.

До Уигли было недалеко, и Уилвульф вернулся в Ширинг в середине дня, но уже стоял декабрь, солнце садилось рано. Слуги зажигали факелы в корзинках, развешанные на столбах по всему двору. Следом за Уилфом Рагна зашла в дом мужа и налила супругу кружку эля.

Он осушил кружку одним глотком и поцеловал жену. От него пахло элем, потом, лошадью и кожей. Она возжелала его любви — быть может, так проявляло себя беспокойство, которое преследовало ее весь день, — и положила его руку себе между бедер. Уилфа не пришлось уговаривать, и он накинулся на Рагну, а после заснул чутким сном, раскинув мускулистые руки и вытянув длинные ноги, — сильный мужчина, отдыхающий после тяжелого дня.

Рагна к нему не присоединилась. Она сходила на кухню, проверила, как готовится ужин, затем заглянула в большую залу и убедилась, что там прибрались, после чего прошлась по двору, наблюдая, кто трудится, а кто бездельничает, кто трезв, а кто пьян, чья лошадь накормлена и напоена, а чью еще даже не расседлали.

На обратном пути к дому она заметила Уилфа, который вышел наружу и разговаривал с той самой женщиной в красных туфлях.

Что-то в их облике заставило ее замереть. Она стояла и смотрела издалека на эту парочку, будто нарочно выбравшую круг света от факела возле двери дома Уилфа.

Для разговора у этих двоих наверняка имелось множество поводов — если уж на то пошло, Инге приходилась Уилвульфу невесткой, так что им было о чем потолковать. Но Рагну ошеломила близость, ощущавшаяся в каждом их движении: они стояли рядом, Инге несколько раз небрежно брала Уилфа за плечо, как если бы что-то ему внушала, потом снисходительно хлопнула по груди ладонью, словно советуя не быть таким глупым, а потом и вовсе ласково прижала кончик указательного пальца к его щеке.

Рагна не могла пошевелиться и была не в силах отвести взгляд.

Появился тот самый паренек, которого раньше целовал Уилф. Совсем юный, безбородый, но высокий, уже не мальчишка, но еще не мужчина, несмотря на длинные конечности и широкие плечи. Он присоединился к Уилфу и Инге, и все трое довольно долго общались непринужденно, как хорошие знакомые.

«Эти люди явно были частью жизни моего мужа на протяжении многих лет, — подумала Рагна. — Так почему я понятия не имею, кто они такие?»

Наконец трое расстались, не заметив, что за ними наблюдают. Уилф двинулся в сторону конюшни — без сомнения, чтобы проверить, позаботились ли конюхи о его коне, — а Инге и паренек вошли в тот дом, который Рагна согласилась уступить Уигельму и Милли.

Дальше изводить себя сомнениями и подозрениями было невозможно, однако приставать с расспросами к Уилфу не хотелось. С кем же поговорить?

Ответ представлялся очевидным — только с Гитой.

Рагне была ненавистна сама мысль об этом. Она выставит себя полной дурой, покажет свою слабость, вознесет Гиту до небес как мудрую женщину, хотя совсем недавно убеждала мачеху Уилфа в том, что старшая женщина больше здесь не хозяйка. И Гита вроде бы с этим согласилась.

Но к кому еще обратиться? К Уинстену? Да он хуже Гиты. Олдред сейчас молится, а с шерифом Деном они не настолько хорошо знакомы. Не станет же она опускаться до того, чтобы расспрашивать кухарку Гильду.

Рагна пошла к дому Гиты.

К счастью, Гита была одна и предложила гостье вина. Рагна не стала отказываться — ей не повредит выпить для храбрости. Женщины уселись у очага лицом друг к другу. Гита держалась настороженно, однако Рагна откуда-то знала, что мачехе Уилфа известно, зачем пришла Рагна, — ей известно, какие вопросы хочет задать супруга элдормена, и она ждала этого мгновения.

Рагна глотнула вина и проговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я сегодня видела новенького — паренька лет шестнадцати, такого высокого…

Гита кивнула:

— Это Гарульф.

— Кто он и что он здесь делает?

Гита усмехнулась, и эта усмешка была исполнена злобной радости, ужаснувшей Рагну.

— Гарульф — сын Уилфа.

Рагна ахнула:

— Сын? У Уилфа есть сын?

— Ну да.

По крайней мере, это объясняло поцелуй.

— Уилфу сорок лет, — добавила Гита. — Ты же не думала, что вышла замуж за девственника?

«Не тебе судить, о чем я думала», — мысленно одернула ее Рагна. Она знала, что Уилф был женат раньше, но не подозревала, что у него есть ребенок.

— Всего один сын?

— По крайней мере, я о других не слышала.

Значит, сын. Неожиданно, но это можно пережить. Однако у Рагны возник еще один вопрос.

— А какое отношение Гарульф имеет к женщине в красных туфлях?

Гита широко улыбнулась, и стало понятно, что вот он, миг ее торжества.

— Так ведь Инге — первая жена Уилфа.

Услышанное настолько потрясло Рагну, что она вскочила и уронила кружку. Та покатилась по полу, но Рагна и не подумала наклониться.

— Его первая жена умерла!

— Кто тебе это сказал?

— Уинстен.

— Ты уверена, что он сказал именно так?

Рагна помнила отчетливо:

— Он сказал: «К сожалению, его жена более не с нами». Слово в слово.

— Понятно. — Гита развела руками: — Видишь ли, это вовсе не означало, что она умерла.

Рагна неверяще воззрилась на старшую женщину:

— Выходит, Уинстен обманул меня, а заодно моих отца и мать?

— Он никого не обманывал. После встречи с тобой Уилф отодвинул Инге.

— Отодвинул? Ради всего святого, что это значит?

— Что она ему больше не жена.

— То есть они развелись?

— В каком-то смысле — да.

— Тогда почему она здесь?

— Разве мужчинам запрещено видеться с бывшими женами? В конце концов, у них общий ребенок.

Рагну охватил неподдельный ужас. У человека, за которого она только что вышла замуж, была семья: жена, прожившая с ним много лет, но «отодвинутая», и сын, уже почти взрослый. Причем ее муж явно любил их обоих. А сегодня они оба появились тут, в Ширинге!

Казалось, мир перевернулся, и Рагна изо всех сил пыталась сохранить равновесие. Твердила себе, что это ерунда, что это, конечно, не может быть правдой. Неужели все, известное ей об Уилфе, — только ложь?

Нет, он просто не мог ее обмануть.

Нужно укрыться где-нибудь от ликующего взора Гиты. Этот взгляд нестерпимо обжигал.

Рагна было направилась к двери, но остановилась, ибо ей на ум пришла другая мысль, еще хуже и горше предыдущей:

— Уилф больше не поддерживает супружеские отношения с Инге, верно?

— Почему нет? — Гита пожала плечами. — Моя дорогая, спроси его об этом сама.

Часть вторая. Судилище. 998 год н. э

16

Январь 998 г.

Было далеко за полночь, когда Рагне наконец удалось перестать плакать.

Ночь она провела в собственном доме — чувствовала, что не в состоянии даже видеть Уилфа. Велела Кэт сказать ему, что Рагна не может прийти, ибо ее постигло ежемесячное проклятие женщин. Это позволило выиграть время.

Кэт и Берн Великан сочувственно поглядывали на нее при свете очага, но она не смогла заставить себя объяснить им свои страдания.

— Завтра, — твердила она. — Я все расскажу завтра.

Рагна думала, что не сможет заснуть, но, когда ее слезы иссякли, как вода в пересохшем колодце, она все-таки провалилась в неглубокое забытье. Однако в этом забытье ей тоже привиделась трагедия, разрушившая ее жизнь, она проснулась от нахлынувшего ужаса и снова заплакала.

В это время года в Ширинге было принято вставать до рассвета, так как светало поздно. Громкие звуки снаружи разбудили Рагну — раздавались людские возгласы, слышались лай собак и крики петухов, доносился звон посуды с большой кухни, которая готовилась накормить сотню человек.

«Вот и новый день, — подумала Рагна, — а я не знаю, что делать. Совсем не знаю».

Доведись ей узнать правду раньше, она могла бы уехать обратно в Шербур вместе со слугами и воинами… Нет, ничего бы, разумеется, не вышло. Уилвульф отправил бы за нею в погоню целое войско, и Рагну бы схватили и вернули в Ширинг. Ни один знатный человек не позволит жене сбежать. Это слишком унизительно.

Сможет ли она ускользнуть незамеченной и получить несколько дней свободы, прежде чем начнутся поиски? Вряд ли это возможно. Она жена элдормена, ее отсутствие заметят через несколько часов, если вообще не мгновенно. К тому же она плохо знала местность вокруг и не смогла бы оторваться от преследователей.

С немалым стыдом Рагна вдруг поняла, что на самом деле не хочет бежать. Она любила Уилфа и желала близости с ним. Он обманул ее, он ее предал, но она по-прежнему не представляла жизни без него. Оставалось лишь проклинать свою слабость.

Пора с кем-то посоветоваться.

Она села в кровати и сбросила одеяло. Кэт, Агнес и Берн смотрели на нее с опаской, но молчали, ожидая, пока она заговорит первой.

— Епископ Уинстен обманул всех нас, — сказала она. — Прежняя жена Уилвульфа не умерла. Ее зовут Инге, и ее «отодвинули», это такой местный развод мужа и жены. Сейчас она поселилась в доме, который вчера покинули наши люди.

— Нас никто не предупреждал! — воскликнул Берн.

— Местные, видимо, думали, что мы знаем. Но здесь вообще другие порядки: этих англов ничуть не смущают две жены у одного мужчины. Вспомни хотя бы паромщика Дренга.

Кэт задумчиво покачала головой:

— По-моему, Эдгар пытался меня предупредить, так или иначе.

— Неужели?

— Когда мы впервые с ним встретились — он перевозил нас через реку, — я похвасталась, что моя госпожа выходит замуж за элдормена. Он тогда обронил — мол, он думал, что элдормен давно женат, а я ответила, что был женат, но его жена умерла. Он пожал плечами, и все.

— Ясно. — Рагна продолжила: — А еще нам не удосужились поведать, что у Инге есть сын от Уилвульфа, юноша по имени Гарульф. Он тоже здесь, со своей матерью.

Берн нахмурился:

— Прости, госпожа, но не могу понять, почему никто не рассказал нам о первой жене твоего мужа.

— Это более чем странно, — согласилась Рагна. — Хуже того, местные не просто молчали. Они спрятали Инге и Гарульфа, чтобы те не показывались до свадьбы, пока большинство моих людей не уедет домой. Вряд ли это случайное совпадение. Думаю, все подстроил епископ Уинстен. — Она помолчала, а затем озвучила свое самое страшное подозрение: — Уилф же, полагаю, участвовал в заговоре.

Слуги ничего не ответили, и Рагна приняла их молчание за согласие.

Ей требовалось поговорить с кем-нибудь со стороны, чтобы этот человек мог оценить положение дел непредвзято и дать совет, исходя из более широкого охвата событий. На ум пришел монах Олдред. Он ведь сам тогда говорил: «Дай знать, если я смогу чем-то помочь. Приходи в аббатство».

— Пожалуй, мне стоит встретиться с братом Олдредом, — сказала Рагна вслух, а потом вдруг спохватилась: кажется, Олдреда тогда посетили какие-то сомнения, и он намекнул, что лучше отправить весточку. — Нет, сделаем по-другому. Берн, ступай в аббатство. Нет, погоди.

Попробуем мыслить здраво. Ни к чему, чтобы Олдред приходил сюда. Что-то в ней сопротивлялось такому решению. Рагна прислушалась к своим ощущениям: наверное, ей не хочется, чтобы люди вроде Гиты и Инге знали, кто помогает обманутой супруге элдормена.

Так где же можно встретиться с Олдредом?

В соборе.

— Берн, попроси Олдреда прийти в собор. Скажи, что я буду ждать.

Двери храма запирались редко.

— Нет, стой. Пойдем вместе.

Она вытерла глаза и растерла по лицу немного масла. Агнес принесла плащ. Рагна облачилась и натянула капюшон на голову.

Вдвоем с Берном они покинули дом и спустились с холма. По дороге Рагна не поднимала головы и ни с кем не разговаривала, чувствуя, что непременно опять разрыдается. На площади разделились: Берн двинулся в монастырь, а Рагна вошла в собор.

Раньше она бывала здесь несколько раз на службе. Этот храм был самым большим из всех, какие она видела в Англии: неф то ли двадцати, то ли тридцати ярдов в длину и около восьми в ширину; все горожане помещались в соборе на службах по особым поводам, например, на Рождество. Внутри всегда было прохладно, даже летом — наверное, из-за толщины каменных стен. А сегодня Рагне показалось, что в соборе холодно до дрожи. Она встала у резной каменной купели и огляделась. Маленькие окна тускло освещали красочную обстановку — напольную плитку с красно-черным узором, настенные фрески с библейскими сценами и величественную расписную деревянную статую, изображавшую Святое семейство. Заглянув через арку в алтарную часть, она рассмотрела каменный алтарь, покрытый белой тканью. За ним виднелась фреска с изображением Распятия, выдержанная в оттенках синего и желтого.

Буря в груди немного утихла. Мрак и холод внутри толстых каменных стен дарили ощущение близкой вечности. Земные беды воспринимались как преходящие, даже наихудшие из них сиюминутны рядом с вечным блаженством. Сердце Рагны забилось ровнее, и она поняла, что больше не задыхается. Конечно, лицо все еще красное, несмотря на масло, но глаза оставались сухими, и рыдания не рвались наружу.

Где-то неподалеку открылась и закрылась дверь, мгновение спустя возле Рагны очутился Олдред.

— Ты плакала, госпожа, — утвердительно сказал он.

— Да, всю ночь.

— Что же стряслось?

— У моего мужа есть другая жена.

Олдред ахнул:

— Ты не знала об Инге?

— Нет.

— А я нарочно о ней не заговаривал! Думал, ты знаешь, но предпочитаешь молчать. — Тут на ум Олдреду пришла другая мысль: — Он хочет сына.

— Что, прости?

— Ты так ответила мне насчет Уилвульфа. Мол, он хочет сына. Я чувствовал, что в этих словах что-то неправильно, однако не сообразил вовремя. Зато теперь догадался. Уилвульф давно растит сына, но ты об этом не знала. Какой же я глупец!

— Я пришла сюда не затем, чтобы обвинять тебя. — У северной стены имелась каменная скамья, на рождественской службе, когда весь город собирался в храме, пожилые горожане, которым было не под силу отстоять целый час, усаживались на холодный камень. Рагна кивнула на скамью и сказала:

— Присядем.

Когда сели, Олдред пустился в объяснения:

— Это из-за Инге король Этельред отказался признать твой брак.

Рагна опешила.

— Но Уинстен заранее получил королевское одобрение, так он нам сказал! — возмущенно заявила она.

— Либо Уинстен солгал, либо Этельред передумал. Лично я думаю, что Инге — это всего лишь предлог. Этельред разозлился на Уилвульфа за отказ выплатить виру.

— Вот почему другие епископы не приехали на мою свадьбу — потому что король не одобрил брак.

— Боюсь, это так. Еще Этельред потребовал с Уилвульфа шестьдесят фунтов за женитьбу на тебе. Но Уилвульф опять не заплатил. Теперь он в еще большей немилости.

Рагна встревожилась:

— Этельред может нам навредить?

— Он способен разорить Ширинг. Именно так он обошелся с Рочестером лет пятнадцать назад, когда поссорился с епископом Эльфстаном. Правда, позднее король пожалел о своей суровости.

— Значит, можно противиться королю и избежать наказания?

— Не до бесконечности, — откликнулся Олдред. — Сразу вспоминается знаменитая история тана Вульфбальда. Он неоднократно отказывался выполнять королевские повеления и платить виру, до поры ему все сходило с рук. Но в конце концов его земли отошли короне, правда, уже после смерти Вульфбальда.

— Я понятия не имела, что мой муж настолько не в ладах со своим королем! Мне никто не сказал!

— Признаться, я считал, что ты знаешь, но не хочешь об этом говорить. Что до твоих новых родичей, Уинстен, верно, посоветовал им помалкивать. А слуги, думаю, и вовсе ничего не знают, хотя рано или поздно узнают, конечно.

— Я вообще жена Уилфу?

— Да. Инге подвинули, и Уилвульф женился на тебе. Церковь такого не одобряет, естественно, но по местным законам это не преступление.

— Что же мне делать?

— Сражайся.

— Против меня не одна Инге. Там и Уинстен, и Гита, и Уигельм с Милли, и даже Гарульф.

— Знаю. Они все заодно, согласен. Но у тебя есть волшебное оружие, которое им не одолеть.

Рагна мысленно поморщилась — вот только благочестивых рассуждений ей сейчас не хватает.

— Ты о Божьей помощи?

— Нет, хотя обратиться к небесам всегда полезно.

— Тогда что это за чудесное оружие?

— Любовь Уилвульфа.

Рагна недоверчиво поглядела на него. Что монаху известно о любви? Олдред словно прочитал ее мысли.

— Понимаю, все считают, что монахам неведомы любовь и плотские страсти, но это не совсем так. Кроме того, любой, у кого есть глаза, увидит, как Уилвульф к тебе относится. Он ведет себя как влюбленный мальчишка, смотрит на тебя, не отводя глаз, а его руки жаждут прикоснуться к твоему телу.

Рагна согласно кивнула. Она и сама это замечала, раньше стеснялась, но после свадьбы как-то перестала смущаться.

— Он обожает тебя, даже, не побоюсь этого слова, боготворит. — Олдред перекрестился. — Потому я и говорю, что ты сильнее всех остальных, сколько бы их ни было.

— Но какая мне от этого польза? Уилф сам позвал свою первую жену и поселил ее по соседству со мной.

— Это не конец, а начало.

— Перестань говорить загадками.

— Во-первых, не потеряй его любовь. Не мне советовать, как это сделать, но я уверен, что ты сама знаешь.

«Тут ты прав», — подумала Рагна.

— Далее, — продолжал Олдред. — Навязывай свою волю. Нападай на Гиту, Уинстена, Инге, одерживай малые победы — за ними придут и большие. Пусть все узнают, что в любой распре Уилвульф выступает на твоей стороне.

Как в том споре с Уигельмом, сказала себе Рагна, или как с тем плотником Дуннере.

— Далее. Накапливай силы, ищи союзников. Одного меня мало, тебе нужно больше — привлекай всех, кого найдешь. В особенности людей могущественных.

— Таких как шериф Ден?

— Верно. Или как епископ Эльфеах Винчестерский — он ненавидит Уинстена, так что тебе не помешает с ним подружиться.

— Ты будто рассуждаешь о войне, а не о браке.

Олдред пожал плечами:

— Я прожил с монахами двадцать лет. Монастырь во многом схож с многочисленной и крепкой семьей: там и соперничество, и ревность, и ссоры, и подчинение, и любовь. Поневоле научишься выживать. Я радуюсь, когда вижу грядущие неприятности, ибо знаю, что смогу с ними справиться. Настоящая опасность заключается в неожиданностях.

На некоторое время установилась тишина, затем Рагна сказала:

— Ты хороший друг, Олдред.

— Надеюсь, что это так.

— Спасибо тебе.

Она встала, и Олдред сделал то же самое.

— Ты уже спрашивала Уилвульфа об Инге?

— Нет. Я до сих пор не знаю, как к этому подступиться.

— Что бы ты ни делала, не вынуждай мужа почувствовать себя виноватым.

Рагна ощутила, что негодование готово выплеснуться из нее потоком:

— Это еще почему? Разве он этого не заслуживает?

— Ты ведь не хочешь стать той, кого он будет винить в своих несчастьях.

— Это просто нелепо! Он должен страдать из-за того, что сотворил со мной.

— Конечно должен. Но не требуй от него этого — ты лишь навредишь себе.

— Не знаю, не знаю…

Они покинули собор и разошлись в разные стороны. Рагна задумчиво направилась обратно на холм. Постепенно ей стало казаться, что последние слова Олдреда исполнены глубокого смысла. И вправду, с чего бы ей быть той печальной, раздавленной жуткими вестями женщиной, какой она проснулась сегодня утром? Она — жена Уилфа, женщина, которую он любит. Она должна вести себя как победительница.

Рагна вернулась в свой дом. Скоро время обедать. Она попросила Кэт причесать ее и уложить волосы, а затем надела свое любимое шелковое платье густого цвета осенних листьев и ожерелье из янтарных бус. После чего отправилась в большую залу и заняла свое место по правую руку от Уилфа.

За едой она вела себя в своей обычной манере, расспрашивала окружающих, что они делали этим утром, шутила с мужчинами и сплетничала с женщинами. Она заметила, что некоторые поглядывают на нее с удивлением: они явно знали, какое потрясение обрушилось на Рагну вчера, и ожидали увидеть ее убитой горем. Конечно, она убита горем, но не намерена этого показывать.

Встав из-за стола вместе с Уилфом, она дошла с мужем до его дома. Как обычно ему не требовалось особого поощрения, чтобы заняться с ней любовью. Сама Рагна поначалу притворялась, будто ее снедает желание, но потом разгорячилась и в итоге испытала удовлетворение, мало уступавшее обычному.

Тем не менее она ничего не забыла.

Когда муж скатился с нее, она не позволила ему погрузиться в дремоту.

— Я не знала, что у тебя есть сын, — сухо сказала она.

Мышцы его тела заметно напряглись, но голос звучал непринужденно:

— Да, его зовут Гарульф.

— И я не знала, что Инге еще жива.

— Я никогда не говорил, что она умерла. — Судя по тому, как быстро ответил Уилвульф, этот ответ он продумал заранее и держал наготове.

Рагна не стала спорить. К чему затевать бессмысленную ссору по поводу того, солгали ей или просто сказали далеко не все, умолчав о главном?

— Я хочу знать о тебе больше.

Уилвульф испытующе поглядел на нее, прикидывая, должно быть, что у жены на уме, и гадая, как ему быть — то ли ждать взаимных упреков, то ли готовиться извиняться.

Пусть помучается, фыркнула она про себя. У нее желания его обвинять не было, но если он сам терзается угрызениями совести, против этого она не возражала.

— Вы, англосаксы, не такие, как норманны, — проговорила она. — Я должна тебя расспросить, чтобы впредь не попадать в дурацкое положение.

Деваться ему было некуда.

— Что ж, спрашивай. — Почему-то Рагне почудилось, что эти ее слова он воспринял с облегчением, как будто опасался худшего.

— Пойми, я говорю серьезно. — Ей самой пришлась по душе та твердость, которую она услышала в собственном голосе.

Уилф явно не знал, как все это воспринимать. Наверное, он ожидал гнева или слез, но не такого, и потому очевидно растерялся. Помолчав, он коротко бросил:

— Понятно.

За последние несколько часов ее беспокойство породило два животрепещущих вопроса, которые следовало задать как можно скорее. По ощущениям Рагны, она вполне могла рассчитывать на честный ответ.

Рагна сцепила пальцы, чтобы скрыть дрожание рук.

— Ты обещал, Уилф. Могу я спрашивать?

— Я же сказал — давай.

— Откуда взялась Инге? Кто она по жизни?

— Ее отец был священником. Трудился помощником у моего отца.

Что ж, тут все ясно: отпрыски двух мужчин, трудившихся совместно, сын одного и дочь другого, проводили много времени в компании друг друга, юношеская страсть, быть может, нежданная беременность и наконец ранний брак.

— Значит, в Инге нет благородной крови?

— Нет.

— Когда мой отец соглашался на наш брак, он определенно предполагал, что мои дети станут твоими наследниками.

Уилф не мешкал с ответом:

— Так и есть.

Это было важно. Это означало, что она и вправду супруга элдормена, а не очередная женщина, подобранная ради утех. И не та, кто уступит первенство.

Для надежности она уточнила:

— То есть Гарульф — не наследник?

— Нет! — Уилвульф разозлился из-за того, что ему пришлось дважды отвечать на один и тот же вопрос.

— Спасибо, что поклялся в этом.

Было приятно получить от него столь важное обещание. Не исключено, что он и в самом деле не замышлял никаких козней на этот счет, но минули те времена, когда она принимала людскую доброту и справедливость как должное.

Уилвульфу не понравилось, что его, образно выражаясь, прижали к стенке. Тоном, предполагавшим, что его терпение на исходе, он справился:

— Что-нибудь еще?

— Да, еще один вопрос. Ты намерен спать с Инге?

Он усмехнулся:

— Если сил хватит после тебя.

— Я не шучу.

Его лицо ожесточилось.

— Запомни-ка вот что. Ты не вправе указывать мне, кого я могу или не могу затаскивать в свою постель.

Рагну словно ударили по лицу, а Уилвульф продолжал:

— Я мужчина, англичанин и элдормен Ширинга, я не буду подчиняться приказам женщины.

Рагна отвернулась, пряча тоску в глазах:

— Поняла.

Он взял Рагну за подбородок и вывернул ее голову так, что ей пришлось посмотреть ему в лицо.

— Я имею кого захочу, это ясно?!

— Совершенно ясно, — негромко ответила Рагна.

* * *

Гордость Рагны была уязвлена, но с этим можно было смириться и жить дальше. Гораздо больше мучений доставляла рана в сердце.

С уязвленной гордостью она справлялась, держа голову высоко и пряча душевную боль. Еще она, припоминая совет Олдреда, не упускала случая навязывать окружающим свою волю. Но ничто не облегчало сердечных терзаний. Рагна просто терпела — и надеялась, что однажды все переменится к лучшему.

Гарульфу подарили мяч — кусок кожи, сшитый прочной бечевой и набитый тряпками, в январе подростки с холма ежедневно гоняли этот мяч по двору: по правилам игры они разбивались на две компании, и следовало забить мяч в «замок» противника, то есть в квадрат, начерченный на земле. Гарульф, конечно же, верховодил в одной компании, а другую возглавлял его приятель Стиганд, коротко Стигги. Играли между конюшней и прудом, совсем близко к главным воротам.

Эта возня и суматоха доставляли взрослым немало неудобств, но Гарульф был сыном элдормена, так что приходилось приспосабливаться. Впрочем, Рагне бросилось в глаза, что постепенно игра становится все более жестокой, а одновременно мальчишки обращают все меньше внимания на то обстоятельство, что они мешают взрослым. Едва Уилвульф куда-то уезжал, страсти накалялись, и Рагна начала воспринимать происходящее как вызов своему положению.

Как-то раз, когда Уилвульф был в отъезде, мяч угодил в голову кухарке Гильде и сбил ее с ног.

Рагна оказалась рядом по чистой случайности. Она схватила мяч, останавливая игру, затем опустилась на колени рядом с Гильдой.

Чувств кухарка не теряла и мгновение спустя села, потирая голову.

— Больно, — пожаловалась она.

Возбужденные мальчишки столпились вокруг. Рагна отметила про себя, что Гарульф не удосужился ни извиниться, ни справиться о здравии Гильды. Он просто злился из-за того, что ему помешали развлекаться. Это настораживало и слегка пугало.

— Посиди спокойно, — сказала Рагна Гильде. — Мало ли что.

Но Гильда порывалась уйти.

— Я чувствую себя глупо, сидя здесь в грязи, — пробормотала она и попыталась подняться.

Рагна помогла ей встать:

— Идем ко мне. Глоток вина придаст тебе сил.

Они направились к дому Рагны, а Гарульф последовал за ними.

— Верни мой мяч, — потребовал он.

Рагна поняла, что все еще держит мяч в руках, но отвечать не стала. Она открыла дверь, пропустила Гильду внутрь и только потом повернулась к Гарульфу:

— Тебе нужна хорошая порка.

Захлопнув дверь, она кинула мяч в угол.

Гильду уговорили прилечь, Кэт принесла немного вина в кружке. Вскоре Гильда заявила, что ей уже лучше. Рагна удостоверилась, что голова у кухарки не кружится, а ходить она может без посторонней помощи, и тогда позволила ей вернуться на кухню.

В дверь постучали, и вошла Гита, надменно задирая нос:

— Это я подарила внуку мяч.

Вообще-то Гарульф не был для нее родным внуком, но Рагна не стала придираться к словам:

— Значит, это тебе мы обязаны всей суматохой во дворе.

— Он сказал, что ты отняла мой подарок.

— Так и есть.

Гита огляделась, заметила мяч в углу, быстро его подхватила и довольно усмехнулась.

— А он сказал, почему я взяла мяч? — уточнила Рагна.

— Да. Случилась небольшая неприятность.

— Они свалили с ног кухарку. Эта игра стала опасной.

— Мальчишки резвятся, что поделаешь.

— Значит, пусть резвятся снаружи. Я не позволю им снова играть во дворе.

— Я буду отвечать за поведение своего внука. — Гита ушла, не забыв унести мяч.

Вскоре игра возобновилась.

Рагна подозвала Берна, вдвоем они встали на краю площадки. Мальчишки их увидели и попытались было не приближаться, но это оказалось попросту невозможно — в том-то и беда, — а потому некоторое время спустя мячик опять прикатился к ногам Рагны.

Она его подняла.

Гарульф и Стигги подошли к ней. Стигги был силен для своего возраста, но умным его никто бы не назвал.

— Это мой мяч, — проворчал Гарульф.

— Я запрещаю вам играть с мячом во дворе, — сказала Рагна.

Вдруг Стигги сделал шаг вперед и ударил Рагну по руке, заставляя выпустить мяч. Удар вышел болезненным, пальцы Рагны разжались, но она изловчилась поймать мяч другой рукой и попятилась, чтобы Стигги не смог снова до нее дотянуться.

Берн, не мешкая, от души врезал Стигги в челюсть, и мальчишка упал наземь, а Великан пристально посмотрел на Гарульфа и прошипел:

— Кто-то еще хочет ударить жену элдормена?

Гарульф задумчиво оглядел воина с головы до ног, затем покосился на Рагну и, не проронив ни слова, отступил.

— Дай мне свой нож, — попросила Рагна.

На поясе у Берна висел длинный кинжал с острым лезвием. Рагна положила мяч на землю, вставила кончик острия под сшивку и перерезала бечевку.

Гарульф издал протестующий крик и шагнул вперед.

Рагна указала кинжалом в его сторону, и Берн двинулся навстречу юнцу.

Наконец мяч оказался вспорот целиком, и вся его тряпичная начинка вылезла наружу. Тогда Рагна выпрямилась и швырнула ошметки в пруд, после чего вернула кинжал Берну рукоятью вперед.

Вместе с Берном она вернулась к себе дом. Пальцы левой руки ныли после удара Стигги, но сердце пело от радости — она взяла верх и сумела настоять на своем!

Уилф вернулся в тот же день, и довольно скоро Рагну позвали к нему в дом. Она нисколько не удивилась присутствию Гиты.

Элдормен выглядел раздраженным:

— Что там за переполох с мячом?

Рагна улыбнулась:

— Милый, не забивай себе голову глупыми склоками.

— Моя мачеха говорит, что ты присвоила ее подарок моему сыну.

Рагна возликовала, но ничем себя не выдала. Гита поддалась чувствам, не совладала с бурлившей в ней неприязнью к Рагне. Что ж, сама виновата, ей не победить в этом споре.

— Игра с мячом стала слишком жестокой, — объяснила Рагна таким тоном, будто речь шла о чем-то обыденном. — Пострадала женщина с кухни.

Гита насмешливо фыркнула:

— Она просто поскользнулась в грязи.

— Ей попали мячом в голову. А что дальше, ждать, пока кому-то руку или ногу сломают? Я велела мальчикам играть за частоколом, но они не послушались, поэтому я остановила игру и уничтожила мяч. Право, Уилф, мне жаль, что тебя донимают такими мелочами.

Уилвульф недоверчиво насупился:

— Это и вправду все, что случилось?

— Ну, не совсем. — Рагна подтянула рукав платья, обнажая свежий синяк. — Мальчик по имени Стигги меня ударил. В ответ Берн сбил его с ног.

Уилвульф мрачно воззрился на Гиту:

— Мальчик поднял руку на жену элдормена? Ты умолчала об этом.

— Он всего лишь хотел вернуть мяч! — Сколько бы Гита ни возражала, синяк опровергал ее красноречие.

— А что делал Гарульф? — спросил Уилвульф.

— Стоял и смотрел, — честно ответила Рагна.

— Он не защитил жену своего отца?

— Боюсь, что нет.

Уилвульф впал в ярость, как и предвидела Рагна.

— Стигги нужно выпороть, — произнес он сурово. — Будет знать! Назначаю ему дюжину ударов плетью. Но я не знаю, как быть с Гарульфом. Мой сын должен понимать, что допустимо, а что — нет.

— Могу я кое-что предложить? — осведомилась Рагна.

— Попробуй.

— Поручи Гарульфу самому выпороть приятеля.

Уилвульф одобрительно кивнул.

— Отличная мысль! — похвалил он.

* * *

Стигги раздели догола и привязали лицом к столбу. Унижение являлось частью наказания.

Гарульф держал в руках кожаный хлыст, конец которого делился на три полоски, и каждая из них была отделана острыми камнями. Юноша выглядел обиженным и несчастным.

За зрелищем наблюдали все, кто обитал на холме, мужчины, женщины и дети. Наказание, помимо прочего, было призвано преподать урок всем, а не только преступнику.

Уилвульф, стоявший возле столба, громко провозгласил:

— Стигги посмел поднять руку на мою жену. За это он будет наказан.

Толпа безмолвствовала, лишь щебетали птицы.

— Начинаем. Раз.

Гарульф занес плеть и ударил Стигги по обнаженной спине. Кожа вспухла с неприятным треском, Стигги вздрогнул.

Рагна поежилась, жаль, что ей приходится смотреть, но уйти сейчас означало проявить слабость.

Элдормен покачал головой:

— Не годится, бей в полную силу. Все сначала. Раз!

Гарульф ударил сильнее. Стигги приглушенно взвыл от боли. Кожаные полоски оставили багровые рубцы на белой коже.

Какая-то женщина в толпе тихонько заплакала, Рагна узнала мать Стигги.

Уилвульф равнодушно бросил:

— Все равно плохо. Опять сначала. Раз!

Гарульф высоко вскинул плеть и ударил так сильно, как только мог. Стигги завопил, а там, где камни рассекли его кожу, выступила кровь.

Птицы умолкли, напуганные этим воплем.

— Два! — продолжил считать Уилвульф.

17

Февраль 998 г.

Эдгар злился, когда думал, что люди обкрадывают Рагну.

Его не слишком заботило то обстоятельство, что мастер Габ с каменоломни обманывает элдормена Уилвульфа. В конце концов, Уилвульф не обеднеет от такого, да и на него самого Эдгару было плевать. Но когда долину Оутен передали Рагне, юноша внезапно осознал свою ответственность перед этой чужестранкой — быть может, потому, что она не ведала местных порядков и постоянно от этого страдала, или же потому, как он честно признался себе, что она такая красавица.

Он хотел обо всем ей рассказать в том разговоре после ее свадьбы, но все-таки промолчал. Надо выяснить все подробности, ни к чему тревожить Рагну понапрасну.

Как бы то ни было, ему снова пришлось отправиться в Оутенхэм. Стены пивоварни поднялись до нужной высоты, на них легли деревянные стропила, а крышу Эдгар хотел покрыть тонкой каменной черепицей, не боящейся огня. Он сказал Дренгу, что добудет камень за половину цены, если сам перевезет его из каменоломни — это было правдой, — и Дренг согласился: наниматель Эдгара вечно норовил копить, а не тратить.

Юноша построил плот из длинных и широких бревен. В прошлый раз по дороге вдоль берега к Оутенхэму он убедился, что вверх по течению реки нет серьезных препятствий, которые затруднили бы плавание, если не считать двух отмелей — там, возможно, плот придется тянуть на веревке, но всего несколько ярдов.

Впрочем, в одиночку бороться с течением непросто, а уж перетаскивать по мелководью — и подавно, поэтому Эдгар уговорил Дренга заплатить Эрману и Эдбальду по пенни каждому, чтобы они на два дня бросили возиться с землей и помогли брату.

Дренг вручил Эдгару маленький кожаный кошель — мол, внутри двенадцать пенни, должно хватить на все. Этель дала в дорогу хлеб и ветчину, а Лив выделила кувшин эля, чтобы утолять жажду.

В путь отправились рано поутру. Стоило людям взойти на борт, как на плот запрыгнул Бриндл. Пес всегда предпочитал куда-то двигаться, а не оставаться на месте. Эдгар мимоходом задумался, что он сам считает по этому поводу, — и не смог ответить себе однозначно.

Эрман и Эдбальд заметно отощали, да и Эдгар тоже не выглядел упитанным. Год назад, в Куме, никто не назвал бы их пухлыми, но за эту зиму все трое изрядно похудели. По-прежнему крепкие и сильные, братья сделались поджарыми, щеки запали, руки и ноги жилистые, в поясе ни намека на жирок.

Было холодно, однако они вспотели, усердно толкая плот шестами вверх по течению. Вообще с плотом бы справился и один рулевой, но было куда проще, когда толкали двое, по одному с каждого борта, а третий отдыхал.

Разговаривали редко, когда молчать становилось совсем невмоготу.

— Как там Квенбург? — спросил Эдгар.

Эдбальд хмыкнул:

— Эрман ложится с нею по понедельникам, средам и пятницам, а я — по вторникам, четвергам и субботам. — Он скабрезно усмехнулся: — В воскресенье у нее день отдыха.

Братья явно были довольны таким раскладом, и Эдгар подумал, что неожиданное решение, которое нашла матушка, оказалось на удивление удачным.

— Да врет он все, врет и не краснеет! — вмешался Эрман. — С таким-то животом ей давно не до любовных забав.

Эдгар принялся высчитывать сроки. Они прибыли в Дренгс-Ферри за три дня до мидсоммера, Квенбург понесла более или менее сразу.

— Ребенок должен родиться за три дня до Благовещения.

Эрман хмуро покосился на младшего брата. Умение Эдгара обращаться с числами со стороны смотрелось своего рода чудесным даром, и братьев это нисколько не радовало.

— Как ни крути, Квен не поможет нам с весенней вспашкой. Кто будет направлять лемех, пока мы тянем?

Почва в Дренгс-Ферри легко поддавалась плугу, но все-таки их матушка уже в годах.

— У мамы вы спрашивали? — уточнил Эдгар.

— Ну да, — отозвался Эрман. — Говорит, ей тяжело работать в поле.

Эдгар виделся с матерью, как правило, раз в неделю, а вот братья были с нею каждый день.

— Спит она хорошо? А ест как обычно или меньше?

Старшие братья Эдгара не отличались наблюдательностью. Эдбальд просто пожал плечами, а Эрман резко бросил:

— Послушай, Эдгар, мама уже старая, однажды она умрет, но одному Богу известно, когда это случится.

Разговор оборвался.

Мысленно заглядывая вперед, Эдгар понимал, что ему будет непросто вывести Габа на чистую воду. Ведь все надо проделать, не нажив себе неприятностей. Если сочтут, что он выказывает чрезмерное любопытство, Габ тут же насторожится. А если он озвучит свои подозрения, мастер наверняка разозлится. Забавно, кстати, что злодеи, которых ловили за руку, частенько возмущались таким вмешательством, как если бы оно было преступлением, а не их собственные поступки. Что еще важнее, если Габ узнает, что ему не доверяют, он сумеет состряпать какое-то оправдание.

Плот двигался быстрее, чем Эдгар в свое время передвигался пешком, и уже к полудню достиг большой деревни Оутенхэм. По ближайшему к реке полю, выворачивая комья глины, тащила тяжелый плуг упряжка из восьми волов, высокие борозды вздымались и опадали, точно волны морского прибоя. Поодаль мужчины что-то высеивали, бросали семена в свежевспаханную землю, а маленькие дети пронзительными криками отпугивали птиц.

Братья вытащили плот на сушу. Чтобы не тревожиться по пустякам, Эдгар привязал его к дереву, и все трое отправились в деревню.

Серик опять трудился в огороде, на сей раз подрезал деревья. Эдгар окликнул его и решил кое-что прояснить.

— Мне стоит опасаться Дудды? — прямо спросил он.

Серик бросил взгляд на небо, определяя время суток:

— Еще рано. Дудда пока не обедал.

— Это хорошо.

— Учти, он далеко не душка, даже когда трезвый.

— Да уж понятно.

Пошли дальше и очень скоро наткнулись на Дудду, торчавшего возле таверны.

— Добрый день, парни, — поздоровался тот. — Что вам тут нужно?

Три крепких парня заставляли проявлять вежливость, однако Бриндл негромко зарычал, явно уловив в его тоне скрытую враждебность.

— Это Дудда, староста Оутенхэма, — поведал Эдгар своим братьям и повернулся к старосте: — Я снова пришел купить камень.

Дудда моргнул, силясь вспомнить, видел ли он Эдгара раньше:

— Как дойдете до восточной окраины, ступайте на север, там тропинка есть.

Эдгар знал дорогу, но все равно поблагодарил старосту.

Габ и его родичи, как обычно, трудились на каменоломне. Посреди ровной площадки была сложена груда обработанных камней, и это наводило на мысль, что дела у мастера шли не очень. Эдгар порадовался этому обстоятельству. Рядом с камнями стояла ручная тачка.

«Все, что нужно сделать, — думал Эдгар, — это подсмотреть, как Габ делает отметки на своей счетной палке, когда я куплю у него камни. Если он сделает верное количество насечек, значит, подозрения беспочвенны. А если нет, придется его припугнуть».

Камень, по которому лупил Габ, рухнул на землю, подняв клубы пыли. Мастер закашлялся, отложил свои инструменты и направился к братьям. Эдгара он, похоже, узнал:

— Из Дренгс-Ферри, да?

— Точно. Я Эдгар, а это мои братья Эрман и Эдбальд.

Габ криво усмехнулся:

— Привел братцев, чтобы Дудда тебя не донимал, а? — Очевидно, он слышал о ссоре Эдгара со старостой в прошлый раз.

Эдгар даже не улыбнулся.

— Я и сам справлюсь со старым толстым пьянчугой, — резко ответил он. — Мне снова понадобились камни, но я готов забрать их самостоятельно, потому и позвал братьев. Сам понимаешь, так дешевле выйдет, по пенни с каждого камня.

— Да неужели? — Габ фыркнул, недовольный тем, что Эдгар, оказывается, осведомлен о его расценках. — Кто тебе это сказал?

Эдгар не стал выдавать Катберта.

— Мне нужно десять камней, — заявил он и открыл кошель, выданный Дренгом. К его удивлению, внутри оказалось больше двенадцати пенни, о которых говорил Дренг: больше ровно вдвое — двадцать четыре пенни.

Эрман и Эдбальд поглядывали на младшего брата, гадая, почему тот медлит и хмурится, оба, разумеется, увидели монеты, но Эдгар не позволил им пристать с расспросами, ибо не хотел показаться нерешительным перед Габом. Помешкав еще немного, юноша решил отложить загадку избытка монет на потом и споро отсчитал десять пенни.

Габ собственноручно пересчитал монеты и сунул в карман, но, к разочарованию Эдгара, не полез за счетной палкой, а лишь ткнул пальцем в груду камней.

— Забирайте.

К такому повороту Эдгар не подготовился. Надо как-то переместить камни на берег.

— Хорошо. Ты одолжишь нам тачку?

— Нет, — откликнулся Габ, на губах которого играла лукавая улыбка. — Ты же хотел подешевле, так? Вот и таскайте сами.

Мастер ушел.

Эдгар пожал плечами, снял с пояса топор и отдал Эрману.

— Вы двое идите в лес и срубите два крепких ствола для переноски. А я пока выберу камни.

Проводив братьев взглядом, он принялся изучать обработанную породу. При строительстве пивоварни он попробовал резать камень на тонкие плиты и быстро осознал, насколько непростая это задача. Чересчур тонкие плитки крошились и трескались, а толстые были бы слишком тяжелыми для стропил. Впрочем, Эдгар не сомневался, что рано или поздно у него все получится.

Когда братья вернулись, он обтесал принесенные стволы и положил на землю продольно. Вдвоем с Эрманом поднял первый камень и взгромоздил тот на деревяшки, а затем оба брата опустились на колени, один перед камнем, другой сзади, схватились каждый за концы жердин и подняли груз на высоту бедер.

Они двинулись к реке, и Эдгар крикнул Эдбальду:

— Идем с нами, кому-то надо охранять плот!

Так и продолжалось — двое носили, а третий отдыхал и сторожил у реки на тот случай, если какой-нибудь предприимчивый путник вздумает похитить плот и уплыть с уже перенесенными камнями. К тому времени, как начало темнеть, у всех болели плечи и ноги, а перетащить осталось всего один камень.

Но Эдгар не достиг другой своей цели — не доказал, что Габ обманывает Рагну.

Между тем каменоломня опустела. Габ и его сыновья куда-то подевались — наверное, скрылись в доме.

Эдгар постучал в дверь и вошел внутрь. Семья ужинала. Габ смерил незваного гостя раздраженным взглядом.

— Пустите переночевать? — спросил юноша. — В прошлый раз вы меня приютили.

— Одного раза достаточно, — холодно произнес Габ. — Нечего нахлебничать. К тому же в твоем кошеле денег хватает, попросись на ночлег в таверне.

Эдгар ничуть не удивился отказу: одно дело — приветить одиночку и совсем другое — дать пристанище сразу троим. Ему просто требовался предлог, чтобы попасть в дом.

Би, жена Габа, добавила:

— В таверне может быть шумно, но еда там сытная.

— Спасибо за совет. — Эдгар медленно повернулся к двери, рассматривая висящие на стене палки. Вон та явно свежесрезанная, судя по цвету.

На ней было ровно пять насечек.

Попался!

Он скрыл свое удовлетворение, притворившись разочарованным и слегка обиженным на хозяев.

— Бывайте, — сказал он и вышел.

Эдгар ликовал, перетаскивая с Эдбальдом последний камень от каменоломни к реке. Ему было приятно думать, что он сумел оказать услугу даме Рагне. Поскорее бы с нею повидаться и все рассказать!

Когда последний камень лег на берегу, юноша повернулся к братьям:

— Думаю, нашим камням ничего не грозит, если посадить на плот Бриндла. Сейчас уже стемнело, в такое время мало кто промышляет. Поужинаем в таверне, вы двое можете там и заночевать, а я вернусь на плот. Вроде бы ночь не слишком холодная.

Он привязал Бриндла длинной веревкой, и трое братьев пошли в таверну. Им подали похлебку из баранины, ржаной хлеб и по кувшину эля. В углу Эдгар заметил Габа и Дудду, поглощенных беседой.

— По-моему, в твоем кошеле слишком много денег, — проронил Эдбальд.

Наконец-то спохватились, подумал Эдгар, но вслух он ничего не сказал.

— Что будем делать с лишними монетами? — спросил Эрман.

Братья в открытую подбивали Эдгара на кражу, однако он упорно делал вид, что не понимает этого:

— Сдается мне, мы вправе заплатить за ужин и ночлег, а все остальное надо будет вернуть Дренгу.

— Почему? — удивился Эрман.

Эдгару не понравился этот вопрос:

— Потому что это его деньги!

— Он сам сказал, что дает тебе двенадцать пенни. А в кошеле сколько?

— Двадцать четыре.

— Это сколько же лишнего? — Эрман плохо разбирался в числах.

— Еще двенадцать сверху.

— Раз Дренг ошибся, все лишнее мы можем оставить себе. Каждому причитается по… ну, много.

Эдбальд, который был умнее Эрмана, поправил:

— По четыре пенни.

— То есть вы предлагаете мне украсть двенадцать пенни и отдать восемь вам? — Эдгар усмехнулся.

— Почему тебе? — возмутился Эрман. — Мы же вместе!

— А если Дренг поймет, что ошибся?

— Поклянемся, что в кошеле было ровно двенадцать пенни.

Эдбальд вставил:

— Эрман прав. Давай делить.

Эдгар строго покачал головой:

— Я верну остаток Дренгу.

— Неужто ждешь благодарности от Дренга? — Эрман язвительно фыркнул.

— Чего-чего, а благодарности от него я никогда не получу.

— Он бы тебя ограбил не задумываясь, — указал Эдбальд.

— Я не он, хвала Всевышнему.

Братья сдались.

Да, Эдгар не был вором, но вот Габ точно ворует. На его палке было всего пять насечек, тогда как Эдгар купил у него десять камней. Выходит, записав всего половину проданного, Габ заплатит Рагне только половину положенных податей. Вряд ли он мухлюет в одиночку, тут не обойтись без старосты деревни, которому полагается следить за тем, чтобы все платили исправно. Дудда наверняка обвинил бы Габа в мошенничестве, однако мастер, скорее всего, платит ему за молчание. Выходит, прямо сейчас, на глазах у Эдгара, Габ и Дудда сговариваются о следующем деле — во всяком случае, вид у них такой, будто они обсуждают что-то важное.

Эдгар решил потолковать с Сериком. Тот тоже пришел в таверну и беседовал с бритоголовым мужчиной в черном одеянии, видимо, деревенским священником. Эдгар подождал, пока Серик уйдет, и последовал за ним, сказав на прощание братьям: «Увидимся на рассвете».

Он сопровождал Серика до самого дома с огородом. У двери Серик обернулся и спросил:

— Ты куда собрался?

— Думаю заночевать на берегу. Свой камень посторожу.

Серик пожал плечами:

— Я бы не стал, но не буду тебя отговаривать. Ночь вроде теплая.

— Могу я кое-что у тебя спросить по секрету?

— Заходи внутрь.

У очага в доме сидела пожилая, седая женщина, кормившая с ложечки маленького ребенка. Эдгар приподнял бровь: Серик не походил на человека, у которого могут быть совсем юные дети.

Хозяин усмехнулся:

— Это моя жена Эдгит и наш внук, Элдвин. Наша дочь умерла родами, а ее муж отбыл в Ширинг и стал воином у элдормена.

Это все объясняло.

— Я хотел спросить… — Эдгар искоса посмотрел на Эдгит.

— Говори, не стесняйся, — подбодрил Серик.

— Ладно. Габ — честный человек?

Серик, похоже, не удивился этому вопросу:

— Да кто его знает… Он пытался тебя обмануть?

— Нет, не меня. Я купил у него десять камней, а он нанес на свою палку всего пять насечек.

Серик вздохнул:

— Пожалуй, скажу так: попроси меня кто-нибудь поклясться перед Господом, что Габ честен, я бы отказался.

Эдгар кивнул. Этого было достаточно. Серик не мог ничего доказать, но он почти не сомневался.

— Спасибо, — поблагодарил юноша и попрощался.

Плот лежал на берегу. Камень на него перегружать не стали, не то обязательно нашелся бы любитель легкой поживы. Эдгар лег на бревна и укрылся накидкой. Спать он не собирался, однако почему сторожу надо непременно мерзнуть?

Бриндл негромко заскулил, и Эдгар пустил пса под накидку. Вдвоем теплее, а Бриндл предупредит, если кто-то вздумает шляться поблизости.

Что ж, придется уведомить Рагну, что Габ и Дудда ее обманывают. Пожалуй, не стоит откладывать, прямо завтра можно пойти в Ширинг. Эрман и Эдбальд вполне справятся с плотом, вниз-то по течению, а он доберется домой по дороге из города. Все равно нужна известь для раствора, он купит ее в Ширинге и принесет на себе.

Спал Эдгар чутко и проснулся с первыми лучами солнца. Вскоре появились Эрман и Эдбальд, они принесли кувшин, выданный Лив, но уже с местным элем, и большую буханку ржаного хлеба в дорогу.

Эдгар сообщил братьям, что они поплывут одни, а он идет в Ширинг за известью.

— Придумал как на нас все взвалить! — возмущенно воскликнул Эрман.

— Плыть по течению будет куда проще, — терпеливо объяснил Эдгар. — Просто держите плот подальше от берегов и доберетесь благополучно.

Втроем они столкнули привязанный плот в воду и погрузили на борт камни. Эдгар настоял на том, чтобы сложить камни ровно — дескать, так они точно не свалятся с плота, — но особой необходимости в этом не было: река текла прямо, порогов на ней не имелось.

— Перед мелководьем лучше разгрузиться, — посоветовал юноша, — иначе плот может застрять.

— Потом опять их таскать, это же уйма работы, — проворчал Эрман.

— Да и на месте надо будет их перетаскивать, — добавил Эдбальд.

— Тебе-то хоть платят, черт подери, а мы за что вкалывать будем?

— Ладно, ладно.

Эдгар отвязал плот, и все трое расположились на бревнах.

— Берите шесты, я сойду на дальнем берегу.

Плот неспешно пересек реку. Эдгар спрыгнул на отмель. Братья, орудуя шестами, вывели плот на середину реки, и течение медленно повлекло его за собой.

Эдгар смотрел им вслед, пока плот не скрылся из вида, а затем по дороге отправился в Ширинг.

* * *

Город бурлил. Кузнецы подковывали лошадей; шорники распродавали свой товар на лету; двое точильщиков острили клинки всем желающим на своих точильных камнях, а лучники напропалую скупали стрелы. Эдгар быстро выяснил причину суеты: оказывается, элдормен Уилвульф собирался в поход на валлийцев.

Осенью эти дикари с запада вторглись во владения Уилвульфа, но ему было не до них, ибо все его мысли занимала свадьба. Однако он ничего не забыл и теперь намеревался сполна отплатить валлийцам за учиненный разбой.

Нападение англичан сулило валлийцам немалые неприятности, как прямые, так и отдаленные. Многие мужчины и женщины погибнут, следовательно, останется меньше рук, чтобы пахать и сеять. Подростков обоего пола захватят и продадут в рабство на благо элдормена и его соратников, значит, у валлийцев будет меньше пар детородного возраста, а потому в ближайшем будущем число разбойников должно сократиться — во всяком случае, так предполагалось.

Считалось, что разорение вражеских земель призвано воспрепятствовать новым набегам; правда, валлийцы обычно разбойничали, лишь когда голодали, эта предупредительная мера казалась Эдгару довольно сомнительной. Скорее, Уилвульф просто решил отомстить.

Юноша двинулся в аббатство, где собирался переночевать. Оно казалось каменным воплощением спокойствия посреди готовящегося к войне города. Олдред, похоже, обрадовался приходу Эдгара. Монахи собирались в церковь на послеобеденное богослужение девятого часа, но Олдреду разрешили пропустить службу.

Сообразив, что Эдгар долго бродил по февральскому холоду, Олдред предложил:

— Давай сядем в келье Осмунда, там есть очаг, а тебе нужно согреться.

Эдгар с благодарностью принял предложение.

Все остальные монахи ушли, и в монастыре было тихо.

Юноша невольно забеспокоился, припомнив кое-какие намеки. Уж слишком нарочитой казалась забота Олдреда. Оставалось надеяться, что тот не выкинет ничего такого, что доставит неловкость обоим. Эдгару не хотелось обижать Олдреда, но мужские объятия нисколько его не привлекали.

Как выяснилось, опасаться было нечего: Олдред думал совсем о другом.

— Оказывается, Рагна ничего не знала о первой жене Уилвульфа, Инге.

Эдгар вспомнил разговор на пароме с белошвейкой Агнес:

— Они все думали, что она мертва.

— А потом состоялась свадьба, большинство слуг Рагны возвратилось в Шербур, и тогда Уилвульф вернул Инге и своего сына Гарульфа.

Почему-то Эдгару стало страшно:

— Как все это восприняла дама Рагна?

— Она в отчаянии.

Ему было искренне жаль эту чужестранку, очутившуюся так далеко от дома и семьи, жестоко обманутую англичанами.

— Бедная, — посочувствовал он и сам понял, что это слово не передает всей глубины его сострадания.

— Но я не поэтому хотел с тобой встретиться, — прибавил Олдред. — Меня интересует ваша деревня Дренгс-Ферри.

Эдгар с трудом прогнал из головы мысли о Рагне, а Олдред между тем продолжал:

— Побывав в вашем монастыре, я предложил передать его в ведение аббатства, и архиепископ Кентерберийский согласился со мной. Однако Уинстен поднял бучу, и настоятель Осмунд отступил.

Эдгар нахмурился:

— Почему Уинстен заупрямился?

— Хороший вопрос. Монастырь вроде небогатый, а Дегберт ему — лишь дальний родственник.

— Зачем Уинстену ссориться с архиепископом из-за подобной мелочи?

— Об этом я и хотел тебя спросить. Ты живешь в таверне, переправляешь людей на пароме, видишь всех, кто приходит в деревню и уходит из нее. Ты должен знать многое из того, что у вас там происходит.

Эдгар желал помочь Олдреду, однако у него не было ответа на этот вопрос.

Юноша покачал головой:

— Понятия не имею, что у епископа Уинстена на уме. — Тут его словно осенило: — Погоди! Он сам к нам приезжает.

— Вот как? — встрепенулся Олдред, явно заинтересовавшись. — И как часто?

— На моей памяти приезжал уже дважды. Первый раз приехал через неделю после Михайлова дня, а второй — всего шесть недель назад.

— Ты хорошо помнишь числа. Итак, оба раза он приезжал вскоре после четверного дня. Но зачем?

— Тут я тебе не помощник.

— Что он делал в деревне?

— На Рождество подарил каждому хозяину по поросенку.

— Странно. Это не в его духе, обычно он забирает, а не дарит.

— А потом они с Дегбертом отбывали в Кум, оба раза.

Олдред почесал бритую макушку:

— Что-то у вас творится, но вот что именно…

Эдгар кое-что подумал, но замялся, не зная, как монах воспримет его слова:

— Может, Уинстен с Дегбертом… ну… может, они… э-э…

— Неровно дышат друг к другу? — помог юноше Олдред. — Не исключено, конечно, но я так не думаю. Я немного в этом разбираюсь, и они, уж поверь, ничуть не похожи на мужчин, склонных к таким забавам.

Эдгару пришлось согласиться.

— Они могли бы устраивать оргии с рабынями в монастыре, это более правдоподобно, — прибавил Олдред.

Настал черед Эдгара сомневаться:

— Ну, такое вряд ли получится долго хранить в тайне. Где им прятать рабынь?

— Ты прав. Еще они могут отправлять языческие обряды, для этого рабыни вовсе не обязательны.

— Языческие обряды? Чем они могли увлечь Уинстена?

— А чем они увлекают прочих? Язычников-то хватает.

Эдгара это не убедило:

— Здесь, в Англии?

— Кто знает?

Юноша вскинул руку, показывая, что ему есть что добавить:

— Смутно припоминаю, как Уинстен посетил Кум. Мы тогда жили в городе. Сам знаешь, молодые обыкновенно не приглядывают за священниками, а я никогда особо не интересовался верой… Помню, что он останавливался в доме своего брата Уигельма. Матушка все ворчала, что вообще-то епископу положено останавливаться в монастыре.

— А зачем он приезжал в Кум?

— В нашем городе можно сколько угодно потакать своим страстям. Во всяком случае, так было до того, как викинги его сожгли, и, думаю, город быстро восстановили. Одна женщина, ее зовут Мэгс, держит распутный дом; еще было несколько домов, где мужчины играли по-крупному, а таверн в Куме всегда было больше, чем церквей.

— Купели вавилонские[31].

Эдгар усмехнулся:

— Конечно, в Куме много простых людей, таких как я, занятых своим делом. Но к нам прибывало множество чужаков, в основном моряки, и потому Кум приобрел некое… ну… своеобразие, что ли.

На мгновение наступила тишина, и оба расслышали шорох за дверью. Олдред вскочил и рывком распахнул дверь.

Эдгар разглядел быстро удаляющуюся фигуру в монашеском облачении.

— Хильдред! — воскликнул Олдред. — Я думал, ты на службе. Подслушивал?

— Я вернулся кое за чем.

— И за чем же?

Хильдред растерянно захлопал глазами.

— Не выдумывай, — посоветовал ему Олдред и захлопнул дверь.

* * *

Во дворе элдормена было даже многолюднее и суетнее, чем в городе. В поход должны были выступить на рассвете, и все воины не теряли времени даром: кто вострил стрелы, кто натирал до блеска шлем, кто набивал седельную суму копченой рыбой и твердым сыром.

Эдгар заметил, что по двору бродят нарядно одетые женщины, и удивился, но потом сообразил, что они, наверное, опасаются, не окажется ли эта ночь последней, проведенной с мужем, а потому решили сделать ее незабываемой.

Рагна выглядела иначе. Последний раз Эдгар видел ее на свадьбе, и тогда она буквально лучилась радостью и надеждой. Теперь же она стала другой: красота никуда не делась, однако прежний радостный блеск исчез. Ныне свет, от нее исходивший, больше походил на свет полной луны, был ярким, но холодным. Впрочем, держалась она доброжелательно и сдержанно, как всегда, а облачилась в платье густого темного цвета, который был ей удивительно к лицу, но вот былая девичья восторженность куда-то улетучилась и сменилась суровой решительностью.

Эдгар исподволь пригляделся к очертаниям ее тела — до чего же приятное зрелище! — и сделал вывод, что забеременеть она не успела. Правда, Рагна провела замужем всего чуть более трех месяцев, даже если она понесла, то заметно станет еще не скоро.

Она приняла юношу в своем доме и угостила хлебом с мягким сыром и кружкой эля. Ему хотелось спросить об Уилвульфе и Инге, но он не отважился задать ей столь личный вопрос, а потому просто сказал:

— Я пришел сюда прямиком из Оутенхэма.

— Что ты там делал?

— Покупал камень для нового здания пивоварни в Дренгс-Ферри.

— Долина Оутен теперь в моем владении.

— Знаю. Потому-то я и попросил о встрече. Госпожа, мне кажется, что тебя обманывают.

— Прошу, продолжай.

Эдгар кратко поведал о Габе и его счетных палках.

— Я не могу ничего доказать, но уверен, что тебя тайком грабят. Наверное, тебе лучше проверить самой.

— Разумеется. Если все так, как ты говоришь, то староста Дудда обманывает меня не только в этом, должны быть и другие доходы, которые он утаивает.

Самому Эдгару такое в голову не приходило. Рагна точно наделена даром управлять другими людьми, сказал он себе, как он сам наделен даром творить предметы и здания из дерева и камня. Его уважение к ней еще больше возросло.

Она задумчиво произнесла:

— А что другие жители деревни? Я никогда там не бывала.

— Ну, есть старик по имени Серик, я имел с ним дело. По-моему, он будет разумнее большинства остальных.

— Полезные сведения, благодарю. А как вообще твои дела? — Она вдруг заговорила более воодушевленно — и в то же время с легким надрывом в голосе: — Ты уже в том возрасте, когда мужчины женятся. Есть у тебя на примете какая-нибудь девушка?

Эдгар даже опешил. Он же рассказал ей на свадьбе о Сунгифу, так почему она столь беззаботно расспрашивает его о сердечных делах?

— Я не собираюсь жениться, — коротко ответил он.

Рагна ощутила перемену его настроения:

— Прости. На мгновение я забыла, насколько ты серьезен для человека твоего возраста.

— Думаю, у нас это общее.

Она промолчала. Эдгар сам испугался собственной дерзости, однако все обошлось.

— Верно, — тихо проговорила Рагна.

Именно в этот миг душевной близости юноша осмелился признаться:

— Олдред рассказал мне об Инге.

Прекрасные черты Рагны исказила гримаса боли и тоски.

— Для меня это было настоящее потрясение, — не стала лукавить Рагна.

Наверняка она настолько откровенна далеко не со всеми, Эдгар почувствовал себя особенным.

— Прими мои сожаления, госпожа. Мне крайне досадно, что тебя ввели в заблуждение мои земляки-англичане.

В глубине души он сознавал, что ему не так жалко, как должно было следовать из его слов. Почему-то мысль о том, что Уилвульф оказался негодным мужем и обманул свою молодую жену, не вызывала у него такого недовольства, какое ей полагалось бы вызвать. Эдгар отбросил эти недостойные размышления.

— Вот почему я так зол на мастера Габа из каменоломни, госпожа. Но ты же не думаешь теперь, что мы, англичане, все одинаковы, верно?

— Конечно, я так не думаю. Но замужем я только за одним из вас.

Эдгар дерзнул задать смелый вопрос:

— Ты все еще его любишь?

Она ответила, не колеблясь:

— Да.

Юноша искренне удивился, и удивление, видимо, отразилось на его лице, потому что Рагна прибавила:

— Знаю, знаю. Он обманул меня, он не хранит мне верность, но я люблю его.

— Понятно, — пробормотал Эдгар, хотя ничего не понял.

— Тебе ли удивляться? — проронила она с тем же надрывом. — Ты вообще любишь мертвую женщину.

Это было жестоко, но ведь разговор уже давно свернул на откровенность.

— Полагаю, ты права, — сказал он.

Похоже, Рагна решила, что исповедей на сегодня достаточно. Она вдруг встала:

— Прости, у меня много дел.

— Был рад тебя повидать, госпожа. Спасибо за сыр. — Эдгар повернулся к двери.

Неожиданно Рагна взяла его за руку и задержала:

— Благодарю за вести с каменоломни в Оутенхэме. Я это запомню.

Эдгар ощутил прилив удовлетворения.

К несказанному изумлению юноши, Рагна подалась вперед и поцеловала его в щеку.

— До свидания. Надеюсь, мы скоро увидимся снова.

* * *

Утром Олдред и Эдгар вышли проводить воинов элдормена.

Олдред до сих пор бился над загадкой Дренгс-Ферри. Он не сомневался в том, что местные что-то скрывают, и все спрашивал себя, почему обычные деревенские жители столь враждебно относятся к чужакам. Да потому, что они хранят некую тайну — все, кроме Эдгара и его семьи, которые непричастны к этой тайне.

Монах был полон решимости докопаться до сути.

Эдгар волок мешок с известью, который он собирался нести на плечах следующие два дня.

— А ты силен, юноша, — уважительно сказал Олдред. — Лично я вряд ли проходил бы с таким мешком и пару часов.

— Справлюсь как-нибудь, — буркнул Эдгар. — В любом случае этот мешок стоил того, чтобы поговорить с Рагной.

— Ты любишь ее.

Карие глаза Эдгара сверкнули так, что сердце Олдреда забилось быстрее.

— Ну, не в том смысле, который ты, кажется, подразумеваешь. — Эдгар покачал головой: — И это хорошо, ведь графские дочери никогда не выходят замуж за сыновей корабелов.

Олдреду очень хотелось признаться в том, что уж он-то искушен в превратностях несбывшейся любви, однако он прикусил язык. Вовсе ни к чему, чтобы столь явное выражение его привязанности к Эдгару смутило их обоих. Оно могло положить конец их дружбе, а дружба — единственное, на что он мог рассчитывать.

Монах покосился на Эдгара и с облегчением отметил, что юноша сохранял на лице привычную безмятежность.

С холма раздался шум, затопали копыта, люди захлопали в ладоши. Звук нарастал, и вот показались первые воины. Во главе отряда выступал крупный серый жеребец, в глазах которого царило безумие. На жеребце, в красном плаще, восседал элдормен Уилвульф, скрывший, впрочем, свое лицо под забралом блестящего шлема, увенчанного птичьим пером. Присмотревшись внимательнее, Олдред разглядел, что этот шлем выкован из нескольких металлов и что на нем вырезаны некие затейливые узоры, которые было невозможно разобрать на расстоянии. Должно быть, этот шлем предназначался для смотров и прочих церемоний, а в битву Уилвульф, скорее всего, надевал что-то менее ценное.

Следом за элдорменом ехали бок о бок его брат Уигельм и сын Гарульф, за ними двигались простые воины, одетые не столь вычурно, но все же добротно и тоже в яркие цвета. За конными шагали толпой пешие воины — молодые крестьяне и бедные горожане в обычных поношенных темных рубахах; большинство держало в руках самодельные деревянные копья, а кое-кто и вовсе вооружился кухонным ножом или маленьким топориком. Все они надеялись добыть оружие в битве и вернуться домой с мешком награбленных драгоценностей или с парой ценных пленников, которых можно будет продать в рабство.

Воины пересекли площадь, махая горожанам, которые все хлопали и хлопали в ладоши; затем они скрылись в северном направлении.

Эдгару было на восток. Он взвалил мешок на плечи, попрощался с монахом и ушел.

Олдред вернулся в аббатство. Пришла пора службы третьего часа, но тут его позвали к настоятелю Осмунду.

Как обычно, у настоятеля находился и казначей Хильдред.

«Что теперь?» — мысленно спросил Олдред.

— Я сразу перейду к делу, брат Олдред, — сказал старый настоятель. — Я не хочу вражды с епископом Уинстеном.

Олдред мгновенно понял, о чем речь, но притворился, будто не понимает:

— Разумеется, ведь епископ — наш брат во Христе.

Увы, Осмунд был слишком умен, чтобы поддаваться на подобные банальные уловки.

— Тебя подслушали, когда ты беседовал с тем пареньком из Дренгс-Ферри.

— Знаю. Я застал брата Хильдреда за этим неблаговидным делом.

— Что же в нем неблаговидного?! — возмутился казначей. — Ты злоумышляешь против достойного священнослужителя!

— Я лишь задавал вопросы.

— Послушай меня, брат Олдред, — вмешался в перепалку настоятель. — У нас были разногласия с епископом Уинстеном по поводу Дренгс-Ферри, но мы все уладили, и этот вопрос закрыт.

— Разве? Тамошний монастырь — по-прежнему мерзость в глазах Господа.

— Может быть, но я решил не ссориться с епископом. Я не обвиняю тебя в заговоре против церкви, что бы ни утверждал в своей горячности брат Хильдред, но попрошу и тебя не судить меня слишком строго.

Олдреда охватил стыд, к которому примешивалась изрядная доля негодования. Он нисколько не намеревался осуждать своего доброго, но ленивого и робкого старика-настоятеля. С другой стороны, человеку Божьему неуместно проходить мимо зла, какое бы обличье то ни принимало. Осмунд готов был на многое ради спокойной жизни, но долг монаха состоит в том, чтобы желать большего, нежели мирная и спокойная жизнь.

Однако сейчас было лучше для всех не выказывать своих истинных чувств.

— Нижайше прошу меня простить, отец-настоятель. Впредь я буду изо всех сил блюсти свой обет послушания и не нарушать его ни делом, ни помыслом.

— Я знал, что ты внемлешь голосу разума, — одобрил Осмунд.

Казначей Хильдред недоверчиво усмехнулся. Он сомневался в искренности раскаяния Олдреда.

И он был прав.

* * *

Эдгар вернулся в Дренгс-Ферри на следующий день после обеда. Он едва стоял на ногах. Вот взбрело же в голову тащить мешок с известью на такое расстояние! Да, он крепок и силен, но не настолько же! Спина болела так, что он еле разогнулся.

Ему сразу бросилась в глаза груда камней на берегу реки. Братья разгрузили плот, но не удосужились перенести камни к месту стройки. Попадись они ему в тот миг, он бы, пожалуй, не задумываясь учинил смертоубийство.

Эдгар слишком устал даже для того, чтобы доплестись до таверны. Он просто сбросил с плеч опостылевший мешок на камни и растянулся на земле.

Из таверны вышел Дренг.

— Вернулся, значит, — сказал он хмуро.

— Да, вернулся.

— Камни привезли, как видишь.

— Вижу.

— Что в мешке?

— Известь. Я сберег твои деньги, не стал тратиться на лошадь, но больше никогда так не поступлю.

— Угу. Еще что-нибудь скажешь?

— Нет.

Дренг ухмыльнулся, и в этой ухмылке сквозило злобное удовлетворение.

— Разве что только одно. — Эдгар достал кошель: — Ты дал мне слишком много денег.

Похоже, Дренг изумился.

— Камни обошлись по пенни штука, — принялся перечислять Эдгар. — В Оутенхэме с нас взяли пенни за ужин и кров. Известь — четыре пенни. В остатке получается девять пенни.

Дренг взял кошель и пересчитал монеты:

— Ясно. Так-так.

Эдгар был озадачен. Подлая личность вроде Дренга просто обязана была ужаснуться, узнав, что выдала денег больше необходимого. А Дренг как будто лишь слегка удивился.

— Ну-ну, — буркнул Дренг и вернулся в таверну.

Лежа на спине и ожидая, пока спина перестанет болеть, Эдгар предавался размышлениям. Походило на то, что Дренг знал заранее о лишних деньгах, однако немало изумился, получив остаток обратно.

«Конечно, он знал, — сказал себе Эдгар. — Сам все и подстроил».

Ему учинили проверку. Дренг нарочно пытался ввести Эдгара в искушение и узнать, как тот себя поведет.

Его братья проглотили бы наживку. Они взяли бы деньги, их бы разоблачили. А Эдгар вернул остаток.

Тем не менее в одном Эрман и Эдбальд были правы. Они ведь предупреждали, что Эдгару не дождаться благодарности от Дренга. Именно так и вышло: даже простым «спасибо» его никто не оделил.

18

Март 998 г.

Казалось, Рагне не составит ни малейшего труда побывать в долине Оутен.

Она упомянула о своем намерении Уилфу за день до его отбытия в Уэльс, и элдормен молча кивнул в знак согласия. Но стоило войску уйти, как в дом Рагны явился епископ Уинстен.

— Сейчас не лучшее время для посещения долины Оутен, — сказал он негромко, улыбаясь той неискренней улыбкой, которую нацеплял на лицо всякий раз, когда притворялся человеком рассудительным. — Пора весенней пахоты. К чему отвлекать крестьян от их трудов?

Рагна насторожилась: никогда раньше, насколько ей помнилось, епископ не проявлял интереса к крестьянскому труду.

— Разумеется, я не желаю никоим образом им мешать, — проговорила она выжидательно.

— Вот и славно. Отложи свою поездку, а я пока соберу за тебя подати и передам тебе твою долю, как на Рождество.

Действительно, Уинстен принес солидный мешок денег через несколько дней после Рождества, но никаких записей не предоставил, поэтому оставалось лишь гадать, получила ли она в полной мере то, что ей причиталось. В ту пору Рагна страдала из-за Инге и приняла действия Уинстена как должное, но она не собиралась и дальше потакать своему душевному состоянию.

Когда епископ направился к двери, она взяла его за руку:

— А когда будет разумно туда поехать?

— Когда? Давай прикинем. — Рагна подозревала, что она сама знает о сельских делах побольше Уинстена. — Видишь ли, земля всегда требует заботы.

— Да, но…

— После пахоты надо сеять.

— Верно.

— Потом прополка, потом жатва, потом молотьба и помол.

— Знаю.

— А там уже и зимняя вспашка. — Уинстен дернул подбородком с легкой досадой. — В общем, я дам тебе знать, когда будет сподручно.

Рагна твердо покачала головой:

— Предлагаю сделать иначе. Я отправлюсь в Оутен на Благовещение. Это праздник, работать все равно никто не будет.

Уинстен замялся, но так и не смог придумать достойный ответ. Он ушел, но Рагна поняла, что разговор еще не закончен.

Ну да ладно, ему ее не запугать. На Благовещение она лично соберет подати в Оутенхэме. И допросит Габерта-каменщика.

Решив непременно взять с собой Эдгара, она послала весточку в Дренгс-Ферри под тем предлогом, что ей опять срочно понадобился плотник.

Другая причина, по которой она хотела уехать из Ширинга, заключалась в том, что на холме после отбытия войска воцарилось общее уныние, верный признак отсутствия большинства мужчин. Те, кто остался дома, были или слишком молоды для войны, или чересчур стары. Рагна сделала удивительное открытие: оказывается, женщины скверно себя ведут без мужчин. Они ссорятся, визгливо вопят и гоняются друг за дружкой. Вот бы посмеялись их мужья! Конечно, мужчины тоже наверняка не блещут достоинствами, когда покидают женщин. Надо будет спросить Уилфа.

Рагна решила, что проведет в долине Оутен неделю или около того после Благовещения. Она твердо вознамерилась лично объехать свои владения и подробно их изучить. Заодно покажется своим подданным и познакомится с ними. Она будет вершить суд в каждой деревне, о ней заговорят как о справедливом судье.

Когда она обратилась к старшему конюшему Уигноту, тот замотал головой и втянул воздух через прорехи в полусгнивших зубах.

— У нас мало лошадей, миледи. Почти всех пригодных забрали в поход против валлийцев.

Не могла же Рагна идти пешком! Люди судят по внешнему виду, а знатный человек без лошади — просто посмешище.

— Хорошо хоть Астрид со мной, — сказала она, подразумевая свою кобылку, привезенную из Шербура.

— Верно, миледи, но ты же не одна поедешь, — отозвался Уигнот.

— Надеюсь.

— Кроме Астрид, у нас есть только пожилая кобыла, одноглазый пони и вьючная лошадь, никогда не ходившая под седлом.

В городе имелись и другие лошади: епископ и настоятель аббатства владели несколькими скакунами, а шериф Ден и вовсе располагал большой конюшней. Но никто не спешил делиться с женой элдормена.

— Этих четверых, думаю, будет достаточно, — твердо сказала Рагна. — Придется что-нибудь придумать, но я справлюсь.

Выйдя из конюшни, она увидела двух молодых горожан, что бездельничали возле кухни и болтали с Гильдой и другими кухарками. Рагна нахмурилась. Она ничуть не осуждала такие вольности — наоборот, сама умело ими пользовалась, когда того требовали обстоятельства. Но сейчас, когда мужья многих женщин далеко, невинные с виду шалости грозили большими неприятностями. Все тайное довольно быстро становилось явным, а воины, вернувшиеся из похода, обыкновенно не медлят прибегать к насилию.

Поэтому Рагна свернула и направилась к горожанам.

Кухарка Эдхильд чистила рыбу острым ножом, ее руки были в крови. Никто не замечал приближения Рагны. Эдхильд велела мужчинам уходить, но ее игривый тон убеждал, что она лукавит.

— Такие, как вы, нам тут не нужны, — сказала она, а потом хихикнула.

Гильда, отметила про себя Рагна, взирала на все это с неодобрением.

Один из мужчин произнес:

— Женщины всегда так говорят, а на самом деле все иначе.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась Эдхильд.

— И что иначе? — спросила Рагна у нее из-за спины.

Все настолько опешили, что никто не осмеливался раскрыть рот.

— Назовите мне ваши имена, не то я велю вас обоих выпороть, — потребовала Рагна.

Гильда ткнула вертелом:

— Это вот Вига, а второй — Тата. Они из таверны «У аббатства».

— Скажите-ка мне, Вига и Тата, когда мужья этих женщин вернутся домой, а их мечи будут в крови, как рыбный нож Эдхильд, что они сделают, узнав, как вы крутились возле их жен?

Мужчины смутились и не нашли слов для ответа.

— Они вас убьют, — строго объяснила Рагна. — Только и всего. Ступайте в свою таверну, и не приведи Господь вам снова попасться мне на глаза, пока элдормен Уилвульф не вернется домой.

Они поспешили прочь.

— Спасибо, миледи, — сказала Гильда. — Очень уж они приставучие.

Рагна вернулась в дом и снова задумалась над поездкой в долину Оутен. Она решила отправиться туда накануне Благовещения. Ехать недалеко, после обеда она поговорит с крестьянами, а на следующее утро объявит суд.

За день до отъезда пришел Уигнот, от которого дом мгновенно пропах конюшней. Нарочито печально он изрек:

— Дорогу в Оутенхэм размыло наводнением.

Рагна пристально посмотрела на конюшего, мужчину крупного, опытного в своем деле, но явно неискушенного во лжи.

— Совсем размыло?

— Да, миледи. — Уигнот не понимал, насколько смешным он выглядит.

— Кто тебе это сообщил?

— Э… Госпожа Гита.

Рагна ничуть не удивилась.

— Я еду в Оутенхэм, — заявила она. — Если дорогу и вправду размыло, я найду способ обойти это место.

Уинстен, похоже, задался целью не пустить ее в эту деревню. Сговорился с Гитой, подослал беднягу Уигнота. Все старания епископа лишь заставляли Рагну проявлять упорство.

В тот день она ждала, что Эдгар прибудет из Дренгс-Ферри, но юноша не объявился. Это ее разочаровало, ведь она понимала, что нужен очевидец, способный подтвердить ее обвинения. Рагна сомневалась, что справится с мастером Габом без показаний Эдгара.

На следующий день она встала рано.

Надела богатое одеяние темных цветов, темно-коричневого в сочетании с иссиня-черным, как бы показывая серьезность своих намерений. Мысленно подобралась — да, она вроде бы собирается всего-навсего навестить своих подданных, как делала прежде десятки раз, но в Англии это будет впервые. Здесь вообще все по-другому, здесь она уже успела осознать, что предыдущий, норманнский опыт служит слабым подспорьем. Поэтому так важно произвести хорошее впечатление — у крестьян неприятно долгая память, понадобятся годы, чтобы наладить с ними отношения, если повести себя неверно при первом знакомстве.

Рагну порадовало появление Эдгара. Юноша извинился за то, что не прибыл накануне — он пришел в город поздно и не стал стучаться к ней, а заночевал в аббатстве. Хвала небесам, не придется расспрашивать мастера Габа в одиночку.

Пошли на конюшню. Берн с Кэт повесили седельные сумки на вьючную лошадь, оседлали старую кобылу и одноглазого пони, а Рагна вывела из стойла Астрид — и мгновенно поняла, что с ее лошадкой что-то не так.

Астрид то и дело мотала головой, как будто что-то ее непрестанно донимало. После осмотра стало ясно, что лошадка вскидывала голову всякий раз, когда наступала на левое переднее копыто. Рагна знала, что так лошади стараются уменьшить вес, приходящийся на поврежденную конечность.

Она присела и обеими руками осторожно коснулась нижней части ноги Астрид. Ощупала, сначала едва нажимая, потом надавила сильнее. Астрид дернулась и попыталась высвободить ногу.

Было очевидно, что в таком состоянии лошадь непригодна для намеченной поездки.

Рагна, вне себя от ярости, выпрямилась и смерила Уигнота пристальным взглядом.

— Моя лошадь нездорова, — проговорила она холодно, сдерживая бушевавший внутри гнев.

Конюший явно перепугался.

— Наверное, ее укусила или ударила другая, — робко предположил он.

Рагна оглядела остальных животных: все они смотрелись поистине жалко.

— Кого же из этих свирепых тварей ты подозреваешь? — спросила она язвительно.

— Все лошади иногда пинаются, — проблеял Уигнот.

Рагна окинула помещение взглядом, приметила стоявший поодаль ящик с инструментами. Когда лошадей подковывали, использовали в том числе короткие, но тяжелые деревянные молотки, и как раз такой торчал из ящика. Чутье подсказывало, что Уигнот ударил Астрид этим молотком по ноге, но доказательств, разумеется, не было.

— Бедняжка, — негромко сказала Рагна, гладя Астрид по спине, и повернулась к Уигноту: — Если ты не в силах уберечь лошадей, тебе не место на конюшне. Уж всяко ты недостоин быть главным конюхом.

Уигнот набычился, словно чувствовал себя несправедливо обиженным, однако промолчал.

Рагне требовалось подумать.

— Оставайтесь тут, — сказала она Берну и Кэт, — поклажу не снимайте.

Сама покинула конюшню и направилась к своему дому. Эдгар увязался за ней.

Когда проходили мимо пруда, Рагна бросила юноше:

— Эта свинья Уигнот нарочно искалечил мою лошадь. Видимо, он ударил ее молотком для подков. Кость не сломал, конечно, но ушиб сильно.

— Зачем Уигноту это делать?

— Он трус. Кто-то велел ему так поступить, и у него не хватило смелости отказаться.

— Кто же мог отдать такой приказ?

— Епископ Уинстен не хочет, чтобы я поехала в Оутен. Он постоянно придумывает разные отговорки. Дескать, раньше он собирал подати от имени Уилфа, а теперь готов делать это вместо меня.

— Должно быть, он получает неплохой навар.

— Вот именно. Полагаю, он уже на пути в Оутен.

Вошли в дом, но садиться Рагна не стала.

— Просто не знаю, как быть, — призналась она. — Ненавижу сдаваться, но…

— На чью помощь ты можешь положиться, госпожа?

Рагна вспомнила разговор с Олдредом. Людей, способных ей помочь, было немного.

— Пожалуй, на Олдреда, — сказала она задумчиво. — И на шерифа Дена.

— В аббатстве есть лошади, и у Дена тоже.

Рагна кивнула:

— Если ехать в Оутен прямо сейчас, наверняка случится стычка. Уинстен настроен крайне решительно. Боюсь, он не позволит мне собрать подати. Значит, надо изыскать способ настоять на моих правах.

— Ты могла бы вызвать епископа на окружной суд.

Она покачала головой. Дома, в Нормандии, узы крови нередко торжествовали над буквой закона, и вряд ли с этим хоть чуточку лучше обстоит дело в Англии.

— Окружной суд вершит Уилф.

— Он же твой муж.

Рагна пожала плечами, на мгновение вспомнив об Инге. Почему-то ей казалось, что супруг не затруднится с выбором между женой и братом. Эта мысль расстраивала, однако Рагна поспешила ее прогнать:

— Терпеть не могу жаловаться.

— Прости, госпожа, но тогда ты должна сама собрать все подати, а жалуется пусть Уинстен, — рассудительно произнес Эдгар.

Рагна хмыкнула, показывая, что оценила совет, но не уверена в его разумности:

— Мне понадобится поддержка.

— Давай возьмем с собою Олдреда. Он же монах, люди к нему прислушаются.

— Вряд ли настоятель его отпустит. Осмунд слишком робок и не захочет ссориться с епископом.

— Позволь мне поговорить с Олдредом. Он ко мне расположен.

— Что ж, попробуй. Но монаха и страха Божьего может оказаться недостаточно. Нужны воины, а при мне остался только Берн.

— А что насчет шерифа Дена? У него воинов в избытке. Думаю, он поддержит тебя, ведь король поставил его блюсти закон, это его долг.

А Эдгар-то прав, подумала Рагна. Как выяснилось — увы, запоздало, — Уилф с Уинстеном пошли против короля, заключив соглашение с Шербуром и договорившись о свадьбе. Быть может, шериф и вправду увидит повод вмешаться в происходящее.

— Хм… Сдается мне, Ден не упустит возможности досадить епископу Уинстену.

— Лично я в этом уверен.

Рагна приободрилась: впереди неожиданно блеснул лучик света.

— Решено! Поговори с Олдредом, а я пойду к Дену.

— Нам лучше выйти раздельно, чтобы нас не заподозрили в заговоре.

— Разумно. Я иду первая.

Рагна покинула дом и быстрым шагом пересекла двор. Она ни с кем не заговаривала: пусть гадают в страхе, как и на ком она намерена сорвать свою ярость.

Она спустилась с холма и двинулась на окраину города, где обитал шериф Ден.

До чего же неприятно и мерзко осознавать, что Уинстен сумел настроить против нее Уигнота! Она так старалась заручиться верностью местных слуг и простолюдинов — и даже начала думать, что это ей удалось. Кухарка Гильда первой примкнула к Рагне, а остальные с кухни потянулись за нею. Воинам нравился Гарульф — мужчины улыбались, глядя на него, и приговаривали, что он чертовски хорош для мальчишки, — и с этим ничего нельзя было поделать. Однако Рагна настойчиво обхаживала конюших — получается, что зря. Конечно, людям она нравилась, вот только епископа Уинстена они боялись, и это было важнее.

Итак, ей нужна любая поддержка, любая помощь не будет лишней. Но согласится ли Ден? Все возможно — по крайней мере, ему-то не пристало опасаться Уинстена. А что Олдред? Наверное, тоже не откажется. А вот если она ошибается в своих предположениях, то рискует остаться одна.

Двор шерифа выглядел ничуть не менее грозно, нежели двор элдормена. Судя по всему, это делалось с умыслом, чтобы внушать почтение. За высоким частоколом скрывались казарма, конюшни, большая зала и несколько домиков поменьше.

Ден отказался присоединиться к воинству Уилвульфа — дескать, в его обязанности входит поддержание королевского мира в Ширинге и окрестностях, а не разбирательства с разбойниками-валлийцами, тем более его присутствие здесь необходимо, пока элдормен в походе, — к слову, последнее соображение подтверждалось поведением Уинстена.

Рагна нашла Дена в большой зале. Шериф приветливо улыбнулся — еще бы, какой мужчина встретит красивую женщину хмурым взглядом? Жена и дочь были с ним, как и внук, которым он так гордился. Рагна недолго поворковала с малышом, который весело гугукал ей в ответ, а потом перешла к делу:

— Епископ Уинстен норовит лишить меня податей с долины Оутен.

Ден хищно ухмыльнулся, и Рагну охватило ликование.

— Вот, значит, как, — довольно протянул шериф. — Тогда мы должны его проучить.

* * *

О своих намерениях не извещали и не обсуждали их прилюдно, поэтому отбытие на рассвете получилось неожиданным, и никто не имел возможности ускакать из города и заблаговременно предупредить Уинстена. Так что епископа ожидала нечаянная встреча.

Благовещение отмечали в двадцать пятый день марта, вспоминая ту историю из Священного Писания, когда архангел Гавриил явился к Марии и поведал о непорочном зачатии. Было прохладно, но денек выдался солнечным. Как раз кстати, подумалось Рагне, чтобы она показалась жителям долины как новая владелица этих мест.

Она покинула Ширинг на серой кобыле, выделенной Деном. Шериф сам отправился вместе с нею и взял с собой дюжину воинов под началом опытного командира по имени Уигберт. Рагна не переставала восхищаться шерифом и заодно хвалила себя: она делом доказала свою самостоятельность, наглядно объяснила, что не согласна беспрекословно подчиняться родичам мужа. Безусловно, главная схватка еще впереди, однако сам выезд в Оутен — уже достижение.

Берн, Кэт и Эдгар шли пешком. За городом встретились с Олдредом, который ускользнул из аббатства, не испросив разрешения настоятеля.

Рагна торжествовала. Она сумела добиться своего, преодолела все препятствия на своем пути и не поддалась унынию.

Вдруг вспомнилось, как повел себя на ее свадьбе Уигельм, чуть было не расстроивший торжество. Он тогда возмутился тем, что ей отдали во владение долину Оутен, однако Уилвульф быстренько его угомонил. На церемонии Рагна не поняла, зачем Уигельму понадобилось выступать против этого решения на глазах у всех, но теперь у нее забрезжила догадка. По всей видимости, эти двое, Уигельм и Уинстен, давно сговорились присвоить долину Оутен себе — и сочли полезным заранее внушить всем и каждому, что никогда не признавали законность этого дара.

Наверняка все придумал Уинстен, его брат попросту недостаточно умен. Рагна даже поежилась — столь яростная злоба вспыхнула в ее сердце при мысли о епископе. Уинстен злоупотреблял своим положением священнослужителя ради ненасытной алчности. До чего же отвратительно!

Что ж, она взяла верх в одном сражении, но праздновать окончательную победу, разумеется, очень и очень рано. Ей удалось обмануть Уинстена, который так старался удержать ее в Ширинге, однако им вскоре предстоит новая схватка.

Ладно, стоит подумать о том, чего она ждет от этой своей вылазки и на что рассчитывает. Налаживать отношения с людьми — больше не главная цель. Нужно удостовериться, что жители долины осознали: отныне их господин не епископ Уинстен, отныне они подвластны ей, Рагне. Другой возможности их в этом убедить может и не представиться, ведь не будет же шериф Ден сопровождать ее в каждой поездке.

Рагна подробно расспросила Эдгара о жителях Оутенхэма и запомнила имена старосты и прочих, чье мнение имело вес. Юноше она велела держаться позади воинов и не попадаться на глаза местным, пока его не позовут.

По прибытии Рагна с удовольствием отметила, что деревня выглядит зажиточной. При большинстве домов виднелись свинарники, курятники или коровники, на отдельных дворах встречались все три постройки сразу. Рагне хорошо было известно, что за достатком всегда идет торговля, и она допустила, что местоположение Оутенхэма — деревня стояла у горловины долины — естественным образом делает поселение средоточием здешних торговых путей.

Значит, ее обязанностью будет поддерживать и увеличивать этот достаток как для себя, так и для блага простых людей. Ее отец всегда говорил, что у знатного человека обязанностей ничуть не меньше, чем прав.

Как ни странно, деревня словно обезлюдела, но вскоре стало понятно, что большая часть жителей собралась на просторной лужайке между церковью и таверной.

Посреди лужайки восседал епископ Уинстен. Он сидел в широком кресле на четырех ножках, подложив под себя подушку, такие кресла предназначались для церемоний. По сторонам от него стояли двое мужчин. Первый, судя по выбритой макушке, явно деревенский священник, и зовут его, как говорил Эдгар, вроде бы Драка. А второй, крупный и краснолицый, наверняка тот самый Дудда, староста деревни.

На земле были разложены всевозможные товары для обмена. Монеты постепенно получали хождение в народе, однако многие крестьяне до сих пор платили подати натурой. Люди епископа грузили на две большие телеги бочки и мешки, домашнюю птицу в деревянных клетках, копченую и соленую рыбу и мясо. Поросят и ягнят пока заперли во временных загонах у стены церкви.

На грубом трехногом столике лежали многочисленные палки с насечками и громоздились стопки серебряных монет. Помощник Уинстена, дьякон Итамар, держал в руках длинный пергаментный свиток, ветхий, весь в пятнах и с потертыми краями, исписанный плотными строчками — должно быть, на латыни. Это, судя по всему, список податей, причитавшихся с каждого хозяйства; Рагна мгновенно решила, что заберет этот список себе.

Словом, зрелище было вполне привычное, хорошо знакомое по Нормандии, поэтому она, окинув взглядом лужайку, сосредоточилась на Уинстене.

Тот вскочил с кресла и разинув рот уставился на новоприбывших. По его лицу было понятно, что епископ напуган и озадачен. Несомненно, он посчитал, что, повредив Астрид копыто, принял все меры к тому, чтобы Рагна не смогла покинуть Ширинг. Но теперь ему стало предельно ясно, что он сильно ее недооценил.

— Как ты?.. — Он спохватился и оборвал себя.

Рагна направила лошадь в его сторону, и толпа деревенских раздалась перед нею. Левой рукой она держала поводья, а в правой сжимала хлыст.

Надо отдать Уинстену должное, думать он умел быстро.

— Дама Рагна, добро пожаловать в долину Оутен! — воскликнул он. — Мы, признаться, удивлены, но для нас большая честь видеть тебя здесь.

Епископ было протянул руку и хотел взять ее лошадь под уздцы, но Рагна нарочно чуть приподняла хлыст, как бы намереваясь ему помешать. Он заметил это движение и попятился.

Рагна проехала мимо.

Ей часто доводилось говорить с множеством людей на открытом воздухе, и она знала, как сделать так, чтобы ее голос слышали все.

— Жители долины Оутен, меня зовут Рагна, и я ваша новая госпожа.

В наступившей тишине, под выжидательным взглядом Рагны, один крестьянин в толпе опустился на колено, за ним другой, и довольно скоро уже все деревенские выразили ей свое почтение.

Она повернулась к сопровождающим.

— Заберите телеги, — распорядилась она.

Шериф кивнул, подтверждая ее слова.

Командовал воинами Уигберт, невысокий, жилистый и суровый на вид, вспыльчивый и вечно нарывавшийся на драку. Его помощником был широкоплечий верзила Годвин, и обыкновенно люди пугались именно Годвина, но из этих двоих он был дружелюбнее и спокойнее, а вот Уигберта следовало бояться по-настоящему.

— Это мои повозки, — возразил Уинстен.

— Ты получишь их обратно, но не сегодня, — ответила Рагна.

Среди людей епископа преобладали слуги, а не воины, и потому многие поспешно отступили, едва Уигберт с Годвином шагнули к телегам.

Жители деревни продолжали стоять на коленях.

— Рагна, подожди, прошу тебя! Эй, люди, вы согласны покориться какой-то женщине?

Деревенские не откликнулись. Они вовсе не собирались вмешиваться в господскую распрю. Склонять колени можно перед кем угодно, это все мелочи, важно-то другое — кому придется платить подати.

Рагну нисколько не смутил выпад Уинстена.

— Разве ты не слышал, епископ, о великой принцессе Этельфледе, дочери короля Альфреда, владычице всей Мерсии? — Олдред уверял, что большинство простолюдинов помнит об этой замечательной женщине, которая умерла всего восемь десятков лет назад. — Она стала одной из величайших правительниц этого острова!

— Но она была из англов! — крикнул Уинстен. — А ты…

— Епископ, ты сам готовил мой брачный договор. Ты давно знал, что долина Оутен должна перейти в мое владение. Когда ты прибыл в Шербур и встретился с графом Хьюбертом, неужто ты не догадывался, что находишься в Нормандии и просишь у благородного норманна руки его дочери-норманнки?

В толпе послышались смешки, и Уинстен покраснел от гнева.

— Люди привыкли нести подати мне, — сказал он. — Отец Драка подтвердит.

Епископ со значением посмотрел на деревенского священника.

Тот выглядел испуганным и кое-как выдавил из себя:

— Слова епископа правдивы.

Рагна усмехнулась:

— Отец Драка, кто владетель долины Оутен и деревни Оутенхэм?

— Миледи, я всего лишь бедный деревенский священник…

— Но тебе же ведомо, кто владеет твоей деревней, так?

— Да, миледи.

— Тогда ответь на вопрос.

— Миледи, нас известили, что отныне долиной владеешь ты.

— Так кому люди должны платить подати?

— Тебе, миледи, — пробормотал Драка.

— Громче, будь добр, чтобы все тебя слышали.

Священник осознал, что выбора у него нет:

— Люди должны платить подати тебе, миледи.

— Благодарю. — Рагна оглядела толпу, помедлила и сказала: — Встаньте, прошу вас.

Люди подчинились.

Отлично, ее слушаются, но это только начало.

Она спешилась и подошла к столу. Все молча глазели на нее, гадая, что будет делать дальше.

— Ты Итамар, верно? — спросила она у помощника Уинстена. Пока дьякон хлопал глазами, она выхватила пергаментный свиток из его руки. Застигнутый врасплох, он не оказал ни малейшего сопротивления. В свитке, и вправду составленном на латыни, значилось, какими податями облагаются хозяйства деревни, и список содержал множество нацарапанных вручную дополнений — это явно имена сыновей и внуков тех, кто поселился в Оутенхэме когда-то и кого занесли в список изначально.

Рагна решила, что будет полезно похвастаться своей образованностью.

— До кого ты успел дойти с утра? — спросила она Итамара.

— До пекаря Вильмунда.

Она провела пальцем по списку и прочла вслух:

— Вильмундус Пистор[32]. Здесь сказано, что он должен платить тридцать шесть пенсов в четверик. — В толпе изумленно зашептались, дивясь тому, что Рагна не просто умеет читать, а знает латынь. — Вильмунд, покажись.

Пухлый молодой мужчина с белыми следами муки в черной бороде выступил вместе с женой и сыном-подростком. Все они держали в руках кошельки. Пекарь медленно отсчитал двадцать пенни цельными монетами, а его жена набрала еще десять половинками.

— Как тебя зовут? — обратилась к ней Рагна.

— Регенхильд, миледи, — ответила она настороженно.

— А это твой сын?

— Да, миледи, его зовут Пенда.

— Славный паренек.

— Спасибо, миледи, — Регенхильд несмело улыбнулась.

— Сколько тебе лет, Пенда?

— Пятнадцать, миледи.

— Ты высокий для своего возраста.

— Ну да, — Пенда покраснел.

Он отсчитал шесть пенни четвертинками, теперь вся подать была выплачена. Эти трое вернулись в толпу, явно довольные тем вниманием, которым их удостоила знатная дама. Пусть она всего-навсего проявила к ним интерес как к людям, а не только к источнику доходов, они запомнят этот день на долгие годы.

Рагна повернулась к старосте Дудде и, притворяясь, будто ничего не знает, попросила:

— Расскажи-ка мне об этих палках с насечками.

— Они от Габерта, мастера с каменоломни, — объяснил Дудда. — Каждая палка — это отдельная покупка, а один камень из пяти принадлежит нашему господину.

— То есть мне.

Дудда угрюмо кивнул:

— Так нам сказали.

— Кто из вас Габерт?

Худой мужчина со шрамами на руках выступил вперед и закашлялся. Палок на столе насчитывалось семь, лишь одна из них была с пятью зарубками. Рагна взяла эту палку как бы невзначай.

— Поведай мне, Габ, какую сделку ты записал вот тут.

— Покупателем был паромщик Дренг, миледи. — Габ говорил хрипло и постоянно кашлял — без сомнения, надышался за много лет пыли в каменоломне.

Словно пытаясь понять запись, Рагна проговорила:

— Итак, Дренг купил у тебя пять камней.

— Верно, миледи. — Габ смотрел исподлобья, словно гадая, что у нее на уме. — Я должен отдать тебе цену одного из них.

Она повернулась к Дудде:

— Правильно?

Староста помялся, будто предчувствуя неприятности, но не понимая, откуда те могут исходить.

— Да, миледи.

— Хм… Со мною вместе прибыл строитель Дренга.

Рагна услышала два или три испуганных возгласа; похоже, догадалась она, кое-кто из жителей знал о мошеннических проделках Габа. Сам мастер внезапно скривился, а красное лицо Дудды вдруг посерело.

— Иди сюда, Эдгар, — позвала Рагна.

Эдгар вышел из-за спин воинов и слуг и приблизился к Рагне. Дудда испепелил его ненавидящим взглядом.

— Сколько камней ты приобрел в моей каменоломне, Эдгар?

Габ быстро вставил:

— Ровно пять, так ведь, парень?

— Не так, — возразил Эдгар. — На крышу пивоварни пяти камней мало. Я купил десять.

Габ явно перетрусил:

— Просто недоглядел, миледи, клянусь! С кем не бывает…

— Недоглядел, говоришь? — переспросила Рагна строго.

— Клянусь, миледи…

— Замолчи. — Рагна предпочла бы избавиться от Габа, но подходящей замены мастеру на каменоломне прямо сейчас у нее не было, и потому она решила сделать добродетель из нужды. — Я не стану тебя наказывать. Я лишь повторю слова Господа нашего, обращенные к прелюбодейке: ступай и впредь не греши[33].

Толпа удивилась, но, похоже, одобрила это решение. Рагна надеялась, что сумела показать себя владетелем, которого нельзя обмануть, но который не чужд милосердия.

Она повернулась к Дудде:

— А вот тебя я прощать не намерена. Твой долг состоит в том, чтобы заботиться об имуществе своего господина, и ты этим долгом пренебрег. Ты больше не староста.

Она прислушалась к гомону толпы. Да, звучали удивленные восклицания, но никто как будто не роптал, должно быть, люди не сильно жалели Дудду.

— Пусть выйдет человек по имени Серик.

Мужчина лет пятидесяти, глядя по сторонам, протолкался вперед и поклонился Рагне.

— Мне говорили, что Серик — честный человек, — сказала она, посматривая на деревенских.

Она не спрашивала, а утверждала, иначе людям могло почудиться, будто выбор был за ними. Но Рагна обратила внимание на то, что несколько человек одобрительно хмыкнули, а другие согласно закивали. Пожалуй, чутье Эдгара не подвело: Серик может быть полезен.

— Отныне ты староста этой деревни, Серик.

— Спасибо, миледи, — поблагодарил Серик. — Клянусь быть честным и справедливым.

— Хорошо. — Рагна перевела взгляд на помощника епископа Уинстена: — Итамар, твои услуги больше не требуются. Отец Драка, займи его место.

Драка встрепенулся, покосился на Уинстена, но все же сел за стол, а Серик встал рядом с ним.

Разгневанный епископ удалился, его люди поспешили за ним.

Рагна огляделась. Жители деревни молча ждали ее дальнейших действий. Она сумела возвысить себя в их глазах, убедила, что ее распоряжения должны исполняться беспрекословно. Словом, утвердила свою власть — и осталась вполне довольной тем, как все вышло.

— Что ж, — сказала она, — давайте продолжим.

19

Июнь 998 г.

Олдред покинул Ширинг верхом на своем пони Дисмасе и двинулся в сторону Кума. Поскольку в одиночку перемещаться было небезопасно, он присоединился к старосте Оффе, который направлялся в Мьюдфорд. Монах вез письмо настоятеля Осмунда приору — ничего особенно важного, обычная деловая переписка по поводу земли, которая неким причудливым образом оказалась в совместном владении сразу двух монастырей. В седельной суме Олдреда, тщательно обернутый полотном, лежал драгоценный список «Бесед» папы Григория Великого[34], скопированный и разукрашенный в скриптории Ширингского аббатства: это был дар приорству в Куме. Олдред надеялся получить от Ульфрика ответный дар — еще одно сочинение для библиотеки в Ширинге. Порой книги покупали и продавали, но куда чаще ими обменивались. Впрочем, истинной причиной, по которой Олдред отправился в Кум, не были ни письмо, ни книга: на самом деле монах расследовал темные делишки епископа Уинстена.

Он хотел прибыть в Кум сразу после мидсоммера, когда в городе окажутся Уинстен и Дегберт, если они будут следовать своему привычному распорядку. Олдред поставил себе целью разузнать, чем занимаются порочные двоюродные братья, и выяснить, связаны ли их городские похождения каким-либо образом с тайной Дренгс-Ферри. Конечно, настоятель строго-настрого велел ему прекратить расследование и более не лезть в это дело, однако Олдред отнюдь не собирался подчиняться.

Монастырь в Дренгс-Ферри произвел на него настолько неизгладимое впечатление, что Олдред чувствовал себя оплеванным и поруганным. Как можно гордиться тем, что ты — человек Божий, если другие люди, носящие такое же, как у тебя, облачение, ведут себя как распутники? Дегберт и его приспешники своими поступками оскверняют все, во что монах верил. Поэтому он был готов нарушить клятву послушания ради того, чтобы прикрыть эту обитель разврата и нечестия.

Отправившись в путь, он всю дорогу изводился дурными предчувствиями. Как ему узнать, чем занимаются в городе Уинстен и Дегберт? Можно, конечно, проследить за ними, но вдруг они засекут слежку? Хуже того, в Куме хватало домов, куда доступ человеку Божьему был заказан. Уинстен и Дегберт вполне могли посещать такие дома незаметно, а то и вовсе не обращать внимания на досужую молву, но Олдреду было просто невозможно выдать себя за завсегдатая подобных заведений, так что его мгновенно бы опознали — и тогда монаха ожидали бы самые разные неприятности.

Путь вел через Дренгс-Ферри, поэтому Олдред решил попросить помощи у Эдгара.

Прибыв в деревню, он сначала отправился в монастырь, куда вошел с высоко поднятой головой. Олдреда там и раньше не слишком-то привечали, а теперь возненавидели, чего нисколько не скрывали. В этом не было ничего удивительного. Он пытался распустить монастырь, лишить местных священников привычного уюта и праздности; вряд ли они такое простят. Милосердие и прощение относились к тем многочисленным христианским добродетелям, которых эти люди не придерживались. Все же Олдред настоял на том, чтобы они оказали ему гостеприимство, положенное для духовенства. Он не собирался прятаться в таверне, не ему должно быть стыдно. Это Дегберт со своими священниками погряз во грехах и предавался занятиям, оскорбившим архиепископа Кентерберийского, это они должны забиваться в углы и смотреть в пол. Они по-прежнему в монастыре только потому, что за них горячо вступился епископ Уинстен, а по какой тайной причине тот их защищал, Олдред и стремился выяснить.

Он не хотел рассказывать, что едет в Кум и будет в городе одновременно с Уинстеном и Дегбертом, поэтому прибегнул ко лжи во спасение и невинно сообщил, что якобы направляется в Шерборн, городок в нескольких днях пути от Кума.

После унылого ужина и скоротечной службы собеседования[35] Олдред отправился на поиски Эдгара. Он нашел юношу возле таверны: Эдгар сидел на скамье и качал на коленях младенца. В последний раз до этого они виделись, когда Рагна одолела епископа Уинстена в Оутенхэме.

Эдгар как будто искренне обрадовался Олдреду, а монах опешил при виде младенца.

— Неужели твой? — спросил он растерянно.

Эдгар с улыбкой покачал головой:

— Нет, это дочка моих братьев. Ее зовут Уинсвит, если по-домашнему, то Уинни. Ей почти три месяца. Красавица, правда?

Для Олдреда девочка ничем не отличалась от всех прочих младенцев — круглолицая, лысая, как священник, слюнявая и совсем не привлекательная.

— Да, красавица, — ответил он, покривив душой. Это была его вторая ложь за сегодня, и ему предстояло долго отмаливать сей грех.

— Что привело тебя сюда? — поинтересовался Эдгар. — Вряд ли ты приехал полюбезничать с Дегбертом.

— Найдется местечко, где мы можем поговорить, не опасаясь, что нас подслушают?

— Идем, я покажу тебе свою пивоварню, — Эдгар тут же встал. — Погоди, ладно? — Он скрылся в таверне и быстро вернулся, уже без младенца.

Пивоварня стояла неподалеку от реки, чтобы за водой не приходилось бегать невесть куда, причем, как полагалось, здание поставили так, чтобы все отходы уносило течением. Так было заведено во всех прибрежных поселениях.

Крыша пивоварни была из дубовой черепицы.

— Помнится, ты хотел делать каменную крышу, — заметил Олдред.

— Хотеть мало, — беззаботно отозвался Эдгар. — Выяснилось, что камень никак не порезать на плитку нужной толщины. Куски выходили то слишком толстые, то чересчур тонкие. Пришлось отказаться. — Он усмехнулся. — Впредь я запомню, что придумать — это полдела, надо еще осуществить придуманное.

Внутри сильно пахло заброженным суслом, запах шел от большого бронзового котла, подвешенного над квадратным очагом с каменными стенками. Пустые бочонки и мешки с зерном стояли в отдельном помещении. Каменный пол был чистым.

— Прямо дворец! — восхитился Олдред.

Эдгар улыбнулся:

— Главное, что не сгорит. Ладно, что такого важного ты хотел обсудить наедине? Не терпится узнать.

— Я еду в Кум.

Эдгар сообразил сразу:

— Уинстен и Дегберт отправятся туда через несколько дней.

— Да. Я намерен выяснить наконец, чем они там занимаются. Но вот какая беда — сам я не могу следить за ними незаметно, особенно если начнут захаживать в дома… э… скажем так, с дурной славой.

— И что ты надумал?

— Помоги мне приглядеть за ними. Тебе будет проще затеряться в толпе.

Эдгар ухмыльнулся:

— Ба, никак монах зовет меня в гости к Мэгс?

Олдред скривился от отвращения:

— Я сам с трудом в это верю.

Эдгар снова стал серьезным:

— Наверное, я мог бы отпроситься в Кум за сырьем. Дренг мне доверяет.

Олдред несказанно удивился:

— Да ты что?

— Ага. Думал меня подловить, выдал лишние деньги на покупку камней, ждал, видно, что я присвою остаток. Эх, какая у него рожа была, когда я вернул ему непотраченное! Теперь он все чаще поручает мне вести дела, а сам отговаривается своей пресловутой больной спиной.

— Чем особенным торгуют в Куме?

— Нам скоро понадобятся новые веревки, в Куме они дешевле. Пожалуй, я смогу уйти прямо завтра.

— Нам ни к чему путешествовать вместе. Не хочу, чтобы принялись болтать, что мы с тобой сотрудничаем.

— Тогда отпрошусь на следующий день после мидсоммера и поплыву на плоту.

— Отлично! — Олдред искренне поблагодарил юношу.

Они вышли из пивоварни. Солнце уже садилось.

— Когда доберешься до Кума, ищи меня в монастыре, — заключил Олдред.

— Удачи тебе, — пожелал Эдгар, и они расстались.

* * *

Через пять дней после мидсоммера Эдгар поглощал сыр в кумской таверне под названием «Моряки», и тут кто-то сказал, что Уинстен с Дегбертом прибыли утром в город и остановились в доме Уигельма.

Тан Уигельм восстановил свой двор, разрушенный викингами год назад. Эдгару не составляло труда следить за единственным входом, тем более что таверна располагалась буквально в двух шагах от ворот.

Это была скучная работа, и он коротал время, размышляя о тайнах епископа Уинстена. Юноше приходили на ум всевозможные гнусные пороки, которым епископ мог предаваться в Куме, но он никак не мог понять, при чем тут Дренгс-Ферри, сколько ни ломал голову над этой загадкой.

В первый вечер после прибытия Уинстен с Уигельмом и их двоюродный брат сидели дома. Эдгар следил за воротами, пока не сгустились сумерки, а на дворе не начали гасить огни, после чего вернулся в аббатство на ночлег и честно сказал Олдреду, что ему не о чем докладывать.

Он боялся попасться, ведь большинство жителей Кума его знало, не понадобится много времени, чтобы они начали гадать, чем занят сын бывшего городского корабела. Он купил веревку и еще кое-что, пропустил кружку-другую эля с горсткой старых приятелей, осмотрел восстановленный город, теперь ему требовался иной предлог, чтобы задержаться подольше.

Стоял июнь, и Эдгару вспомнилась поляна в лесу, где росла дикая земляника. Это было лакомство, которое трудно отыскать, но от которого на языке появлялся особый, терпкий и водянистый привкус. Он покинул город, когда монахи отправились на утреннюю службу, и углубился на добрую милю в лес. Ему повезло: земляника как раз поспела. Эдгар набрал целый мешок, возвратился в город и сел продавать ягоды у ворот на двор Уигельма. Там крутилось множество людей, прохожие сновали туда и сюда, так что продавец ни у кого не вызывал подозрений. Просил Эдгар по фартингу за два десятка ягод.

К полудню он продал все, что набрал, и обзавелся полным карманом мелочи. Он вернулся в таверну, расположился снаружи и попросил кружку эля.

Бриндл, которого Эдгар взял с собой в Кум, вел себя непривычно. Казалось, что пес растерялся, вновь очутившись в городе, который когда-то хорошо знал, и не понимает, что произошло. Он бегал по улицам, возобновляя знакомство с городскими собаками, и озадаченно обнюхивал заново отстроенные дома. Радостно загавкал, когда унюхал каменную маслобойню, уцелевшую после пожара, а потом полдня просидел возле двери, словно ожидая появления Сунгифу.

— Я знаю, каково тебе, приятель, — сказал ему Эдгар сочувственно.

Рано вечером Уинстен, Уигельм и Дегберт вышли из дома Уигельма. Эдгар поспешил отвернуться из опасения, что Уинстен способен его узнать.

Впрочем, Уинстен явно думал о неких предстоящих удовольствиях. Его братья оделись нарядно, а сам епископ сменил длинное черное облачение священнослужителя на короткую рубаху под легким плащом, застегнутым золотой булавкой. Выбритую макушку он спрятал под высокой шапкой.

Трое мужчин, пошатываясь, побрели по пыльным городским улицам.

Они двинулись к «Морякам», самой большой и, пожалуй, лучшей в городе таверне. Там всегда было многолюдно, и Эдгар счел возможным зайти внутрь и заказать кружку эля, а Уинстен потребовал кувшин крепкого медового напитка, иначе медовухи, и расплатился монетами из толстого кожаного кошеля.

Пока Эдгар медленно пил свой эль, Уинстен не делал ничего особо примечательного: пил, хохотал, слопал миску креветок и запустил руку под юбку служанки. Создавалось впечатление, что он вовсе не пытается остаться неузнанным; с другой стороны, он все-таки соблюдал некие приличия и не пускался в совсем уж откровенный загул.

Уже смеркалось, а Уинстен, похоже, твердо вознамерился напиться вдрызг. Когда трое братьев наконец вышли из таверны, Эдгар последовал за ними не то чтобы по пятам, но достаточно близко: он был уверен, что эти бражники не станут оборачиваться и глазеть по сторонам.

Хотя… Они ведь могли давно его заметить, нарочно притворились пьяными, а теперь уводят подальше от людных мест, чтобы напасть исподтишка. Если так, его, конечно, забьют до полусмерти, от троих ему не защититься. Эдгар стиснул зубы и велел себе не бояться.

Братья пошли к Мэгс, Эдгар не отставал.

Мэгс обновила свое заведение и обставила его с роскошью, достойной королевского дворца: на стенах шпалеры, на полу тюфяки, на сиденьях подушки. Сразу две пары ублажали друг друга под одеялами, еще имелись ширмы, скрывавшие тех, чьи пристрастия были слишком уж необычными или порочными для всеобщего обозрения. В доме удовольствий трудились то ли восемь, то ли десять девиц — и пара юношей, причем некоторые изъяснялись с чужеземным выговором. Эдгар догадался, что большинство шлюх составляли рабыни, прикупленные Мэгс на невольничьем рынке в Бристоле.

Уинстен немедленно завладел вниманием, как и следовало ожидать, ведь пожаловал высокородный гость. Сама Мэгс принесла ему кружку с вином, поцеловала в губы, встала рядом с ним и принялась расписывать достоинства своих девушек: вон у той большая грудь, та отменно ласкает губами, а вон та сбрила все волосы на теле.

Довольно долго никто даже не смотрел на Эдгара, но в конце концов привлекательная ирландка обнажила перед ним свою розовую грудь и спросила, что доставит ему удовольствие. Смущенный, юноша ответил, что ошибся домом, и поскорее ушел.

Теперь стало понятно: Уинстен творил то, чего никак не подобало делать епископу, и лишь отчасти прятал свои сомнительные услады. Правда, Эдгар по-прежнему не мог ответить на вопрос, отчего епископ столь упорно цепляется за Дренгс-Ферри.

Уже совсем стемнело, когда трое гуляк вышли из дома Мэгс, но домой они не собирались. Зато следить теперь стало намного проще. Они двинулись к дому недалеко от берега, Эдгар знал, что этот дом принадлежит торговцу шерстью Кинреду, самому, пожалуй, богатому человеку в Куме после Уигельма. Дверь была открыта — дом проветривали перед сном, — и братья вошли внутрь.

Эдгар не мог последовать за ними, но осторожно заглянул в дверной проем. Гости расселись вокруг стола, непринужденно о чем-то болтая. Уинстен достал свой кошель.

Юноша затаился в темном проулке напротив.

Вскоре к дому подошел хорошо одетый мужчина средних лет, незнакомый Эдгару. Огляделся, словно удостоверяясь, что попал туда, куда хотел, и сунул голову в дверь. В свете, лившемся из дома, Эдгар разглядел, что одежда на нем дорогая, однако выглядит как с чужого плеча. Мужчина что-то спросил — Эдгар, естественно, не расслышал, — а в ответ раздались радостные возгласы, и незнакомец исчез в доме.

Дверь закрылась.

Тем не менее до Эдгара доносились звуки изнутри, да и гости, явно разгорячившись, заговорили громче. Вот с узнаваемым стуком прокатились по столу игральные кости, а дальше гости наперебой загомонили:

— Десять пенсов!

— Две шестерки!

— Я выиграл, я выиграл!

— Дьявол побери эти кости!

По всей видимости, Уинстен сполна насладился выпивкой и блудодейством, теперь настал черед предаться иному азарту.

После долгого ожидания в переулке Эдгар услышал удар монастырского колокола, звавший монахов на полуночную службу — первую службу нового дня. Игра как будто завершилась. Гуляки вывалились наружу и направились домой, светя себе горящими ветками, которые они забрали из очага. Эдгар отступил глубже в проулок, но отчетливо расслышал слова Уинстена:

— Удача была к тебе благосклонна, мсье Робер!

— Ты умеешь держать удар, милорд, — отозвался голос с иноземным выговором. Должно быть, решил Эдгар, тот мужчина в одежде с чужого плеча был франкским или норманнским торговцем.

— Надеюсь, у меня будет случай отыграться.

— С удовольствием сыграю снова.

Вот так, выходит, Эдгар потратил целый вечер лишь ради того, чтобы выяснить, что епископ — заядлый игрок.

Братья свернули к дому Уигельма, а таинственный Робер пошел в противоположном направлении. Поддавшись необъяснимому порыву, Эдгар зашагал за ним.

Чужестранец добрался до берега, подобрал полу рубахи и ступил в воду. Эдгар следил за ним — точнее, за горящей веткой в море, — пока чужак не поднялся на борт какого-то судна. Свет факела на мгновение выхватил из мрака широкие обводы и высокий корпус. Похоже на норманнское грузовое судно.

Затем свет погас, и Эдгар потерял чужака из вида.

* * *

Рано утром на следующий день Эдгар встретился с Олдредом и признался, что пребывает в растерянности.

— Уинстен тратит церковные деньги на вино, женщин и кости, но вовсе не делает из этого тайны.

Впрочем, Олдреда сильно заинтересовала подробность, которую сам Эдгар счел не заслуживающей внимания:

— Говоришь, Уинстен нисколько не огорчился проигрышу?

Эдгар пожал плечами:

— Если и огорчился, то умело это скрывал.

Олдред недоверчиво покачал головой:

— Игроки всегда хотят выигрывать, иначе им не получить острых ощущений.

— Как бы то ни было, он просто пожал этому Роберу руку и сказал, что с нетерпением ждет возможности отыграться.

— Что-то здесь не так.

— Тебе виднее, конечно, но я свои догадки исчерпал.

— Значит, далее загадочный мсье Робер сел на корабль, предположительно его собственный. — Олдред постучал пальцами по столу: — Я должен поговорить с ним.

— Я с тобой.

— Ладно. Скажи, а есть ли в Куме меняла? Должен быть, ведь это порт.

— Обычно ювелир Уин берет чужеземные деньги в переплавку.

— Ювелир? Тогда у него должны быть весы и гирьки для взвешивания серебра и всего остального.

— Наверняка есть.

— Думаю, мы заглянем к нему чуть позже.

Эдгар недоуменно хмыкнул, будучи не в силах уследить за полетом мысли Олдреда:

— Но зачем?

— Прояви терпение. Я и сам пока толком не знаю. Идем искать этого Робера.

Они покинули монастырь. До сих пор Эдгар и Олдред избегали показываться на городских улицах вместе, но сейчас монах явно слишком разволновался, чтобы заботиться о таких мелочах.

Эдгар повел спутника к берегу. Сам юноша тоже испытывал некое предвкушение: пусть он по-прежнему мало что понимал, его не отпускало ощущение, что разгадка все ближе.

Норманнское судно стояло под погрузкой: у кромки воды виднелся холмик железной руды, моряки сгребали руду в бочки, перетаскивали на судно и высыпали в трюм. Мсье Робер наблюдал за происходящим с берега. У него на поясе Эдгар заметил туго набитый кожаный кошель.

— Вон он.

Олдред подошел к чужестранцу и представился, а затем сказал:

— Мсье Робер, позволь сообщить тебе кое-что личное и очень важное. Сдается мне, вчера вечером тебя обманули.

— Обманули? — переспросил Робер. — Но я же выиграл.

Эдгар разделял озадаченность чужака. Как его могли обмануть, когда он ушел с кошельком, полным денег?

— Пойдем со мной к местному ювелиру, и я все объясню, — посулил Олдред. — Клянусь, эта прогулка не будет напрасной.

Робер долго и пристально разглядывал Олдреда, но затем, похоже, решил довериться монаху:

— Что ж, идем.

Эдгар привел их к Уину, каменный дом которого уцелел после нападения викингов. Ювелир, коротышка лет пятидесяти с большими залысинами, завтракал вместе с семьей — молодой женой (это вторая, вспомнилось Эдгару) и двумя маленькими детьми.

— Доброе утро, мастер, — поздоровался Эдгар. — Рад видеть тебя в добром здравии.

Уин проявил ответную любезность:

— Здравствуй, Эдгар. Как дела у твоей матушки?

— По правде говоря, возраст уже сказывается.

— Все мы не молодеем. Ты вернулся в Кум?

— Я тут по делам. А это брат Олдред, армарий аббатства Ширинг, он на несколько дней остановился в монастыре.

— Рад познакомиться, брат Олдред, — учтиво произнес ювелир. Он явно пытался сообразить, с какой стати к нему пожаловали такие гости.

— С нами мсье Робер, владелец корабля в гавани.

— Рад познакомиться, мсье.

Тут вмешался Олдред:

— Уин, я попрошу тебя взвесить несколько английских пенни, доставшихся мсье Роберу.

Эдгар наконец-то осознал, к чему клонит Олдред. Вот так поворот!

Уин помедлил, но упрямиться не стал: оказать услугу монаху считалось делом богоугодным, которое непременно окупится.

— Разумеется. Идемте в мою мастерскую.

Он шел впереди, остальные следовали за ним; чужак Робер все еще недоумевал, но не сопротивлялся.

Мастерская Уина отчасти походила на мастерскую Катберта в монастыре, Эдгар видел сходство во многом: тут и очаг, и наковальня, и множество инструментов, и прочный, окованный железом сундук, где мастер, верно, держал запасы драгоценных металлов. На верстаке стояли изящные весы в форме буквы Т, чашки свисали с каждой стороны перекладины.

— Мсье Робер, — обратился к чужестранцу Олдред, — мы хотим взвесить пенни, которые вы выиграли прошлой ночью в доме Кинреда.

Эдгар не сдержал возгласа, начиная понимать, как могли обмануть Робера.

Чужак снял с пояса кошель, битком набитый иноземными деньгами вперемешку с английскими. Спутники терпеливо ждали, пока он выберет английские монеты с крестом на одной стороне и головой короля Этельреда на другой. Робер плотно закрыл кошель и снова повесил на пояс, а потом отсчитал пенни — всего шестьдесят три штуки.

— Ты выиграл все эти монеты прошлой ночью? — уточнил Олдред.

— Большую часть, — не стал юлить Робер.

— Будь добр, положи шестьдесят пенни в лоток — какой угодно, по твоему выбору, — попросил Уин. Когда Робер это сделал, ювелир взял из шкатулки несколько продолговатых гирек; на взгляд Эдгара, отлили их из свинца. — Шестьдесят пенни должны весить ровно три унции.

Ювелир положил гирьки на второй лоток, и тот резко опустился вниз. Эдгар ахнул от изумления, а Уин сказал Роберу:

— Твои пенни легкие.

— Что это значит? — не понял Робер.

Эдгар знал ответ на его вопрос, но молчал: пусть Уин объясняет.

— Большинство серебряных монет содержит толику меди для прочности монет, чтобы они медленнее изнашивались. В английских пенни одна часть меди приходится на девятнадцать частей серебра. Вот. — Уин сняла с лотка гирьку весом в унцию и положил вместо нее другую, полегче, потом следующую. — Медь легче серебра. — Оба лотка уравновесились. — В твоих пенни, думаю, приблизительно десять частей меди на десять частей серебра. Разница настолько мала, что не бросается в глаза, но это подделка.

Эдгар утвердительно кивнул. Вот и разгадка тайны: Уинстен чеканил дурную монету. Более того, играл епископ явно ради того, чтобы обменять дурные монеты на хорошие. Если Уинстен выигрывал, он получал настоящие серебряные пенни, а когда проигрывал, то расплачивался подделками. Неплохой доход, особенно со временем.

Лицо Робера покраснело от гнева.

— Я не верю тебе, ювелир! — воскликнул он.

— Хочешь доказательств? Ладно. У кого-нибудь есть хорошая монета?

У Эдгара были при себе деньги Дренга. Он дал Роберу один пенни. Робер взял в руку нож и поскреб монету рядом с головой Этельреда. Царапина была едва заметной.

— Эта монета подлинная, — пояснил Уин. — Сколько ты ее ни царапай, хоть насквозь продырявь, цвет будет один и тот же. А теперь поскреби свою.

Робер вернул Эдгару его пенни, взял монету с чашки весов и провел по ней кончиком ножа. Царапина на монете Эдгара отливала серебром, а эта вышла какой-то бурой.

— Смесь серебра и меди в равных количествах дает именно такой цвет, — сказал Уин. — Те, кто подделывает монеты, серебрят их, промывая в купоросе: тот удаляет медь с поверхности, но глубже металл бурый.

— Треклятые англичане играли со мной дурными деньгами! — взревел Робер.

— Один так точно, — откликнулся Олдред.

— Я призову к ответу Кинреда!

— Думаю, Кинред не виноват. Сколько вас было за столом?

— Пятеро.

— А почему ты винишь хозяина дома?

Робер призадумался:

— Значит, обман сойдет мошеннику с рук?

— Нет, если ты послушаешь меня, — решительно сказал Олдред. — Но если ты начнешь бросаться обвинениями, все попросту отмахнутся от тебя. Хуже того, злодей узнает, что мы его подозреваем, и улизнет от ответа.

— Но что мне делать со всеми этими дурными монетами?

Олдред ничуть не сочувствовал чужестранцу:

— Не стоит поддаваться греху азарта, Робер. Расплавь монеты, сделай себе кольцо и носи его как напоминание о греховности погони за наваждениями. Вспомни, римские воины под распятием бросали кости, притязая на одежду Господа нашего Иисуса[36].

— Я подумаю об этом, — угрюмо сказал Робер.

Эдгар сомневался, что Робер переплавит дурную монету. Скорее всего, он их потратит — по одной, чтобы легкий вес был не так заметен. Но это уже не имело значения, ибо Олдред достиг того, к чему стремился: Робер точно никому не расскажет о монетах, возжелай он их потратить. Значит, Уинстен не узнает, что его тайна раскрыта.

Монах между тем повернулся к Уину:

— Прошу тебя ни с кем не делиться этими сведениями — по той же причине.

— Конечно.

— Смею заверить, что я полон решимости привлечь виновного к ответу.

— Рад это слышать, — сказал Уин. — Удачи тебе.

А Робер прибавил:

— Аминь.

* * *

Олдред торжествовал, но быстро успокоился — ведь битва еще не выиграна окончательно.

— По всей видимости, священники в монастыре знают об этом, — задумчиво проговорил он, когда Эдгар повел плот вверх по течению. — Уж они всяко должны были заметить неладное. Но они хранят молчание, зато ведут жизнь, полную праздности и роскоши.

Эдгар кивнул:

— Деревенские тоже знают — по крайней мере, догадываются, однако их подкупают дарами, которые Уинстен раздает четырежды в год.

— Что ж, это объясняет, почему он так взбеленился, когда я хотел превратить его развращенную обитель в богобоязненный монастырь. Тогда ему пришлось бы начинать все заново в какой-нибудь отдаленной деревеньке, а это непросто.

— Думаю, чеканит монеты Катберт. Он единственный способен вырезать нужный чекан. — Эдгар сокрушенно покачал головой: — Он не такой уж плохой человек, просто слабый. Люди вроде него не в силах сопротивляться мерзавцам наподобие Уинстена. Честно сказать, мне его почти жаль.

Расстались в Мьюдфорд-Кроссинге, по-прежнему стараясь не привлекать внимания к тому обстоятельству, что занимаются общим делом. Эдгар продолжил путь вверх по течению, а Олдред взгромоздился на Дисмаса и двинулся окольными путями в сторону Ширинга. Ему посчастливилось прибиться к двум углежогам; те толкали тачку, содержимое которой смахивало на уголь, но на самом деле было особой породой, пригодной для извлечения ценного олова. В их компании Олдред ничуть не сомневался в том, что, попадись им в лесу разбойник Железная Башка, крепкие углежоги, вооруженные молотками с железными насадками, отпугнули бы того в мгновение ока.

Обыкновенно путники болтали между собой, но быстро выяснилось, что углежоги склонны отмалчиваться, так что у Олдреда было достаточно времени поразмыслить над тем, как бы и вправду привлечь Уинстена к суду и добиться осуждения порочного епископа. Монах понимал, что это будет нелегко даже с теми сведениями, которыми он теперь располагал. Уинстен наверняка найдет множество свидетелей, готовых поклясться в том, что епископ безукоризненно честен и ничем себя не запятнал.

Когда свидетели расходились в показаниях, существовал такой порядок: кому-то одному предлагали пройти суровое испытание — либо взять в руку раскаленный железный прут и пронести его десяток шагов, либо сунуть пальцы в котелок с кипящей водой и достать со дна камень. Считалось, что Господь убережет того, кто говорит правду, но сам Олдред в жизни не встречал человека, который добровольно согласился бы на участие в таком испытании.

Нередко становилось ясно, какая сторона говорит правду, и суд верил более надежным свидетелям. Однако дело Уинстена будет рассматриваться в окружном суде, а этот суд возглавляет брат епископа, элдормен Уилвульф. Тот явно станет толковать все сомнения и разночтения в пользу Уинстена. Следовательно, нужно отыскать более убедительные доказательства, подкрепленные клятвами людей столь высокого положения, что даже брат Уинстена затруднится сделать вид, будто верит в невиновность сородича.

Олдред спрашивал себя, что вообще побудило человека вроде Уинстена заняться чеканкой дурной монеты. Он же епископ, живет привольно и весело, что еще ему понадобилось? Зачем рисковать потерей всего? Должно быть, алчность этого человека поистине не ведает насыщения. Сколько бы у него ни было денег и власти, он всегда жаждет большего. Грех, страшный грех.

На следующий день Олдред добрался до аббатства Ширинга поздно вечером. В монастыре было тихо, он слышал из церкви псалмы повечерия, служения, знаменующего конец дня. Монах поставил пони в стойло и направился прямиком в дормиторий.

В седельной суме лежал бесценный дар от приорства в Куме, копия Евангелия от Иоанна, каковое, что общеизвестно, начинается знаменательным изречением: «In principio erat Verbum, et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum», то есть «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Олдред чувствовал, что может потратить всю жизнь, пытаясь постичь эту тайну.

Он решил, что при первой же возможности предъявит новую книгу настоятелю Осмунду.

Монах разбирал свою суму, когда из кельи Осмунда в дальнем конце дормитория выглянул брат Годлеов.

Ровесник Олдреда, он был от рождения смуглым и отличался худощавым телосложением. Мать его была пастушкой, ее силой взял проезжавший мимо знатный владетель. Годлеов не ведал имени своего отца и намекал порой, что его мать тоже никогда этого не узнала. Подобно большинству более молодых монахов в обители, Годлеов разделял взгляды Олдреда и негодовал на чрезмерную осторожность и скупость Осмунда и казначея Хильдреда.

Олдреда напугал утомленный вид Годлеова.

— Что случилось? — спросил он. Второй монах замялся, подыскивая слова, и Олдред нетерпеливо махнул рукой: — Не томи, выкладывай.

— Я присматриваю за Осмундом. — До пострига Годлеов был пастухом и привык изъясняться немногословно.

— С какой стати?

— Его пришлось уложить в постель.

— Прискорбно это слышать, но ты же понимаешь, что к этому все шло, верно? — Олдред повел рукой: — Он болел, в последнее время ему стало трудно спускаться по лестнице, не говоря уже о том, чтобы подниматься. — Монах помолчал, глядя на Годлеова. — А что еще стряслось? Я же вижу.

— Лучше спроси Осмунда.

— Хорошо, так и сделаю. — Олдред взял книгу, которую привез из Кума, и двинулся в келью настоятеля.

Осмунд сидел в кровати, опираясь спиной на груду подушек. Быть может, он и вправду прихворнул, но выглядел достаточно бодро, Олдред предположил, что настоятель охотно останется в постели, будь его воля, до конца своих дней, сколько бы ему ни было их отведено.

— Горько узнать, что ты нездоров, милорд настоятель, — посетовал Олдред.

Осмунд вздохнул:

— Господь в Своей мудрости отнял у меня силы.

Олдред сомневался в том, что к этому исходу причастен Бог, но вслух сказал просто:

— Всевышний велик и всемогущ.

— Отныне приходится полагаться на молодых, — продолжал Осмунд.

Выглядел он слегка смущенным, подобно Годлеову, как если бы его угнетала некая тайна, которую он, предоставь ему право выбора, предпочел бы никому не раскрывать. Олдреду стало понятно, что аббатство встречает своего армария скверными вестями.

— Неужели ты помышляешь о том, чтобы поставить кого-то вместо себя настоятелем, пока тебе неможется?

Это было важное решение. Монах, обремененный таким поручением, имел все возможности для того, чтобы сделаться полноправным настоятелем после кончины Осмунда.

Старик не ответил на вопрос, и Олдред усмотрел в этом зловещий знак.

— Беда молодых в том, что они чрезмерно склонны к суете. — Это явно был камень в огород Олдреда. — Они идеалисты и норовят оскорблять тех, с кем не согласны.

Пора было перестать ходить вокруг да около.

— Ты уже кого-то назначил? — спросил Олдред в лоб.

— Хильдреда. — Осмунд отвернулся.

— Благодарю, милорд настоятель. — Олдред бросил книгу на кровать Осмунда и вышел из кельи.

20

Июль 998 г.

Уилвульф отсутствовал на три месяца дольше, чем кто-либо ожидал, — по сути, треть срока замужества Рагны. Шесть недель назад пришла одна-единственная весточка — он забрался в Уэльс глубже, чем предполагал изначально, жив и здоров, чего и всем желает.

Рагна скучала по нему. Она успела привыкнуть к тому, что рядом есть мужчина, с которым можно поболтать, обсудить дела и лечь в общую постель. Встреча с Инге, безусловно, омрачила это удовольствие, но все же очень хотелось, чтобы Уилф вернулся поскорее.

Что касается Инге, та попадалась Рагне на глаза едва ли не каждый день. Будучи хозяйкой в доме элдормена, Рагна высоко держала голову и не снисходила до выяснения отношений со своей соперницей, но ощущение испытанного унижения никуда не делось.

«Чего ждать от Уилфа после его возвращения?» — вдруг подумалось ей. За время своего похода он наверняка возлегал с другими женщинами. Недаром он прямо заявил — не до свадьбы, увы, а уже после, — что любовь любовью, а спать он будет с тем, с кем захочет. Может, он повидал в Уэльсе множество молодых и красивых девушек? Или вернется изголодавшимся по телу Рагны? Или что?

Уведомление о возвращении элдормена пришло за сутки до его прибытия: Уилф нарочно отправил вперед гонца на резвом коне — предупредить, что завтра будет дома. Рагна заставила всех на холме заняться делом. На кухне взялись готовить пир: забили молодого бычка, запалили огонь для жарки на вертелах, выкатили бочонки с элем и поставили в печь хлебы. Прочие слуги прибирались на конюшне, застилали пол свежим тростником, вытрясали спальные тюфяки и проветривали одеяла.

Рагна сходила в дом Уилфа, сожгла пригоршню ржи, прогоняя запахом насекомых, распахнула ставни, впуская свежий воздух, посыпала кровать лавандой и лепестками роз. Еще поставила корзинку с фруктами, фляжку вина и бочонок эля, принесла поднос с хлебом, сыром и копченой рыбой.

Вся эта суета отвлекала ее от лишнего беспокойства.

На следующее утро она попросила Кэт нагреть котел с водой и вымылась с головы до ног, особо тщательно намывая места, где на теле росли волосы. Затем натерла пахучим маслом шею, грудь, бедра и ступни. Надела свежевыстиранное платье, обула новые шелковые туфли и закрепила головной платок лентой с золотой вышивкой.

Уилф прибыл в полдень. Рагна издалека расслышала, как хлопают его воинам радостные горожане, и поспешила наружу, чтобы встать перед дверями большой залы.

Он ворвался во двор галопом, красный плащ развевался за плечами, воины скакали позади. Сразу же увидел Рагну и стремительно развернулся к ней, а она чуть было не поддалась искушению отпрыгнуть с его дороги, остановила только мысль, что надо показать мужу и жадным до зрелища зевакам — она целиком и полностью доверяет умению Уилфа править конем. Вблизи она разглядела, что его волосы и усы давно не стрижены, подбородок, обычно гладко выбритый, порос всклокоченной бородой, а на лбу появился новый шрам. Затем Уилф преднамеренно поздно дернул поводья всего в нескольких дюймах от Рагны. Ее сердце молотом стучало в груди, но она приветливо улыбалась.

Он спрыгнул с коня и обнял жену, как она и надеялась. Люди вокруг хлопали в ладоши и смеялись: им нравилось наблюдать такую страсть. Рагна понимала, что отчасти Уилф хвастается вот так перед своими подданными, и принимала это поведение как часть обязанностей вожака. Впрочем, в искренности его объятий сомневаться не приходилось.

Он страстно поцеловал Рагну, коснулся языком ее языка, и она охотно откликнулась на поцелуй.

Потом ему надоело торчать у всех на виду, он ловко подхватил Рагну одной рукой за бедра, а другой приобнял за плечи. Она радостно засмеялась. Уилф понес ее мимо большой залы в свое жилище. Зеваки одобрительно загомонили. Рагна не могла не порадоваться тому, что позаботилась навести порядок в его доме.

Уилф нащупал щеколду, распахнул дверь, внес жену внутрь, поставил на пол и захлопнул дверь.

Она сняла платок с головы, позволила волосам свободно упасть на плечи, затем одним быстрым движением стянула платье и легла обнаженной на кровать.

Он уставился на ее тело с восторгом и желанием. В это мгновение он больше всего походил на человека, исстрадавшегося от жажды и внезапно вышедшего к горному ручью.

Уилф навалился на нее, не снимая кожаной куртки, лишь приспустил штаны. Она обвила его руками и ногами.

Все закончилось быстро. Он скатился с нее и почти сразу крепко заснул.

Некоторое время она лежала, разглядывая мужа. Ей нравились бороды, однако она знала, что завтра Уилф свою сбреет, ибо знатные англы не носили бород. Рагна притронулась к свежему шраму на его лбу. Шрам начинался у правого виска, прямо под волосами, и тянулся неровной линией к левой брови. Она провела по шраму кончиком пальца, и Уилф зашевелился во сне. Еще полдюйма, и… Наверное, попался какой-то отчаянно храбрый валлиец, который, без сомнения, был потом убит.

Рагна налила себе вина и съела кусок сыра. Ей было приятно смотреть на мужа и видеть того живым. Валлийцы не считались грозными противниками, однако никто не назвал бы их беспомощными, и Рагна знала наверняка, что сейчас в городе и окрестных деревнях рыдают овдовевшие жены, узнавшие, что их мужья никогда не вернутся домой из похода.

Когда Уилф проснулся, они снова набросились друг на друга, но на сей раз более вдумчиво — и он наконец разделся. Рагна наслаждалась ощущениями: гладила мужа по плечам и по груди, запускала пальцы в его волосы, кусала его губы.

Когда все закончилось, Уилф выдохнул:

— Клянусь всеми богами, я готов проглотить целого быка!

— Я велела зажарить одного на обед. А пока, милый, просто перекуси, утоли голод. — Она принесла вино, свежий хлеб и копченого угря. Он ел с нескрываемым удовольствием.

А затем сказал:

— По дороге я встретил Уинстена.

— Ясно.

— Он рассказал мне о вашей стычке в Оутенхэме.

Рагна насторожилась. Это было вполне ожидаемо. Уинстен не относился к людям, согласным признать свое поражение. Уже тогда, в долине Оутен, было понятно, что он попытается отомстить, заронить в Уилфа недоверие к Рагне. Но она не ожидала, что епископ возьмется за дело так рьяно. По всей видимости, после прибытия гонца Уинстен немедленно выехал навстречу брату, торопясь донести до Уилвульфа собственное мнение и рассчитывая тем самым принудить Рагну к обороне.

Впрочем, Рагна все продумала заранее. В конце концов, виноват сам Уинстен, а вовсе не она, так что оправдываться ей не в чем.

— Не сердись на него, — сказала она, резко меняя предмет разговора. — Между братьями не должно быть разногласий.

Уилф такого явно не ожидал.

— Уинстен зол на тебя, — наконец произнес он.

— Еще бы! Он ведь хотел ограбить меня, пока тебя нет рядом, думал воспользоваться мной в твое отсутствие. Но я не поддалась и сумела ему помешать.

— Вот как? — Очевидно, Уилфу не приходило на ум, что все случившееся можно рассматривать и как нападение влиятельного мужчины на одинокую женщину.

— Именно так. Он получил отпор, потому и разозлился. Не беспокойся за меня, с ним я справлюсь, если он не уймется, но не ругай его слишком сильно.

Элдормен все никак не мог свыкнуться с этой мыслью:

— По словам Уинстена, ты унизила его перед простолюдинами.

— Если вора поймали с поличным, он, естественно, сочтет себя униженным.

— Ну-ну…

— Надо просто перестать воровать, верно?

— Верно. — Уилф улыбнулся, и Рагна мысленно перевела дух: она успешно выдержала трудный разговор. — Похоже, Уинстен наконец-то встретил достойного соперника.

— Нет, я ему не соперница, — возразила она, хотя все ее чувства требовали согласиться с мужем.

Пожалуй, хватит о епископе, пора поговорить о чем-нибудь другом.

— Расскажи о своем походе. Ты проучил этих валлийцев как следует?

— Да, я крепко их проучил и привел сотню пленников, которых продадут в рабство. Нам перепадет небольшое состояние.

— Молодец, — похвалила Рагна, опять покривив душой. В Англии рабство считалось обыденностью, но ей было непросто с этим примириться. В Нормандии-то рабов почти не осталось, зато здесь рабство по-прежнему процветало. В одном только Ширинге насчитывалось около сотни рабов, некоторые из них обитали и трудились за частоколом на холме. Обычно рабам поручали тяжелую и грязную работу — убирать навоз и чистить конюшню, копать канавы и таскать бревна. Более молодые рабы наверняка трудились в городских борделях, но об этом Рагна только догадывалась, так как сама никогда не бывала в домах удовольствий. Как правило, рабы не носили оков и порой сбегали, но их было легко узнать и отловить, поскольку они, одетые в лохмотья и босые, изъяснялись на местном наречии с иноземным выговором. Большинство беглецов ловили и возвращали хозяину, который выплачивал вознаграждение за их поимку.

Уилф притворно нахмурился:

— По-моему, ты не слишком довольна своим мужем, женщина.

Рагна прогнала из головы все досужие мысли о рабстве:

— Еще как довольна! Просто задумалась, достаточно ли в тебе мужской силы, чтобы взять меня третий раз подряд.

— Достаточно ли во мне силы? — сурово переспросил он. — А ну-ка, живо на четвереньки, я тебе покажу!

* * *

На следующий день пленников выставили на всеобщее обозрение на городской площади, выстроили несколькими рядами между собором и аббатством. Рагна вышла к ним в сопровождении Кэт.

Грязные, измученные после долгого пути, валлийцы глядели исподлобья, некоторые кривились от боли, как видно, страдая от ушибов и легких ранений. Тех же, кому досталось сильнее, наверняка добили или бросили умирать на поле брани. Среди пленников были как мужчины, так и женщины, все молодые, в возрасте где-то с одиннадцати до тридцати лет. Летнее солнце палило, укрыться в теньке возможности не было. Связали пленников по-разному: многим спутали ноги, чтобы не вздумали бежать, кого-то и вовсе приковали друг к другу, а кого-то держали на веревках новые владельцы, ожидавшие начала торгов. Простые воины выставляли на продажу одного-двух пленников, но Уигельм, Гарульф и прочие высокородные англы могли похвастаться сразу несколькими.

Рагна шла вдоль строя пленных. Зрелище было удручающим. Молва утверждала, конечно, что рабы заслуживают своей незавидной участи; быть может, иногда это было справедливо, но какое преступление, скажите на милость, могли совершить подростки, совсем юные мальчишки и девчонки, которым предстояло вскоре пойти по рукам сластолюбцев?

Рабы подчинялись распоряжениям хозяев, но обыкновенно они трудились настолько скверно, насколько позволяли обстоятельства; вдобавок их требовалось кормить, содержать и оделять одеждой, а потому их труд в конечном счете оказывался лишь немногим дешевле труда свободных чернорабочих. Правда, саму Рагну куда больше заботила духовная сторона. Когда человек владеет человеком, это развращает душу. С рабами обращались жестоко, да, существовали законы, воспрещавшие жестокое обращение, но они почти не соблюдались, а наказание предусматривалось, по сути, ничтожное. Возможность избивать, насиловать и даже убивать раба вскрывала худшее в человеческой натуре.

Вглядываясь в лица людей на площади, Рагна вдруг узнала Стиганда, приятеля Гарульфа, того самого юнца, с которым она поссорилась из-за игры в мяч. Он поклонился, нарочито низко, как бы с издевкой, но показная вежливость, при всей ее мнимости, не вызывала отторжения и порицания. Рагна притворилась, что приняла поклон за чистую монету, и взглянула на троих пленников Стиганда.

В следующий миг ей стало ясно, что одного она знает.

Точнее, одну — девушку лет пятнадцати. Черные волосы, голубые глаза… Истинная валлийка, бретонцы по другую сторону пролива с ними схожи. Девушку можно было бы назвать хорошенькой, сообрази кто-нибудь ее умыть. Пленница не опускала головы, смотрела с вызовом, под которым пряталась обреченность, этот ее взгляд окончательно пробудил память Рагны.

— Ты из Дренгс-Ферри, верно?

Пленница промолчала.

— Точно! — воскликнула Рагна. — Тебя зовут Блод.

Пленница по-прежнему молчала, но смотрела уже не так дерзко.

Рагна понизила голос, чтобы Стигги не расслышал:

— Мне говорили, что ты сбежала. Выходит, снова попалась? — Да уж, не повезло этой девушке. Рагна ощутила внезапный прилив искреннего сострадания к той, кто пострадал дважды.

Ей вспомнилось больше.

— Ой, еще говорили, что Дренг… — Она спохватилась, оборвала себя и невольно прижала ладонь к губам.

Блод поняла, что она имела в виду:

— Дренг убил моего ребенка.

— Мои соболезнования. Никто тебя не защитил?

— Эдгар прыгнул в реку, пытаясь спасти младенца, но не смог его отыскать в темноте.

— Я знаю Эдгара. Он хороший человек.

— Единственный порядочный англичанин, которого я когда-либо встречала, — с горечью проговорила Блод.

Рагна разглядела, как блеснули ее глаза:

— Ты влюбилась в него?

— Он любит другую.

— Да, Сунгифу.

Блод смерила Рагну взглядом, но ничего не сказала.

— Это его девушка, которую убили викинги, — пояснила Рагна.

— Угу. — Блод с тревогой оглядела площадь.

— Беспокоишься, кто купит тебя на сей раз?

— Я боюсь Дренга.

— По-моему, его нет в городе, иначе он навестил бы меня. Ему так нравится всем показывать, что мы — одна семья. — Тут на дальней стороне площади Рагна заметила епископа Уинстена и его телохранителя Кнеббу: — Здесь хватает жестоких людей и без Дренга.

— Ну да.

— Может, мне прикупить тебя?

Лицо Блод озарилось надеждой.

— Я не против.

Рагна повернулась к Стигги:

— Сколько ты рассчитываешь выручить за эту рабыню?

— Фунт, не меньше. Ей пятнадцать, совсем молодая.

— Это слишком много. Даю полфунта.

— Не пойдет, она стоит дороже.

— Давай поделим разницу?

Стигги нахмурился:

— Это сколько получится? — Он, конечно, слышал это выражение раньше, но вот с подсчетами у него всегда было туго.

— Сто восемьдесят пенсов.

Неожиданно рядом возник Уинстен:

— За рабыню торгуешься, миледи? А я думал, что вы, возвышенные норманны, рабства не одобряете.

— Знавала я одного высокородного епископа, который распутничал, но на словах блуд осуждал.

— Острый у тебя язычок, миледи. — Уинстен с любопытством уставился на Блод: — Эй, да я тебя знаю!

— Ты меня трахал, было дело! — громко ответила Блод, и епископ, на удивление, как будто смутился.

— Какая чушь!

— Почему чушь-то? Ты брал меня дважды, еще до того, как я понесла. Заплатил Дренгу по три пенни за раз.

Пускай все знали, что Уинстен лишь притворяется, будто блюдет священническую добродетель, но все же он смешался, ошеломленный прилюдным обвинением в распутстве.

— Бред! Что ты несешь, девка?! Помнится, ты сбежала от Дренга…

— Он убил моего сына, — перебила Блод.

— И что? Кому до этого есть дело? Подумаешь, ублюдок рабыни…

— Может, это был твой сын.

Уинстен побледнел. Похоже, он не задумывался об этом.

— Тебя следует выпороть за побег! — Епископ отчаянно пытался вернуть себе достоинство.

— Прости, милорд епископ, — перебила Рагна, — но я как раз торговалась за эту рабыню, так что давай обойдемся без дальнейших препирательств.

Уинстен злобно ухмыльнулся:

— Тебе ее не продадут.

— Извини, не поняла.

— Она не продается.

— Еще как продается! — возмутился Стиганд.

— Не продается, я сказал! Она сбежала. Ее нужно возвратить законному владельцу.

— Только не это, — прошептала Блод. — Умоляю, миледи!

— Это не моя прихоть, — весело пояснил Уинстен. — Даже будь эта рабыня со мною почтительна, исход все равно был бы тот же самый.

Рагне очень хотелось возразить, но она знала, что епископ прав. Как-то вылетело из головы, что сбежавший раб по-прежнему считался собственностью своего первоначального владельца, даже если провел несколько месяцев на свободе.

Уинстен велел Стигги:

— Отведи эту девицу в Дренгс-Ферри, понял?!

Блод разрыдалась.

Стигги захлопал глазами:

— Она же моя пленница!

— Дренг вознаградит тебя за возвращение беглянки как положено. Без дохода ты не останешься.

Стигги усиленно размышлял, пытаясь свести концы с концами.

Рагна верила в соблюдение закона. Любой закон, пусть и жестокий, по определению лучше беззакония. Однако сейчас она бы отринула закон, будь ее воля. По нелепой блажи судьбы, человеком, который настаивал на соблюдении закона, выступил епископ Уинстен.

В отчаянии Рагна предложила:

— Я могу забрать девушку себе и оплатить Дренгу все расходы.

— Ну уж нет, миледи! — вскричал Уинстен. — Я не позволю тебе обобрать моего двоюродного брата! Если Дренг захочет ее продать, так тому и быть, но сначала рабыню нужно ему вернуть.

— Я заберу ее к себе домой и пошлю весточку Дренгу.

Уинстен повернулся к своему телохранителю Кнеббе:

— Забери пленницу и запри ее в крипте собора. — Стигги он утешил: — Ее выпустят, когда ты будешь готов выдвинуться в Дренгс-Ферри. — Наконец настал черед Рагны: — Если что-то не нравится, миледи, пожалуйся мужу.

Кнебба принялся развязывать Блод.

Рагна поняла, что совершила ошибку, придя на площадь без Берна Великана. Тот мог бы вмешаться, как ровня Кнеббе, и тогда удалось бы, по крайней мере, отсрочить окончательное решение судьбы Блод. А теперь это было невозможно.

Кнебба крепко стиснул руку Блод и повел девушку прочь.

— Думаю, — доверительно сказал Уинстен, — Дренг хорошенько ее выпорет первым делом.

Он любезно улыбнулся, поклонился и пошел за Кнеббой.

Рагну так и подмывало завопить от разочарования и ярости. Она кое-как сдержалась, высоко вскинула голову, покинула площадь и направилась домой.

* * *

В июле всегда голодно, думал Эдгар, разглядывая хозяйство своих братьев. Зимние запасы по большей части уже съедены, все ждали урожая зерновых в августе и сентябре. В эту пору коровы давали молоко, куры неслись, поэтому люди, которые держали коров и домашних птиц, не голодали, а вот прочим приходилось питаться первыми лесными плодами, собирать листья и ягоды, рвать дикий лук — в общем, перебиваться, чем пошлет Господь. У кого хозяйство было побольше, сажал по весне бобы и снимал урожай в июне и июле, но немногие крестьяне располагали лишней землей под такие посадки.

Словом, братья Эдгара голодали, по счастью, терпеть оставалось недолго. Второй год подряд им удалось накосить и высушить изрядное количество сена на низменности у реки. За три недели до мидсоммера пролились дожди, вода в реке поднялась, но затем каким-то чудом выглянуло солнце: вода отступила, а трава сразу пошла в рост и налилась соками. Сегодня утром Эдгар прошел пятьдесят ярдов вниз по течению, чтобы выскоблить грязный котелок подальше от того места, где он набирал чистую воду, и оттуда было хорошо видно несколько акров скошенной травы, сохнущей на ярком солнечном свете. Вскоре братья продадут сено, и у них появятся деньги на пропитание.

Вдалеке показался верховой, спускавшийся с холма к деревне. Может, подумалось Эдгару, это Олдред на своем Дисмасе. Незадолго до расставания в Мьюдфорд-Кроссинге монах, когда Эдгар спросил его, намерен ли он разоблачить коварного епископа Уинстена, ответил, что подумает об этом. Быть может, он наконец придумал, как сорвать с Уинстена личину благочестия.

Нет, это был не Олдред. Когда верховой приблизился, стало понятно, что это крупный мужчина, и его сопровождает кто-то еще. Эдгар решил вернуться в таверну на случай, если путникам понадобится переправиться через реку. Спустя несколько мгновений он различил веревку и осознал, что второй путник привязан к седлу. Какая-то женщина, босая и оборванная… Внезапно, задохнувшись от ужаса, Эдгар узнал Блод.

Он был уверен, что рабыня сбежала. Как ее вообще поймали, ведь прошло столько времени?! Ах да, элдормен Уилвульф ходил походом на валлийцев, должно быть, Блод привели обратно среди остальных пленников. Поистине великое невезение — вырваться на свободу и снова угодить в рабство!

Блод подняла голову, заметила Эдгара, но, похоже, в нынешнем своем состоянии она никого не узнавала. Брела она сгорбившись, босые ступни кровоточили.

Верховой казался ровесником Эдгара, но превосходил юношу телосложением и был вооружен мечом.

— Ты перевозчик? — справился он хрипло.

Почему-то показалось, что этот паренек не слишком-то сообразителен.

— Я работаю у паромщика Дренга.

— Ага! Я привел обратно его рабыню.

— Ясно.

Тут из таверны вышел Дренг. Верховой был ему знаком.

— Здорово, Стигги! Что тебе нужно? Ба! Клянусь всеми богами, да это же мелкая шлюшка Блод!

— Скажи мне кто, что это твоя рабыня, я бы оставил ее в Уэльсе и забрал бы другую пленницу, — проворчал Стигги.

— Но она моя.

— С тебя причитается за ее возвращение.

Дренг посмурнел:

— Неужели?

— Так сказал епископ Уинстен.

— Понял. А сколько заплатить, он не сказал?

— Половину ее цены.

— Эта жалкая шлюха не стоит ни монетки!

— Я просил за нее фунт, а дама Рагна давала половину.

— То есть я должен тебе половину полфунта? Целых шестьдесят пенни?

— Дама Рагна давала сто восемьдесят.

— Ты же не ей продал, верно? Давай отвяжи эту сучку, и пошли внутрь.

— Деньги вперед.

Дренг постарался изобразить дружелюбие:

— Разве ты откажешься от мясной похлебки и кружки эля?

— Откажусь. Всего-то полдень. Давай мои деньги, и я сразу поеду обратно. — Стигги не блистал умом, но знал повадки владельцев таких вот заведений. Если он напьется в таверне Дренга и заночует здесь, кто знает, сколько монет с него вычтут поутру.

— Ладно, — смирился Дренг и скрылся в таверне.

Стигги слез с лошади и развязал Блод. Та молча уселась на землю.

Дренга не было долго, но наконец он появился — с деньгами, завернутыми в тряпку, Стигги забрал монеты и сунул сверток в кошель на поясе.

— Пересчитывать не будешь? — удивился Дренг.

— Я тебе доверяю.

Эдгар подавился смехом. Чтобы доверять Дренгу, нужно быть полным олухом. Видимо, этот Стигги не умел считать до шестидесяти.

Горожанин взобрался в седло.

— Ты уверен, что тебе не хочется отведать знаменитого эля моей жены? — Дренг явно надеялся, что сумеет вернуть хотя бы часть потраченного.

— Уверен. — Стигги развернул лошадь и двинулся в сторону Ширинга.

— Ступай внутрь! — велел Дренг, и Блод подчинилась. Когда она проходила мимо, он врезал ей по спине. Девушка вскрикнула от боли, споткнулась, но устояла на ногах. — Чего встала? Иди давай! Это только начало.

Эдгар было сунулся за нею, однако Дренг преградил ему путь и строго наказал:

— Оставайся снаружи.

Потом вошел в таверну и захлопнул дверь.

Эдгар уставился на реку. Мгновение спустя из-за двери раздались крики Блод. Юноша твердил себе, что тут ничего не поделаешь, любого раба непременно наказывают за побег. Имущества у таких людей нет, виру они заплатить не в состоянии, значит, приходится терпеть побои. Так поступали все вокруг — и так предписывал закон.

Блод снова закричала, ее вопли перемежались всхлипами, а Дренг громко кряхтел, нанося удар за ударом, и одновременно осыпал проклятиями свою жертву.

Дренг в своем праве, думал Эдгар. Вдобавок он наниматель и кормилец Эдгара, так что вмешиваться нельзя.

Блод начала молить о пощаде. Донеслись возгласы Лив и Этель, тоже обращенные к Дренгу, но тот явно не унимался.

Голос Блод сорвался на истошный вопль.

Эдгар не выдержал — распахнул дверь и ворвался в таверну. Блод на полу извивалась всем телом от боли, ее лицо заливала кровь. Дренг пинал рабыню ногами. Когда она прикрывала голову, он бил ее в живот, а когда она заслоняла руками тело, принимался лупить по голове. Лив и Этель хватали его за руки и пытались оттащить, но для них он был слишком силен.

Если так будет продолжаться, Блод умрет.

Эдгар прыгнул на Дренга сзади и дернул в сторону.

Дренг вывернулся из рук Эдгара, быстро развернулся и врезал юноше в лицо. Несмотря на вечные жалобы на больную спину, сил у него имелось в достатке, так что удар вышел болезненным. Пальцы Эдгара словно сами собой сжались в кулак и от души влупили Дренгу по челюсти. Голова Дренга откинулась назад, точно крышка сундука, и хозяин таверны рухнул навзничь.

Не вставая с пола, он указал на Эдгара взмахом руки.

— Вон из этого дома! — прорычал он. — И не вздумай возвращаться!

Однако Эдгар не послушался. Вместо этого он надавил обоими коленями на грудь Дренгу, затем схватил того руками за горло. Дренг захрипел, безуспешно пытаясь высвободиться.

Лив пронзительно закричала.

Эдгар наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Дренга.

— Еще раз поднимешь на нее руку, и я вернусь, — негромко проговорил он. — Но тогда, Богом клянусь, я тебя прикончу.

Он ослабил хватку. Дренг шумно выдохнул и завозился на полу. Эдгар бросил взгляд на двух его жен, испуганно жавшихся в сторонке.

— Так все и будет, уж поверьте, — мрачно сказал он.

Встал и вышел из таверны.

По берегу реки он направился к хозяйству своих братьев, потирая левую скулу. Вот же зараза этот Дренг, теперь синяк под глазом будет. Эдгар спрашивал себя, правильно ли он поступил, что ушел. Ведь с Дренга станется снова накинуться на Блод, едва он восстановит дыхание. Оставалось лишь уповать на то, что он воспримет угрозу Эдгара всерьез.

Сам Эдгар потерял работу. Наверное, Дренг поставит на его место Блод. Та вполне сможет управлять паромом, когда оклемается от побоев. Быть может, это помешает Дренгу колотить ее почем зря, что уже неплохо.

Близился полдень, Эрмана и Эдбальда видно не было, должно быть, братья обедают в доме. Он почти угадал: они сидели на солнышке возле дома, за столом, который когда-то сделал их младший брат, и, похоже, только что закончили есть. Матушка держала на руках малютку Уинни, той исполнилось четыре месяца, и напевала ей песенку, которая почему-то казалась знакомой. Как знать, вдруг Эдгар слышал эту песенку, еще когда сам был крохой. Рукава матушкиного платья были закатаны, и юноша поразился, осознав, насколько тонкими сделались ее руки. Она никогда не жаловалась, но ее явно пожирала какая-то хворь.

Эдбальд воззрился на нежданного гостя:

— Что у тебя с лицом?

— Поцапался с Дренгом.

— Из-за чего?

— Его беглую рабыню Блод изловили, и он ее почти прибил, но я его остановил.

— Зачем ты влез? Он ее хозяин, может хоть убить, если ему так вздумается.

Брат почти не преувеличивал. За убийство раба без веского повода полагалось раскаяться и несколько дней поститься, однако повод при случае придумать было легко, а покаянный пост не выглядел суровым наказанием.

— Я не позволю ему убивать ее на моих глазах, — возразил Эдгар.

Он невольно в запале повысил голос, и малышка Уинни испуганно захныкала.

— Вот же болван, прости Господи! — в сердцах бросил Эрман. — Чего ты кобенишься? Дренг же тебя выгонит!

— Уже выгнал. — Эдгар уселся за стол. Котелок пустовал, но он отломил кусок от ячменной буханки. — Я к нему в таверну не вернусь!

Он начал есть.

— Надеюсь, ты не думаешь, что мы собираемся тебя кормить, — процедил Эрман. — Если тебе хватило глупости потерять свое место, ищи себе другое.

Квенбург забрала ребенка у матушки и прибавила:

— У меня и так мало молока для Уинни. — Она обнажила грудь и дала младенцу сосок, ухитрившись при этом призывно подмигнуть Эдгару.

Юноша встал:

— Если мне здесь не рады, я уйду.

Матушка прикрикнула:

— Не говори ерунды! Садись и ешь. — Она оглядела остальных: — Мы — семья. Все мои дети и внуки будут питаться за этим столом, покуда в доме найдется хоть одна хлебная корка. Постарайтесь это запомнить!

* * *

Ночью разыгралась буря. Порывы ветра сотрясали бревенчатый дом, проливной дождь норовил прорваться сквозь соломенную крышу. Все проснулись, в том числе малютка Уинни, которая было заплакала, но быстро угомонилась, припав к материнской груди.

Эдгар приоткрыл дверь и выглянул наружу. Там царила непроглядная тьма, в которой угадывалась лишь пелена дождя, походившая на какое-то диковинное зеркало, ибо в ней отражались красные огоньки углей, тлевших в очаге за спиной. Он плотно закрыл дверь.

Уинни снова заснула, да и остальные как будто задремали, однако Эдгару не спалось. Что будет с сеном у реки? Если оно сильно намокнет, то начнет гнить. Получится ли высушить траву, если погода утром опять изменится и снова выйдет солнце? Ему не хватало опыта работы на земле, чтобы ответить на этот вопрос.

С рассветом ветер улегся, а дождь утих, но не прекратился до конца. Эдгар вновь выглянул наружу.

— Пойду проверю сено, — сказал он, беря накидку.

Братья и матушка отправились с ним, оставив Квенбург с младенцем.

Дойдя до берега, они сразу поняли, что их постигла беда. Все поле ушло под воду, на поверхности которой плавали клочья сена.

Все четверо в ужасе взирали на эту картину.

— Сена не будет, мы ничего не исправим. — Матушка повернулась и пошла обратно к дому.

— Если уж мама говорит, что надежды нет, значит, все пропало, — проворчал Эдбальд.

— Мне вот интересно, как так вышло, — задумчиво проговорил Эдгар.

— Проку-то! — недовольно отозвался Эрман.

— Дождь был слишком сильным, чтобы земля могла впитать всю влагу, вот почему вода стекала с холма в низину и скапливалась тут.

— Мой братец умен не по годам.

Эдгар предпочел не услышать подколку:

— Уйди вода вовремя, сено можно было бы спасти.

— И что с того? Она же не ушла.

— Хочу понять, сколько времени потребуется, чтобы прорыть канаву от вершины холма через поле до берега. Так получится сток в реку.

— Поздно спохватился!

Поле было длинным и узким, Эдгар предположил, что его ширина составляет около двухсот ярдов. Крепкий мужчина мог бы прокопать канаву за неделю или за две, если почва окажется неподатливой.

— Вокруг поля земля чуть проседает. — Эдгар прищурился от дождя. — Лучше всего копать именно там.

— Нам сейчас только канавы и не хватает! — окрысился Эрман. — Пора овес полоть, дальше жатва наступит. А матушка в поле больше не выходит.

— Я сам выкопаю канаву.

— А чем мы питаться будем, вшестером-то?

— Не знаю, — честно ответил Эдгар.

Братья поплелись под дождем обратно в дом. Тут Эдгар сообразил, что матушка куда-то запропала. Он спросил у Квенбург:

— Мама не приходила?

Квенбург пожала плечами:

— Нет. Я думала, она с вами.

— Была, но ушла. Я подумал, что она вернулась домой.

— Нет, не приходила.

— Куда она могла запропаститься в такую погоду?

— Откуда мне знать? Это твоя мать.

— Ладно, гляну в сарае.

Эдгар снова вышел под дождь. В сарае никого не было. Внезапно у него возникло дурное предчувствие.

Он огляделся. В такую погоду деревня пряталась за моросью, вдобавок матушка вроде уходила в другую сторону, а если бы она передумала, ей пришлось бы возвратиться к сыновьям.

Так куда она делась?

Эдгар подавил накативший страх и направился к лесной опушке. Да ну, ерунда, зачем ей идти в лес в такую погоду? Он спустился к реке. Переплыть на тот берег матушка не могла, она не умела плавать. Значит, надо искать тут.

Ему померещилось, что он различает что-то в нескольких сотнях ярдов ниже по течению, и сердце предательски дрогнуло. Издалека чудилось, что это груда мокрых тряпок, но, присмотревшись, юноша осознал, что из груды что-то высовывается, ужасно похожее на человеческую руку.

Он поспешно двинулся туда, расталкивая кусты и отводя низко нависавшие ветки. Когда подошел ближе, то понял, что скверные предчувствия не обманывали. В воде у самого берега лежал человек. Изношенная и блеклая одежда явно женская. Лицо опущено, но вот очертания тела казались до жути знакомыми.

Человек не двигался.

Эдгар присел рядом с телом и осторожно повернул голову утопленницы. Как он и опасался, не желая в это верить, перед ним лежала матушка.

Она не дышала. Он положил руку ей на грудь. Сердцебиения не было.

Эдгар склонил голову под дождем, не отнимая руки от неподвижного тела, и залился слезами.

Через некоторое время, чуть успокоившись, он начал размышлять. Матушка утонула — но почему? У нее не было причин идти на реку. Если только…

Если только она не покончила с собою преднамеренно. Неужели она утопилась, чтобы ее сыновьям впредь хватало еды? Эдгару стало плохо от одной этой мысли.

Внутри ощущалась тяжесть, как если бы ему в сердце запихнули холодный слиток свинца. Матушки больше нет. Он словно наяву слышал ее голос, приводящий разумные доводы: она больна, уже не может работать в поле, ее мало что держит на этом свете, а продолжая жить, она лишь отнимает еду у собственной семьи. Она пожертвовала собой ради них, наверное, прежде всего ради внучки. Соберись она высказать все это в лицо Эдгару, он бы яростно спорил, но она поступила иначе — и сделала то, что считала единственно правильным.

Как быть? Пожалуй, лучше всего солгать. Если заподозрят самоубийство, матушке могут отказать в христианском погребении. Надо будет всем говорить, что Эдгар нашел ее в лесу. Одежда намокла от дождя. Матушка была больна, быть может, потеряла рассудок, сбежала из дома, а дождь выстудил ее ослабленное тело, так что смертельный исход был неминуемым. Да, все верно, он и своим братьям расскажет то же самое, тогда матушка точно упокоится на кладбище рядом с церковью.

Когда Эдгар поднял тело, изо рта у матушки вытекла струйка воды. Какая она легкая! Совсем исхудала в этом треклятом Дренгс-Ферри. На ощупь тело еще не успело остыть.

Он поцеловал ее в лоб.

И понес домой.

* * *

Трое братьев вырыли могилу на мокром кладбище, а на следующий день состоялись похороны. Пришли все жители деревни, кроме Дренга. Своей мудростью и решительностью матушка завоевала уважение людей.

Всего за год с небольшим братья лишились отца и матери.

— Как старший сын, теперь я глава семьи, — заявил Эрман. Никто ему не поверил. Эдгар был среди них самым умным и находчивым, именно он придумывал, как справиться с очередной напастью. Вслух этого не говорили, но подразумевалось, что глава семьи отныне он — и должен печься о братьях, равно как и о назойливой Квенбург с ее младенцем.

Дождь кончился на следующий день после похорон, и Эдгар принялся копать канаву. Он понятия не имел, верны ли его прикидки. Совсем не исключено, что затея окажется невыполнимой, как тогда с каменной черепицей на крыше пивоварни Дренга. Однако недаром принято считать, что не узнаешь, пока не попробуешь.

Он взял деревянную лопату с ржавым железным наконечником. Высокие берега канаве ни к чему, копать придется дольше, поэтому землю из канавы он не отсыпал поблизости, а относил к реке. Уж лучше речной берег приподнять.

Без матушки дома стало совершенно невыносимо. Эрман пристально наблюдал, как Эдгар ест, отслеживал движение каждого кусочка от миски ко рту брата. Квенбург усиленно подмигивала и сверкала прелестями, намекая, что Эдгар упустил, когда отказался жениться на ней. Эдбальд жаловался на боль в спине от работы в поле. Радовала только малютка Уинни.

На канаву ушло две недели. С самого начала в ней стояла вода, которая медленно стекала с холма, обнадеживающий знак, сказал себе Эдгар. Он сломал перемычку близ берега реки, выпуская воду. Там разлился прудик, поверхность которого была вровень с поверхностью реки; Эдгар осознал, что есть, видимо, некий закон мироздания, заставляющий всю воду стремиться к одному уровню.

Он зашел босиком в пруд и принялся укреплять берег камнями. Вдруг у него под ногой что-то шевельнулось. Ба, да в его пруду водятся рыбы! Он наступил на угря. Как это случилось?

Эдгар оглядел творение своих рук и задумался о жизни подводных существ. Казалось, те плавают повсюду более или менее беспорядочно, наверное, некоторые попали в пруд из реки, когда он сломал перемычку у берега. Но как им выбраться отсюда? Сейчас ведь они угодили в ловушку.

Судя по всему, он случайно обнаружил способ добыть еду.

Рыбалка на удочку с крючком требовала немало свободного времени и не сулила однозначного результата. В Куме рыбаки плели большие сети и выходили в море, добираясь на больших судах в места, где рыба сновала стаями в тысячи и более голов. Здесь моря нет, зато…

Эдгару доводилось видеть ловушки для рыбы, сплетенные из сетки. Наверное, он и сам сможет сделать такую ловушку. Юноша сходил в лес, нарвал длинных и гибких зеленых веток. Потом сел на землю перед домом и начал сплетать ветки в единое целое, придавая им очертания, которые стояли перед его мысленным взором.

Проходивший мимо Эрман проворчал:

— Как закончишь играться, уж будь любезен, помоги нам в поле.

Эдгар сплел большую корзину с узким горлышком. Все то же самое, что в пруду, — легко попасть, трудно выскользнуть. Если он ничего не напутал, конечно.

Завершил он работу уже вечером, а с утра отправился порыться в куче мусора возле таверны, рассчитывая подобрать что-нибудь подходящее в качестве приманки. Наткнулся на куриную голову и две полусгнивших кроличьих лапки. Это угощение он положил на дно корзины. Добавил камень для устойчивости — и утопил корзину в пруду на берегу реки.

Разумеется, его снедало нетерпение, однако он заставил себя выждать ровно сутки.

На следующее утро, едва он вознамерился покинуть дом, Эдбальд спросил:

— А ты куда?

— Хочу проверить свою ловушку для рыбы.

— Это ее ты плел?

— Ага, но я не уверен, что у меня получилось.

— Пошли вместе.

В итоге за Эдгаром увязались все — Эдбальд, Эрман и даже Квенбург с младенцем на руках.

Эдгар ступил в пруд, вода в котором стояла выше его бедра. Он не помнил, где именно притопил ловушку. Пришлось наклониться и пошарить руками в грязи. Вот тут вроде бы. А если ловушку за ночь отнесло в сторону?

— Что, потерял? — Эрман усмехнулся.

Глупость какая — пруд же маленький, где здесь теряться? Но в следующий раз надо будет пометить местоположение корзины каким-нибудь буйком, скажем, привязать к ней деревяшку на веревке, достаточно длинной, чтобы дерево плавало по поверхности воды.

Если следующий раз вообще будет.

Наконец его руки нащупали корзину.

Эдгар вознес безмолвную молитву небесам.

Он нашел горловину ловушки и перевернул корзину так, чтобы отверстие оказалось наверху, а затем достал ее из воды.

Какая тяжелая! Неужто за дно зацепилась?

Рывком Эдгар извлек корзину на воздух, вода потекла через крошечные дырки между сплетенными ветками.

Когда вся вода слилась, стало видно, что ловушка полна угрей.

— Вы только поглядите! — вскричал Эдбальд.

Квенбург захлопала в ладоши:

— Мы богаты!

— Получилось, — удовлетворенно признал Эдгар. Этот улов обеспечит их сытной едой на неделю, а то и дольше.

— Там, кстати, парочка речных форелей, — заметил Эдбальд, — и несколько рыб поменьше, какие-то незнакомые.

— В следующий раз пойдут на наживку, — отозвался Эдгар.

— В следующий раз? Думаешь, такой улов будет каждую неделю?

Эдгар пожал плечами:

— Почему-то мне кажется, что да, будет. Каждый день, брат. В реке обитают миллионы рыб.

— Нам не съесть столько рыбы!

— Лишнее станем продавать и купим мясо.

Они направились обратно в дом, доверив Эдгару нести корзину на плече.

— А почему никто не делал этого раньше? — спросил Эдбальд.

— Ну, прежнему хозяину здесь, думаю, было не до того, — ответил Эдгар, помолчал и прибавил: — Что до остальных, нужно изрядно проголодаться, чтобы затеять что-то новенькое, а деревенские едят вдосталь, сам знаешь.

Улов сложили в большую миску с водой. Квенбург почистила большого угря и пожарила его на завтрак. Шкура досталась Бриндлу.

Решили пообедать форелью, а прочих рыбин закоптить. В рыбацких домах частенько встречались такие вот угри, свисавшие со стропил, ими питались по зиме.

Эдгар сложил мелких рыбин обратно в корзину как приманку и снова опустил ловушку в пруд. Интересно, каков будет второй улов? Если даже вдвое меньше сегодняшнего, этого хватит на продажу.

Юноша сел на берегу и бездумно воззрился перед собой. Канава, река, пруд… Он избавил родичей от наводнений и, быть может, сделал так, что в обозримом будущем у них не возникнет затруднений с едой. Так почему же ему так грустно?

На то, чтобы отыскать верный ответ, много времени не понадобилось.

Он не хотел становиться рыбаком или возиться в земле. Мечтая о предстоящей жизни, он никогда не предполагал, что будет придумывать ловушки для рыбы. В каком-то смысле он сейчас — как один из тех угрей, что мечутся по корзине в поисках недостижимого выхода.

Он знал, что у него есть особый дар. Кому-то предначертано сражаться, сочинять стихи, которые можно читать часами напролет, или водить корабли в море, ориентируясь по звездам. Дар Эдгара заключался в прозрении облика предметов и в умении обращаться с числами; где-то внутри него пряталось некое безотчетное понимание того, что такое вес, давление, натяжение — и все остальное, для чего пока не придумали слов.

Раньше он не осознавал собственной исключительности в этом отношении и даже обижал порой стариков, когда спрашивал у них, сам не понимая, как высокомерно это звучит: «Разве не очевидно?»

Он просто видел кое-что, видел не глазами, а внутренним взором. Вообразил, как излишки влаги стекают с поля в канаву и дальше в реку — и воплотил это видение.

Но он способен на большее. Он построил лодку, которую украли викинги, возвел каменную пивоварню и выкопал канаву для осушения полей, но это мелочи. Его дар требовал иных свершений. Он знал это совершенно точно — как знал, что рыба непременно попадет в ловушку.

Такова его судьба.

21

Сентябрь 998 г.

Олдред вел опасную игру, пытаясь одолеть епископа. Все до единого епископы были людьми могущественными, а Уинстен, кроме того, не ведал жалости к противникам и бывал осознанно жестоким. Настоятель Осмунд справедливо его опасался, ибо ссориться с таким человеком означало совать голову в медвежью пасть.

Но христианам полагалось поступать именно так.

Чем дольше Олдред раздумывал обо всем этом, тем сильнее убеждался в том, что на Уинстена можно и нужно натравить шерифа Дена. Во-первых, шерифа назначил сюда король, а подделка монет являлась преступлением против короны, ибо монарху надлежало, среди прочего, обеспечивать надежность денег. Во-вторых, шериф и его люди составляли компанию, способную соперничать в могуществе с Уилвульфом и братьями элдормена; одни сдерживали других, и это провоцировало взаимную неприязнь. Олдред был уверен, что Ден ненавидит Уилвульфа. В-третьих, успешное разоблачение высокопоставленного мошенника станет личным достижением шерифа и наверняка доставит удовольствие королю, который, несомненно, щедро вознаградит Дена.

Олдред обратился к Дену после воскресной мессы. Он обставил все непринужденно, избегая действий, которые могли бы навести других на мысль о заговоре: как если бы двое видных горожан попросту обменялись любезностями. Дружелюбно улыбнувшись шерифу, монах тихо сказал:

— Мне нужно потолковать с тобою наедине. Могу я навестить тебя завтра?

Проницательный и вечно настороженный Ден выдал свое удивление только тем, что его глаза непроизвольно расширились. Без сомнения, он сразу догадался, что речь пойдет о чем-то по-настоящему важном.

— Разумеется, — ответил он, со стороны казалось, что мужчины просто вежливо здороваются. — Буду рад тебя видеть.

— Загляну днем, если не возражаешь. — В это время суток монахов меньше всего обременяли обязанностями служения.

— Как скажешь.

— Чем меньше людей об этом узнает, тем лучше.

— Само собой.

На следующий день Олдред выскользнул из аббатства после полуденной трапезы. Город пустовал — местные сыто переваривали баранину с элем, так что монаха никто не заметил. Шагая в направлении дома шерифа, он терзался сомнениями: допустим, Ден его выслушает, но достанет ли шерифу смелости выступить против могущественного Уинстена?

Он застал Дена в одиночестве: шериф сидел в большой зале и водил по лезвию любимого меча точильным камнем. Олдред начал свое повествование с рассказа о первом впечатлении от Дренгс-Ферри, упомянул о недружелюбии деревенских жителей, о погрязшем в грехах местном монастыре и о том, что ощущает за всем этим какую-то греховную тайну. Ден явно заинтересовался, когда услышал, что Уинстен бывает в деревне четырежды в год и неизменно раздает дары, далее он усмехнулся, когда узнал, что Олдред попросил одного юношу пройтись следом за Уинстеном по домам удовольствий в Куме. А уж когда Олдред пересказывал историю со взвешиванием монет, шериф отложил меч в сторону и весь превратился в слух.

— Совершенно очевидно, что Уинстен и Дегберт ездят в Кум тратить подделки и обменивать часть из них на настоящие деньги. В городе, сам знаешь, торговля оживленная, подделки вряд ли опознают.

Ден кивнул:

— Разумно. В городах пенни шустро меняют своих хозяев.

— Полагаю, чеканят монеты в том самом Дренгс-Ферри. Для изготовления точной копии чекана с королевского монетного двора нужен ювелир, а в деревне такой мастер есть — он числится в тамошнем монастыре, его зовут Катберт.

Шериф весь подобрался, словно ему не терпелось вскочить в седло и броситься на врага.

— Сам епископ! — возбужденно прошептал он, потрясенный, похоже, до глубины души. — Епископ подделывает королевскую монету! Что ж, если я раскрою это преступление, король Этельред впредь не забудет мое имя!

Дав шерифу время насладиться этой мечтой, Олдред вернул его на землю вопросом, а что, собственно, придется сделать, чтобы поймать мошенников с поличным.

— Надо застать их врасплох, — твердо сказал Ден. — Мне нужны веские доказательства — инструменты, мастер, сама работа. Я должен увидеть производство дурных монет.

— Наверное, это возможно, — протянул Олдред, хотя сам уверенности не испытывал. — Они чеканят монеты каждый четверик, через несколько дней после сбора податей. Уинстен объезжает окрестности, отвозит настоящие деньги в Дренгс-Ферри, а там их количество увеличивают вдвое.

— До чего же ловок, шельма! Нельзя допустить, чтобы кто-то их предупредил. — Ден задумчиво покачал головой: — Мне придется покинуть Ширинг раньше Уинстена, чтобы епископ ничего не заподозрил. Как тебе такой предлог — дескать, мы отправились на розыски Железной Башки, скажем, в лесах вокруг Батфорда?

— Звучит неплохо. К тому же там несколько недель назад украли коз, как я слышал.

— Мы спрячемся в лесу неподалеку от Дренгс-Ферри, в стороне от дороги, конечно. Однако нам понадобится человек, который даст знать, что Уинстен прибыл в монастырь.

— У меня есть кое-кто на примете. Местный житель.

— Ты ему доверяешь?

— Мы с ним заодно. Это Эдгар-строитель.

— А, молодой да ранний! Знаю его, он был с дамой Рагной в Оутенхэме. Что ж, скажи ему, чтобы он вызвал нас, когда мошенники примутся чеканить монеты. Как думаешь, справится?

— Еще бы.

— Тогда начало вроде положено. Впрочем, я все равно хорошенько обдумаю, что и как. Встретимся позже.

— Конечно, шериф.

* * *

В Михайлов день, двадцать девятого сентября, епископ Уинстен сидел у себя в Ширинге и считал прибыль.

Богатство стекалось в его сокровищницу с утра до вечера, доставляя удовольствие, ничуть не уступавшее остротой плотским утехам. С самого утра потянулись старосты окрестных деревень, они вели скот, гнали груженые повозки, тащили мешки и сундуки с серебряными монетами. Из более отдаленных мест подати в Ширинг доставляли во второй половине дня. Поскольку, как епископ, он был также лордом поселений в других округах, оттуда подати привозили на день или два позже. Уинстен пересчитывал доходы с той же дотошностью, с какой голодный крестьянин считает цыплят в курятнике. Больше всего ему нравились серебряные монеты, ибо их переправляли в Дренгс-Ферри, где они чудесным образом удваивались.

Староста деревни Меддок недоплатил двенадцать пенни. Виновным оказался Годрик, сын священника, который лично явился с объяснениями.

— Милорд епископ, взыскую твоей милости, — заявил он, едва переступив порог.

— Там поглядим, — бросил Уинстен. — Где мои деньги?

— Так ведь дожди сплошные лили, и до мидсоммера, и после. У меня жена и двое детей, а я знать не знаю, как прокормить их этой зимой.

Да уж, совсем не то, что в прошлом году, когда викинги разорили Кум и все горожане в одночасье остались нищими.

— Между прочим, остальные в Меддоке расплатились как положено.

— Моя земля на западном склоне, все посадки смыло. Клянусь, в следующем году я заплачу вдвойне.

— Не верю. Опять что-нибудь придумаешь, лишь бы не платить.

— Клянусь, милорд!

— Принимай я клятвы вместо денег, давно бы обеднел, а ты бы разбогател.

— Но что же мне делать?

— Одолжи у кого-нибудь.

— Я просил денег у отца, но у него нет лишних.

— Если тебе отказал твой собственный отец, почему я должен тебя прощать?

— Что же мне делать? — растерянно повторил Годрик.

— Добывай деньги. Не выходит одолжить, так продай себя и свою семью в рабство, в конце концов.

— Ты возьмешь нас в рабы, милорд?

— Твоя семья здесь?

Годрик ткнул пальцем себе за спину. Поодаль стояла женщина с двумя детьми.

Епископ досадливо хмыкнул:

— Твоя жена слишком старая, она стоит недорого, а дети еще маловаты. Нет, мне вы не нужны. Обратись к другим. Вот Имма, вдова меховщика, женщина обеспеченная…

— Господин, я…

— Прочь с глаз моих! Староста, если Годрик не заплатит до вечера, найди другого крестьянина и передай ему землю Годрика. И убедись, что новый владелец понимает, для чего роют канавы на полях! Мы ведь живем на западе Англии, ради всего святого, тут дожди идут каждый день!

Годрик не единственный пытался оправдаться, было еще несколько человек, но епископ не давал пощады никому. Только дай слабину, только позволь одному крестьянину отложить платеж, они все начнут приходить без денег и сочинять душещипательные истории.

Помимо собственной платы, Уинстен также собирал подати от имени Уилвульфа, а его помощник, дьякон Итамар, вел записи, строго разделяя эта два источника доходов. За свои услуги Уинстен брал скромную мзду из средств брата. Он отлично понимал, что укрепляет свое положение и пополняет кошель через родство с элдорменом, а потому вел дела честно, не подвергая опасности эти отношения.

В конце дня епископ вызвал слуг и велел им доставить элдормену те подати, которые крестьяне отдавали товарами, серебро же понес сам, как бы желая угодить брату этим даром. Уилфа он нашел в большой зале.

— На сей раз меньше обычного, — сказал он. — А все потому, что ты передал долину Оутен во владение своей жене.

— Она сейчас как раз там, — отозвался Уилвульф.

Уинстен кивнул. Рагна лично отправилась по деревням, которыми владела. После стычки на Благовещение она явно не торопилась привлекать к сбору средств кого-то другого.

— У тебя замечательная жена. — Сторонний наблюдатель мог бы решить, что епископу Рагна и вправду нравится. — Такая красивая, такая умная. Неудивительно, что ты часто с нею советуешься, пусть она всего лишь женщина.

Эта похвала скрывала упрек: мужчина, которым помыкала его жена, обыкновенно подвергался насмешкам, и большинство из них было откровенно непристойного содержания.

Уилвульф не пропустил намек:

— Твоим советам я тоже следую, хотя ты — простой священник.

— Твоя правда. — Уинстен криво усмехнулся. Он сел, и слуга подал ему кубок с вином. — Она выставила болваном твоего сына. Ну, из-за той игры в мяч.

Уилвульф скорчил гримасу:

— Горько признавать, но Гарульф и правда дурак. Уэльс тому доказательство. Он не трус, конечно, и биться будет вопреки всему. Но вожаком ему не стать, он вечно норовит кинуться вперед, вопя во всю глотку. Впрочем, простолюдины тянутся к нему.

Дальше заговорили о викингах. В этом году набегам подверглись восточные края, Гэмпшир и Суссекс, а Ширинг почти не пострадал, в отличие от года предыдущего, когда сгорел дотла Кум, да и прочие владения Уилвульфа понесли урон. Зато на Ширинг, словно в отместку, обрушились проливные дожди.

— Поневоле решишь, что Всевышний прогневался на Ширинг, — сказал элдормен.

— Наверное, местные не слишком щедры к церкви, — предположил Уинстен.

Старший брат расхохотался.

Перед тем как вернуться в свой дом, Уинстен навестил мать. Он поцеловал Гиту в щеку и сел у очага.

— Брат Олдред ходил к шерифу Дену, — поведала Гита.

— Вот как? — Уинстен приподнял бровь.

— Да, ходил тайком, был очень осторожен. Думал, что никто его не заметил, но мне тут же донесли.

— Хитрый лис! Он за моей спиной обратился к архиепископу Кентерберийскому и попытался захватить мой монастырь в Дренгс-Ферри.

— У него есть слабости?

— Когда-то давно его уличили в связи с другим молодым монахом.

— С тех пор больше ничего не было?

— Нет.

— Жаль, а то бы мы попробовали его опорочить. Сам знаешь, монахи живут друг с другом, обходясь без женщин, и наверняка половина из них падка на содомский грех.

— Да плевал я на этого Олдреда! Однажды я с ним уже справился и раздавлю снова, если понадобится.

Гита не разделяла самоуверенности сына.

— Я просто не понимаю, о чем монаху говорить с шерифом, — раздраженно произнесла она.

— Меня больше беспокоит эта норманнская сучка.

Гита согласно кивнула:

— Да, Рагна умна и отважна.

— Она перехитрила меня в Оутенхэме. Немногие могут этим похвастаться.

— Еще она упросила Уилфа выгнать старшего конюха Уигнота, который по моей просьбе покалечил ее лошадь.

Уинстен вздохнул:

— Зря мы позволили Уилфу жениться на ней, честное слово.

— Когда ты договаривался о свадьбе, сам все твердил, что так мы привяжем к себе графа Хьюберта.

— Я бы не стал якшаться с норманнами, не наседай на меня Уилф.

— Но ты ведь мог задурить ему голову.

— Знаю, — печально откликнулся Уинстен. — Вернулся бы из Шербура с известием, что мы опоздали, что она уже помолвлена с Гийомом Реймсским… — Он поразмыслил над сказанным. Обычно он говорил матери правду, поскольку твердо знал, что Гита во всем его поддержит. — Дело в том, что Уилф только-только поставил меня епископом. К сожалению, мне не хватило смелости. Я боялся, что он разгадает мою уловку, вздумай я лукавить, и сильно разозлится. Сейчас-то я понимаю, что ложь почти наверняка сошла бы мне с рук. Но тогда я думал иначе.

— Забудь о Рагне, — велела Гита. — Она нам не угроза. Девчонка понятия не имеет о силах, с которыми взялась бороться.

— Как знать, как знать.

— В любом случае сейчас очернять ее глупо. Она завладела сердцем твоего брата. — Гита недобро усмехнулась: — Увы, мужская любовь недолговечна. Со временем Уилф устанет от нее.

— Сколько нам этого ждать?

— Не могу ответить. Терпи. Однажды это случится.

— Люблю тебя, мама.

— Я тоже люблю тебя, сын.

* * *

Иногда по утрам ловушка просто кишела рыбой, в другие дни оказывалась полной наполовину, а порой и вовсе пустовала, не считая пары-тройки мелких рыбешек. Но неделю за неделей улов был больше, чем требовалось на прокорм семьи. Весь дом внутри был в копченых угрях, свисавших со стропил, и казалось, что под крышей идет дождь из рыбы. Как-то в пятницу, достав очередной обильный улов, Эдгар решил, что часть можно продать.

Он отыскал палку длиной в ярд, повесил на нее дюжину жирных угрей, обвязав тушки гибкими ветками вместо веревок, а потом направился к таверне. Этель, младшая жена Дренга, сидела снаружи, на вечернем солнышке, и ощипывала голубей. Ее костлявые руки покраснели и лоснились от жира.

— Не желаешь купить угрей? — спросил Эдгар. — Отдам по фартингу за пару.

— Где ты их взял?

— Поймал на нашем затопленном поле.

— Молодец. На вид вроде ничего, так что возьму двух.

Этель ушла попросить денег у Дренга, тот вышел из таверны вместе с ней.

— Откуда угри? — хмуро справился он у Эдгара.

— Нашел на дереве целое гнездо, — ответил юноша.

— Все дерзишь, малец, — проворчал Дренг, но выдал Эдгару четверть серебряного пенни.

Еще двух рыбин Эдгар продал прачке Эббе, а четверых купила Толстуха Беббе. Эльфбург, которая прибиралась в монастыре, посетовала, что денег у нее нет, но ее муж Хадвин отправился в лес за орехами, так что они могут рассчитаться с Эдгаром натурой. Юноша отказался и с четырьмя фартингами в сумке на поясе понес остаток улова священникам.

Жена Дегберта, Эдит, кормила ребенка грудью возле дома.

— Хорошая рыба, — одобрила она.

— Уступлю все за полпенни.

— Лучше спроси у него. — Эдит кивнула в сторону открытой двери, и оттуда, услышав, должно быть, голоса снаружи, вышел Дегберт.

— Откуда рыба? — немедленно уточнил он.

Эдгар подавил желание съязвить в ответ:

— Из-за наводнения наше поле затопило, рыба сама заплыла.

— А кто разрешил тебе ловить угрей?

— Так рыба сама приплыла, я же сказал.

Дегберт присмотрелся к палке Эдгара:

— Похоже, ты уже кое-что продал.

Эдгар неохотно признался:

— Да, восемь штук.

— Забыл, кто тут хозяин? Вам дали землю, а не реку. Если решил устроить садок с рыбой, попроси у меня разрешения.

— С чего бы? Я-то думал, что ты владеешь землей, а не рекой.

— Ты невежда, поэтому на первый раз я тебя прощаю. В монастырском уставе сказано, что рыбой я тоже ведаю.

— За все то время, которое я тут провел, ты ни разу не поймал ни единой рыбы.

— И что? Устав есть устав.

— Хотелось бы его увидеть.

Дегберт ухмыльнулся:

— Жди здесь. — Он скрылся в доме и быстро вернулся, держа в руках сложенный лист пергамента. — Вот, прямо тут. — Он ткнул пальцем в нужное место: — Паче кто изловит рыбу в сей реке, надлежит оному отдать настоятелю одну рыбину из каждых трех.

Эдгар кисло взглянул на пергамент. Он не умел читать, и довольный Дегберт это знал. Поди знай, что на самом деле в уставе записано. Вот незадача! Дегберт прав, он простак и невежда.

Дегберт радостно потер руки:

— Ты принес дюжину, значит, с тебя четыре штуки.

Эдгар безропотно протянул ему палку с угрями.

Тут послышался стук копыт.

Юноша обернулся на звук, Дегберт и Эдит тоже уставились на холм. Полдесятка верховых подскакали к монастырю и натянули поводья. В вожаке отряда Эдгар узнал епископа Уинстена.

Пока Дегберт приветствовал своего высокородного брата, Эдгар поспешил удрать. Миновал таверну, пересек поле, на котором его братья вязали в снопы срезанные стебли овса, но не стал заговаривать с ними. Прошел мимо дома, в котором обитала семья, и ускользнул в лес.

Заблудиться он не боялся. Прошел с милю по едва заметной оленьей тропе сквозь заросли и очутился на поляне, где его поджидали шериф Ден и брат Олдред в сопровождении двух десятков воинов на поджарых лошадях. Выглядели они внушительно, вооруженные мечами и щитами, все в шлемах. Заметив Эдгара, двое мужчин обнажили клинки. Юноша узнал невысокого и вечно хмурого Уигберта, рядом стоял здоровяк Годвин.

Эдгар вскинул руки, показывая, что безоружен.

Олдред не замедлил вмешаться:

— Все в порядке, это наш шпион из деревни.

Воины вложили клинки в ножны, а Эдгар поморщился. Не слишком-то приятно, когда тебя называют шпионом.

Сказать честно, он мучился из-за неприятных мыслей. Мошенников разоблачат и накажут по всей строгости. Дегберт, конечно, заслужил наказание, но вот как быть с Катбертом? Трусоватый мастер всего-навсего исполнял чужие приказы, по сути, его заставили совершить преступление.

Впрочем, Эдгара ужасало беззаконие как таковое. Матушка, пока была жива, вечно спорила с власть имущими, но никогда их не обманывала. Беззаконие воплощали собой викинги, убившие Сунни, разбойник Железная Башка и такие люди, как Уинстен и Дегберт, которые грабили бедняков, притворяясь, будто пекутся об их душах. А лучшие люди соблюдали закон, среди них были священнослужители вроде Олдреда и даже знать — вспомним хотя бы Рагну.

Эдгар вздохнул:

— Верно, я шпион. Епископ Уинстен только что прибыл в деревню.

— Хорошо. — Шериф Ден посмотрел на небо. В прорехах листвы виднелся клочок небосвода, и было заметно, что яркий полуденный свет уже немного поблек.

Эдгар ответил на незаданный вопрос:

— Сегодня они вряд ли засядут в кузнице. Нужно время, чтобы разжечь огонь и расплавить монеты.

— То есть начнут завтра.

— Думаю, ближе к полудню дело будет в разгаре.

Шериф Ден покачал головой:

— Надо застать их с поличным, нельзя действовать наобум. Ты сумеешь проследить за ними и предупредить нас, что пора выдвигаться?

— Смогу.

— Тебя в кузницу пустят?

— Нет, но это не обязательно. Мы с ювелиром, бывает, болтаем, пока он работает. Обсуждаем инструменты, всякие металлы…

— Как ты узнаешь? — нетерпеливо перебил Ден.

— Катберт закрывает дверь, только когда приходит Уинстен. Я постучусь и позову Катберта. Если меня прогонят, это будет означать, что они плавят монеты.

Ден утвердительно кивнул:

— Разумно. Иди, парень, мы будем ждать. Помни, мы наготове.

* * *

В тот вечер Уинстен обошел деревню и раздал каждому хозяйству по куску ветчины.

На следующее утро перед завтраком Катберт развел огонь в мастерской, взяв древесный уголь, жара от которого было больше, чем от дерева или обычного угля.

Уинстен позаботился запереть наружную дверь мастерской и на всякий случай оставил сторожить верного Кнеббу, после чего вручил Катберту окованный железом сундучок, полный серебряных монет.

Катберт взял большой глиняный тигель и погрузил его в россыпь угольев по самое горлышко. Нагреваясь, тигель багровел на глазах, будто притворяясь рассветным солнцем.

Мастер набрал пять фунтов меди, соскобленных с продолговатого слитка, добавил равное по весу количество серебряных монет, тщательно все перемешал и ссыпал в тигель. Раздул пламя кузнечными мехами, а затем, когда металл начал таять, помешал смесь палкой. Дерево мгновенно обгорело, соприкоснувшись с раскаленным металлом, но это было не страшно. Глиняный тигель продолжал менять цвет, стал ослепительно-желтым, как солнце в полдень. Расплавленный металл отливал чуть более темным оттенком.

На рабочем столе стояли в ряд десять глиняных сосудов. Каждый, когда заполнялся до края, содержал ровно фунт расплавленной смеси: Уинстен и Катберт выяснили это способом проб и ошибок некоторое время назад.

Наконец Катберт достал тигель из очага при помощи пары щипцов с длинной ручкой и разлил смесь по глиняным сосудам.

В первый раз, когда наблюдал за этим превращением, Уинстен, признаться, испугался. Подлог относился к тяжким преступлениям. Любой, кто покушался на право короны чеканить монету, становился изменником. В лучшем случае виновных карали отрубанием рук, а в худшем их ожидала более страшная участь.

В тот раз, когда все только начиналось, а сам Уинстен был лишь архидьяконом, он расхаживал по монастырю, то и дело заглядывал в кузницу и беспрестанно озирался, проверяя, не следит ли кто за ними. Теперь-то он понимал, что вел себя как человек, которому есть что скрывать, но никто тогда не осмелился его расспрашивать.

Он быстро осознал, что большинство местных предпочитает закрывать глаза на преступления власть имущих — меньше знаешь, крепче спишь, как говорится, — однако все равно старался задабривать людей подарками. В итоге он до сих пор сомневался в том, что жители деревни догадываются о происходящем четыре раза в год в кузнице Катберта.

Будем надеяться, что такие мысли ему подсказывает уверенность в себе, а не беззаботная заносчивость.

Когда металл остыл и затвердел, Катберт перевернул сосуды вверх дном, и на стол попадали толстые плашки из сплава меди с серебром. Он принялся обрабатывать каждую поочередно молотком, плюща их так, что они становились тоньше и шире, постепенно совпадая размерами с большим кругом, начерченным на особой подставке. Уинстен знал по опыту, что из одной плашки получается двести сорок чистых заготовок для монет.

Катберт взял набойник, пустой торец которого был размером точно с монету в один пенни, и принялся нарезать заготовки. Покончив с этим, он бережно собрал остатки металла, чтобы позднее снова их расплавить.

На столе лежали три увесистых округлых предмета. Два служили чеканами, и Катберт старательно вырезал на них в свое время изображения, совпадавшие с резьбой на обеих сторонах монет короля Этельреда. На нижней, тыльной стороне чеканили голову короля и его титул «король англичан» на латыни. Катберт вставил этот чекан в особое отверстие в наковальне. На верхней, лицевой стороне монет имелся крест и надпись «Сделано Эльфвином в Ширинге», тоже на латыни. В прошлом году королевский монетный двор немного изменил начертание креста, чтобы затруднить подделки. Этот чекан с торца был изрядно расплющен, по нему много и сильно били молотом. Третьим предметом на столе была стяжка, надежно скреплявшая верх и низ.

Катберт положил заготовку на наковальню поверх нижнего чекана, установил стяжку и поместил в нужное положение верхний чекан. Тот уперся дном в заготовку, и мастер резко и сильно ударил по его торцу молотом с железной насадкой.

Когда стяжку сняли, выяснилось, что на лицевой стороне заготовки появился крест с нужной надписью. Катберт тупым ножом подцепил монету, оторвал ее от нижнего чекана и перевернул, на обороте красовалась королевская голова.

Теперь следовало исправить цвет монеты, ведь деньгам полагалось быть серебряными, а не темными. Здесь имелось простое решение. Зажав монету щипцами, Катберт нагрел ее на огне, а затем окунул в миску с разбавленным купоросом. На глазах жадно наблюдавшего Уинстена кислота удалила медь с поверхности монеты, оставив покрытие из чистого серебра.

Епископ усмехнулся. Деньги из ничего, сказал он себе. Это зрелище не переставало его воодушевлять.

Больше всего на свете он ценил деньги и власть. Вообще-то, они были неразделимы. Он желал власти над людьми, и деньги обеспечивали ему эту власть. Он и вообразить не мог, что когда-нибудь обретет столько власти и денег, сколько окажется достаточно. Он был епископом, хотел стать архиепископом, а затем, возможно, сделается королевским советником, глядишь, и королем, но даже тогда ему будет мало власти и денег. Что ж, такова жизнь, подумалось ему, вечером наедаешься досыта, а утром встаешь голодным.

Катберт заменил глиняный тигель и вновь ссыпал туда смесь подлинных монет и соскобов меди.

Пока смесь плавилась, он отчеканил следующий пенни.

— Свежа, как девственница, — проговорил Уинстен, любуясь монетой.

Катберт опустил пенни в купорос.

Снаружи донесся какой-то звук.

Мошенники замерли и прислушались.

Кнебба, стоявший на страже у двери, сурово произнес:

— Ступай прочь.

Молодой голос ответил:

— Я пришел повидать Катберта.

— Это Эдгар-строитель, — прошептал Катберт.

Уинстен кивнул.

Кнебба снаружи спросил:

— Зачем тебе Катберт?

— Вот, угря ему принес.

— Давай сюда, я передам.

— Прыткий какой! Сказал же — это Катберту.

— Мастер занят. Проваливай.

— И тебе хорошего дня, добрый человек.

— Вали отсюда, наглый щенок.

Выждав какое-то время и убедившись, что разговор снаружи оборвался, Катберт возобновил работу. Теперь он действовал быстрее, вставлял заготовки, бил молотом и извлекал поддельные пенни едва ли не столь же споро, как кухарка перебирает чечевицу. Сам Эльфвин из Ширинга, монетчик, у которого было в подчинении двое подручных, чеканил до семи сотен монет в час. Катберт бросал темные пенни в кислоту и каждые несколько минут вынимал из купороса посеребренные монеты.

Уинстен смотрел завороженно, почти не замечая времени. Труднее всего, сказал он себе язвительно, эти деньги потратить. Медь была легче серебра, а потому поддельные монеты не годились для расчетов там, где монеты взвешивали, чтобы удостовериться в чистоте сделки. Однако Уинстен расплачивался монетами Катберта в тавернах и домах удовольствий, вызывая восхищение своей щедростью.

Он наблюдал, как Катберт достает из углей второй тигель с расплавленным металлом, когда его вновь заставил насторожиться шум снаружи.

— Теперь-то что? — раздраженно пробормотал он.

На сей раз голос Кнеббы звучал иначе. С Эдгаром-строителем воин разговаривал снисходительно, но сейчас его тон сделался почти заискивающим, и Уинстен поневоле встревожился.

— Что вам нужно? — громко спросил Кнебба, и его голос дрогнул. — Откуда вы все взялись? Это что за манера подкрадываться к человеку вот так?

Катберт поставил тигель на стол:

— Боже всемогущий, кто там пожаловал?

Дверь толкнули, но она была надежно заперта.

Уинстен услышал голос, который показался ему знакомым.

— Есть другой вход, через дом священников.

Кто же это? Память услужливо подсказала — брат Олдред из аббатства Ширинга.

Уинстену вдруг вспомнилось, как мать уверяла, что Олдред крайне опасен.

— Я прикажу его распять, — прошипел Уинстен.

Катберт замер в неподвижности, словно его хватил столбняк от страха.

Уинстен быстро огляделся. Улики были повсюду: медь, серебро, чеканы и поддельные монеты. Спрятать все не представлялось возможным, ведь расплавленный металл в раскаленном тигле не перельешь в сундук. Оставалось только не пускать незваных гостей в мастерскую.

Он распахнул внутреннюю дверь, которая вела в дом священников. Ему открылась привычная картина повседневной жизни общины: мужчины о чем-то беседовали, женщины готовили еду, дети играли. Когда дверь хлопнула, все головы повернулись к епископу.

А мгновение спустя через главный вход вошел шериф Ден.

Они с Уинстеном уставились друг на друга. Епископ настолько опешил, что совершенно растерялся. Треклятый Олдред привел сюда Дена, и для этого могла быть одна-единственная причина.

«Мать предупреждала меня, — подумал Уинстен, — но я ее не послушал».

Кое-как он сумел восстановить видимость самообладания.

— Шериф Ден! Вот уж не ждал. Прошу, присядь, выпей с нами эля.

Из-за спины шерифа выглянул Олдред. Он показал на внутреннюю дверь:

— Мастерская там.

Вперед шагнули двое мужчин с обнаженными мечами. Уинстен узнал Уигберта и Годвина.

Самого епископа сопровождали в поездке четверо воинов. Кнебба, понятно, сторожил дверь в мастерскую. Остальные трое ночевали на конюшне. Куда они подевались?

Помещение между тем продолжало заполняться людьми шерифа, и Уинстен понял, что никто не придет ему на помощь: четверым не справиться с такой оравой. Вдобавок те трое наверняка струсили и давно сдались.

Олдред было двинулся в мастерскую, однако Уинстен преградил ему путь. Монах смерил епископа взглядом и сказал шерифу:

— Нам туда.

— Отойди, милорд епископ, — велел Ден.

Спасти Уинстена теперь могло разве что положение и сан.

— Убирайтесь, нечестивцы! Это дом Божий.

Шериф оглядел священников и их домочадцев, которые молча взирали на происходящее.

— Дом Божий должен выглядеть по-другому, нет?

— Ты ответишь за все на окружном суде! — пригрозил Уинстен.

— С радостью, уверяю тебя, милорд. А теперь отойди.

Олдред протиснулся мимо епископа и протянул руку к двери. Вне себя от ярости, Уинстен изо всех сил ударил монаха в лицо. Олдред отпрянул. Костяшки, непривычные к кулачным боям, заныли, и Уинстен потер правую руку левой.

Ден кивнул воинам.

Уигберт шагнул к Уинстену. Из них двоих епископ был крупнее, но Уигберт смотрелся опаснее.

— Только посмей притронуться к епископу! — прошипел Уинстен. — Господь тебя проклянет!

Воин замешкался, но шериф его подбодрил:

— Такому злодею, как Уинстен, Бог не поможет, будь он хоть трижды епископ.

Этот презрительный тон окончательно взбесил Уинстена.

— Взять его! — распорядился Ден.

Уинстен отшатнулся, но Уигберт был проворнее. Не успел епископ увернуться, как был схвачен и ловким движением отодвинут от двери. Он сопротивлялся, но тщетно: мышцы Уигберта были тугими, как корабельные канаты.

Ярость накалялась, как металл в тигле Катберта.

Олдред рванулся в мастерскую, Ден и Годвин последовали за ним.

Уинстен дернулся, но Уигберт держал крепко. Все пропало, металась в голове перепуганная мысль. Епископ и не подозревал, что однажды будет вот так трепыхаться в чужих руках.

Уигберт слегка ослабил хватку.

Из мастерской донесся голос Олдреда:

— Только поглядите! Тут и медь для подмешивания в серебро, и чеканы для подделки королевской монеты, и новехонькие деньги повсюду! Катберт, друг мой, что на тебя нашло?

— Меня заставили, — проскулил Катберт. — Сам я всегда хотел делать украшения для церкви.

«Шелудивый пес, — мысленно процедил Уинстен, — ты сам вызвался и вон как раздобрел».

Шериф Ден спросил:

— Как давно наш добрый епископ подделывает королевскую монету?

— Уже пять лет.

— Что ж, с этим покончено.

Поток серебряных монет перед мысленным взором Уинстена внезапно устремился прочь, и ярость вскипела в епископе обжигающим пламенем. Он рывком высвободился из рук Уигберта.

* * *

Олдред с изумлением разглядывал хитроумные приспособления для производства подделок на рабочем столе Катберта: молоток и ножницы, глиняный тигель, чеканы, заготовки — и груда блестящих дурных монет. Непроизвольно монах потирал левую скулу в том месте, куда пришелся удар Уинстена. Внезапно раздался гневный рык, Уигберт удивленно вскрикнул, и в мастерскую ворвался разъяренный епископ.

Лицо у него было красное, на губах выступила пена, как у обезумевшей лошади. Он беспрестанно изрыгал непристойности.

Олдред и раньше видел, как епископ злится, но никогда прежде не видал ничего подобного. Казалось, Уинстен попросту спятил. Бессвязно завывая, он кинулся на шерифа Дена, и тот, захваченный врасплох, прижался спиной к стене. Впрочем, Ден, разумеется, поднаторел в таких схватках: оправившись от неожиданности, он согнул ногу и сильно ударил Уинстена в грудь, вынудив отшатнуться.

Тогда Уинстен развернулся к Катберту, и перепуганный толстяк повалился на пол. Уинстен схватил наковальню и опрокинул ее, рассыпав инструменты и монеты.

Он стиснул в руках молоток с железной насадкой. В его безумном взоре Олдред прочел одержимость и жажду убийства. Впервые в жизни он ощутил, каково очутиться в присутствии дьявола.

Годвин отважно бросился на епископа. Уинстен отдернул руку и ударил молотком по тиглю с расплавленным металлом, стоявшему на столе. Глина раскололась, металл разлетелся брызгами.

Лицо Годвина будто окатило пламенем. Крик ужаса из груди здоровяка оборвался, едва успев зародиться. Что-то ударило Олдреда по ноге ниже колена. Монах испытал боль, хуже которой просто не могло быть, и мгновенно лишился чувств.

* * *

Очнулся Олдред от собственного вопля, не стихавшего несколько минут. В конце концов крики перешли в стоны. Кто-то напоил его крепким вином, у него закружилась голова, и это усугубило страх.

Когда же он все-таки слегка успокоился и смог сосредоточиться, то первым делом осмотрел свою ногу. В лодыжке была дыра размером с яйцо малиновки, плоть обуглилась. До чего же больно! Наверное, тот кусок металла, который его поразил, благополучно остыл на полу.

Один из священников принес мазь для его раны, но Олдред отказался от лечения: поди определи, какие языческие порошки пошли на это снадобье — вдруг там мозги летучих мышей, измельченная омела или помет черного дрозда? Монах отыскал взглядом Эдгара, которому доверял, и попросил юношу подогреть немного вина, вылить на рану, чтобы ее очистить, и замотать чистой тряпкой.

Незадолго перед обмороком он видел, как расплавленный металл выплеснулся в лицо Годвину. Шериф Ден подтвердил, что Годвин умер, и Олдред этому не удивился: если уж крохотная капля металла проделала такую дыру в его ноге, то Годвину наверняка прожгло кожу до самого мозга.

— Я взял под стражу Дегберта и Катберта, — сказал Ден. — Они останутся под замком до суда.

— А что насчет Уинстена?

— Мне боязно к нему подступаться, не хочу настраивать против себя всех церковников. К тому же, полагаю, нет необходимости его задерживать: он вряд ли сбежит, а если все-таки удерет, я его изловлю.

— Надеюсь, ты прав. Я знаю его много лет, но никогда не видел таких припадков. Это было что-то жуткое. В него будто бес вселился.

— Похоже на то, — согласился Ден. — Я тоже с таким не сталкивался, но не беспокойся — мы вовремя его схватили.

22

Октябрь 998 г.

Эдгар знал, что последствия непременно будут. Уинстен не смирится с таким исходом. Он будет сражаться и станет беспощадно изводить тех, кто был причастен к его разоблачению. Страх ощущался крохотной, но твердой опухолью в животе, и юноша спрашивал себя, насколько сильная опасность ему грозит.

Он ведь оставался в стороне, правильно? Помогал тайно, при вторжении в дом священников не присутствовал. Лишь когда суматоха отчасти улеглась, зашел в монастырь заодно с компанией любопытствующих. Да его не заметил и сам Уинстен, главный виновник переполоха.

Выяснилось, что он ошибался.

Круглолицый и светловолосый помощник Уинстена, дьякон Итамар, прибыл в Дренгс-Ферри через неделю после известных событий. Помолился со всеми на службе, а затем сделал важное объявление: в отсутствие Дегберта исполняющим обязанности настоятеля назначен старший по возрасту из монастырских священников, отец Деорвин. Это было несколько странно — неужели весть заслуживала того, чтобы передать ее лично, а не письмом?

Когда прихожане стали покидать маленькую церковь, Итамар подошел к Эдгару, который явился на службу со всей семьей — Эрманом, Эдбальдом, Квенбург и шестимесячной Уинни.

Дьякон не собирался любезничать и прямо заявил Эдгару:

— Ты дружен с братом Олдредом из аббатства Ширинг. — Он не спрашивал, а утверждал.

Может, поэтому он на самом деле приехал сюда? По спине Эдгара пробежала дрожь, но ответил он ровно:

— Тебе виднее, но я не понимаю, почему ты так говоришь.

— Потому что ты идиот! — влез Эрман.

Эдгар еле сдержался, чтобы не врезать брату по физиономии.

— Эрман, тебя никто не спрашивал, будь добр помалкивать. — Юноша повернулся к Итамару: — Я знаком с монахом, спору нет, но…

— Ты промыл его рану, — перебил дьякон.

— Ну да, и что? Тебе какое дело?

— Тебя видели с Олдредом здесь, в Дренгс-Ферри, а также в Ширинге и Куме, я сам встретил вас двоих в Оутенхэме.

Итамар всего-навсего доказывал, что Эдгар знаком с Олдредом. Похоже, он не знал, кого монах определил в свои шпионы. Так что у него за дело? Эдгар спросил в лоб:

— Чего ты от меня хочешь, Итамар?

— Ты намерен быть клятвопомощником Олдреда?

Вот оно что! Итамару поручили выяснить, кто заступится за Олдреда на суде. Эдгар испытал несказанное облегчение. Все могло обернуться куда хуже.

— Вообще-то меня не звали.

Он не лукавил, хотя и не был честен до конца. Эдгар ожидал, что его позовут. Клятвопомощник, который был очевидцем событий, ценился высоко. А Эдгар был в мастерской Катберта, видел металл, чеканы и свеженькие поддельные монеты, поэтому его показания существенно помогли бы Олдреду — и навредили Уинстену.

Видимо, Итамар это знал:

— Будь уверен, позовут. — Его круглое, почти детское лицо исказилось от злости. — Когда это случится, настоятельно советую тебе отказаться.

Эрман снова не утерпел:

— Он прав, Эдгар. Люди вроде нас не должны встревать в распри священников.

— Твой брат разумен, — скромно заметил Итамар.

— Спасибо вам обоим за совет, — откликнулся Эдгар. — Вот только меня не звали на суд над епископом Уинстеном.

Итамар нахмурился.

— Вспомни, — произнес он, помахав пальцем перед носом Эдгара, — что настоятель Дегберт — твой землевладелец.

Эдгар даже растерялся — уж угроз он точно не ожидал.

— Ты о чем, а? — Он надвинулся на Итамара: — Ну? Говори яснее!

Итамар попятился с испуганным видом, потом спохватился и вздернул подбородок.

— Наши крестьяне должны поддерживать церковь, а не разрушать ее устои, — изрек он.

— Знаешь, ты, кажется, слегка перепутал. Это ведь не я чеканил дурные монеты в стенах монастыря.

— Не умничай со мной! Короче, так: если ты оскорбишь своего землевладельца, тебя выгонят с земли.

— Боже всемилостивый! — вскричал Эрман. — Спаси и сохрани! Как это «выгонят»? Эдгар, послушай его, не глупи, прошу тебя!

Эдгар недоверчиво уставился на Итамара:

— Мы стоим в церкви, ты сам был на службе, нас окружают ангелы и святые, незримые, но настоящие. Все они следят за тобой, Итамар, и знают, что ты творишь. Ты хочешь помешать правосудию и защищаешь нечестивца, повинного в преступлении. Как думаешь, о чем сейчас шепчутся ангелы, наблюдая за тобой? Ты грешишь, хотя вино святого причастия еще не обсохло на твоих губах.

Эдбальд вмешался:

— Эдгар, это он священник, а не ты!

Итамар побледнел и на мгновение замедлил с ответом:

— Я ратую за церковь, и ангелам сие ведомо. — Судя по его лицу, он сам в это не верил. — Тебе надлежит примкнуть ко мне, иначе ты познаешь гнев Господень и его священства.

Эрман заговорил с ноткой отчаяния:

— Эдгар, ну послушайся же ты! Тебе что, так приспичило вернуться на полтора года назад, когда мы оказались бездомными и обездоленными?

— Я подумаю, — коротко отозвался Эдгар. Он чувствовал себя сбитым с толку, но не хотел этого показывать.

— Эдгар, брат, скажи, что ты не пойдешь давать показания, — взмолился Эдбальд.

— Подумай о моем ребенке, — добавила Квенбург.

Итамар усмехнулся:

— Послушай родичей, Эдгар. — Он отвернулся с видом человека, который сделал все, что мог, и теперь умывает руки.

Что сказала бы матушка? Как никогда Эдгар нуждался в ее мудрости. От остальных проку не было.

— Ступайте домой, — сказал он. — Я вас догоню.

— Что ты собираешься делать? — с подозрением в голосе спросил Эрман.

— Хочу поговорить с мамой, — ответил Эдгар и ушел.

Он покинул церковь и двинулся на кладбище, к могиле матушки. Молодая трава вокруг ярко зеленела. Эдгар встал в изножье могилы и сложил руки так, словно пришел помолиться.

— Я не знаю, как мне быть, мама.

Закрыв глаза, он вообразил, что матушка, живая и здоровая, стоит напротив и задумчиво слушает.

— Если я пойду на суд, нас всех выселят.

Эдгар знал, что матушка не ответит. Однако она присутствовала в его памяти, а ее дух наверняка витал поблизости, так что с нею все-таки можно было пообщаться, если попросту открыть разум.

— А ведь мы как раз обзавелись излишками, — продолжал он. — Появились деньги на одеяла, обувь и говядину. Эрман и Эдбальд много трудились, они заслуживают награды.

С этим она точно была согласна.

— Если уступлю Итамару, я помогу епископу-злодею избежать правосудия. Уинстен снова примется за свои черные дела. Вряд ли ты захочешь, чтобы так вышло.

Вот и все, яснее, пожалуй, не скажешь.

Словно наяву, он услышал голос матушки:

— Семья важнее всего. Позаботься о своих братьях.

— Значит, не помогать Олдреду?

— Верно.

Эдгар открыл глаза:

— Я знал, что ты так скажешь.

Он было повернулся, чтобы уйти, но тут матушка прибавила:

— Или можешь кое-что придумать.

— Правда?

Ответа не последовало.

— Да что я могу придумать? — воскликнул он.

Матушка не ответила.

* * *

Элдормен Уилвульф навестил аббатство Ширинга.

Олдреда вызвал из скриптория запыхавшийся послушник.

— Здесь элдормен! — выпалил он.

На миг Олдред испугался.

— Хочет видеть тебя и настоятеля Осмунда!

Олдред состоял в аббатстве еще с тех пор, как элдорменом был отец Уилвульфа, и он не мог припомнить, чтобы кто-либо из них ранее посещал обитель. Что ж, все меняется… Монаху потребовалось мгновение-другое, чтобы выровнять дыхание и унять сердцебиение.

Он догадывался о причинах появления элдормена. О вторжении людей шерифа в монастырь Дренгс-Ферри судачили по всей округе, если не по всему западу Англии. Вдобавок нападение на Уинстена Уилвульф, его брат, точно воспринял как личное оскорбление.

Не исключено, что для Уилвульфа главной занозой был именно Олдред.

Как и все могущественные люди, элдормен делал многое, оберегая свою власть. Но зайдет ли он настолько далеко, чтобы угрожать монаху?

Люди должны видеть в элдормене справедливого судью, иначе они перестанут его уважать. А без уважения он не сможет добиться того, чтобы его решения исполнялись. Вообще элдормену было трудновато кого-то к чему-либо принуждать: он располагал, разумеется, немногочисленными телохранителями, способными подавить незначительное неповиновение, и мог созвать войско — хотя это уже подразумевало немалые хлопоты и расходы — против викингов или валлийцев, но вряд ли он готов к постоянному недовольству и непослушанию тех, кто разуверился в своем господине. На элдормена должны равняться. Если Уилвульф нападет на Олдреда, будет ли это означать, что личное для него важнее?

К горлу подкатил ком, и Олдред судорожно сглотнул. Затевая расследование против Уинстена, он сознавал, что выступает походом на безжалостных людей, и твердил себе, что таков его долг. Однако рисковать приятнее на словах, а теперь ему предстояло познать последствия своего выбора.

Он захромал вверх по лестнице. Нога все еще болела, особенно при ходьбе. Расплавленный металл рассекал плоть похуже ножа.

Таких особ, как Уилвульф, ждать у двери не заставляли. Элдормена провели в келью Осмунда. Его желтый плащ выглядел дерзким вторжением мирского в святость серо-белого монастыря. Элдормен стоял у кровати настоятеля, широко расставив ноги и подбоченившись, словно показывая, что намерен драться насмерть.

Осмунд оставался прикованным к постели. В ночном колпаке, явно напуганный, он смотрелся почти смешно.

Олдред постарался притвориться хладнокровным.

— Добрый день, элдормен, — поздоровался он бодро.

— Заходи, монах, — сказал Уилвульф, как если бы он был у себя дома, а монахи пришли к нему. С ноткой язвительности в голосе он добавил: — Полагаю, это мой брат поставил тебе синяк под глазом.

— Спасибо за заботу, — ответил Олдред, намеренно избрав слегка снисходительный тон. — Если епископ Уинстен во всем сознается и станет молить о прощении, Господь простит ему эту жестокость.

— Его вывели из себя!

— Всевышний не принимает таких оправданий, элдормен. Иисус заповедал нам подставлять другую щеку[37].

Уилвульф раздраженно хмыкнул:

— Ладно. Я крайне недоволен тем, что произошло в Дренгс-Ферри.

— Я тоже, — откликнулся Олдред, переходя в наступление. — Настолько гнусное злоумышление против короля! Не говоря уже об убийстве Годвина, воина королевского шерифа.

— Замолчи, Олдред, — хмуро велел настоятель. — Не перебивай элдормена.

Дверь открылась, и в келью вошел Хильдред.

Уилвульф явно начал злиться.

— Я не звал тебя, — прорычал он. — Ты кто такой?

Осмунд ответил вместо казначея:

— Это наш казначей Хильдред, которого я назначил исполнять обязанности настоятеля на время своей болезни. Он должен услышать все, что ты хочешь нам сказать.

— Ясно. — Уилвульф помолчал и продолжил ровно с того места, на котором его прервали: — Итак, совершено преступление, и это нас не красит. Но весь вопрос в том, что делать дальше.

— Отправлять правосудие, это же очевидно, — не сдержался Олдред.

— Заткнись! — бросил Уилвульф.

Осмунд взмолился:

— Олдред, уймись, хватит копать себе яму.

— Что значит себе? — возмутился Олдред. — Это не я натворил дел! Это не я подделывал королевскую монету. Это все брат Уилвульфа.

Элдормен сообразил, что зашел не с той стороны.

— Я здесь не для того, чтобы обсуждать прошлое, — сказал он примирительно. — Вопрос в том, повторюсь, как действовать дальше. — Он покосился на Олдреда: — Но хватит талдычить о правосудии, не то я снесу твою лысую башку с тощей шеи.

Олдред промолчал, ибо не стоило указывать, что недостойно высокородного угрожать монаху насилием. Уилвульф и сам как будто понял, что перегнул палку.

— Наша обязанность, брат Осмунд, — польстил он настоятелю, уравняв того с собой, — состоит вот в чем: мы должны убедиться, что это происшествие не нанесет урона чести знати и достоинству церкви.

— Совершенно верно, — согласился Осмунд.

Олдред насторожился: Уилвульф, который всех запугивает, — это привычно и ожидаемо, но Уилвульф, который ищет примирения, — это внушало дурные предчувствия.

— Мошенничество раскрыто, — проронил элдормен. — Заготовки забрал шериф. Так ли нужен суд?

Олдред едва не ахнул. Поистине поразительная наглость! Никакого суда, значит? Просто не верится!

— Суд ничего не даст, — вещал Уилвульф, — лишь окончательно опозорит епископа, который, как вы знаете, приходится мне братом по крови. Всем будет лучше, думаю, если мы замнем случившееся.

«Братцу твоему точно лучше будет», — мысленно укорил Олдред.

Осмунд ушел от прямого ответа:

— Понимаю твои опасения, элдормен.

— Зря ты к нам пришел, Уилвульф, — злорадно заявил Олдред. — Мы можем договариваться сколько угодно, однако шериф никогда не согласится все замять.

— Может быть, — признал Уилвульф. — Но он может расстроиться, если ты воздержишься от помощи.

— Что это должно означать?

— Полагаю, он захочет позвать тебя в свои клятвопомощники. Я прошу тебя отказаться — на благо церкви и из сострадания.

— Монаху положено говорить правду.

— Бывает, что правду полезнее скрыть. Это должны знать даже монахи.

Осмунд вмешался в перепалку:

— Олдред, слова элдормена взывают к разуму.

Олдред глубоко вздохнул:

— Давайте вообразим, что Уинстен и Дегберт — истинные, самоотверженные священнослужители, ревностно почитающие Господа и отринувшие плотские страсти. Допустим, они совершили глупую ошибку, которая грозит оборвать их преданное служение. В этом случае, соглашусь, можно обсуждать, принесет ли наказание больше вреда, чем пользы. Но разве они такие священники? — Монах прервался, словно ожидая, что Уилвульф ответит на вопрос, но элдормен мудро промолчал. — Нет, Уинстен и Дегберт тратили церковные деньги в тавернах, игорных домах и на шлюх, о чем хорошо известно очень и очень многим. Если бы их обоих завтра лишили сана, вот это принесло бы пользу нашей знати и нашей церкви.

Уилвульф заскрежетал зубами:

— Хочешь со мною враждовать, брат Олдред?

— Конечно нет, — поторопился ответить монах вполне чистосердечно.

— Тогда делай, как я говорю, и не ходи на суд.

— Нет.

— Подумай как следует, Олдред, — попросил настоятель.

— Нет.

Тут подал голос Хильдред, до сих пор хранивший молчание.

— Ты отказываешься от обета послушания? Разве ты не должен во всем подчиняться своему настоятелю?

— Нет, — в третий раз повторил Олдред.

* * *

Рагна была беременна.

Она никому пока не говорила, но сама была уверена. Кэт, наверное, догадывалась, но больше не знал никто. Тайну она держала при себе и чувствовала, как внутри нее зреет новая жизнь. Она думала об этом, когда ходила по двору, распоряжаясь людьми, веля где-то расчистить, что-то привести в порядок и починить и следя за тем, чтобы к Уилфу не лезли с повседневными заботами.

Она знала, что рассказывать слишком рано — все равно что сглазить. Многие беременности заканчивались самопроизвольными выкидышами. За шесть лет между рождением Рагны и появлением на свет ее брата у матери было несколько выкидышей. Так что Рагна намеревалась молчать до тех пор, пока округлость живота не станет слишком заметной под платьем.

Но ее переполнял восторг. Она вовсе не мечтала о ребенке, в отличие от многих сверстниц и девиц помоложе, однако теперь, когда это произошло, вдруг поняла, что ей очень хочется подержать на руках и полюбить эту кроху.

Приятно, что она исполнила свой долг перед Англией. Знатная дама, замужем за высокородным мужчиной, обязана рожать наследников. Рождение ребенка устрашит ее врагов и укрепит отношения с Уилфом.

Кроме того, она боялась. Роды были делом опасным и мучительным, это знали все. Когда женщина умирала молодой, обычно это происходило вследствие тяжелых родов. Рядом с Рагной, конечно, оставалась Кэт, но горничная никогда не рожала. Ужасно хотелось, чтобы из Нормандии приплыла ее мать, графиня Женевьева. Впрочем, в Ширинге имелась достойная акушерка, Рагна случайно с нею познакомилась, — спокойная, сведущая в своем ремесле седовласая женщина по имени Хильдитрит, коротко Хильди.

Разумеется, Рагна прислушивалась к новостям и порадовалась тому, что Уинстен наконец-то получил воздаяние за свои грехи. Подделка монет — наверняка не единственное его преступление, но именно на подделке епископа поймали, и она надеялась на суровое наказание. Возможно, впредь епископ не будет таким высокомерным. Молодец Олдред, что сумел его разоблачить.

До сих пор ей не доводилось бывать на крупных судебных разбирательствах в Англии, и потому она жаждала как можно больше узнать об английском праве. Она догадывалась, что это право сильно отличается от норманнского. Библейская заповедь «око за око и зуб за зуб» здесь не применялась. Наказанием за убийство обычно служила вира, которую выплачивали семье жертвы. Цена убийства, иначе вергильд, различалась в зависимости от достатка и положения покойного: за тана платили шестьдесят фунтов серебром, а за простого крестьянина — всего десять фунтов.

Она узнала больше, когда ее навестил Эдгар. Рагна разбирала яблоки на столе, отделяя те, которые не могли долежать до весны, и собиралась научить кухарку Гильду норманнскому способу приготовления сидра. В окно она заметила Эдгара, входящего в ворота, и сразу узнала его по фигуре и уверенной походке.

— Ты изменилась, госпожа, — сказал он с улыбкой, едва увидев Рагну. — Что случилось?

Еще бы он не заметил, с его-то наметанным глазом.

— Объелась английским медом, — пожаловалась Рагна и почти не солгала: теперь ее постоянно изводил голод.

— Ты хорошо выглядишь. — Он тут же спохватился, вспомнив, видимо, о хороших манерах: — Не сочти за дерзость, миледи.

Он встал с другой стороны стола и принялся помогать ей с яблоками, бережно откладывая крепкие и бросая подгнившие в бочку.

Она ощутила, что его что-то гнетет.

— Дренг прислал тебя в город за припасами?

— Я больше не живу у Дренга. Меня прогнали.

Значит, он пришел наниматься к ней? Она бы не отказалась от такого работника.

— А почему тебя прогнали?

— Блод вернулась, и он так сильно ее избил, что я решил — ей не жить, потому и вмешался.

Как всегда, старается поступать правильно, подумала Рагна. Но насколько велики его неприятности?

— Ты вернулся к братьям? — Быть может, причина в этом? — Насколько я помню, хозяйство у них не очень-то плодородное.

— Раньше так и было, но я устроил пруд с рыбами, теперь у нас достаточно еды и даже остается на продажу.

— А что Блод? Цела?

— Честно сказать, не знаю. Я пообещал Дренгу, что убью его, если он снова поднимет на нее руку. Надеюсь, теперь он задумается дважды, когда захочет ее поколотить.

— Ты ведь знаешь, что я пыталась ее купить, чтобы спасти? Но Уинстен меня перехитрил.

Он кивнул:

— Кстати, об Уинстене…

Рагна заметила, как он весь подобрался, и догадалась, что именно за этим Эдгар сюда пожаловал.

— Что такое?

— Он подослал ко мне Итамара с угрозами.

— Чем тебе угрожают?

— Если я дам показания на суде, мою семью выселят.

— На каком основании?

— Церкви нужны люди, верные духовенству.

— Это возмутительно. Что ты будешь делать?

— Я хочу насолить Уинстену и дать показания в пользу Олдреда. Но моей семье некуда податься. У меня два брата, их жена и маленькая племянница.

Рагна искренне ему сочувствовала:

— Понимаю.

— Вот почему я пришел к тебе, госпожа. Наверняка в долине Оутен должно найтись несколько пустующих хозяйств.

— Верно. Обычно хозяину наследует сын или зять, но так бывает не всегда.

— Будь я уверен, что ты выделишь дом с землей моей семье, я бы с радостью помог Олдреду и бросил вызов Уинстену.

— Я дам тебе дом, если тебя выселят, — без колебаний пообещала она. — О чем речь!

Он облегченно расправил плечи:

— Благодарю, госпожа. Ты и не подозреваешь, сколько…

К изумлению Рагны, на его карие глаза навернулись слезы.

Она протянула руку над столом и взяла юношу за пальцы.

— Положись на меня, — сказала она, на мгновение задержала его ладонь в своей и отпустила.

* * *

Хильдред напал на Олдреда на собрании капитула.

На таких собраниях монахи обыкновенно вспоминали о своем равноправии. Все они были братьями, все были равны перед Богом и в равной степени притязали на управление аббатством. Это прямо противоречило обету послушания, поэтому равноправие, конечно, не соблюдалось полностью. Изо дня в день монахи делали то, что велел настоятель, но на собрании капитула они садились вкруговую и обсуждали все совместно, будь то повседневные дела или избрание нового настоятеля после смерти старого. При отсутствии согласия проводилось голосование.

Хильдред начал с того, что должен поведать братьям о деле, огорчающем его самого и заболевшего настоятеля, что лежит в своей келье. Далее он рассказал о появлении Уилвульфа. Пока казначей говорил, Олдред всматривался в лица братьев. Среди старших никто не выглядел удивленным, и Олдреду стало понятно, что Хильдред заранее заручился их поддержкой. Младшие выглядели ошарашенными: их явно не предупредили, чтобы они не побежали к Олдреду с вестями о грядущем разбирательстве.

В завершение Хильдред сказал, что он, дескать, начал именно с этого вопроса, поскольку Олдред непосредственно причастен к расследованию грехов Уинстена и должен выступать на предстоящем суде.

— Но при чем здесь аббатство? — вопросил казначей. — Каково наше положение? Неужто мы обречены втянуться в борьбу за власть между знатью и высшим духовенством? Или наш долг состоит в отречении от мира и прославлении Господа, какие бы потрясения ни происходили вокруг? Есть ли нам дело до мира дольнего с его треволнениями? Добрый наш настоятель попросил Олдреда не ходить на суд, однако Олдред ему отказал. Лично я считаю, братья, что мы должны задуматься о промысле Божием и предназначении нашей обители.

Олдред уловил в зале намеки на общее согласие. Даже те, кто раньше не поддерживал Хильдреда, явно полагали, что монахам не пристало вмешиваться в мирские дела. Большинство братьев выбрали бы сторону Олдреда, а не Хильдреда, но это большинство также стремилось к спокойной и уединенной жизни.

От Олдреда ждали ответа, и он приготовился говорить. Словно гладиаторское состязание, подумалось ему вдруг. Они с Хильдредом — ближайшие помощники настоятеля. Одному из них суждено рано или поздно занять место Осмунда. Нынешняя схватка могла сказаться на исходе всей битвы.

Олдред поделился бы с братьями своими ощущениями и помыслами, но он опасался, что слишком многие уже приняли какое-то решение. Взывать к разуму в таком случае мало, надо поднимать ставки.

— Я согласен со многим из того, что говорит брат Хильдред, — начал он. Нисколько не повредит проявить в споре уважение к противнику, ибо открытая вражда многим не по душе. — Действительно, положение монахов в мире — вопрос краеугольный. Также мне достоверно известно, что брат Хильдред искренне заботится о нашем аббатстве. — Что ж, всем польстил, и на сегодня, пожалуй, лести достаточно. — Однако позвольте изложить соображения, которые мною движут.

Негромкий гул голосов стих, все внимательно слушали.

— Монахам должно быть дело и до мира горнего, и до мира дольнего. Нам сулят неизбывные блага на небесах, но мы торим к ним путь добрыми делами здесь, на земле. Нас окружают жестокость, невежество и страдание, но мы делаем этот мир лучше. Когда зло совершается на наших глазах, мы не вправе молчать. Я уж точно не смолчу! — Он прервался, чтобы все прониклись этими словами. — Меня попросили отказаться от участия в судебном разбирательстве. Я отверг сие предложение, ибо эта просьба, как по мне, идет вразрез с Божьей волей. Прошу вас, братья, уважать мое решение. Но если решите изгнать меня из этого аббатства, тогда, конечно, мне придется уйти. — Олдред огляделся: — Не стану лукавить, для меня это будет горький день.

Монахи зашептались. Никто такого не ждал, не предполагал, что Олдред заведет речь об изгнании. Никто не желал заходить настолько далеко — быть может, никто, кроме Хильдреда.

Воцарилось молчание. Олдреду требовалось, чтобы кто-то из его сторонников выдвинул промежуточное решение. Но у него не было возможности заблаговременно все устроить, оставалось лишь надеяться, что кто-то осмелится встать на его защиту самостоятельно.

В конце концов заговорил брат Годлеов, молчаливый бывший пастух:

— В изгнании нет необходимости. — Как обычно, он был предельно краток. — Нельзя принуждать человека делать то, что он считает неправильным.

— Значит, обет послушания побоку? — возмутился Хильдред.

Годлеов был немногословен, но остротой ума вполне мог поспорить с казначеем.

— Всему есть предел, — промолвил он.

Олдред видел, что многие монахи согласны с ним. Послушание не было беспрекословным. Настроение в зале сделалось благоприятнее для бунтаря.

К удивлению Олдреда, руку поднял товарищ по скрипторию, старый писчий Татвин. Олдред не мог припомнить, чтобы тот раньше подавал голос на собраниях.

— Я не выходил из стен этого аббатства двадцать три года, — произнес Татвин. — А вот Олдред побывал в Жюмьеже. Это даже не в Англии! Он привез чудесные книги, которых мы никогда раньше не видели. Поистине чудесные. Братья, все мы знаем, что есть много способов исполнять обеты. — Старик улыбнулся и кивнул, как будто соглашаясь с самим собой: — Очень, очень много способов.

Старшие монахи внимали благосклонно, тем более что Татвин высказывался крайне редко. А поскольку он ежедневно трудился бок о бок с Олдредом, его мнение было и того весомее.

Хильдред понял, что проиграл, и не стал объявлять голосования.

— Если собрание готово простить брату Олдреду грех непослушания, — сказал он, пытаясь скрыть досаду под напускным благолепием, — то я уверен, что настоятель Осмунд не будет требовать иного.

Большинство монахов согласно закивало.

— Тогда давайте двигаться дальше, — продолжал Хильдред. — Насколько я понимаю, поступила жалоба на заплесневелый хлеб…

* * *

За день до суда Олдред и Ден распили по кружке эля и обсудили, чего можно ожидать.

— Уинстен сделал все возможное, чтобы посрамить наших помощников, — заметил Ден, — но я не думаю, что он преуспел.

Олдред кивнул:

— Да, он подослал Итамара с угрозами к Эдгару, но Рагна пообещала помощь нашему строителю, так что он не откажется выступить.

— А ты, я так понимаю, взял верх на собрании.

— Уилвульф пытался запугать настоятеля Осмунда, но капитул в конце концов поддержал меня.

— Уинстена не любят даже церковники, он ухитрился настроить против себя всех.

— Дело вызывает большой интерес не только в Ширинге. Прибудут несколько епископов и настоятелей, надеюсь, они будут на нашей стороне.

Шериф предложил заново наполнить кружки. Олдред отказался, но Ден налил себе еще.

— Как Уинстена накажут? — спросил Олдред.

— Один закон гласит, что мошеннику надлежит отрубить руку и приколотить ее над дверью монетного двора. А другой предусматривает смертную казнь для тех, кто причастен к подделкам, и он тоже распространяется на Дренгс-Ферри. Вообще судьи не всегда читают закон. Часто они поступают так, как им заблагорассудится, особенно люди вроде Уилвульфа. Как бы то ни было, пусть сначала Уинстена признают виновным.

Олдред нахмурился:

— Не понимаю, как можно в этом усомниться! В прошлом году король Этельред заставил каждого элдормена поклясться страшной клятвой у престола, что они не станут покрывать преступников.

Ден пожал плечами:

— Уилвульф нарушит эту клятву. Заодно с Уигельмом.

— Епископы и настоятели свое слово сдержат.

— А другие таны, никак не связанные с Уилвульфом, не станут подвергать опасности свои бессмертные души ради Уинстена.

— Да исполнится воля Господня! — заключил Олдред.

23

1 ноября 998 г.

На предрассветной утрене мысли Олдреда блуждали. Он честно пытался сосредоточиться на молитвах и вникнуть в их смысл, но постоянно вспоминал об Уинстене. Ему удалось схватить этого льва за хвост, но, если не прикончить зверюгу, охотник сам станет жертвой. Провал на сегодняшнем суде обернется катастрофой, ибо месть Уинстена наверняка будет беспредельно жестокой.

Монахи вернулись в дормиторий после утрени, но вскоре им пришлось снова вставать, уже на лауды[38]. Братья пересекли двор, ежась от студеного воздуха, было так холодно, что многие дрожали.

Олдред вдруг понял, что в каждом гимне, псалме и молитве встречаются слова и целые фразы, предвещающие нынешнее испытание. Он с особым чувством повторял слова седьмого псалма: «Господи, Боже мой! на Тебя я уповаю; спаси меня от всех гонителей моих и избавь меня; да не исторгнет он, подобно льву, души моей».

За завтраком он ел мало, но осушил до дна кружку эля и не отказался бы еще от одной.

Перед службой третьего часа, посвященной распятию, в ворота аббатства постучал шериф Ден. Олдред набросил на плечи накидку и вышел к шерифу.

Дена сопровождал слуга с корзиной.

— Там все, что мы нашли, — объяснил шериф. — Чеканы, остывший металл и поддельные монеты.

— Отлично. — Вещественные доказательства были важны, особенно если кто-то клялся в их подлинности.

Вдвоем монах и шериф направились ко двору элдормена. Обычно Уилвульф вершил суд перед большой залой, однако у собора всех встречал дьякон Итамар.

— Суд будет проходить здесь, — брюзгливо сообщил он. — У западной двери церкви.

Ден возмущенно фыркнул:

— Это кто так решил?

— Элдормен Уилвульф, разумеется.

Ден повернулся к Олдреду:

— Явно дело рук Уинстена.

Монах кивнул:

— Ну да, людям напомнят лишний раз, что Уинстен все-таки епископ. Кто отважится осудить епископа в виду собора?

Шериф недобро посмотрел на Итамара:

— Он виновен, и мы можем это доказать.

— Он наместник Господа на земле, — ответил дьякон и отвернулся.

— Быть может, все не так уж плохо, — подумал вслух Олдред. — Полагаю, на слушания соберется немало горожан, и все они будут против Уинстена: ведь любой, кто подделывает монеты, заслуживает порицания, от его действий страдают прежде всего городские купцы, кошельки которых пустеют.

Ден с сомнением покачал головой:

— Почему-то мне кажется, что настрой толпы не будет иметь значения.

Олдред опасался, что шериф прав.

Зеваки мало-помалу стекались к собору, и тем, кто пришел первым, доставались места с лучшим видом. Кое-кто норовил заглянуть в корзину шерифа, и Олдред посоветовал Дену не прятать ее содержимое. Мол, Уинстен вполне может попытаться оспорить доказательства на суде, пусть люди увидят заранее.

Вокруг немедленно сбилась кучка любопытных, и Ден стал отвечать на их вопросы. Конечно, все были наслышаны о подделках, однако неоспоримые улики — чеканы, дурные монеты отменного качества и увесистая глыба остывшего сплава — подтверждали правдивость слухов. Люди озадаченно глазели на все это добро и недоверчиво цокали языками.

Уигберт, помощник шерифа, привел двух заключенных — Катберта и Дегберта, им связали руки и спутали веревкой лодыжки, чтобы они не вздумали сбежать из-под стражи.

Слуга подтащил к стене храма кресло элдормена с алой плюшевой подушкой и поставил прямо напротив высоких дубовых дверей. Вышел священник, вынес подставку и реликварий — резной серебряный сосуд со святыми мощами, на которых полагалось клясться свидетелям.

Толпа зевак становилась все гуще, сильно и резко пахнуло навозной вонью от множества немытых тел. Прозвонил колокол, возвещая начало суда; во двор вышли местные владетели — таны и высшее духовенство. Они окружили пустующее кресло элдормена, оттесняя простых горожан. Олдред поклонился Рагне, когда поймал ее взгляд, и кивнул Эдгару, который сопровождал супругу Уилвульфа.

Гул колокола стих, и церковный хор затянул гимн.

Шериф Ден свирепо топнул ногой:

— Это же суд, а не служба! Что себе думает этот треклятый Уинстен?

Олдред точно знал, что епископ все продумал заблаговременно. В следующий миг Уинстен показался из дверей собора — в белом церковном облачении, пестревшем картинами библейских сцен, и высокой шляпе, отделанной мехом. Всем своим видом он давал понять, что не является преступником.

Епископ приблизился к креслу элдормена, встал рядом с ним, закрыл глаза и сложил руки в молитве.

— Вот негодяй! — возмущенно прошипел Ден.

— Пусть его! — Олдред махнул рукой: — Зря старается, люди слишком хорошо его знают.

Наконец-то прибыл Уилвульф с многочисленной охраной. Интересно, подумал Олдред, зачем элдормену столько телохранителей. Людской гомон утих, и стало слышно, как где-то стучит по железу кузнечный молот: не все горожане побросали свои дела ради присутствия на суде. Уилвульф важно прошествовал сквозь толпу, кивнул владетелям и удобно устроился на подушке. Никто другой садиться не смел.

Слушание открылось принесением клятвы. Каждому — будь то обвиняемый, обвинитель или клятвопомощник — полагалось возложить руку на серебряный реликварий и прилюдно пообещать перед Господом, что он будет говорить правду ради осуждения виноватых и оправдания невиновных. Уилвульф смотрел на все со скукой, а вот Уинстен наблюдал внимательно, как будто надеялся подловить кого-нибудь на ложной клятве. Олдред знал, что обычно епископ пренебрегал подобными мелочами, но сегодня он притворялся чрезмерно дотошным.

Когда клятвы наконец завершились, Олдред подобрался: сейчас вызовут шерифа Дена, и тот начнет произносить свою обвинительную речь. Однако Уилвульф милостиво кивнул Уинстену, и, к изумлению монаха, именно епископ обратился к судье.

— Совершено страшное преступление! — изрек он голосом, пронизанным глубочайшей скорбью. — Да, страшное преступление и тяжкий грех.

— Эй, погодите-ка! — воскликнул шериф. — Это что такое? Это неправильно!

— Все в порядке, Ден, — откликнулся Уилвульф.

— Неужели? Ты возражаешь королевскому шерифу, который вел расследование? Напомню тебе, что подделка — преступление против короны!

— Прошу, успокойся. Я обязательно дам тебе слово.

Олдред обеспокоенно нахмурился. Он не мог понять, что затеяли высокородные братья, но ничего хорошего от них ожидать не приходилось.

— Я настаиваю! — возвысил голос шериф. — Я говорю от имени короля, и люди должны услышать своего повелителя!

— Я тоже говорю от имени короля, который назначил меня элдорменом! — бросил Уилвульф. — А теперь заткнись сам, Ден, или я заставлю тебя замолчать.

Ладонь шерифа легла на рукоять меча.

Телохранители Уилвульфа подались вперед.

Олдред быстро пересчитал: Уилвульфа сопровождала дюжина воинов. Теперь понятно, почему их так много. А Ден, не предвидевший стычки, привел одного Уигберта.

Шериф тоже оценил невыгодный расклад — и убрал руку с меча.

— Продолжай, епископ Уинстен, — велел Уилвульф.

Вот почему король Этельред хотел ввести единые правила суда, сказал себе Олдред, пока этого не случилось, знать судит по своему произволу, что лишний раз доказал Уилвульф. Противники этих нововведений уверяли, что правила не имеют значения, что справедливость как раз и соблюдается посредством мудрых суждений знатного судьи. Обыкновенно все те, кто утверждал подобное, сами принадлежали к знати.

Уинстен указал на Дегберта и Катберта:

— Развяжите этих служителей Господа.

— Они мои пленники! — возразил Ден.

— Они заключенные перед судом, — опроверг Уилвульф. — Развязать!

Шериф хмуро кивнул Уигберту, и тот развязал веревки.

Теперь два священника выглядели менее виноватыми.

Уинстен заговорил громче, чтобы все могли слышать.

— Преступление и грех, о коих идет речь, состоят в подделке королевской монеты! — Неожиданно он ткнул пальцем в Уигберта: — Подойди сюда и покажи всем, что лежит вон в той корзине.

Уигберт покосился на Дена, а шериф пожал плечами.

Олдред был озадачен. Он предполагал, что Уинстен попытается скрыть вещественные доказательства, но епископ потребовал их предъявить. Что задумал этот злодей? Ранее он твердил, что невиновен, а теперь как будто оговаривает сам себя.

Епископ между тем принялся вынимать предметы из корзины, один за другим:

— Вот металл для монет! Смотрите, целый слиток! Вот чеканы, верхний и нижний! Вот стяжка для них! Вот и сами монеты — наполовину серебряные, наполовину медные!

Владетели, стоявшие вокруг элдормена, пребывали в той же растерянности, какую испытывал Олдред. Почему Уинстен даже не пробует себя обелить?

— А хуже всего то, что эти предметы — все эти подделки и инструменты — принадлежат священнику! — воскликнул епископ.

«Ну да, — подумал Олдред, — они принадлежат тебе».

Епископ вскинул руку и указал в нужную сторону:

— Это все принадлежит Катберту!

Все головы повернулись туда, куда показывал Уинстен.

— Вообразите мое изумление, вообразите мой ужас, когда я узнал, что эти гнусности творились прямо у меня под носом!

Олдред осознал, что у него отвисла челюсть.

Толпа тоже пребывала в ошеломлении. До сих пор все были уверены, что судить станут Уинстена как главного виновника всего случившегося.

— Конечно, я должен был заметить! — продолжал епископ. — Я повинен в беспечности и легкомыслии! Мне надлежало проявить бдительность, а я устранился…

Олдред наконец-то обрел голос:

— Ты был подстрекателем!

Уинстен печально сказал:

— Я не сомневался, что нечестивцы станут меня этим попрекать. Поверьте, я не снимаю с себя вины. Я привык верить людям и должен пострадать за свою доброту.

— Это ты велел мне подделывать деньги! — крикнул Катберт. — Я лишь хотел украшать церкви, а ты меня заставил!

Он разрыдался.

Уинстен тяжело вздохнул:

— Сын мой, твое преступление вовсе не станет менее тяжким оттого, что тебя будто бы принудили к нему старшие…

— Да, принудили! Так все и было!

Епископ покачал головой:

— Это не оправдание. Ты сделал то, что сделал. Не усугубляй свои прегрешения лжесвидетельством.

Катберт повернулся к Уилвульфу.

— Признаю, что подделывал монеты! — произнес он понуро. — Знаю, что меня строго накажут. Но все придумал епископ. Не позволь ему уйти от правосудия, милорд.

— Помни, Катберт, ложное обвинение — это не шутка, — величаво изрек Уилвульф и снова кивнул брату: — Продолжай, епископ.

Уинстен обратился к местным владетелям, которые пристально наблюдали за происходящим:

— Преступник позаботился скрыть все следы. Настоятель Дегберт и не ведал, каким порокам предается Катберт в своей крохотной мастерской при монастыре.

— Дегберт все знал! — проскулил Катберт.

— Вызываю Дегберта! — объявил Уинстен.

Дегберт шагнул вперед и тем самым, как заметил Олдред, внезапно очутился среди владетелей, словно был одним из них, а не преступником, которого они судили.

— Настоятель признает свою вину, — сказал Уинстен. — Подобно мне, он пренебрегал обязанностями пастыря, но его бремя тяжелее, ибо он бывал в монастыре каждый день, а я оказывался там лишь наездами.

— Дегберт помогал тебе тратить дурные деньги! — выкрикнул Олдред.

Уинстен пропустил обвинение мимо ушей:

— Как епископ, я счел необходимым наказать Дегберта. Его исключили из монастырской братии и лишили настоятельства. Отныне он простой скромный священник под моим наблюдением и опекой.

То есть перебрался из монастыря в глуши в собор, мысленно растолковал Олдред, уж наказан, так наказан.

Он не верил, что все это происходит на самом деле.

— За подделку предусмотрена иная кара! — возразил шериф Ден.

— Согласен, — отозвался Уинстен, — но Дегберт ничего не подделывал. — Он оглядел толпу: — Думаю, никто не будет отрицать, что монеты подделывал Катберт.

Это правда, с сожалением признал Олдред. Конечно, далеко не вся правда, но и не ложь.

Судя по лицам владетелей, окружавших элдормена, эти люди постепенно признавали правоту Уинстена. Они могли ему не доверять — в конце концов, все знали, какой он человек, — но его вина не доказана, а слово епископа есть слово епископа.

Уинстен и вправду все продумал досконально: сам выдвинул обвинение, лишив шерифа возможности поведать владетелям иные подробности — о посещениях Дренгс-Ферри каждый четверик, об одаривании деревенских, о поездках в Кум с Дегбертом, о загулах в домах удовольствий и тавернах. Теперь все эти подробности, даже расскажи о них шериф, выглядели незначительными, если не сказать — ничтожными.

Уинстен играл на дурные деньги, но этого не доказать. Его жертва, мсье Робер, был чужеземным моряком и владел судном, которое сейчас могло находиться где угодно, в любом порту Европы.

Вот только епископ не потрудился объяснить, почему он не «раскрыл» преступление Катберта до того, как в монастырь ворвались люди шерифа Дена. Слишком уж очевидное упущение для того, чтобы владетели не указали на это обстоятельство.

Олдред было собрался воззвать к ним, однако Уинстен его опередил:

— В случившемся я вижу Божий промысел! — Голос епископа раскатился над двором гулко, как звон церковного колокола: — Провидению было угодно, что в тот самый час, когда мне открылись прегрешения Катберта, шериф Ден прибыл в Дренгс-Ферри и взял преступника под стражу. Да славится Всевышний во веки веков!

Самообладание Уинстена поистине поражало и восхищало. Как он смеет рассуждать о Божьем промысле? Или этого человека нисколько не пугает грядущий и неизбежный Страшный суд? Уинстен постоянно менял личины. В Куме он выглядел всего-навсего рабом удовольствий, священником, забывшим свои обеты. В Дренгс-Ферри сделался одержимым, бранился и изрыгал проклятия с пеной у рта. А теперь снова обрел здравомыслие и выказывал себя отъявленным хитрецом, все глубже погружаясь в тенета зла. Должно быть, именно так дьявол одолевает человека, думалось Олдреду: каждый грех ведет к последующему, все более тяжкому.

Объяснения Уинстена и та уверенность, с какой он излагал свою лживую историю, казались настолько убедительными, что Олдред и сам почти поверил епископу, а выражения лиц владетелей подсказывали, что судьи готовы согласиться с ним, даже если у них остались какие-то мелкие вопросы.

Уилвульф ощутил эту перемену настроения и не преминул ею воспользоваться:

— Так, Дегберт уже наказан, нам следует решить, какого наказания заслуживает Катберт.

— Не спеши, элдормен! — крикнул шериф Ден. — Еще нужно рассмотреть обвинение против Уинстена.

— Разве кто-то его обвинял?

— Катберт назвал его подстрекателем.

Уилвульф притворился удивленным:

— С каких это пор слово простого священника важнее слов епископа?

— Тогда я сам обвиню Уинстена. В монастыре я застал епископа в мастерской вместе с Катбертом — в той самой мастерской, где чеканили дурную монету!

— Епископ Уинстен уже объяснил, что именно тогда он изобличил преступника — без сомнения, попущением Господа нашего.

Ден оглядел молчащих владетелей:

— Неужели кто-то из вас и впрямь этому верит? Уинстен был в мастерской, стоял рядом с Катбертом, который чеканил поддельные монеты! Кого он там изобличал? — Шериф повернулся к Уинстену: — Не приплетай сюда Провидение, лжец! Всевышний тут ни при чем, ты просто бессовестно врешь!

Уилвульф обратился к владетелям:

— Полагаю, все согласятся с тем, что епископа Уинстена норовят злонамеренно оклеветать.

Олдред предпринял последнюю попытку:

— Король обо всем узнает! Или вы думаете, что он поверит выдумкам Уинстена? Прошу, спросите себя, станет ли он впредь ценить тех, кто оправдал Уинстена и Дегберта и сделал козлом отпущения скромного священника?

Владетели переглянулись, но никто не поддержал Олдреда вслух.

— Этот суд признает Катберта виновным, — объявил Уилвульф. — За нечестивое желание оговорить сразу двух священнослужителей выше положением его наказание должно быть суровее обычного. Я приговариваю Катберта к ослеплению и оскоплению.

Олдред понимал, что возражать бессмысленно.

Ноги Катберта подкосились, и ювелир рухнул наземь.

— Он твой, шериф, — сказал Уилвульф.

Ден помедлил, затем неохотно кивнул Уигберту. Тот подхватил Катберта под мышки и уволок прочь.

Неожиданно Уинстен заговорил снова. Олдред посчитал, что епископ добился всего, чего хотел, но выяснилось, что это еще не конец.

— Я обвиняю себя! — во всеуслышание заявил Уинстен.

Уилвульф нисколько не удивился этим словам, и Олдред сообразил, что все представление продумано и подстроено заранее.

— Когда я изобличил преступника, — продолжал епископ, — я настолько разъярился, что в приступе гнева уничтожил большую часть мастерской. Молотком я разбил глиняный тигель, и расплавленный металл выплеснулся на невинного человека по имени Годвин. Это произошло по чистой случайности, но вина все равно на мне.

Опять Уинстен выгородил себя, опять сумел вывернуться, опять показал себя человеком, который печется о справедливости.

— Если так, это тяжкое преступление, — строго сказал Уилвульф. — Ты повинен в непреднамеренном убийстве.

Уинстен смиренно склонил голову. Интересно, спросил себя Олдред, кто-то поверил в его раскаяние?

— Ты должен заплатить виру за убийство вдове погибшего.

Из толпы вытолкнули привлекательную, но явно напуганную молодую женщину с младенцем на руках.

— За убийство воина положено уплатить пять фунтов серебром, — произнес Уилвульф.

Дьякон Итамар шагнул вперед и вручил Уинстену небольшую деревянную шкатулку.

Уинстен поклонился вдове, протянул ей шкатулку и сказал негромко:

— Буду молить Всевышнего, чтобы Он и ты простили меня за содеянное зло.

Многие владетели одобрительно закивали. Олдреду хотелось плакать и смеяться одновременно. Все эти люди прекрасно знали Уинстена! Как они могли поверить в его мнимое раскаяние? Увы, показное смирение словно заставило их забыть, каков этот человек на самом деле. А крупная вира — пять фунтов деньги немалые — отвлекла внимание судей от более серьезных обвинений.

Вдова приняла шкатулку и молча ушла.

Что ж, подумалось Олдреду, великие грешат безнаказанно, а малые обречены страдать. И в чем тогда промысел Божий? Где тут хотя бы намек на справедливость?

Впрочем, еще не все, кажется, потеряно. Олдреду пришло на ум, что действовать нужно немедленно, пока Уинстен притворяется оплотом добродетели. Не позволяя себе поддаться сомнениям, монах шагнул вперед.

— Элдормен Уилвульф, из всего, что мы услышали сегодня, совершенно очевидно, что монастырь в Дренгс-Ферри подлежит закрытию. — Пора спалить это крысиное гнездо, прибавил Олдред мысленно, однако вслух ничего уточнять не стал: это было понятно и без слов.

Уинстен на мгновение сбросил маску, в его взгляде промелькнула ярость, но епископ тут же спохватился и вернул на лицо выражение благочестивой кротости.

Олдред продолжал:

— Архиепископ уже одобрил мысль подчинить этот монастырь аббатству Ширинга и поселить туда монахов. Ранее епископ попросил отложить рассмотрение этого дела, но сейчас, по-моему, самое время все решить.

Уилвульф вопросительно взглянул на брата.

Олдред догадывался, о чем думает Уинстен. Монастырь в глуши никогда не приносил изрядного дохода, теперь, когда с подделками покончено, он и вовсе превращался в обузу. Раньше там заправлял родич Дегберт, однако обстоятельства изменились, и Дегберта пришлось убрать. Словом, монастырем вполне можно было пожертвовать.

Несомненно, Уинстен недоволен тем, что Олдред все-таки взял над ним верх хотя бы в такой малости, но он наверняка осознавал, сколь неблагоприятное впечатление произведет, если попытается отстоять монастырь. Ведь епископ всячески показывал, что потрясен до глубины души злоумышлениями бедолаги Катберта; от него ожидали, что он с радостью покинет место, где случилось преступление. Если он продолжит упрямиться, те, кто не слишком ему доверяют, могут, не ровен час, заподозрить, что Уинстен намерен восстановить мастерскую и возобновить чеканку подделок.

— Я согласен с братом Олдредом, — сказал, помолчав, Уинстен. — Всем священникам мы назначим иные обязанности, а монастырь пусть отойдет аббатству Ширинга.

Олдред возблагодарил небеса за хорошую новость, пускай она единственная за сегодня.

Уилвульф обратился к казначею Хильдреду:

— Брат Хильдред, одобряет ли все это настоятель Осмунд?

Олдред не знал, что ответит казначей. Обычно тот выступал против любых предложений Олдреда, но на сей раз сумел удивить.

— Да, элдормен, — сказал Хильдред. — Настоятель горячо желает исполнения этого замысла.

— Быть по сему, — подытожил Уилвульф.

Хильдред замялся:

— Еще кое-что…

— Да, брат Хильдред?

— Это Олдред задумал передать монастырь аббатству, недаром он сейчас напомнил всем нам. А наш старший брат Осмунд всегда считал, что лучшим настоятелем нового приорства будет не кто иной, как сам брат Олдред.

Олдреда застали врасплох. Такого он никак не ожидал и ничуть к тому не стремился. Управлять крохотным приорством в глуши — отнюдь не предел мечтаний. Он хотел стать настоятелем аббатства Ширинга и сделать его средоточием обучения и просвещения.

Похоже, Хильдред отыскал способ избавиться от соперника. В отсутствие Олдреда Осмунд наверняка сделает Хильдреда своим преемником.

— Благодарю, брат Хильдред, но я недостоин такой чести, — откликнулся монах.

Уинстен почти не прятал ликования.

— Еще как достоин, брат Олдред! — воскликнул он.

«Тоже рад убрать меня с глаз долой», — подумал Олдред, а Уинстен прибавил:

— Как твой епископ, я счастлив немедленно утвердить это назначение.

— Вряд ли чин приора важнее должности армария в аббатстве.

— Ну, зачем же грубить? — Уилвульф широко улыбнулся: — В приорстве ты сполна проявишь свои лучшие качества.

— Вообще-то приора должен назначить настоятель Осмунд. Этот суд пытается присвоить себе его полномочия?

— Ни в коей мере, — заверил Уинстен с довольной ухмылкой. — Но мы можем одобрить предложение казначея Хильдреда.

Олдред понял, что его перехитрили. Теперь, когда назначение одобрено всеми влиятельными людьми Ширинга, Осмунду попросту не хватит смелости отменить свое решение. Он угодил в западню. С чего ему взбрело в голову, что он тут самый умный?

— С твоего позволения, брат, — сказал Уинстен, обращаясь к Уилвульфу, — я должен кое-что прояснить.

«Теперь-то что?» — подивился Олдред.

— Слушаю.

— На протяжении многих лет благочестивые люди жертвовали земли монастырю в Дренгс-Ферри.

Олдреда посетили скверные предчувствия.

— Эти земли передавались в ведение епархии Ширинга, следовательно, они остаются в собственности собора.

Рассуждая о епархии и соборе, епископ явно имел в виду самого себя.

— Это же нелепо! — возмутился Олдред.

Уинстен снисходительно усмехнулся:

— Деревню Дренгс-Ферри я уступаю новому приорству в знак моей доброй воли, но деревня Уигли, подаренная тобою, брат, на твоей свадьбе, и прочие земли, которыми владел монастырь, должны возвратиться епархии.

— Это неправильно, — сказал Олдред. — Когда архиепископ Эльфрик превратил Кентербери в монастырь, прежние священники не забрали имущество Кентерберийского собора!

— Это разные случаи и разные обстоятельства, — возразил Уинстен.

— Я не согласен.

— Предоставим решать элдормену.

— Ну уж нет! — отрубил Олдред сурово. — Это дело архиепископа.

Уилвульф вмешался:

— Я вручал свой свадебный подарок монастырю, а не приорству, думаю, другие жертвователи разделяли мои устремления.

— Откуда тебе знать их устремления?

Похоже, элдормен разозлился:

— Я поддержу епископа Уинстена.

— Решать архиепископу, а не тебе, — повторил Олдред.

Гордость Уилвульфа явно была уязвлена.

— Там поглядим, — прорычал он.

Олдред догадывался, как все повернется. Архиепископ распорядится передать земли новому приорству, однако Уинстен не выполнит это распоряжение. Сам Уилвульф уже дважды противился королю — заключил соглашение с графом Хьюбертом, потом женился на Рагне вопреки королевской воле; Уинстен, скорее всего, отмахнется от наказа архиепископа столь же презрительно. Ни король, ни прелаты не могли, по сути, призвать к послушанию местную знать, которая попросту отказывалась им повиноваться.

Уигберт что-то шепнул шерифу Дену. Уилвульф, как и Олдред, это заметил и осведомился:

— Все ли готово к наказанию?

— Да, элдормен, — неохотно подтвердил Ден.

Уилвульф встал с кресла и, окруженный телохранителями, направился к высокому столбу посреди двора. Все владетели поспешили за ним.

Этот столб служил для наказания преступников. Пока все внимали препирательствам Олдреда с Уинстеном и глазели на Уилвульфа, восседающего в кресле, беднягу Катберта раздели догола и привязали к столбу — так туго, что он не мог пошевелить ни конечностями, ни даже головой.

Люди сгрудились у столба, пихаясь и толкаясь локтями, чтобы выбрать местечко получше.

Уигберт взял большие ножницы, лезвия которых блестели от недавней заточки. Толпа возбужденно загомонила. Глядя на лица вокруг, Олдред с отвращением замечал на многих жажду крови.

— Приводится в исполнение приговор элдормена! — возгласил шериф Ден.

Это наказание не убивало — оно обрекало осужденного на жизнь, лишь отчасти подобную полноценной человеческой. Уигберт приставил ножницы к телу Катберта под таким углом, чтобы отрезать мастеру тестикулы, но сохранить в целости пенис.

Катберт стонал, молился и плакал одновременно.

Олдреду стало физически плохо.

Уигберт одним умелым движением отрезал тестикулы. Катберт завопил, по его ногам потекла кровь.

Откуда-то выскочила собака, схватила зубами отрезанный кусок плоти и убежала, зеваки захохотали.

Уигберт отложил окровавленные ножницы, приблизился к Катберту, притронулся к его вискам, коснулся век большими пальцами, а затем, не менее умелым движением, глубоко вдавил пальцы мастеру в глаза. Катберт завопил громче прежнего, влага из лопнувших глазных яблок заструилась по его щекам.

Уигберт развязал веревки, державшие преступника у столба, и Катберт повалился навзничь.

Олдред покосился на епископа Уинстена. Тот стоял рядом с Уилвульфом, оба пристально глядели на истекавшего кровью человека у позорного столба.

Уинстен улыбался.

24

Декабрь 998 г.

Лишь однажды в своей жизни Олдред чувствовал себя полностью побежденным, униженным и растоптанным, лишенным будущего. Это было в Гластонбери, когда его застукали за поцелуем с Леофриком в саду аббатства. До этого происшествия он верховодил среди послушников — лучше всех умел читать, писать и петь, без труда запоминал наизусть отрывки из Библии. Но внезапно его мимолетная слабость стала предметом всеобщего обсуждения, о ней говорили даже на собрании капитула. Вместо былого восхищения юным послушником братия решала, как правильно поступить с развратным мальчишкой. Он чувствовал себя лошадью, которая уже не годится под седло, или псом, укусившим собственного хозяина. Ему хотелось забиться в какую-нибудь нору и проспать там сто лет.

Теперь это ощущение вернулось. Все обещания, которые он давал как армарий аббатства Ширинга, все разговоры о том, что однажды он станет настоятелем, обернулись пшиком. Его честолюбивые замыслы — школа, библиотека, обширный скрипторий — в одночасье сделались пустыми мечтами. Его сослали в отдаленную деревушку Дренгс-Ферри и поставили во главе нищего приорства, на этом история его жизни закончилась.

Настоятель Осмунд не раз говорил ему, что он склонен увлекаться.

— Монаху следует мириться с тем, что невозможно исправить, — сказал он Олдреду на прощание. — Нельзя всерьез рассчитывать победить все зло на белом свете.

Олдред не спал несколько ночей подряд, снедаемый горечью и гневом. Его погубили две страсти: сначала любовь к Леофрику, а затем ненависть к Уинстену. Но в глубине души он продолжал спорить с Осмундом. Монахи не должны мириться со злом. Им надлежит с ним сражаться.

Отчаяние тяготило, но все же не лишало сил. Он сам твердил, что старый монастырь был позором для церкви, отныне ему предстояло сделать новообретенное приорство образцом истинного служения Господу. Маленькая церковь уже успела заметно измениться: пол подмели, стены побелили. Старый писец Татвин, один из монахов, решивших примкнуть к Олдреду и перебраться в Дренгс-Ферри, взялся расписывать стены — одна фреска изображала Рождество и подразумевала возрождение храма.

Эдгар-строитель починил вход. Вынул камни свода, один за другим, обтесал их как положено, а затем уложил обратно, причем так, чтобы они легли точно вдоль спиц воображаемого колеса. По его словам, ничего другого не требовалось. Вообще единственным утешением для Олдреда в Дренгс-Ферри была возможность чаще видеться с этим умным и привлекательным юношей, покорившим его сердце.

Дом священников тоже стал выглядеть иначе. Когда Дегберт и его клир отсюда отбыли, они, разумеется, унесли всю прежнюю роскошь — и шпалеры, и украшения, и даже одеяла. Теперь дом смотрелся пустовато и строго, то есть вполне соответствовал представлениям о монашеском быте. Впрочем, Эдгар к прибытию Олдреда приготовил небольшой подарок — изготовил из дубовой древесины амвон, чтобы за общей трапезой один из братии мог читать остальным Правило святого Бенедикта или житие этого святого. Подарок был сделан с любовью, пускай это была не та любовь, о которой иногда мечтал Олдред, без поцелуев, объятий и ночных ласк, но при виде амвона на глаза монаха навернулись слезы.

Он знал, что работа — лучшее лекарство, и сразу сказал братьям, что история многих монастырей обычно начинается так: монахи засучивают рукава и расчищают место. Прибыв в Дренгс-Ферри, они взялись рубить деревья на лесистом склоне над церковью, ибо им требовалось разместить где-то огород, сад, пруд для уток и пастбище для нескольких коз и пары коров. Эдгар выковал топоры на наковальне в старой мастерской Катберта и научил Олдреда и прочих братьев валить стволы быстро и безопасно.

Той платы, которую Олдред теперь получал от крестьян как владелец деревни, было недостаточно, чтобы прокормить монахов, и настоятель Осмунд согласился выплачивать приорству ежемесячное пособие. Хильдред, конечно, настоял на поистине смехотворной сумме. «Если будет мало, только скажи — мы сядем и все обсудим», — уверял он, но Олдред хорошо знал, что казначей наотрез откажется увеличить пособие, размер которого уже оговорен. Как следствие, братья кое-как перебивались с едой, а крыша не падала им на голову, но на большее рассчитывать не приходилось. Пожелай Олдред закупить книги, посадить плодовый сад или построить коровник, средства надо будет искать самому на стороне.

Когда братья прибыли в Дренгс-Ферри и огляделись, старый писец Татвин прямо сказал Олдреду: «Быть может, Господь решил преподать тебе урок смирения». Олдред много размышлял об этом и пришел к выводу, что Татвин, возможно, прав. Смирение никогда не относилось к числу его добродетелей.

В воскресенье Олдред отслужил мессу в маленькой церкви. Он стоял у алтаря, а шесть монахов, пришедших вместе с ним — все вызвались добровольно, — выстроились двумя рядами в нижнем ярусе колокольни. Жители деревни собрались позади монахов, вели себя тише обычного и явно благоговели от непривычного зрелища: они-то помнили совсем другие службы, скорые и неряшливые.

Снаружи послышался топот копыт, и под сень храма вступил старый друг Олдреда Уигферт Кентерберийский. Уигферт часто бывал на западе Англии, собирал десятину для своего аббатства. Монахи шептались между собой, что его любовница в Тренче недавно родила, но во всем остальном Уигферт был образцом монашеского служения, и Олдред поддерживал с ним дружеские отношения, разве что бросал порой неодобрительный взгляд, если Уигферт забывался и начинал рассказывать о своей семейной жизни.

Едва служба закончилась, Олдред подошел к гостю:

— Рад тебя видеть. Надеюсь, ты останешься на обед.

— Безусловно.

— Только учти, живем мы небогато, так что наша трапеза убережет тебя от греха чревоугодия.

Уигферт улыбнулся и похлопал себя по животу:

— Я определенно в этом нуждаюсь.

— Что нового в Кентербери?

— Да всякое. Архиепископ Эльфрик велел Уинстену вернуть деревню Уигли в собственность церкви Дренгс-Ферри, то есть тебе.

— Отлично!

— Погоди радоваться. Я уже известил Уинстена, но тот сказал, что решать не архиепископу.

— Иными словам, не подчинился.

— Верно. А еще он назначил Дегберта архидьяконом в соборе Ширинга.

— То есть подобрал себе заместителя и возможного преемника.

— Вот именно.

— Хорошо же его наказали. — Повышение так быстро после недавнего суда и показного уничижения Дегберта ясно говорило, что люди Уинстена всегда будут преуспевать, а те, кто выступал против епископа — тот же Олдред, — обречены на прозябание.

— Архиепископ отказался утвердить это назначение, но Уинстен стоит на своем.

Олдред почесал бритую голову:

— Уинстен спорит с архиепископом, Уилвульф не подчиняется королю. Как долго это будет продолжаться?

— Не знаю. Может, и до Судного дня.

Олдред огляделся по сторонам и заметил, что двое из прихожан выжидательно посматривают в его сторону.

— Поговорим за обедом, — сказал он Уигферту. — Сейчас мне пора к пастве, не то они останутся недовольны.

Уигферт ушел, а Олдред направился к деревенским. Женщина по имени Эбба — прачка, чьи руки огрубели от стирки, заговорила первой:

— Раньше мне платили за работу. А теперь почему не платят?

— За стирку? — уточнил Олдред. — Мы сами справляемся.

Монахи обычно стирали свои одеяния дважды в год. Другие люди носили набедренные повязки, куски полотна вокруг талии, пропускавшиеся между ног и завязанные узлом спереди. Женщины использовали такие повязки при месячных недомоганиях, а потом стирали; мужчины прикрывали ими чресла при верховой езде и, случалось, не стирали вообще. Иногда в подобные тряпки заворачивали младенцев, но монахам ничего подобного не требовалось.

Вмешался муж прачки, Сердик:

— Я собирал хворост для очага и тростник на пол, а еще приносил свежую воду из реки каждый день.

— Мне нечем тебе платить, — объяснил Олдред. — Епископ Уинстен забрал все доходы нашей церкви.

— Он-то щедрый, наш епископ, — заметил Сердик.

Ага, на доходы от подделок, подумал Олдред, но не стал говорить вслух. Это попросту не имело смысла: деревенские либо искренне верили Уинстену, либо притворялись, что верят, а сами были соучастниками мошенничества. Ему самому вполне хватило позора на суде, так что Олдред больше не собирался обвинять епископа. Ответил он просто:

— Однажды мы разбогатеем, наша обитель начнет нанимать на работу и привлечет в Дренгс-Ферри торговцев, но на это нужны время, терпение и тяжкий труд. Больше мне нечего предложить.

Он кивнул недовольной паре и двинулся дальше. Он сказал правду, но эта правда угнетала. Вовсе не о такой жизни он мечтал, тяготы монастырского строительства его не прельщали. Он грезил книгами, перьями и чернилами, а не огородом и прудом для уток.

Олдред подошел к Эдгару, надеясь, что этот паскудный день все же изменится к лучшему. Стараниями юноши в деревне появился еженедельный рыбный рынок. Рядом с Дренгс-Ферри не имелось других крупных деревень, зато было множество малых поселений и хуторов вроде овчарни Теодберта Косолапого. Каждую пятницу несколько человек, преимущественно женщины, приходили к Эдгару за рыбой. Дегберт, помнится, настаивал, что монастырю причитается одна рыбина из каждых трех.

— Ты спрашивал меня про устав, — начал Олдред. — Там и впрямь многое говорится о наших правах, некоторые сохранились от прежних порядков.

— Дегберт говорил правду? — уточнил Эдгар.

Олдред покачал головой:

— О рыбе в уставе нет ни слова. Дегберт нечестно брал с тебя подать.

— Я так и думал. Лживый мерзавец!

— Увы, вынужден с тобой согласиться.

— Все хотят задаром, — пожаловался Эдгар. — Мой брат Эрман требует делиться с ним деньгами. Я сделал пруд, плету ловушки, вынимаю их каждое утро и отдаю семье столько рыбы, сколько они могут съесть. Но с меня все равно трясут деньги.

— Мужчины склонны к жадности.

— Женщины не лучше. Эрману наверняка подсказывает моя невестка Квенбург. Ладно, пусть их. Хочу кое-что тебе показать. Любопытно?

— Конечно.

— Тогда пошли на кладбище.

Они обошли церковь, направляясь к северной ее стене.

— Отец учил меня, что у хорошей лодки доски всегда чуть расходятся, — говорил Эдгар по дороге. — Так она лучше выдерживает бесчисленные удары волн и порывы ветра. Зато камни в здании должны лежать плотно. — Юноша указал на стык в том месте, где алтарная часть соединялась с колокольней: — Видишь трещину?

Олдред присмотрелся. В стыке действительно была трещина такой ширины, что при желании он мог бы засунуть туда большой палец.

— Господи помилуй!

— Здания вообще-то двигаются, но камни в растворе лежат плотно, отсюда и трещины. В некотором смысле они полезны, через них можно догадаться, насколько прочно стоит строение и скоро ли оно упадет.

— Ты сможешь заполнить трещину своим раствором?

— Разумеется, но этого недостаточно. Беда в том, что колокольня постепенно клонится к земле, а алтарная часть стоит прямо. Я заполню дыру, но колокольня продолжит сползать, так что трещина появится снова. Мне жаль, но на самом деле это ерунда.

— А что тогда не ерунда?

— Колокольня упадет.

— Как скоро?

— Не могу сказать, но упадет точно.

Олдреду захотелось разрыдаться. Мало ему всех прочих невзгод, мало прочих испытаний, так еще и церковь грозит обрушиться!

Эдгар увидел гримасу на лице монаха и похлопал Олдреда по руке:

— Не отчаивайся.

Прикосновение юноши воодушевило Олдреда:

— Христиане никогда не отчаиваются.

— Это хорошо. Вообще-то я могу остановить падение колокольни.

— Каким образом?

— Поставлю подпорки, чтобы они ее удерживали.

Олдред помотал головой:

— У меня нет денег на камень.

— Что ж, попробую добыть немного бесплатно.

Олдред просиял:

— Правда сможешь?

— Я сказал, что попробую, — поправил Эдгар.

* * *

За помощью Эдгар отправился к Рагне. Та неизменно была к нему добра. Другие говорили о ней как о суровой госпоже, драконе в женском обличье, и уверяли, что она точно знает, чего хочет, и решительно добивается желаемого. Но к Эдгару она, похоже, питала некоторую слабость. Впрочем, отсюда вовсе не следовало, что она даст ему все, чего бы он ни попросил.

Ему очень хотелось ее увидеть, и он спрашивал себя, в чем причина. Конечно, он стремился помочь Олдреду выбраться из вороха забот и невзгод, однако по зрелом размышлении Эдгар заподозрил, что его исподволь снедает недостойное желание: он презирал других, мечтавших поближе сойтись со знатью, а сам-то, поди, ничем не лучше. Сразу вспомнился Дренг, который постоянно подлизывался к Уилвульфу с Уинстеном и всем рассказывал, что состоит с ними в родстве. Что ж, будем все-таки надеяться, что в его тоске по Рагне нет ничего столь же постыдного.

Эдгар по реке добрался до Оутенхэма и провел ночь в доме Серика, нового старосты деревни. Возможно, юноша выдавал желаемое за действительное, но ему показалось, что при Серике деревня сделалась спокойнее и даже счастливее.

Утром он оставил свой плот на попечение Серика и пошел пешком в Ширинг. Если затея выгорит, он вернется в Дренгс-Ферри с грузом камней на плоту.

Погода выдалась мерзкая. Капли стылого дождя словно замерзали на лету. Кожаные башмаки Эдгара промокли, ноги заболели. «Если когда-нибудь появятся свободные деньги, — пообещал он себе, — куплю лошадь».

Его мысли обратились к Олдреду. Эдгар жалел этого монаха, который всем хотел только добра. Олдред был храбрым, иначе не выступил бы против епископа. Быть может, храбрость в нем сделалась пороком, ведь справедливости нужно ждать только в вышнем мире, а никак не в этом.

Улицы Ширинга были почти безлюдными, большинство горожан пряталось по домам и грелось у очагов. Однако у каменного дома Эльфвина, где с разрешения короля чеканили серебряные пенни, толпился народ. Сам Эльфвин стоял в дверях, рядом плакала женщина — видно, жена. Поблизости расположился шериф Ден, а его люди выносили из дома всякие инструменты и тут же топтали их ногами.

— Что стряслось? — спросил Эдгар у Дена.

— Король Этельред велел закрыть монетный двор, — кисло ответил шериф. — Он разгневался на подделки, судилище назвал позором и вот так выразил свое неудовольствие.

Эдгар такого не ждал, да и Уилвульф с Уинстеном подобного явно не предвидели. Монетные дворы имелись во всех важнейших городах Англии. Закрытие двора станет ударом для Уилвульфа. Оно будет означать королевскую немилость; хуже того, монетный двор привлекал в город деловых людей, а теперь они разбредутся по другим местам. Вообще у короля было не то чтобы много способов навязывать подданным свою волю, но за чеканкой монет корона следила строго, и закрытие монетного двора считалось суровым наказанием. Впрочем, насколько Эдгар успел узнать Уилвульфа, даже это решение вряд ли вынудит элдормена одуматься.

Рагну юноша отыскал на пастбище рядом с домом элдормена. Погода, разумеется, препятствовала выпасу, и по настоянию Рагны лошадей стали загонять обратно в конюшню. Сама Рагна куталась в шубу лисьего меха, рыже-золотистую, как ее волосы, и походила на дикую лесную женщину, красивую и опасную. Эдгару вдруг пришло на ум, что волосы на ее теле должны быть такого же цвета. Он быстро прогнал эту мысль, ибо не пристало простолюдину задумываться о теле знатной дамы.

Рагна улыбнулась ему:

— Вышел прогуляться в такую погоду? Твой нос выглядит так, будто вот-вот отвалится! Идем, я напою тебя горячим элем.

Они прошли за частокол. Здесь тоже почти никого не было, разве что редкие слуги сновали из дома в дом, прикрывая головы накидками. Рагна привела Эдгара к себе. Когда она снимала шубу, он невольно засмотрелся на нее — и подумал, что она, кажется, слегка пополнела.

Присели у очага. Служанка Кэт нагрела железный прут и окунула его в кружку с элем. Протянула кружку госпоже, но та махнула рукой:

— Отдай Эдгару, он совсем замерз.

Кэт с приятной улыбкой поднесла питье юноше. «Наверное, пора мне жениться на такой вот девушке», — сказал он себе. — Теперь, когда есть пруд с рыбой, я способен, пожалуй, прокормить жену, а вдвоем спать всяко приятнее, чем одному». Но мгновенно накатило раскаяние и сожаление: Кэт красива, спору нет, но с Сунгифу ей не сравниться. Он смутился и спрятал лицо за кружкой. От эля по животу расползлось приятное тепло.

— Я подобрала для тебя красивый домик в долине Оутен, — сказала Рагна, — но, насколько я могу судить, все обошлось и без моего вмешательства. Теперь Олдред твой землевладелец, так что никто тебя из дома не выгонит.

Держалась она немного отстраненно, и ее мысли явно витали где-то еще.

— Все равно благодарю тебя, госпожа, — отозвался Эдгар. — Ты ободрила меня, и я пришел на суд поддержать Олдреда.

Она кивнула, давая знать, что принимает благодарность, однако не стала вспоминать суд над епископом Уинстеном, и Эдгар решил перейти к делу, пока его не попросили уйти.

— Если честно, я снова пришел за помощью, — выпалил он.

— Вот как? Продолжай.

— Церковь в Дренгс-Ферри рушится, а у Олдреда нет средств на починку.

— Как я могу помочь?

— Позволь забрать бесплатно несколько кусков камня. Я сам его наколю, каменотесы мне не нужны. Зато дар церкви зачтется тебе там. — Он указал на потолок, подразумевая небеса.

— Хорошо сказано.

— Так ты мне разрешишь?

Она посмотрела ему в глаза. В ее взгляде он прочитал веселое удивление — и что-то еще, чего не смог понять.

— Конечно, — просто сказала она.

Эта ее готовность помочь всегда его восхищала, а сейчас к восхищению примешалась горячая благодарность, почти сродни любви. Почему, ну почему таких людей на свете очень мало? Он растрогался до слез.

— Спасибо, госпожа.

Она откинулась назад, словно разрушая чары, и резко спросила:

— Сколько камня тебе понадобится?

Эдгар сосредоточился, сморгнул слезы с глаз:

— Думаю, хватит пяти плотов с камнями и щебнем. Придется копать глубокие ямы под подпорки.

— Напишу письмо Серику. Там будет сказано, что ты волен брать столько камня, сколько тебе нужно.

— Ты очень добра.

Рагна пожала плечами:

— Зачем жадничать, если запасов камня в Оутенхэме хватит еще на сотню лет?

— Если я могу что-то сделать…

— Вообще-то можешь.

— Только скажи, госпожа. — Эдгар был безумно рад оказать ей ответную услугу.

— Каменоломней по-прежнему управляет Габ.

— Почему ты его не прогонишь? Он же обкрадывал тебя!

— Потому что не могу найти замену. А ты не хотел бы стать мастером и приглядывать за Габом для меня?

Работать на Рагну? Эдгар призадумался. Он был всей душою за, но как быть с другими делами?

— Ну да, смотреть за каменоломней и чинить церковь…

— Полагаю, половину своего времени ты мог бы проводить в Оутенхэме, а другую — в Дренгс-Ферри.

Помедлив, он кивнул. Может получиться.

— Да, мне часто придется плавать в Оутенхэм за камнями.

А вот пруд с рыбой заберут братья, этого источника дохода он лишится.

Впрочем, Эдгар мигом забыл о пруде, когда Рагна сказала:

— Я буду платить тебе шесть пенсов в неделю и по фартингу за проданный камень.

Так выходило намного больше, чем с ловлей рыбы.

— Ты очень щедра, госпожа.

— Надо будет удостовериться, что Габ не вернулся к прежним замашкам.

— Это довольно просто. У меня глаз наметан, я сразу пойму, сколько камня он добыл.

— Учти, он лентяй. Оутенхэм мог бы добывать больше камня, найдись тот, кто станет им торговать.

— Это про меня, что ли?

— Ты способен на что угодно, уж такой ты человек.

Эдгар изумился. Даже если Рагна ему безбожно льстила, услышать подобное было приятно.

— Не вздумай краснеть!

Он засмеялся:

— Спасибо, что поверила в меня. Постараюсь оправдать твое доверие.

— Я рассчитываю на тебя. Ах да, у меня тоже есть новости.

Похоже, сказал себе Эдгар, она решила поделиться с ним тем, что занимало ее мысли.

— У меня будет ребенок.

— Ой! — У него перехватило дыхание, что было довольно странно. Можно подумать, в том, что здоровая молодая новобрачная понесла, было что-то удивительное. Вот почему она, значит, пополнела. — Ребенок, — повторил он с глупой улыбкой. — Ну и дела!

— Должен родиться в мае.

Он не знал, что сказать. О чем принято спрашивать женщин в тягости?

— Ты кого ждешь? Мальчика или девочку?

— Мальчика, чтобы Уилф порадовался. Он так хочет наследника!

— Разумеется. — Все знатные мужчины хотят наследников.

Рагна мило улыбнулась:

— Ты рад за меня?

— Да, — ответил Эдгар. — Очень рад, госпожа.

Ему самому почудилось, что в этих словах было много лжи.

* * *

Сочельник в том году пришелся на субботу. Рано утром Олдред получил весточку от сестры Агаты из женского монастыря с просьбой о встрече. Он набросил накидку и пошел к переправе.

Эдгар как раз выгружал камни со своего плота.

— Рагна согласилась отдать нам камень бесплатно, — поведал он с ликующей улыбкой.

— Отличные новости! Ты просто молодец.

— Я пока не могу взяться за строительство, по такой погоде раствор замерзнет за ночь, а не застынет, как положено. Но могу все подготовить.

— Мне по-прежнему нечем тебе платить.

— Ну, я вроде не голодаю.

— Может, тебе что-то нужно? Что-то такое, что не требует денег?

Эдгар пожал плечами:

— Если понадобится, я к тебе приду.

— Договорились. — Олдред покосился на дверь таверны: — Мне бы в женский монастырь. Ты Блод не видел?

— Сам отвезу. — Эдгар отвязал паром, когда Олдред взошел на борт, затем взял шест и направил судно через узкий рукав реки к острову.

Он остался ждать у берега, а Олдред постучал в ворота. Агата вышла за ограду. В сам монастырь мужчинам входить возбранялось, но из-за холодов настоятельница отвела Олдреда в пустующую церковь.

В восточном торце строения, возле алтаря, стояло кресло из камня, с округлой спинкой и плоским сиденьем. «А, спасительное кресло!» — сказал Олдред негромко. По традиции, любого, кто усаживался в такое кресло в храме, нельзя было преследовать, какое бы преступление он ни совершил; те, кто нарушал этот обычай и брал в плен или убивал человека, укрывшегося в церкви, сами считались злодеями и приговаривались к смерти.

Агата кивнула:

— Конечно, до острова нелегко добраться. Но невиновные беглецы способны на многое, когда их жизнь в опасности.

— Часто ли его использовали?

— Всего трижды за двадцать лет. Всякий раз спасения искала женщина, решившая стать монахиней вопреки воле своей семьи.

Сели на холодную каменную скамью у северной стены.

— Я восхищаюсь тобой. Чтобы пойти против такого человека, как Уинстен, нужно немалое мужество.

— Чтобы его победить, одного мужества мало, — с горечью ответил Олдред.

— Ты хотя бы попытался. Это наш долг.

— Согласен.

Настоятельница перешла к делу:

— Хочу кое-что предложить. Надо бы подбодрить людей посреди зимы.

— Что у тебя на уме?

— Думаю привести сестер в приорство завтра на рождественскую службу.

Олдред заинтересовался:

— Что натолкнуло тебя на эту мысль?

Агата улыбнулась:

— Это ведь женщина открыла Господу дорогу в мир.

— Верно. Значит, в рождественских гимнах мы сплетем наши голоса.

— Именно так я предполагала.

— Пожалуй, все будут стараться.

— Надеюсь, особенно если оставить сестру Фрит на острове.

Олдред усмехнулся:

— Не надо, приводи всех.

— Я так рада, что тебе понравилось мое предложение.

— Еще как понравилось!

Агата встала, и Олдред поднялся следом. Да, разговор не затянулся, но настоятельница не из тех, кто склонен к болтовне.

Когда вышли из церкви, Олдред увидел, что Эдгар разговаривает с каким-то мужчиной в грязной одежде. Несмотря на холода, тот был босиком. Наверное, один из тех несчастных, которых монахини подкармливают.

— Ой! — воскликнула сестра Агата. — Бедняжка Катберт снова заблудился.

Олдред опешил. Подойдя ближе, он увидел грязную тряпку, служившую бывшему ювелиру повязкой на глаза. Должно быть, Катберта привезла сюда из Ширинга какая-то добрая душа, и он влился в сообщество прокаженных и прочих бедолаг, о которых пеклись монахини. Олдред вдруг устыдился того, что не он, а кто-то другой оказался этой доброй душой. Он слишком был занят собственными невзгодами, чтобы помогать ближним, как учит христианская вера.

Катберт говорил с Эдгаром хрипло и резко:

— Это ты виноват, что я стал таким. Ты виноват, слышишь?

— Знаю, — коротко ответил Эдгар.

Агата окликнула слепца:

— Катберт, ты снова забрел к монахиням. Давай я отведу тебя обратно.

— Погоди, сестра, — попросил Эдгар.

— Что тебе нужно? — неприветливо уточнила Агата.

— Олдред, несколько минут назад ты спрашивал, можешь ли чем-нибудь мне помочь.

— Конечно, помню.

— Я кое-что придумал. Забери Катберта в свой монастырь.

Катберт потрясенно ахнул. А Олдред настолько обомлел, что на какое-то время утратил дар речи. Но кое-как совладал с собой и сдавленным голосом спросил:

— Хочешь стать монахом, Катберт?

— Без сомнения, брат Олдред! Я всегда был человеком Божьим, иной жизни я не ведаю и ведать не желаю!

— Тебе придется многому научиться. Монастырь у нас совсем новый…

— Но примет ли Господь кого-то вроде меня?

— Ему особенно дороги такие люди, как ты.

— Но я же преступник!

— Иисус сказал: «Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию»[39].

— Это ведь не злая шутка, правда? Не розыгрыш, чтобы помучить меня? Есть ведь люди, жестокие к слепцам…

— Не шутка, друг мой, нет. Идем со мной на паром.

— Вот так сразу?

— Конечно.

Катберт разрыдался. Олдред обнял его, не обращая внимания на вонь от рубища.

— Идем, — повторил он. — Лодка ждет.

— Спасибо, Олдред, спасибо!

— Эдгара благодари. Мне стыдно, что я сам не подумал об этом.

Они помахали Агате, и та напутствовала:

— Да пребудет с вами Всевышний!

Пока плыли, Олдред думал о том, что даже в этом приорстве, затерянном на окраине света, он все еще может приносить пользу людям.

Когда сошли на сушу, Эдгар привязал паром.

— Это не считается, Эдгар, — сказал Олдред. — Я по-прежнему твой должник.

— Ну, я тут пораскинул мозгами…

Юноша смущенно потупился.

— Не тяни! — подстегнул его Олдред.

— Ты говорил, что хочешь открыть школу…

— Да, это моя мечта.

Эдгар снова замялся, а потом выпалил:

— Прошу, научи меня читать!

Часть третья. Убийство. 1001–1003 годы н. э

25

Январь 1001 г.

Рагна рожала второго ребенка, и все шло не слишком хорошо. Епископ Уинстен слышал ее крики, сидя в доме своей матери Гиты. Сильный дождь за окном почти не глушил сторонние звуки, и крики Рагны, такие отчетливые, вселяли в Уинстена надежду.

— Если она сдохнет заодно с младенцем, все разрешится само собой, — сказал он.

Гита взялась за кувшин:

— Когда рожала тебя, было так же. Ты вылезал долго, почти сутки. Никто не верил, что мы выживем.

Ему послышались в ее тоне обвинительные нотки.

— Ну, я-то не виноват.

Мать подлила ему вина:

— Родился ты с воплями и все кулачками размахивал.

В материнском доме Уинстену было неуютно. Гита неизменно выставляла на стол сладкое вино и крепкий эль, сливы или груши, ветчину и сыр, а холодными ночами предлагала укрыться толстым одеялом, однако вся эта забота почему-то внушала чувство тревоги.

— Я был послушным ребенком, — возразил епископ. — И любил учиться.

— Рассказывай! — фыркнула Гита. — Палкой на учебу загоняли! А стоило отвернуться, как ты сбегал с уроков во что-нибудь поиграть.

Неожиданно на Уинстена обрушилось детское воспоминание.

— Ты не разрешила мне посмотреть на медведя.

— Какого еще медведя?

— Кто-то привел на двор медведя на цепи. Все побежали глазеть, но отец Акульф потребовал, чтобы я закончил переписывать десять заповедей, а ты его поддержала. — Он словно воочию увидел, как сидит с вощеной табличкой и гвоздем в руках, а снаружи кричат и гогочут другие мальчишки. — Я постоянно делал ошибки в латыни, так что когда меня все-таки отпустили, медведя уже увели.

Гита покачала головой:

— Я этого не помню.

Зато Уинстен помнил досконально:

— Я тогда возненавидел тебя.

— А я поступила так из любви.

— Может быть. Может быть.

Она поняла, к чему клонит сын:

— Тебе предстояло стать священником. Потехи были для простолюдинов, не для тебя.

— Почему ты твердо решила, что я буду священником?

— Ты же второй сын, а я — вторая жена. Уилвульф должен был унаследовать богатство своего отца и стать элдорменом, если не погибнет молодым, а ты, второй сын, оставался бы ни с чем. О тебе вспомнили бы, лишь случись какая беда с Уилфом. Я сразу сказала себе, что не допущу такого. Твой путь к власти, богатству и высокому положению пролегал через церковь.

— И твой тоже, мама.

— Где я и где ты, — проговорила она смиренно.

В этом самоумалении не было ни капли искренности, и Уинстен даже не подумал утешить мать.

— После меня ты ждала потомства пять долгих лет — почему? Это было преднамеренно, из-за трудных родов?

— Вовсе нет! — возмутилась Гита. — Знатной женщине не пристало уклоняться от долга!

— Прости.

— У меня было два выкидыша до Уигельма, не говоря уже о мертворожденных детях.

— Я помню, как родился Уигельм, — задумчиво произнес Уинстен. — В пять лет я хотел его убить.

— Такие чувства часто посещают старших детей. Это духи подзуживают. Редко доходит до чего-то серьезного, но я все равно держала тебя подальше от колыбельки Уигельма.

— А он доставлял тебе трудности?

— Его роды были попроще твоих, хотя деторождение само по себе — сомнительное удовольствие. Обычно рожать второго ребенка легче, чем первого. — Гита прислушалась к шуму из соседнего дома: — Похоже, Рагна со мною не согласилась бы. Там явно что-то не так.

— Смерть при родах — обычное дело. — Уинстен хохотнул, перехватил мрачный взгляд Гиты и осознал, что его веселье неуместно. Мать на его стороне, что бы он ни творил, но женщина остается женщиной. — Кто ухаживает за Рагной?

— Повитуха из Ширинга, зовут Хильди.

— А, местная знахарка с языческими снадобьями.

— Она самая. Если Рагна и новорожденный умрут, Осберт никуда не денется.

Первому ребенку Рагны уже исполнилось два года, этого рыжеволосого крепыша назвали Осбертом в честь отца Уилвульфа. Осберт останется законным наследником элдормена, даже если второй отпрыск Рагны умрет сегодня.

Уинстен снисходительно махнул рукой:

— Ребенок без матери — ерунда, а не угроза. — Кроме того, от двухлетнего ребенка нетрудно избавиться; вслух он этого говорить не стал, припомнив недавнее недовольство Гиты.

Она молча кивнула.

Он пригляделся к матери. Тридцать лет назад ее лицо пугало. Нынче ей за пятьдесят, ее волосы уже давно поседели, а за последнее время и темные брови запестрели серебристыми крапинками, над верхней губой пролегли новые морщинки, а округлая прежде фигура сделалась грузной. При всем том Гита сохраняла способность вселять страх в сердце сына.

Она умела терпеть и сидеть неподвижно, как свойственно женщинам, но вот Уинстен таким даром не владел. Он шаркнул ногами, поерзал на табурете.

— Господи Боже, сколько еще ждать?!

— Если ребенок застрянет, обычно умирают оба — и он, и роженица.

— Помолимся за это. Нам нужно, чтобы Уилфу наследовал Гарульф. Это единственный способ сберечь все, чего мы добились.

— Ты прав, как ни жаль. — Гита скривилась: — Гарульф не самый умный мужчина на свете. К счастью, мы знаем, как им управлять.

— Зато воины его любят.

— Никогда этого не понимала.

— Он всегда готов прикупить бочонок-другой эля и разрешает им пускать по кругу пленниц.

Мать снова смерила Уинстена неодобрительным взглядом, но епископ знал, что это наносное: в урочный час она сделает ровно то, что необходимо для семьи, — что бы это ни было.

Крики за окном наконец прекратились. Уинстен и Гита настороженно вслушивались в наступившую тишину. Уинстен даже начал думать, что его заветное желание сбылось.

А затем раздался громкий плач новорожденного.

— Выжил! — процедил Уинстен. — Вот же сука!

Дверь открылась, показалась мокрая от дождя голова пятнадцатилетней служанки Винтрит, дочери кухарки Гильды.

— Мальчик! — радостно сообщила она. — Сильный, как телок, и с отцовским подбородком!

Голова исчезла, а Уинстен пробормотал:

— Чтоб он провалился со своим треклятым подбородком!

— Итак, кости за нас не сыграли.

— Это все меняет.

— Верно. — Гита призадумалась: — Придется измысливать что-то новенькое.

Уинстен растерялся:

— Ты о чем, мама?

— Мы действуем неправильно.

Уинстен так не считал, но привык, что мать обыкновенно оказывается права.

— Продолжай.

— Зря мы так одержимы Рагной.

Уинстен приподнял бровь:

— Да что ты?!

— Беда не в ней, а в Уилфе.

Уинстен помотал головой, показывая, что совершенно сбит с толку. Оставалось терпеливо ждать, пока Гита поделится своими мыслями.

Помолчав, она сказала:

— Уилф сильно увлекся Рагной. Никогда раньше он не влюблялся так горячо. Он любит ее, даже обожает, а она, кажется, знает, как доставить ему удовольствие — и в постели, и в быту.

— Это не мешает ему время от времени трахать Инге.

Гита пожала плечами:

— Мужчины не склонны замыкаться на одной женщине. Но Инге для Рагны не опасна. Доведись Уилфу выбирать между ними двоими, он без колебаний выберет Рагну.

— Думаешь обольстить Рагну и заставить ее предать Уилфа?

Гита покачала головой:

— Нет. Знаю, ей по душе тот даровитый мальчуган из Дренгс-Ферри, но нам это не поможет. Он ей не ровня.

Уинстен припомнил юнца-корабела из Кума, того самого, который вместе с семьей перебрался в Дренгс-Ферри. И вправду ничтожество.

— Не годится. — Он ухмыльнулся: — Она должна согрешить с каким-нибудь смазливым горожанином, который заберется ей под юбку, пока Уилф сражается с викингами.

— Сомневаюсь, что эта затея выгорит. Рагна слишком умна для того, чтобы ставить под удар свое положение ради мимолетного увлечения.

— Как ни жаль, вынужден с тобой согласиться.

В дверь снова просунулась голова Винтрит, мокрее прежнего. На лице девчонки играла шальная улыбка.

— Еще мальчик! — выпалила она.

— Близнецы?! — изумилась Гита.

— Второй поменьше и темненький, но тоже крепкий! — Винтрит убежала.

— Дьявол побери их обоих! — прошипел Уинстен.

— Теперь на пути Гарульфа уже трое, а не один. — Гита нахмурилась.

Появление на свет близнецов меняло все привычные расклады. Уинстен некоторое время обдумывал последствия этого события, его мать наверняка занималась тем же самым.

Наконец епископ разочарованно произнес:

— Но должен ведь найтись способ разлучить Уилфа с Рагной. На ней свет клином не сошелся, разрази меня гром!

— Быть может, отыщется другая девица, которой он увлечется. Помоложе Рагны и, не исключено, более похотливая.

— Ты знаешь, где такую взять?

— Надо поискать.

— По-твоему, у нас получится?

— Полагаю, да. Ничего другого мы все равно не придумаем.

— Где ты намерена искать замену Рагне?

— Не знаю. — Гита вдруг встрепенулась: — А если просто купить?

* * *

После мирного Рождества Железная Башка напал снова.

Холодным и ясным утром Эдгар выгружал камни с плота на берегу возле дома братьев. Он готовился строить коптильню. Довольно часто в садок попадало больше рыбы, чем семья могла продать, и зимой дом внутри словно превратился в перевернутый лес: тушки угрей свисали со стропил голыми молодыми деревцами. Ничего, в каменной коптильне свободного места будет много, да и опасность пожара не та, что в деревянном доме.

Он все увереннее работал с камнем. Давно закончил укреплять монастырскую церковь, и колокольня уже не грозила упасть. Целых два года Эдгар управлял каменоломней в Оутенхэме, широко торговал камнем и добывал деньги для себя и для Рагны. По зиме спрос, естественно, снижался, и Эдгар воспользовался этой возможностью, чтобы набрать камней для семейного хозяйства.

Появился Эдбальд, кативший пустую бочку по неровной тропинке вдоль берега реки.

— Эль закончился, — сказал он. Теперь на доходы от пруда с рыбой они могли позволить себе многое.

— Погоди, сейчас помогу. — Эдгар спрыгнул с плота. Один человек вполне справлялся с пустой бочкой, но вот полную обычно катали в четыре руки.

Они занесли бочку в таверну, и Бриндл юркнул внутрь следом за ними. Пока они расплачивались с Лив, паром привез двоих путников. Эдгар узнал Одо и Аделаиду, гонцов, недавно прибывших из Шербура. Эти двое, муж и жена, пару недель назад проходили через Дренгс-Ферри, тогда их сопровождали воины, а доставляли они письма и деньги для Рагны.

Эдгар поздоровался:

— Что, домой собрались?

Одо ответил с заметным чужеземным выговором:

— Да, рассчитываем сесть на корабль в Куме.

Высокий и широкоплечий, на вид лет тридцати, он стриг свои светлые волосы по норманнскому обычаю, то есть сбривал до кожи на затылке. На боку у него висел увесистый меч.

На сей раз воинов с гонцами не было, поскольку деньги везти обратно не потребовалось.

Аделаида взволнованно защебетала:

— Мы очень спешим привезти домой отличные новости! Леди Рагна родила двойню! Близнецы, оба мальчики!

Невысокая, тоже светловолосая, как ее муж, она носила подвеску на серебряной нитке — крупинку янтаря. Такая подвеска подошла бы Рагне, мимоходом заметил Эдгар.

Надо же — близнецы! Эдгар довольно усмехнулся. Теперь наследником Уилвульфа точно станет кто-то из отпрысков Рагны, а не сынок Инге Гарульф, жестокий и туповатый.

— Мы рады за даму Рагну.

Дренг, который тоже слышал слова Аделаиды, не упустил случая примазаться:

— Уверен, все захотят выпить за здоровье наших новых владетелей!

Посторонний мог бы подумать, что он предлагает промочить горло за счет заведения, однако Эдгар знал, что это его обычная уловка.

Норманны на нее не попались:

— Мы хотим добраться до Мьюдфорд-Кроссинга до наступления темноты, — сказал Одо, и гонцы отбыли.

Эдгар с Эдбальдом докатили заново наполненную бочку до дома, после чего Эдгар вернулся к разгрузке плота: он обвязывал камни веревкой и таскал их с берега вверх по склону к месту будущей коптильни.

Зимнее солнце стояло высоко, он как раз приготовился сгрузить последний камень, когда с дальнего берега реки донесся крик:

— Эй! Помогите, прошу!

Эдгар обернулся на голос и увидел мужчину с женщиной на руках. Оба были без одежды, женщина не шевелилась. Приглядевшись, Эдгар узнал Одо и Аделаиду.

Он прыгнул на плот и поплыл через реку. Должно быть, на гонцов напали и отняли все, в том числе одежду.

Когда плот достиг дальнего берега, Одо перебрался на суденышко, продолжая бережно держать Аделаиду. Он устало опустился на грубо обтесанную каменную глыбу. На лице кровь, один глаз заплыл, ногу он подволакивал; Аделаида глаз не открывала, ее светлые волосы были запачканы кровью, но женщина дышала.

Эдгар испытывал смешанные чувства — ему остро хотелось помочь этой хрупкой на вид чужестранке, а еще его переполняла ненависть к тем, кто учинил с нею такое.

— На острове есть женский монастырь, — сказал он. — Настоятельница Агата сильна в целительстве. Отвезти вас туда?

— Если можно, только побыстрее.

Эдгар, ловко орудуя шестом, повел плот вверх по течению.

— Что стряслось?

— На нас напал человек в шлеме.

— Железная Башка, — утвердительно произнес Эдгар и прибавил вполголоса: — Вот же отродье сатаны!

— Он был не один. Меня ударили по голове. Нас ограбили и бросили умирать. Когда я очнулся, мы оба лежали голыми.

— Разбойники падки до оружия. Наверное, польстились на твой меч, ну, и на подвеску Аделаиды.

— Если вам известно, что в лесу прячутся разбойники, почему вы их не изловите? — Одо говорил раздраженно, будто обвиняя Эдгара в потворстве грабителям.

Эдгар решил сделать вид, что не заметил упрека.

— Мы их обыскались, уж поверь. Обшарили каждый ярд южного берега. Но эти стервецы вечно от нас ускользают!

— У них есть лодка. Я сам ее видел незадолго до нападения.

Эдгар подобрался:

— Что за лодка?

— Обычная. Маленькая такая.

— Я этого не знал. — В деревне привыкли думать, что Железная Башка прячется на южном берегу, ведь грабил он только там, но если у него лодка, то его убежище вполне могло располагаться на другом берегу.

— Ты сам с ним сталкивался? — спросил Одо.

— Как-то ночью я рубанул его топором по руке, когда он попытался стащить у нас поросенка. Он сбежал, разумеется. Все, прибыли. — Эдгар перебрался на берег Острова прокаженных и натянул веревку, удерживая плот на месте, пока Одо переносил на сушу Аделаиду.

Настоятельница Агата открыла калитку на стук. Словно не замечая наготы Одо, она воззрилась на бесчувственную Аделаиду.

— Моя жена… — начал было Одо.

— Бедняжка! — перебила Агата. — Я постараюсь ей помочь.

Она подставила руки.

— Я сам отнесу.

Агата молча покачала головой.

Одо передал ей Аделаиду. Настоятельница уверенно приняла тело и скрылась за оградой. Чья-то незримая рука захлопнула калитку.

Одо постоял у ограды и возвратился к плоту.

— Погреться бы. Отвези меня к таверне.

— Без денег тебе там не обрадуются, — возразил Эдгар. — А вот в монастыре точно примут. Приор Олдред даст тебе рубище и башмаки, монахи промоют твои раны и накормят так, что ты запросишь пощады.

— Слава Всевышнему, что на свете есть монахи!

Эдгар подвел плот к берегу и привязал к дереву.

— Идем, — позвал он.

Одо неловко шагнул на сушу, споткнулся и упал на колени.

— Прости, — повинился он. — Что-то ноги не держат. Верно, утомился нести Ади.

Эдгар помог ему подняться и проводил Одо до здания, которое раньше служило домом священников, а ныне сделалось монастырем. Откинул щеколду на двери и наполовину втащил Одо внутрь. Монахи трапезничали за столом — все, кроме Олдреда, который стоял на амвоне, сработанном Эдгаром, и читал вслух.

Приор сбился, увидев Эдгара и Одо.

— Что случилось? — взволнованно спросил он.

— По пути домой, в Шербур, Одо и его жену избили, ограбили, раздели и бросили умирать.

Олдред отложил книгу и осторожно взял Одо за руку:

— Присаживайся к огню. Брат Годлеов, принеси вина, нужно промыть раны.

Приор усадил Одо, затем помог тому лечь. Годлеов принес кувшин с вином и чистую тряпку. Олдред притронулся к окровавленному лицу раненого.

— Оставляю тебя здесь, — сказал Эдгар. — Ты в надежных руках.

— Спасибо, сосед, — тихо проговорил Одо.

Эдгар улыбнулся.

* * *

Старшего из близнецов Рагна назвала Хьюбертом в честь своего отца, а младшему дали имя Колинан. Мальчики с рождения отличались друг от друга — один большой и светловолосый, другой поменьше и с темными волосами. Молока у Рагны вполне хватало на обоих, вот только грудь распухла и отяжелела.

Недостатка в помощницах по уходу за детьми не ощущалось. Кэт присутствовала при родах и сразу же влюбилась в близнецов. Сама она вышла замуж за Берна Великана и родила ребенка, ровесника Осберта. С Берном они вроде бы ладили, хотя другим женщинам Кэт жаловалась — муженек такой толстый, что ей всегда приходится садиться сверху. Под непременное хихиканье Рагна не раз задумывалась, каково было бы мужчинам, узнай они, как женщины о них отзываются.

Белошвейка Агнес тоже привязалась к близнецам. Она стала женой англосакса Оффы, старосты Мьюдфорда, но детей у них не было, а потому все свои нерастраченные материнские чувства Агнес устремила на младенцев госпожи.

Впервые Рагна рассталась с близнецами, когда стало известно о нападении на Одо и Аделаиду.

Эта весть ее потрясла. Гонцы прибыли в Англию именно к Рагне, и она чувствовала себя ответственной за них. То обстоятельство, что они были ее сородичами-норманнами, лишь заставляло сильнее им сострадать. Она сказала себе, что должна их повидать и выяснить, насколько сильно они ранены и может ли она что-нибудь для них сделать.

Детей она поручила заботам Кэт, призвала двух кормилиц, а с собой в дорогу взяла Агнес как служанку и Берна в качестве телохранителя. Когда выяснилось, что Одо и Аделаиду раздели до нитки, Рагна велела собрать для них одежду. Из Ширинга она уезжала с тяжестью на сердце: ей было непросто покинуть новорожденных малышей, но долг правительницы никто не отменял.

Она скучала по ним каждое мгновение двухдневной поездки до Дренгс-Ферри.

Рагна прибыла в деревню ближе к вечеру и сразу же на пароме отправилась на Остров прокаженных. Берна оставили в таверне. Настоятельница Агата встретила Рагну поцелуем и объятиями костистых рук.

Рагна немедля осведомилась:

— Что с Аделаидой?

— Она быстро поправляется, — ответила Агата. — Ей ничто не грозит.

Рагна облегченно выдохнула:

— Хвала Всевышнему!

— Аминь.

— Какие у нее раны?

— Ее сильно ударили по голове, но она молодая и крепкая, так что, полагаю, нет оснований о ней беспокоиться.

— Я хочу поговорить с ней.

— Конечно.

Аделаиду поместили в дормитории. Светлые волосы перехвачены чистой тряпицей, нагота прикрыта блеклой монашеской рубахой. Завидев Рагну, молодая женщина села в кровати и радостно улыбнулась.

— Госпожа! Право, не стоило ехать так далеко, чтобы меня проведать.

— Я должна была удостовериться, что ты идешь на поправку.

— А как же твои дети?

— Я вернусь к ним, когда поговорю с тобой и передам тебе приличную одежду. Кто другой об этом бы позаботился?

— Ты очень добра, госпожа.

— Это все мелочи. Как там Одо? Мне сказали, что он пострадал меньше твоего.

— Говорят, что цел и невредим, но сама я его не видела, ведь мужчин сюда не пускают.

— Пожалуй, попрошу Берна Великана сопроводить вас обоих до Кума, когда вы будете готовы отправиться в путь.

— Госпожа, я-то хоть завтра уйду! Честное слово!

— Все же я одолжу вам лошадь.

— Спасибо, госпожа.

— Ты сядешь на коня Берна, а он потом вернется верхом в Ширинг, когда посадит вас на корабль до Шербура.

Рагна дала Аделаиде немного денег и кое-что для обихода: гребень, небольшой фиал с маслом для мытья рук и полотняную набедренную повязку. Затем со всеми попрощалась — удостоившись еще одного поцелуя от Агаты — и вернулась к таверне.

Одо она отыскала в монастыре у Олдреда. Его лицо покрывали синяки, когда он встал и поклонился, Рагна заметила, что он слегка припадает на одну ногу. В остальном, впрочем, гонец выглядел бодрым. Она передала ему мужскую одежду, которую привезла из Ширинга.

— Аделаида готова уехать завтра. Что ты думаешь по этому поводу?

— Я полностью здоров, госпожа.

— Слушайте настоятельницу Агату. Она исцелила многих больных.

— Конечно, госпожа.

Рагна покинула монастырь и направилась обратно к реке, чтобы переправиться на остров и заночевать в женском монастыре.

Возле таверны ей встретился Эдгар.

— Мне очень жаль, что такое опять случилось, — посетовал он, будто кто-то его обвинял.

— Как по-твоему, на гонцов напали те же разбойники, которые украли мой свадебный подарок Уилфу три года назад?

— Ничуть не сомневаюсь. Одо говорил про человека в железном шлеме.

— Насколько я могу судить, все попытки их поймать не увенчались успехом. — Рагна нахмурилась. — Когда он крадет скот, то попросту съедает похищенное вместе со своей шайкой, а деньги и оружие наверняка хранит про запас, но ведь разбойники как-то должны избавляться от одежды и украшений! Должны кому-то их продавать! Интересно, кому?

Эдгар задумчиво проговорил:

— Быть может, Железная Башка относит все в Кум? Там есть несколько торговцев старьем и два-три ювелира. Украшения можно переплавить или, по крайней мере, изменить так, чтобы их трудно было опознать, а уж одежду перешить просто.

— Разве люди не сторонятся разбойников?

— Думаю, всегда найдутся те, кто не задает лишних вопросов.

Рагна передернула плечами:

— Преступники выделяются. Мне доводилось видеть таких людей — как правило, это оборванцы, нечесаные и немытые. Ты ведь жил в Куме. Что, на улицах тебе часто встречались мужчины такого облика, будто они только что выбрались из леса?

— Нет. И я не припоминаю, чтобы кто-то рассказывал о таких встречах. Ты предполагаешь, что Железная Башка привлекает посредника?

— Да. Это должен быть уважаемый человек с веской причиной посещать Кум.

— Таких десятки, если не сотни. Город-то большой. Люди постоянно приходят туда покупать и продавать.

— Ты кого-то подозреваешь?

— Дренг, хозяин таверны, тот еще злыдень, но он не любит путешествовать.

Рагна кивнула:

— Ладно, подумаем. Я хочу положить конец этому беззаконию, и шериф Ден жаждет того же самого.

— Как и мы все, — добавил Эдгар.

* * *

Рагна и Кэт укладывали близнецов в колыбели, чтобы дети поспали, пока взрослые отдыхают после обеда, когда снаружи донесся непривычный шум. Яростно взвыл женский голос, послышались другие женские крики, затем раздались похабные мужские возгласы и смех. Близнецы, сладко причмокивая, быстро заснули, и Рагна отправилась посмотреть, что означает эта суматоха.

Было холодно, задувал северный ветер, из туч сыпался дождь вперемешку с градом. У бочки с водой собралась целая толпа. Подойдя ближе, Рагна поняла, что люди окружили обнаженную девушку. Гита в компании других местных женщин пыталась ее вымыть — одна водила щеткой, прочие держали тряпки и лили воду, — а еще несколько человек отчаянно пытались удержать разъяренную незнакомку. Когда девушку облили холодной водой, она непроизвольно поежилась, а затем принялась выкрикивать не пойми что на чужом языке. Рагна решила, что незнакомка бранится по-валлийски.

— Кто это? — спросила Рагна.

Новый главный конюший Вуффа, стоявший перед Рагной, ответил, не поворачивая головы:

— Гита прикупила себе рабыню! Эй, сиськи ей потрите!

Мужчины вокруг загоготали.

Рагна могла бы вмешаться, учини дворня такое непотребство со свободной молодой женщиной, но рабыня — совсем другое дело. Закон допускал и даже одобрял жестокое обращение с рабами. Конечно, рабов запрещалось убивать без уважительной причины, но даже этот запрет почти не соблюдался, а наказание за такое преступление полагалось поистине смешное.

На вид рабыне было лет тринадцать. Кожа бледная там, где все же удалось смыть грязь, волосы на голове и между ног темные, почти черные, руки и ноги стройные, грудь маленькая, но красивая. Даже с лицом, перекошенным от ярости, девица привлекала мужские взгляды.

— А зачем Гите понадобилась новая рабыня?

Вуффа обернулся с ухмылкой, спохватился, увидев перед собою Рагну, и сразу поскучнел.

— Не знаю, госпожа, — пробормотал он. Было понятно, что конюх знает, но стесняется сказать.

Уилф вышел из большой залы и направился к толпе зевак, тоже, как и Рагна, заинтересовавшись шумом во дворе. Рагна поглядывала на мужа, гадая, как он воспримет происходящее. Гита шикнула на товарок, те перестали намывать девушку и принудили валлийку замереть, чтобы Уилвульф мог ее рассмотреть.

Толпа почтительно раздалась в стороны перед элдорменом. Девушку почти отмыли, ее влажные черные волосы обрамляли хмурое лицо, а кожа, надраенная тряпками, будто сияла. Недовольная гримаса, как ни странно, делала рабыню еще привлекательнее.

Уилф широко усмехнулся:

— Это у нас кто?

— Ее зовут Карвен, — ответила Гита. — Это мой подарок тебе, лучшему на свете пасынку, какого только может пожелать любая мачеха.

Рагна едва сдержала рвущийся из горла вопль. Это было несправедливо! Она делала все, чтобы доставить удовольствие Уилфу и сохранить его верность, все три года замужества он был куда более верен жене, чем большинство знатных англосаксов. Да, он спал с Инге время от времени, словно по старой памяти, и, быть может, возлегал с крестьянками, когда уезжал из дома, однако в Ширинге он почти не смотрел на других женщин. А теперь, выходит, все усилия Рагны пошли прахом — из-за какой-то рабыни, подаренной Гитой! Рагна сразу поняла, что Гита хочет вбить клин между нею и ее мужем.

Уилф шагнул вперед, раскинув руки, будто собирался обнять Карвен.

Та плюнула ему в лицо.

Уилф застыл как вкопанный, а зеваки мигом умолкли.

За такое рабов обычно казнили. С Уилфа станется вытащить нож и перерезать дерзкой девице горло.

Элдормен вытерся рукавом, его пальцы легли на рукоять кинжала на поясе. Он долго смотрел на Карвен. Рагна не могла понять, как он намерен поступить.

Он убрал руку с рукояти.

«Ну же, прогони эту грубиянку Карвен! Кому нужен подарок, который плюет тебе в лицо? Прогони ее, — думала Рагна, — и мы снова будем вместе».

Уилф опустил руку. Усмехнулся. Огляделся по сторонам. Зеваки осторожно захихикали.

Он рассмеялся, толпа захохотала, и Рагна осознала, что все пропало.

Выражение лица Уилфа изменилось. Хохот вокруг мгновенно стих.

Элдормен сильно ударил рабыню по лицу. Карвен тоненько вскрикнула и разрыдалась. Ее щека заалела, струйка крови с губ потекла по подбородку.

Уилф повернулся к Гите:

— Свяжи ее и отведи в мой дом. Пусть ждет на полу.

Он благосклонно наблюдал, как рабыне связывают руки за спиной. Карвен сдалась не сразу, довольно долго сопротивлялась. Потом ей связали и лодыжки.

Мужчины в толпе зевак пялились на обнаженную девушку, а вот женщины украдкой посматривали на Рагну. Им явно хотелось узнать, что чувствует сейчас супруга элдормена. Рагна прилагала все силы к тому, чтобы сохранять бесстрастное выражение лица.

Женщины подхватили связанную Карвен и понесли рабыню в дом Уилфа.

Рагна развернулась и медленно двинулась прочь в совершенно расстроенных чувствах. Отец троих ее сыновей собирался провести ночь с рабыней. Что ей делать?

Она решила, что не позволит никому разрушить свой брак. Гита сумела причинить ей боль, но это ерунда. Главное — образумить Уилфа.

Она вошла в собственный дом. Слуги молчали. Они всё видели и заметили, какое у госпожи лицо.

Рагна села и задумалась. Понятно, что не стоит даже пытаться отговорить Уилфа от близости с Карвен. Он попросту не станет слушать — такой мужчина, как он, не прислушивается к словам женщин, даже тех, кого любит, вздумай она настаивать, это лишь его разозлит. Значит, нужно попробовать притвориться, что ей все равно? Нет, это уже чересчур. Правильнее всего будет разыграть тоскливое повиновение мужским желаниям. Пожалуй, на это она способна.

Приближалось время ужина. Ни в коем случае нельзя выглядеть подавленной и грустной. Она должна блистать, чтобы Уилф испытал сожаление, проведя ночь с другой женщиной. Рагна выбрала темно-желтое платье, которое, как она знала, нравилось мужу. Платье немного жало в груди, но это даже хорошо. Кэт повязала волосы Рагны шелковым платком каштанового оттенка. Поверх платья Рагна накинула плащ темно-красной шерсти, чтобы защитить спину от сквозняков, гулявших среди деревянных стен большой залы, а завершила наряд затейливая эмалевая брошь золотистого цвета.

За ужином Рагна, как всегда, уселась справа от Уилфа. Элдормен был в приподнятом настроении, подшучивал над остальными, но время от времени она ловила на себе его взгляд, и в этом взгляде было что-то необычное. Не то чтобы страх, вовсе нет, однако чувствовалось, что Уилфа что-то по-настоящему беспокоит, Рагна поняла, что ее мужу действительно не по себе.

И как себя повести? Если она перестанет прятать свою боль, Уилф сочтет, что его принуждают к покорности, и рассердится; тогда он захочет преподать жене урок и примется, пожалуй, уделять Карвен все больше внимания. Нет, нужно действовать более тонко.

На протяжении всей трапезы Рагна старалась, несмотря на терзавшие ее мысли, выглядеть еще привлекательнее обычного. Она смеялась над шутками Уилфа, а всякий раз, когда он намекал на любовь или плотские утехи, исподтишка поглядывала на него так, что он поневоле поддавался любовным мечтаниям.

Когда с едой было покончено и мужчины принялись пить, Рагна вышла из-за стола вместе с большинством женщин. Она вернулась в свой дом с фонарем, освещавшим дорогу. Не стала снимать плащ, замерла в дверном проеме, устремив невидящий взгляд на двор, размышляла, прикидывала, произносила в уме нужные слова.

— Что ты делаешь, госпожа? — спросила Кэт.

— Жду, пока все разойдутся.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы Гита видела, как я иду в дом Уилфа.

Кэт как будто испугалась:

— Там же эта рабыня. Что ты намерена с нею сотворить?

— Пока не знаю. Вот, думаю.

— Не надо злить мужа.

— Там поглядим.

Вскоре Рагна увидела человеческую фигуру со свечой в руках. Фигура двигалась от дома Гиты к дому Уилфа. Наверняка Гита явилась проверить свой подарок и убедиться, что Карвен не исхитрилась как-то себе навредить.

Рагна терпеливо ждала. Вскоре Гита покинула дом Уилфа и вернулась к себе. Теперь подождем еще чуть-чуть… Какая-то женщина и ее пьяный муж вывалились из большой залы и, пошатываясь, поплелись через двор. Наконец они пропали из вида, и Рагна быстрым шагом направилась в стоявший поблизости дом Уилфа.

Карвен по-прежнему была связана, но могла сидеть. Никто не удосужился прикрыть ее наготу, и она мерзла и норовила подвинуться к очагу. Левую половину ее лица украшал громадный лиловый синяк, след от кулака Уилфа.

Рагна присела на табурет. Понимает ли рабыня англосаксонский?

— Мне очень жаль, что с тобой случилось все это.

Карвен не ответила.

— Я его жена, — продолжала Рагна.

— Ха! — Карвен оживилась.

Значит, язык она понимает.

— Мой муж вовсе не жестокий. — Рагна помолчала и добавила: — По крайней мере, не более жестокий, чем большинство мужчин.

Лицо Карвен чуть разгладилось — должно быть, от облегчения.

— Он никогда не бил меня так, как ударил тебя сегодня. Правда, мне хватало ума его не злить. — Рагна вскинула руку, как бы предупреждая возражения: — Я не осуждаю тебя, просто рассказываю свою историю.

Карвен кивнула.

Уже что-то.

Рагна взяла одеяло с кровати Уилфа и накинула на тонкие и бледные плечи Карвен.

— Налить тебе вина?

— Да.

Рагна подошла к столу, налила вино из кувшина в деревянную кружку. Опустилась на колени рядом с Карвен и поднесла кружку к губам девушки. Карвен отпила. Рагна отчасти предполагала, что валлийка выплюнет вино ей в лицо, но та лишь благодарно улыбнулась.

Тут вошел Уилф.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — напустился он на жену.

Рагна встала:

— Нам надо поговорить насчет этой рабыни.

Уилф скрестил руки на груди.

— Хочешь вина? — Не дожидаясь ответа, она наполнила две кружки, протянула одну ему и села на табурет.

Он пригубил вино и уселся напротив. Выражение его лица говорило, что, возжелай она драки, ее ожидает кровопролитный бой.

Смутная мысль, которая давно зрела, вдруг обрела законченность в уме Рагны.

— По-моему, Карвен не следует жить среди рабов.

Уилф опешил настолько, что не сразу нашелся с ответом. Такого поворота событий он явно не ожидал.

— Почему? — хрипло спросил он наконец. — Из-за того, что там грязно?

Рагна пожала плечами:

— Там грязно потому, что рабов запирают на ночь и они не могут выйти на улицу помочиться. Но меня беспокоит не это.

— А что?

— Если она будет ночевать там, ее непременно поимеют несколько мужчин, не исключено, больных срамными болезнями. А она потом заразит тебя.

— Черт! Я как-то не подумал. Где же ей жить?

— Сейчас у нас нет свободного дома, да и не может рабыня проживать отдельно. Купила ее Гита, так что пусть Карвен живет с Гитой… когда она не с тобой.

— Хорошо придумала, — похвалил он. Уилф явно испытал немалое облегчение: он готовился к скандалу, а ему вместо этого предложили разумный совет и готовое решение.

Разумеется, Гита будет в ярости, но Уилф не передумает, раз уже дал согласие. Чем не достойная месть — мелкая, но до чего же приятная?

Рагна встала.

— Развлекайся, — сказала она, в глубине души продолжая надеяться, что он образумится.

— Угу.

Она направилась к двери:

— А когда девчонка тебе надоест и ты снова захочешь женщину, возвращайся ко мне. — Она открыла дверь: — Спокойной ночи.

26

Март 1001 г.

Все пошло не так, как ожидала Рагна. Уилф спал с Карвен каждую ночь на протяжении восьми недель, а затем отправился в Эксетер.

Поначалу Рагна ощущала себя сбитой с толку. Почему ее муж проводит столько времени с тринадцатилетней девчонкой? О чем ему говорить с этой Карвен? Что такого знает подросток, что его словами может заинтересоваться взрослый мужчина с жизненным опытом Уилфа? В постели с Рагной, по утрам, муж рассуждал о повседневных заботах владетеля — о сборе податей, об отлове преступников и в первую очередь об обороне от викингов. Разумеется, с Карвен он подобных разговоров даже не заводил.

Зато продолжал вести их с Рагной — вот только не в постели.

Гита не скрывала своего удовлетворения новым положением дел и при малейшей возможности не упускала случая упомянуть о Карвен в присутствии Рагны. Та страдала от уязвленной гордости, но прятала чувства за вежливой улыбкой.

Инге, ненавидевшая Рагну, которая отняла у нее Уилфа, откровенно радовалась унижению жены элдормена и, вторя Гите, так и норовила лишний раз ее уколоть. Но ей недоставало самообладания Гиты. Однажды она обронила, что, мол, Рагна не спала с Уилфом несколько недель.

— Так и ты тоже, — ответила Рагна, и Инге заткнулась.

Рагна старалась, как бы ни было горько на сердце, извлекать пользу из изменившихся обстоятельств. Она приглашала в Ширинг стихотворцев и музыкантов. Она вдвое расширила свой дом, превратила тот, по сути, во вторую большую залу и принимала там гостей — с разрешения Уилфа: элдормен охотно откликался на любые прихоти жены, дабы та не мешала ему развлекаться с рабыней.

Она опасалась того, что заодно с привязанностью Уилфа начнет ослабевать ее положение среди власть имущих, поэтому взялась налаживать и укреплять отношения с другими значимыми особами — такими как епископ Норвуда, настоятель аббатства Гластонбери, шериф Ден и некоторые другие. Брат Осмунд из аббатства Ширинга оставался прикованным к постели, так что Рагна подружилась с замещавшим его казначеем Хильдредом. Она зазывала всех этих мужчин к себе — слушать музыку и внимать чтению стихов. Уилф одобрял эту затею, ведь она подразумевала, что его двор в Ширинге постепенно становится местом почтенным и широко известным. Впрочем, в его собственной большой зале по-прежнему резвились шуты и жонглеры, а все разговоры велись об оружии, лошадях и боевых кораблях.

Потом пришли викинги.

Предыдущим летом они благополучно отсиживались в Нормандии. Никто в Англии не знал, почему так вышло, но все благодарили небеса, а король Этельред даже сходил походом на север против бриттов Стратклайда[40]. Но по весне викинги вернулись — и обрушились на побережье: добрая сотня кораблей с носами, похожими на изогнутые лезвия мечей, стремительно вошла в устье реки Экс. Сам город Эксетер был надежно защищен, однако викинги безжалостно опустошили окрестности.

Все это в Ширинге узнали от королевских гонцов, прибывших просить о помощи. Уилф не медлил. Если викинги сумеют подчинить себе окрестности Эксетера, оттуда они без труда смогут нападать на любые поселения запада Англии, когда им заблагорассудится. По сути, им останется сделать всего один шаг, чтобы покорить запад острова целиком и отнять у Уилфа его владения, ровно то же самое уже по большей части произошло на северо-востоке Англии. Подобное было неприемлемо, и элдормен стал собирать войско.

Он обсуждал свои действия с Рагной. Та сказала, что будет глупо нестись сломя голову на врага с малочисленным войском. Конечно, скорость перемещений и неожиданность нападения — это важно, но, когда врагов множество, такой наскок приведет, скорее всего, к быстрому поражению и последующим унижениям. Уилф согласился и заявил, что сначала двинется на запад, созывая отовсюду воинов и пополняя свои ряды, в надежде до встречи с викингами на поле брани основательно укрепиться и обеспечить себе подавляющее численное превосходство.

Рагна знала, что ей придется нелегко. До отъезда Уилфа нужно обязательно добиться того, чтобы он прилюдно назначил ее своим заместителем. Ведь стоит ему уехать, соперники тут же попытаются ее свергнуть, пока Рагну некому защищать. Уинстен вряд ли присоединится к брату: как человеку Божьему ему возбранялось проливать кровь, и он обычно соблюдал это правило, нарушая многие другие. Значит, епископ останется в Ширинге и непременно попробует перехватить бразды правления при полной поддержке Гиты. Рагна должна быть начеку каждый день.

Она молила Господа, чтобы Уилф провел с нею хотя бы ночь перед своим отъездом, но этого не случилось, и оттого на душе стало еще горше.

В день отъезда мужа Рагна встала рядом с ним у дверей большой залы. Вуффа подвел элдормену его любимого жеребца серой масти по кличке Клауд. Карвен нигде не было видно: должно быть, Уилф попрощался с ней наедине, и это было любезно с его стороны.

На глазах у всех Уилф поцеловал жену в губы — впервые за два месяца.

Она произнесла громко, чтобы слышали все:

— Клянусь тебе, муж мой, хорошо и справедливо управлять твоими владениями в твое отсутствие. — Рагна намеренно выделила голосом слово «управлять». — Буду вершить правосудие, как вершил его ты, и защищать твоих подданных и твои доходы. Никто не помешает мне исполнить свой долг.

Это был прямой вызов Уинстену, о чем Уилф, без сомнения, догадался. Чувство вины до сих пор побуждало его потакать Рагне во всем, чего бы та ни попросила.

— Благодарю, жена, — ответил он столь же громко. — Я знаю, что ты будешь править так, как правил бы я сам. — Он тоже подчеркнул слово «править». — Кто пойдет против дамы Рагны, тот выступит против меня!

Рагна понизила голос:

— Спасибо тебе. Прошу, возвращайся ко мне в целости и сохранности.

* * *

Рагна притихла, глубоко ушла в себя и почти не общалась с окружающими. Постепенно она осознала, что, хочется ей того или нет, придется признать очевидное: Уилф никогда не полюбит ее так, как она мечтала.

Да, он любил ее по-своему, ценил и уважал, рано или поздно он, должно быть, опять станет проводить с нею ночи. При этом она всегда будет только одной из кобыл на конюшне. Это не та жизнь, о которой она грезила, когда влюбилась в него. Сможет ли она к такому привыкнуть?

От этого вопроса хотелось плакать. Она сдерживала чувства днем, когда встречалась с другими людьми, но по ночам рыдала, и ее рыдания слышали близкие, жившие с нею под одной крышей. Она словно понесла тяжелую утрату, правда, уступила мужа не необоримой смерти, а другой женщине.

На Благовещение она решила, как обычно, отправиться в Оутенхэм, на сей раз в надежде, что поездка позволит ненадолго забыться, заняться чем-то другим, а не скорбеть с утра до вечера и с вечера до утра над развалинами собственной жизни. Детей Рагна оставила на Кэт, а служанкой взяла Агнес.

В Оутенхэм она прибыла с улыбкой на лице и увесистым камнем на сердце. Однако деревня подняла ей настроение. За три года ее правления здесь все изменилось. Местные прозвали свою госпожу Рагной Праведной. Прежде, когда все жульничали и воровали, не преуспевал никто, а теперь, когда старостой поставили Серика, люди охотнее платили подати, поскольку были уверены в его честности, и трудились усерднее, зная, что получат достойное вознаграждение.

Рагна заночевала в доме Серика, а утром вершила суд. Днем перекусила наскоро, потому что к вечеру обещали устроить пир. На каменоломню выбралась во второй половине дня, Эдгар поджидал ее на въезде, красовался в синем плаще верхом на собственной лошади, крепкой вороной кобыле по кличке Подпорка.

— Хочу тебе кое-что показать, госпожа. Ты не против? — спросил он.

— Конечно нет.

Он держался необычно обеспокоенно, и Рагна поняла, что Эдгара явно занимает что-то важное — по крайней мере, важное для него. Так-то у каждого в деревне найдется о чем поведать жене элдормена, но Эдгар был человеком особенным, и Рагна поневоле заинтересовалась.

Доехали до реки и пошли по колеям от колес тачки к каменоломне. С одной стороны виднелись задники деревенских домов — при каждом небольшой огород, несколько плодовых деревьев, один-два загона для животных и непременная навозная куча. С другой стороны раскинулось Восточное поле, уже частично вспаханное, пестревшее влажными глиняными бороздами; в праздник, разумеется, никто не пахал, поэтому поле пустовало.

— Обрати внимание, — сказал Эдгар. — Видишь, как далеко это поле от деревенских огородов?

— Да, вижу. Намного дальше, чем хотелось бы. Тут сразу две дороги проложить можно.

— Вот именно. Требуется двое мужчин, чтобы доставить груз камня к реке, и возятся они почти целый день. Из-за этого наш камень выходит дороже. С тачкой, конечно, проще, но по времени все равно получается приблизительно столько же.

Рагна сознавала, что ее подводят к какой-то мысли, но сама пока не понимала:

— Так что, собственно, ты хотел мне показать?

— Я пытался продавать наш камень монастырю в Куме, но мне сказали, что будут покупать в норманнском Кане, так дешевле.

Рагна выгнула бровь:

— Как такое может быть?

— Тамошний камень везут на одном корабле — вниз по реке Орн к морю и дальше через пролив до гавани Кума.

— А у нас каменоломня далековато от реки, верно?

— Э-э… Не совсем.

— Прошу, выражайся яснее.

— Река находится всего в полумиле отсюда.

— Но эти полмили мы никуда не спрячем.

— Вообще-то их можно спрятать.

Рагна улыбнулась. Ей нравилось наблюдать, как Эдгар наслаждается, постепенно делясь своими открытиями.

— И как же?

— Надо прорыть канал.

Она изумилась:

— Что?

— Ну, в Гластонбери-то прорыли, — заявил он с видом человека, которому выпала выигрышная карта. — Олдред мне рассказал.

— Ты хочешь прокопать новую реку?

— Я прикинул на досуге… Десяти мужчинам с мотыгами и лопатами понадобится около двух десятков дней, чтобы прорыть канал, глубиной три фута и чуть больше моего плота в ширину, от реки до каменоломни.

— Это все?

— Дальше будет потруднее. Возможно, придется укрепить берега, все будет зависеть от плотности почвы. Но с этим я сам справлюсь. Меня заботит, как бы не промахнуться с глубиной. Нужно удостовериться, что вода свободно затекает в канал из реки. Ладно, думаю, с этим я тоже могу разобраться.

Он точно умнее Уилфа, быть может, даже умнее Олдреда, умилилась про себя Рагна, но вслух задала самый главный вопрос:

— Во что нам это обойдется?

— Допустим, если не брать рабов…

— Я бы предпочла их не привлекать.

— По полпенни в день на каждого человека, еще пенни в день десятнику, всего выходит сто двадцать пенни, то есть полфунта серебром. Еще надо будет кормить рабочих, ведь большинство придет издалека.

— Зато потом мы сбережем деньги на перевозке.

— Да. Много денег.

Эта затея изрядно воодушевила Рагну. Отличная мысль, дерзкая, но вроде бы выгодная. Придется потратиться, увы, но она могла себе это позволить.

Прибыли в каменоломню. Там теперь стояло два дома: Эдгар возвел себе отдельный, чтобы не стеснять Габа и его семейство. Конечно, он не стал строить ничего из камня, однако и деревянный дом, доски которого крепились хитрым образом — шпунтами, как он пояснил, — ласкал взор: целых два окна со ставнями, дверь из цельного куска дуба. Эта дверь запиралась, Эдгар вставил ключ и открыл замок.

Внутри все выглядело чисто по-мужски: куда ни посмотри, всюду громоздились инструменты, мотки веревки, какие-то деревяшки и предметы упряжи. Имелся бочонок с элем, но вина не было, а из еды — твердый сыр, никаких овощей и никаких цветов.

На стене Рагна заметила висящий на гвозде лист пергамента. Присмотревшись, она прочла список покупателей — с подробностями их покупок и с указанием уплаченных денег. Большинство мастеров вело такой учет посредством зарубок на палках.

— Ты, оказывается, умеешь писать? — спросила Рагна у Эдгара.

Тот гордо задрал нос:

— Олдред меня научил.

Надо же! Чего только не узнаешь!

— Полагаю, читать ты тоже научился.

— Наверное, но у меня нет книг.

Рагна твердо решила подарить ему книгу на завершение строительства канала.

Она села на скамью, а Эдгар наполнил для нее кружку эля из бочки.

— Приятно, что ты не хочешь привлекать рабов, госпожа.

— Это почему, позволь узнать?

— Почему-то владение рабами пробуждает в людях худшие черты. Хозяева становятся какими-то дикими, что ли. Бьют, убивают, насилуют, как будто так и надо…

Рагна глубоко вздохнула:

— Были бы все мужчины такими, как ты!

Он засмеялся.

— Что тут смешного?

— Да вспомнилось, как я думал о тебе то же самое, госпожа. Я тогда просил подыскать мне дом, а ты просто ответила «да», без всяких условий. Помню, я сказал себе: «Почему не все такие, как она?»

Рагна улыбнулась:

— Повеселил, правда. Спасибо.

Поддавшись порыву, она встала со скамьи и поцеловала Эдгара.

Думала поцеловать в щеку, но почему-то поцеловала в губы. Их уста соприкоснулись всего на мгновение, и сама она не нашла в этом касании ничего такого, однако Эдгар отпрянул. Он шарахнулся в сторону, его лицо стало пунцовым от смущения.

Рагна сразу поняла, что совершила ошибку:

— Прости, мне не следовало этого делать. Я лишь хотела поблагодарить тебя за то, что ты помог мне взбодриться.

— А я и не знал, что ты приуныла. — Судя по тону, Эдгар начал приходить в себя, но Рагна заметила, как он коснулся своих губ кончиками пальцев.

Она вовсе не собиралась рассказывать о Карвен.

— Я скучаю по мужу. Он отправился набирать войско против викингов. Те поднялись на своих кораблях по реке Экс. Уилф сильно встревожился. — По лицу Эдгара при упоминании о викингах промелькнула тень, и Рагна вспомнила, что морские разбойники убили его возлюбленную. — Прости, — повторила она.

Он покачал головой:

— Все хорошо. Правда… Госпожа, я должен еще кое-что тебе сказать.

Рагна порадовалась перемене в разговоре:

— Продолжай.

— У твоей служанки Агнес новое кольцо.

— Ну да, муж ей подарил.

— Из серебряной проволоки, витое и с желтым камнем внутри, верно?

— Верно. Красивое колечко.

— Оно напомнило мне подвеску, украденную у Аделаиды — ну, у той женщины, что приезжала к тебе из Шербура. Та подвеска тоже была из серебряной проволоки и с таким же камнем.

Рагна изумилась:

— Я и внимания не обратила!

— А я запомнил, потому что подумал — этот камень подошел бы тебе.

— Но откуда у Агнес взяться кольцу из подвески Аделаиды?

— Подвеску украли и переделали, чтобы никто не догадался. Раз это подарок мужа, надо бы того расспросить.

— Агнес замужем за Оффой, старостой Мьюдфорда. — Рагна начала понимать: — А Оффа, полагаю, купил кольцо у ювелира в Куме. Этот ювелир должен знать посредника, а посредник знает, где прячется Железная Башка!

— Ага.

— Шерифу Дену нужно поговорить с Оффой.

— Ага.

— Быть может, Оффа и вправду просто купил кольцо.

— Ага, — в третий раз сказал Эдгар.

— Я не хочу втягивать мужа Агнес в неприятности.

— Боюсь, тебе придется это сделать, — произнес Эдгар.

* * *

Эдгар проводил Рагну обратно в деревню и оставил общаться с деревенскими, а сам вернулся в каменоломню. Пустил лошадь пастись на опушке, укрылся в доме и задумался о недавнем поцелуе.

Изумление, его охватившее, было изрядно приправлено смущением. Наверняка он покраснел в тот миг, а еще непроизвольно отшатнулся, и Рагна, которая все заметила и поняла, сразу извинилась за свой порыв. Но она увидела лишь то, что лежало на поверхности, ибо Эдгару удалось скрыть куда более важное осознание, постигшее его подобно откровению свыше: едва его губы соприкоснулись с устами Рагны, он мгновенно понял, что любит ее, горячо и безоглядно.

Раскат грома, вспышка молнии, и человек сражен…

Нет, не то, не так все было. Лежа на тростнике у очага и размышляя в одиночестве с закрытыми глазами, Эдгар копался в своей душе — и признался самому себе, что влюбился в Рагну давным-давно. Многие годы он твердил себе, что в его сердце живет одна только Сунгифу и никто не сможет занять ее места. Но однажды — лишь Господу ведомо, когда это случилось, — он полюбил Рагну. Сейчас, по прошествии времени, в этом сомневаться не приходилось.

Перебрав в памяти события последних четырех лет, Эдгар сообразил, что Рагна как-то исподволь сделалась главным человеком в его жизни. Они помогали друг другу. Он просто обожал разговаривать с нею, — и ведь не вспомнить, с каких именно пор эти беседы стали излюбленным его занятием. Он восхищался ее умом и решительностью, а более всего — присущим ей умением сочетать в себе неоспоримую властность и простую отзывчивость, из-за этого, к слову, и все вокруг к Рагне тянутся.

Он млел и преклонялся перед нею, восторгался ее красотой. Конечно, это не пожар страсти, но все равно походило на то, что бывает, если искра пламени падает на груду хвороста. Сегодняшний поцелуй оказался такой искрой, одной-единственной. Вот бы снова поцеловать ее, целовать весь день и всю ночь…

Разумеется, это все пустые мечты. Рагна — дочь графа: даже оставайся она одинокой, девушка такого положения никогда не вышла бы замуж за простого строителя. А она не одинока, она замужем за человеком, который никогда не должен ничего узнать об этом поцелуе, иначе Эдгара прикончат в мгновение ока. Хуже того, она всем своим поведением доказывала, что искренне любит мужа. В довесок, словно всего прочего недостаточно, она уже успела родить тому трех сыновей.

«Что со мною не так?» — спросил себя Эдгар. Раньше он любил умершую девушку, а теперь полюбил женщину, тоже, почитай, для него мертвую, если учесть, что она никогда не будет ему принадлежать…

Он подумал о своих братьях, счастливо делящих одну на двоих жену — грубоватую, себялюбивую и, чего греха таить, не слишком-то башковитую. Почему он не такой, как они, почему до сих пор не связался с первой же встречной? Как его угораздило влюбиться в замужнюю знатную даму? А он-то еще недавно считал себя самым умным в семье…

Эдгар открыл глаза. Сегодня вечером в деревне будет пир. На этом пиру он весь вечер просидит рядышком с Рагной — а завтра начнет прокладывать канал. За следующие несколько недель у него наверняка появится множество причин и поводов встретиться с нею снова. Она точно больше его не поцелует, зато будет частью его жизни.

Что ж, будем довольствоваться этим.

* * *

Рагна отправилась к шерифу Дену сразу после возвращения в Ширинг. Ее снедало желание наконец-то изловить Железную Башку, который превратился в подлинное проклятие окрестных земель. Вдобавок Уилф, несомненно, порадуется такому повороту событий, когда вернется из похода, — порадуется поимке злодея и предприимчивости жены, ведь никакая Карвен на такое не способна.

Шериф, которому тоже не терпелось изловить разбойника, согласился, что Оффа может подсказать, где прячется Железная Башка. Они договорились допросить Оффу следующим утром.

Рагна тихо надеялась, что Агнес с Оффой не замешаны ни в чем постыдном, что они непричастны к торговле ворованным имуществом.

На рассвете следующего дня Ден поджидал Рагну возле дома Оффы. Всю ночь шел дождь, земля под ногами чавкала. Шерифа сопровождали Уигберт, двое других воинов и двое слуг с лопатами. Рагна даже слегка опешила: что шериф собрался откапывать?

Агнес открыла дверь, увидела шерифа и явно испугалась.

— Оффа дома? — спросила Рагна.

— Зачем тебе Оффа, миледи, да еще в такую рань?

Рагне было жаль служанку, однако пришлось проявить суровость: в конце концов, она пришла сюда как правительница владений своего мужа, проявлять снисходительность при расследовании преступления неуместно.

— Замолчи, Агнес! Будешь отвечать, когда тебя спросят. Все прояснится достаточно скоро. Теперь впусти нас.

Уигберт велел воинам оставаться снаружи, а слуг с лопатами позвал за собой в дом.

Рагна оглядела обстановку: ширмы укрывали от сквозняков, на досках кровати толстый тюфяк, на столе выстроились в ряд кружки и миски с металлическим ободом.

Оффа сел в постели, скинул с себя толстое шерстяное одеяло, медленно встал:

— Что стряслось?

— Агнес, покажи шерифу кольцо, которое ты носила в Оутенхэме, — велела Рагна.

Белошвейка вытянула вперед левую руку:

— Вот оно.

— Оффа, где ты взял это кольцо?

Староста задумался, почесал искривленный нос — то ли пытался вспомнить, то ли подбирал правдоподобный ответ.

— Я купил его в Куме.

— Кто тебе его продал? — Рагна рассчитывала услышать имя ювелира, но ее поджидало разочарование.

— Да мореход из франков, — сказал Оффа.

Если и врет, то умело, мысленно хмыкнула Рагна. Отыскать в Куме конкретного ювелира довольно просто, но поди отыщи чужестранного моряка.

— И его звали?..

— Ришар из Парижа.

Какое удобное имя, надо же! Да таких Ришаров из Парижа на побережье десятки, если не сотни. Рагна поневоле начала подозревать Оффу, но ради Агнес не спешила предъявлять необоснованные обвинения.

— Почему мореход торговал женскими украшениями?

— Он сказал мне, что купил кольцо для своей жены, а потом пожалел о покупке, когда проиграл все оставшиеся деньги в кости.

Обычно Рагна быстро догадывалась, лжет человек или говорит правду, но вот Оффу у нее никак не получалось прочитать.

— У кого этот Ришар из Парижа купил кольцо?

— Наверное, у кого-то из ювелиров в Куме. Да в чем дело-то? Почему меня допрашивают? Я заплатил за это кольцо шестьдесят пенни. Что с ним не так?

Рагна все больше утверждалась в мысли, что Оффа знал — по крайней мере, заподозрил — продавца, но почему-то старательно того защищал. Увы, она растерялась, не ведая, о чем спрашивать дальше.

Тут вмешался шериф Ден, который повернулся к двум слугам и распорядился:

— Обыщите дом.

Рагна промолчала, хотя сама была уверена, что это бесполезно: нужно развязать язык Оффе, а не шарить по дому.

Нашлось два запертых сундука и несколько ящиков для хранения еды. Рагна терпеливо наблюдала, как слуги тщательно все обыскивают: они проверили одежду, висевшую на колышках, заглянули в бочку с элем и переворошили тростник на полу. Было непонятно, что они предполагают найти, однако их усилия в любом случае ни к чему не привели.

Рагна испытала облегчение. Ради Агнес ей хотелось, чтобы Оффа оказался невиновен.

— Очаг, — бросил Ден.

Теперь Рагна поняла, зачем понадобились лопаты: слуги ловко подхватывали тлеющие уголья и выкидывали те за дверь. Падая на мокрую землю, угольки громко шипели.

Вскоре показалась земля, и слуги стали копать.

Внезапно одна из лопат ударилась о дерево с легко узнаваемым стуком.

Оффа метнулся за дверь. Все случилось так быстро, что никто в доме не успел ему помешать. Впрочем, снаружи стояли двое часовых. Раздался яростный вопль, последовал глухой удар, будто в грязь упало что-то тяжелое. Потом вооруженные воины ввели Оффу обратно, крепко держа его за руки.

Агнес заплакала.

— Продолжайте копать, — распорядился Ден.

Яма становилась все глубже, и вскоре из нее извлекли деревянный сундучок около фута длиной. По кряхтению слуг стало понятно, что весит сундучок немало.

Замка не было. Ден поднял крышку. Внутри лежали сотни серебряных монет и несколько украшений.

— Ага! — воскликнул шериф. — Доходы от многолетнего воровства и милые побрякушки.

Поверх монет красовался пояс мягкой кожи с серебряной пряжкой и висами. Рагна ахнула.

— Что-то знакомое? — справился Ден с прищуром.

— Этот пояс… Я везла его из дома в подарок Уилфу на свадьбу, а Железная Башка его украл!

Ден посмотрел на Оффу:

— Каково настоящее имя Железной Башки и где он прячется?

— Не знаю, — ответил Оффа. — Я купил этот пояс по глупости. Сам знаю, что дурака свалял. Прости, госпожа.

Ден кивнул Уигберту. Двое воинов, державших Оффу, стиснули руки старосты.

Уигберт снял с пояса тяжелую деревянную дубинку — и быстро, почти без замаха, ударил Оффу по лицу. Рагна вскрикнула от неожиданности, но Уигберт даже не обернулся. Второй удар, третий, еще и еще… Он колотил Оффу по голове, плечам и коленям. От глухого стука дерева по костям Рагне стало плохо.

Когда Уигберт наконец унялся, все лицо Оффы было в крови. Староста не стоял на ногах, воины шерифа его поддерживали. Агнес стонала, будто били не мужа, а ее саму.

— Как зовут Железную Башку и где он прячется? — повторил Ден.

Оффа сплюнул кровь сквозь выбитые зубы.

— Клянусь, я не знаю, — прохрипел он.

Уигберт вновь примерился дубинкой.

— Прошу, не надо! — закричала Агнес. — Пощади, госпожа, умоляю! Железная Башка — это Ульф! Только не бейте Оффу!

Ден смерил Агнес взглядом.

— Ульф-коневод? — уточнил он.

— Да, он самый!

— Лучше бы ты сказала правду, женщина, — проворчал шериф.

* * *

Эдгар не верил, что ловец лошадей Ульф и есть Железная Башка. Он несколько раз встречался с Ульфом и хорошо запомнил этого коротышку, ловкого и сильного, каким и положено быть укротителю диких лесных лошадок. Кроме того, он отлично помнил два своих столкновения Железной Башкой и готов был поклясться, что тот — среднего роста и среднего же телосложения.

— Агнес может ошибаться, — сказал Эдгар Дену, когда шериф прибыл в Дренгс-Ферри по дороге к лесному хутору, где обитал Ульф.

— Ты тоже можешь ошибаться, — возразил Ден.

Эдгар пожал плечами. Шериф прав — Агнес запросто могла солгать или просто выкрикнула наугад первое имя, пришедшее на ум, чтобы остановить избиение мужа. А на самом деле понятия не имела, чья голова прячется внутри ржавого железного шлема.

Не сговариваясь, Эдгар и другие жители деревни присоединились к Дену и его отряду.

Шерифу подкрепление не требовалось, но жители деревни не желали пропускать такое развлечение, поэтому твердили наперебой, что хотят лично проследить за соблюдением порядка.

Также по пути к отряду присоединились братья Эдгара, Эрман и Эдбальд.

Когда приблизились к овчарне Теодберта Косолапого, залаяла собака. Теодберт и его жена вышли навстречу и спросили, что нужно.

Ден ответил:

— Мы ищем Ульфа, ловца лошадей.

— Он должен быть дома, — сказал Теодберт. — Сейчас дикие лошадки оголодали. Ульф приманивает их сеном, они сами к нему приходят.

— Благодарю.

Приблизительно через милю вышли к огороженному загону Ульфа. Привязанный к воротам мастиф молчал, зато лошади забеспокоились и принялись тихонько ржать, на этот звук из дома показались Ульф и его жена. Худощавый Ульф, мышцы которого смахивали на веревки, уступал ростом жене. Руки и лица у обоих были грязными. Эдгар припомнил, что у Гвен был брат по имени Бегстан, который скончался незадолго до того, как Эдгар с семейством перебрался в Дренгс-Ферри. Дренг вроде бы рассуждал, что со смертью Бегстана не все чисто — мол, недаром тело не похоронили в монастыре.

Воины шерифа окружили Ульфа и Гвен.

— Мне сказали, что это ты Железная Башка, — заявил Ден, пристально глядя на Ульфа.

— Тебя обманули, — ответил Ульф.

Эдгар чувствовал, что он говорит правду, но что-то все-таки скрывает.

Ден приказал воинам обыскать загон и дом.

Уигберт сказал Ульфу:

— Лучше привяжи своего пса к забору, потому что, если он нападет на кого-то из моих, я проткну его копьем быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Ульф укоротил веревку, и теперь мастиф очутился в паре дюймов от ограды.

Когда обыскали ветхий домишко, Уигберт вынес оттуда сундук.

— У него больше денег, чем можно подумать, — четыре, а то и все пять фунтов серебром.

— Это мои сбережения за два десятка лет упорного труда! — возмутился Ульф.

Быть может, так и есть, сказал себе Эдгар. В любом случае деньги не являлись доказательством преступления.

Двое воинов с лопатами обошли загон снаружи, высматривая следы, которые означали бы, что Ульф мог что-то закопать. Потом перепрыгнули через ограду и тщательно осмотрели загон изнутри, заставив диких лошадок встревоженно попятиться. Поиски оказались тщетными.

Ден разочарованно нахмурился, повернулся к Уигберту с Эдгаром и тихо произнес:

— Я не верю, что Ульф невиновен.

— В чем-то он точно виноват, — сказал Эдгар. — Но Железная Башка — не он, я уверен. Росточком не вышел.

— Так в чем же он виноват?

— Не скажу, просто мне почему-то так кажется. Может, он знает, кто такой Железная Башка.

— Пожалуй, я все равно его заберу отсюда. Но хотелось бы найти хоть какие-то улики.

Эдгар огляделся. Дом ветхий, с провалившейся крышей и дырявыми стенами, зато Гвен выглядела упитанной, особенно рядом с мужем, а ее куртка была подбита мехом. Пара коневодов явно не бедствовала, видно, по жизни они неряхи, а не чистюли.

Так, а что насчет конуры?

— Ульф забоится о своем псе. Мало кто утруждается сделать для собаки укрытие от дождя.

Эдгар шагнул ближе. Мастиф свирепо зарычал, но он был надежно привязан. Эдгар взялся за топор викинга, с которым ходил всегда.

— Ты что задумал? — забеспокоился Ульф.

Эдгар не ответил. Несколькими ударами топора он разломал конуру и лезвием подцепил землю. Один комок, другой — и металл ударился о металл.

Встав на колени у ямы, Эдгар принялся раскапывать руками грязь. Постепенно проявились округлые очертания ржавого железного предмета — вполне узнаваемые.

— Ага!

— Что это? — спросил Ден.

Эдгар вытащил железяку из ямы и с довольным видом воздел над головой:

— Тот самый шлем!

— Что ж, все ясно, — подытожил Ден. — Железная Башка — это Ульф.

— Небом клянусь, что нет! — вскричал коневод.

— Он не врет, — проговорил Эдгар. — Это не его.

— Тогда кому принадлежит шлем? — настаивал Ден.

Ульф замешкался с ответом.

— Если не признаешься, я осужу тебя.

Ульф указал на жену:

— Это ее шлем, честное слово! Железная Башка — это Гвен!

— Женщина? — ошеломленно переспросил Ден.

Гвен метнулась прочь, ловко увернувшись от стоявших рядом с ней воинов. Те попытались схватить ее, но столкнулись лбами. Другие бросились в погоню, но явно запоздали, и на миг почудилось, что беглянка сумеет удрать.

Затем Уигберт метнул копье. Острие вонзилось Гвен в бедро, и женщина упала наземь, лицом вниз, громко крича от боли.

Уигберт подошел к ней и выдернул наконечник копья.

При падении левый рукав ее куртки задрался. Бледную кожу на тыльной стороне предплечья уродовал шрам.

Эдгару сразу вспомнилась та лунная ночь, через несколько дней после того, как он и его семья очутились в Дренгс-Ферри. Царила тишина, пока Бриндл не залаял. Эдгар тогда выскочил из дома, приметил человека в железном шлеме, бегущего с поросенком под мышкой, и сбил вора с ног своим топором.

Потом матушка перерезала горло другому вору. Должно быть, это и был Бегстан, брат Гвен.

Эдгар присел рядом с Гвен и приложил к ее шраму лезвие своего топора. Одно в точности совпало с другим.

— Вот тебе улика, — сказал он Дену. — Этот шрам она получила от меня. Она и вправду Железная Башка.

* * *

Рагна вся извелась. Она привезла Агнес сюда из Шербура и с радостью согласилась, когда швея попросила разрешения выйти замуж за Оффу, а теперь ей предстояло вершить суд и, быть может, вынести Оффе смертный приговор. Сама она, пожалуй, простила бы старосту, но, будучи правительницей в отсутствие мужа-элдормена, она должна была соблюдать закон.

На сей раз все происходило куда скромнее, ведь большинство танов и других знатных людей отправилось вместе с Уилфом бить викингов. Рагну усадили под навесом, состряпанным на скорую руку. Казалось, мир застыл в ожидании весны: день выдался студеный и пасмурный, время от времени моросил дождь, а солнце и вовсе не показывалось.

Судили, конечно, Гвен, ныне известную как Железная Башка. Вместе с ней обвинение выдвинули против Оффы и Ульфа, ее несомненных сообщников. Всем им грозила смертная казнь.

Рагна не знала, насколько Агнес осознает порочные наклонности своего мужа. В миг отчаяния швея крикнула, что Железная Башка — это Ульф, значит, она должна была что-то подозревать. При этом она назвала не то имя, следовательно, правду не знала. В правосудии было принято считать, что жена не несет ответственности за преступления мужа, если прямо к ним не причастна, так что Рагна с шерифом Деном в конечном счете решили не трогать Агнес.

Тем не менее Рагне было по-прежнему не по себе. Сможет ли она приговорить Оффу к смерти и оставить Агнес вдовой?

Как ни крути, у нее нет выбора. Она сама всегда выступала за верховенство закона и гордилась тем, что судит честно и по справедливости. В Нормандии ее называли Деборой, как библейскую судию, а в Оутенхэме ей дали прозвище Рагна Праведная. Она верила, что каждому надлежит воздавать по заслугам, и потому злилась всякий раз, когда могущественные люди давили на суд, добиваясь решения в пользу своих родичей. Для нее самой такое было неприемлемо, поэтому она не скрывала своего отвращения, когда Уилф осудил Катберта за подделку монет, а Уинстену позволил уйти безнаказанным. Нет, она ничего подобного не допустит!

Трое обвиняемых выстроились рядком. Им связали руки и ноги во избежание попытки побега. Ульф и Гвен выглядели грязными оборванцами в лохмотьях, Оффа же щеголял в добротной одежде. Ржавый железный шлем Гвен стоял на столике перед сиденьем Рагны, бок о бок с реликварием, на котором должны были клясться свидетели.

Обвинителем выступал шериф Ден, а в клятвопомощники он позвал своего подручного Уигберта, Эдгара-строителя и хозяина таверны Дренга.

Гвен с Ульфом полностью признали вину и заявили, что Оффа покупал у них часть добра, добытого грабежом, ради перепродажи в Куме.

Оффа все отрицал, но его единственной свидетельницей была Агнес. При этом где-то в уголке души Рагны таилась надежда, что он все же приведет такие доказательства, которые позволят ей признать его невиновным или по крайней мере смягчить наказание.

Шериф Ден поведал, как проходило задержание, а затем зачитал список жертв нападения — ограбленных и даже убитых — со стороны разбойника в железном шлеме. Немногочисленные знатные люди на суде, в основном священнослужители и таны, слишком старые или немощные для похода на викингов, негодующе загудели: разбойники много лет творили бесчинства на дороге в Кум — на той самой, по которой перемещались и простолюдины, и знать.

Оффа продолжал упорствовать. Дескать, Гвен и Ульф бессовестно лгут. Все чужие вещи, найденные в его доме, были честно куплены в ювелирных лавках. От шерифа Дена он попытался сбежать, поддавшись приступу страха, а его жена, выкрикнув имя Ульфа, действовала наобум.

Никто не поверил ни единому его слову.

Рагна огласила единодушное мнение — все трое обвиняемых виновны, между судьями разногласий нет.

В этот миг Агнес с рыданиями кинулась на сырую землю перед Рагной:

— Умоляю, госпожа! Он хороший человек, и я люблю его!

Рагне почудилось, что ей в сердце вонзили острый нож.

— У каждого, кто грабит, насилует или убивает, — произнесла она ровно, вопреки обуревавшему ее смятению, — была мать, у многих были жены, которые их любили, и дети, которые нуждались в отцах. Но эти злодеи убивали мужей других женщин, продавали детей других мужчин в рабство и забирали чужие сбережения, чтобы тратить их в тавернах и домах удовольствий. За это полагается наказание.

— Госпожа, я служила тебе десять лет! Ты должна мне помочь! Пощади Оффу, не то его повесят!

— Я отправляю правосудие, — ответила Рагна. — Подумай обо всех, кого ограбил и изувечил Железная Башка. Что скажут они, если я отпущу преступника только потому, что он женат на моей служанке?

Агнес всхлипнула:

— Мы же подруги!

Рагне хотелось сказать: «Ладно, так и быть, Оффа не совершил ничего по-настоящему дурного, и я не стану приговаривать его к смерти». Но вслух она сурово проговорила:

— Я твоя хозяйка и жена элдормена. Не проси меня осквернить правый суд в угоду тебе.

— Умоляю, госпожа, пощади!

— Мой ответ — нет. Все, Агнес, достаточно. Уведите ее отсюда.

— Как ты можешь?! — Когда кто-то из помощников шерифа взял Агнес за плечо, лицо швеи исказила гримаса ненависти: — Ты убиваешь моего мужа, ты убийца! — Из ее рта закапала слюна: — Ведьма! Дьяволица! — Агнес плюнула, и плевок угодил на подол зеленого платья Рагны: — Твой муж тоже однажды сдохнет!

Наконец ее уволокли прочь.

* * *

Уинстен жадно следил за перепалкой Рагны и служанки. Эта Агнес была вне себя от ярости и поносила госпожу почем зря, а Рагна явно чувствовала себя виноватой. Это наверняка пригодится, пусть даже прямо сейчас непонятно, для чего именно.

Виновных повесили на рассвете. Позже Уинстен устроил скромный пир для знати, собравшейся на суд. Март не слишком подходил для обильных застолий, ведь нового приплода у овец и коров еще не было, поэтому гостей потчевали копченой рыбой и соленым мясом, а также чечевицей, приправленной лесными орехами и вялеными плодами. Восполняя скверную еду, Уинстен распорядился подавать побольше эля и вина.

За столом он больше слушал, чем говорил. Ему всегда нравилось узнавать, кто преуспевает или, наоборот, теряет деньги, кто и на кого злится, какие слухи ходят по окрестностям и сколько в них правды. А еще он раздумывал над тем, как поступить с Агнес. Единственный раз он вступил в общую беседу, когда речь зашла о приоре Олдреде.

Немощный тан Кенбрихт из Тренча, по возрасту более неспособный сражаться, упомянул, что Олдред приходил к нему и просил пожертвовать монастырю в Дренгс-Ферри денег, а лучше свободной земли.

Уинстен, разумеется, знал о том, что Олдред попрошайничает по округе. К сожалению, приор кое-чего добился: в распоряжение монастыря перешли пять деревушек в дополнение к Дренгс-Ферри. При этом епископ делал все, что было в его силах, чтобы воспрепятствовать дальнейшему расширению владений Олдреда.

— Надеюсь, ты был не слишком щедрым, тан.

— Я чересчур беден, чтобы проявлять щедрость, — проворчал Кенбрихт. — Но разве ты не должен печься о монастырях, епископ?

— Знаешь… — Уинстен никогда не упускал случая нагадить Олдреду: — До меня доходят малоприятные слухи… — Он притворился, будто перебарывает себя: — Быть может, за ними ничего нет, молва врет напропалую, нам с тобой это хорошо известно, но люди поговаривают об оргиях с рабами…

Чем гнуснее клевета, тем охотнее в нее верят, это Уинстен усвоил давно.

— Господь всемогущий! — воскликнул тан. — Я дал этому приору лошадь, но теперь жалею об этом.

Уинстен сделал вид, что сам не верит слухам:

— Ну, болтать все горазды, а там поди разберись, что на самом-то деле творится. Хотя за Олдредом и раньше водились грешки, когда он был послушником в Гластонбери. Лично я пресек бы все слухи немедленно, чтобы успокоить народ, но я больше не имею власти в Дренгс-Ферри.

Архидьякон Дегберт, сидевший на другом конце стола, веско проронил:

— О том и речь, милорд.

Тан Деглаф из Уигли заговорил о новостях из Эксетера, об Олдреде благополучно позабыли, но Уинстен остался доволен. Он посеял сомнение в танах уже не в первый раз. Недаром приор почти всюду натыкается на отказы — сплетни-то бродят, люди прислушиваются… Монастырь в Дренгс-Ферри обречен оставаться глухоманью, а назойливый Олдред проторчит там до конца своих дней.

Когда гости ушли, Уинстен уединился с Дегбертом, чтобы поговорить о недавнем суде. Рагна вершила правосудие быстро и справедливо, это следовало признать. Она хорошо угадывала, кто виновен по-настоящему, а кто совершил простительную глупость, выказывала милость к заблудшим и беспощадно карала нечестивцев. А еще она, по собственной наивности, никак не пыталась вертеть законом в своих целях, вознаграждая друзей и наказывая врагов.

Более того, она ухитрилась оттолкнуть Агнес, это была глупая ошибка, и епископ Уинстен твердо намеревался ею воспользоваться.

— Как по-твоему, где сейчас Агнес? — спросил он Дегберта.

Архидьякон потер ладонью лысую макушку:

— Она скорбит, значит, не покинет дом без веской причины.

— Надо бы ее навестить. — Уинстен встал.

— Мне с тобой пойти?

— Лучше не стоит. Нам предстоит беседа, содержание которой полагается знать лишь двоим — скорбящей вдове и епископу, который пришел к ней с духовным утешением.

Дегберт объяснил, где дом Агнес, и Уинстен вышел, накинув плащ.

Швея сидела за столом, над миской с похлебкой, которая давно остыла, но к которой, похоже, так и не притронулись. Завидев Уинстена, Агнес вскочила:

— Милорд епископ!

— Сиди, Агнес, сиди! — проговорил Уинстен негромко и доброжелательно. Раньше он как-то не приглядывался к этой женщине, поэтому не преминул присмотреться повнимательнее: ярко-голубые глаза, вздернутый нос — и строптивый взгляд, придававший швее привлекательность. — Я пришел предложить тебе Божье утешение в пору твоей печали.

— Утешение? — процедила Агнес. — Мне не нужно утешение, подайте мне моего мужа!

Она злилась, и Уинстен вдруг сообразил, как можно использовать ее горе:

— Я не в силах вернуть тебе Оффу, но, быть может, сумею подарить нечто другое.

— Что же это?

— Месть.

— Господь предлагает мне мстить? — с недоверием переспросила Агнес. А она сообразительная, мысленно признал Уинстен. Тем больше пользы принесет.

— Пути Господни неисповедимы. — Епископ сел на скамью и похлопал по скамейке рядом с собой.

Агнес осторожно присела:

— Так кому мстить? Шерифу, который изловил Оффу? Или Рагне, приговорившей его к смерти? Или Уигберту, который его повесил?

— А ты сама кого сильнее ненавидишь?

— Рагну. Я бы выцарапала ей глаза!

— Прошу, дочь моя, веди себя по-христиански.

— Я ее убью, вот это будет по-христиански!

— Вовсе нет. — В голове Уинстена все окончательно разложилось по полочкам, теперь он ясно понимал, как ему себя вести. Будем надеяться, что эта вдова, охваченная жаждой мести, не заупрямится. — Ты поступишь куда хитрее. Отомстишь Рагне так, что она тебя и не заподозрит.

— Продолжай, милорд! — Агнес слушала, затаив дыхание. — Если ей станет больно, я все сделаю.

— Ты должна вернуться в ее дом и снова прислуживать ей как швея.

— Нет! — мгновенно вспылила Агнес. — Ни за что!

— Ты должна вернуться, — повторил Уинстен. — Ты будешь моими глазами и ушами в доме Рагны. Станешь рассказывать мне обо всем, что там происходит, в том числе о ее тайнах — это в первую очередь.

— Она никогда не примет меня обратно. Усомнится в моей честности.

Этого Уинстен и вправду опасался. Рагна далеко не дура. С другой стороны, она вечно норовит видеть в людях лучшее, а не худшее. Вдобавок она сильно расстроилась из-за Агнес, это было ясно по тому, как она держалась на суде.

— Думаю, Рагна чувствует себя виноватой перед тобой — за то, что приговорила твоего мужа к смерти. Она наверняка захочет как-то оправдаться.

— Да неужели?

— Может, не сразу, но точно захочет. — Уинстен говорил уверенно, хотя сам продолжал испытывать сомнения. — А потом ты ее предашь, как она предала тебя. Ты разрушишь ее жизнь, и она при этом ничего не узнает.

Агнес просияла. В этот миг она выглядела женщиной, застигнутой в разгар плотских утех.

— Да! — воскликнула она. — Да, я так и сделаю!

— Умница! — похвалил Уинстен.

* * *

Рагна глядела на Агнес, тщетно стараясь заглушить голос совести.

Но прощения просила именно швея:

— Госпожа, я совершила ужасную ошибку.

Рагна сидела у очага на табурете с четырьмя ножками. Что говорит эта женщина? Это же она, Рагна, допустила несправедливость и позволила убить мужа Агнес. Да, он был виноват, но все равно швея, как никто, вправе упрекать ее в жестокости.

Не желая показывать свои истинные чувства, она не предложила Агнес сесть и лихорадочно думала, как ей быть.

— Ты могла бы меня выпороть за мои слова, — продолжала между тем Агнес, — но ты этого не сделала, хотя я совсем не заслуживала такой доброты.

Рагна нетерпеливо отмахнулась — оскорбления, высказанные в гневе, совершенно ее не заботили.

Кэт, которая стояла рядом, думала иначе.

— Ты и впрямь злоупотребила доверием госпожи, Агнес, — сказала она с осуждением.

— Довольно, Кэт! — вмешалась Рагна. — У меня пока язык не отсох, и говорить я не разучилась.

— Прошу прощения, госпожа!

Агнес взмолилась:

— Госпожа, я пришла просить о милости, зная, что не заслуживаю этого.

Рагна сказала себе, что прощение нужно им обеим.

— Я не спала ночи напролет, все думала и думала… Теперь я понимаю, что ты поступила правильно, что иначе было нельзя. Смилуйся, госпожа!

Рагна не терпела извинений. Когда люди ссорились, между ними пролегала яма, которую было не преодолеть вежливыми словами. Но сейчас ей самой отчаянно хотелось засыпать эту яму.

Агнес все канючила:

— Тогда я была вне себя, растерялась и озлобилась на весь свет…

«Наверное, — подумала Рагна, — я бы тоже проклинала того, кто позволил бы казнить моего мужа, даже если он полностью виновен».

Она не знала, что сказать. Сможет ли она примириться с Агнес? Уилф посмеялся бы над ее сомнениями, но Уилф мужчина, а мужчины мыслят по-другому.

В повседневных хлопотах Агнес действительно не помешает. Кэт непросто уследить за тремя сыновьями Рагны и двумя собственными дочерями, которые все моложе двух лет. Выдав Агнес замуж, Рагна искала швее замену, но так никого и не нашла. Если Агнес вернется, всем станет проще. И детям она вроде нравилась.

Но сможет ли она доверять Агнес после всего, что случилось?

— Госпожа, знала бы ты, каково осознать, что ты выбрала в мужья недостойного человека!

«Уж я-то знаю», — сказала себе Рагна и только потом сообразила, что впервые призналась в этом чувстве.

Ее затопило волной сострадания. При всех провинностях Агнес эта женщина во многом просто подчинялась своему мужу Оффе. Не ее вина, что она вышла замуж за нечестного мужчину. Сама-то она человек честный…

— Госпожа, просто скажи мне доброе слово, и я уйду! Тогда я буду знать, что прощена! — Агнес унижалась и лебезила: — Просто скажи: «Ступай с Богом».

Рагна не смогла ей отказать:

— Ступай с Богом, Агнес.

— Позволишь мне поцеловать близнецов? Я очень скучаю по ним.

У самой Агнес детей не было.

— Ладно.

Агнес умело приподняла обоих младенцев одновременно, по одному в каждой руке:

— Ух вы, мои хорошие!

Колинан, младший из близнецов, встретился взглядом с Агнес, загугукал и улыбнулся.

Рагна вздохнула:

— Агнес, ты хочешь вернуться?

27

Апрель 1001 г.

Приор Олдред возлагал большие надежды на тана Деормана Норвудского. Деорман был богат: в Норвуде была своя ярмарка, поэтому город исправно получал немалый доход. Месяц назад умерла жена Деормана, с которой тот прожил много лет, и это событие наверняка обратило мысли тана к загробной жизни. Смерть кого-то из близких нередко побуждала знать делать щедрые пожертвования церкви.

А пожертвования монастырю требовались отчаянно. Конечно, сейчас приорство сделалось куда богаче себя трехлетней давности — обзавелось тремя лошадьми, отарой овец и небольшим стадом молочных коров, — но Олдред мечтал о большем. Он смирился с тем, что ему никогда не возглавить аббатство в Ширинге, но теперь стремился превратить свою обитель в средоточие учености. Нескольких деревушек во владении для достижения этой цели было мало: требовалось что-то крупное — процветающая деревня, какой-то городок или прибыльное предприятие, скажем, порт или право на рыбную ловлю в реке.

Большая зала Деормана внушала почтение — повсюду шпалеры, одеяла и подушки. Слуги готовили стол для обильной полуденной трапезы, уже вкусно пахло жареным мясом. Деорман, мужчина средних лет, с годами стал подслеповат и потому не пошел вместе с Уилвульфом на викингов. Тана сопровождали две женщины в ярких нарядах, слишком откровенно к нему льнувшие, чтобы принять их за обыкновенных служанок; Олдред неодобрительно покачал головой, гадая, какое именно положение они занимают. По дому бегали пятеро или шестеро маленьких детей, носились как угорелые, занятые игрой, в которой, судя по всему, следовало пронзительно визжать.

Деорман не обращал внимания на детей и никак не откликался на улыбки и прикосновения двух женщин, вместо этого он гладил большого черного пса, сидевшего рядом.

Олдред сразу перешел к делу:

— Мои соболезнования по поводу кончины твоей супруги Годгифу, тан. Да упокоится ее душа с миром.

— Спасибо, — поблагодарил Деорман. — Вообще-то у меня еще две жены, но Годгифу провела со мною тридцать лет, и я скучаю по ней.

Олдред предпочел не услышать первую часть фразы: о многоженстве Деормана можно будет потолковать как-нибудь потом, сейчас есть задачи поважнее.

Приор продолжал все тем же строгим, величавым тоном:

— Монахи из Дренгс-Ферри охотно станут возносить ежедневные поминальные молитвы за бессмертную душу твоей дражайшей супруги, если ты обратишься к нам.

— Зачем мне вы, если у меня здесь, в Норвуде, есть собор, полный священников, которые молятся за нее?

— Тогда ты и вправду счастливый человек, тан, и твоей супруге уготовано светлое бытие в мире оном. Но ведь ты наверняка знаешь, что молитвы монахов, давших обет безбрачия, ценятся на небесах выше, чем молитвы женатых священников.

— Да, так говорят, — согласился Деорман.

Олдред сменил тон и заговорил деловито:

— Помимо Норвуда, ты владеешь маленькой деревушкой Саутвуд, где добывают железо. — Он помолчал, прикидывая, как лучше изложить свою просьбу, а потом, безмолвно и быстро помолясь, прибавил: — Не хочет ли тан принести благочестивый дар монастырю в память о даме Годгифу и передать нам деревню вместе с рудником?

Приор затаил дыхание. Посмеется ли Деорман над этой просьбой? Расхохочется ли, пораженный дерзостью Олдреда? Оскорбится ли?

Деорман, на губах которого заиграла удивленная улыбка, будто он нашел слова Олдреда неожиданными и забавными, ответил приору уклончиво:

— Смелая просьба.

— Иисус учит нас: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят»[41]. — Олдред часто вспоминал этот стих из Евангелия от Матфея, когда собирал дары и пожертвования.

— Верно, не будешь просить, так мало чего добьешься. — Деорман кивнул: — Но этот рудник приносит мне много денег.

— С ним монастырь обрел бы благополучие.

— Нисколько не сомневаюсь.

Деорман не сказал «нет», но явно подразумевал что-то нехорошее, и оставалось ждать, когда он раскроет причину такого отношения.

— Сколько монахов в твоем монастыре? — спросил Деорман мгновение спустя.

«Тянет время», — подумал Олдред.

— Восемь, считая меня.

— И все ли они хорошие люди?

— Разумеется.

— Видишь ли, о вашей обители ходят разные слухи.

«Вот оно, — сказал себе Олдред, ощущая, как в груди разгорается пламя гнева. — Уймись, надо сохранять спокойствие».

— Слухи? — повторил он вопросительно.

— Они самые. Людишки болтают, что у вас там оргии с рабами и прочие непотребства.

— Я догадываюсь, от кого ты это слышал, — процедил Олдред. Безумно хотелось кричать от ярости, но он справился с собой и негромко пояснил: — Несколько лет назад я вывел на чистую воду влиятельного человека, совершившего тяжкое преступление, и меня до сих пор за это наказывают.

— Вот как?

— Да, распространяя подобную клевету.

— С твоих слов выходит, что все эти оргии — преднамеренная ложь?

— Уж поверь, тан, монахи из обители в Дренгс-Ферри строго следуют Правилу святого Бенедикта. У нас нет ни рабынь, ни наложниц, ни катамитов[42]. Мы истово блюдем обет целомудрия.

— Гм…

— Я не прошу поверить мне на слово. Побывай у нас сам, желательно не предупреждая заранее. Ты застанешь нас врасплох и увидишь такими, какие мы есть. Каждый день мы трудимся, молимся и спим. Мы пригласим тебя разделить нашу трапезу из рыбы с овощами. Ты сам увидишь, что у нас нет ни прислуги, ни рабов, ни каких-либо предметов роскоши. Наши молитвы чисты и не отягощены прегрешениями.

— Там посмотрим. — Деорман вроде бы проникся отповедью приора, но вот удалось ли Олдреду переубедить тана? — Ладно, пора и отобедать.

За столом Олдреда усадили с семьей Деормана и старшими слугами. Рядом с ним села хорошенькая молодая женщина, которая попыталась вовлечь приора в кокетливую беседу. Он отвечал вежливо, но оставался равнодушным к ее уловкам, догадываясь, что его проверяют. Тан поторопился с проверкой: надо было сажать приора вместе с очаровательным юношей, тогда Олдреду пришлось бы куда труднее.

Кормили сытно и вкусно — подали молочного поросенка с весенней капустой, а вино наливали крепкое. Как всегда, Олдред ел мало, а к вину почти не притронулся.

Под конец обеда, когда слуги стали уносить посуду, Деорман объявил свое решение:

— Я не уступлю тебе Саутвуд, но дам два фунта серебра на молитвы за душу Годгифу.

Олдред отлично понимал, что не следует выказывать разочарование:

— Мы ценим твою доброту, тан. Смею заверить, что Господь непременно услышит наши молитвы. А может, сойдемся на пяти фунтах?

Деорман засмеялся:

— Пусть будет три, чтобы вознаградить тебя за настойчивость, но больше ты ничего просить не станешь.

— Прими мою благодарность. — Олдред наклонил голову, скрывая заодно переполнявшее его возмущение. Он мог бы получить гораздо больше, но клевета Уинстена лишила его этой возможности. Даже если Деорман не верит тем гнусным слухам, они дали тану повод поскупиться.

Казначей Деормана достал деньги из сундука, и Олдред спрятал монеты в седельную сумку.

— В одиночку с такими деньгами ездить опасно, — сказал он. — Пойду-ка я в таверну «Дуб», поищу себе спутников на завтра.

Приор вышел наружу. Дом Деормана стоял посреди города, поэтому Олдред не стал садиться на Дисмаса, отвел пони на конюшню, продолжая размышлять о постигшей его неудаче. Честно говоря, он надеялся, что пагубное влияние Уинстена не распространится настолько широко — ведь в Норвуде есть собственный собор и свой епископ; увы, его надежды не оправдались.

Дойдя до таверны, он прошел мимо, краем уха прислушиваясь к громким пьяным возгласам изнутри, и направился прямиком на конюшню. Там его ожидала нечаянная встреча: он увидела знакомую худощавую фигуру брата Годлеова, который расседлывал пегого конька. Монах выглядел встревоженным и как будто слегка запыхался.

— Что привело тебя сюда? — удивленно спросил Олдред.

— Я решил, что тебе стоит поскорее узнать новости.

— И что это за новости?

— Настоятель Осмунд опочил.

Олдред перекрестился:

— Да упокоится его душа в свете.

— Настоятелем выбрали Хильдреда.

— Как шустро!

— Епископ Уинстен настоял на немедленных выборах и лично на них присутствовал.

Что ж, Уинстен удостоверился, что победил его ставленник, а затем утвердил решение монахов. Вообще-то архиепископ и король тоже имели право голоса при выборе настоятеля, однако теперь им будет трудно опровергнуть свершившееся.

— Откуда ты все это знаешь? — уточнил Олдред.

— Архидьякон Дегберт сообщил об этом в монастырь. Полагаю, он надеялся уведомить тебя, особенно насчет денег.

К горлу Олдреда подкатил комок, но приор сумел прохрипеть:

— Продолжай.

— Хильдред сразу отменил пособие от аббатства нашему монастырю. Отныне мы распоряжаемся только пожертвованиями — или можно закрыть обитель.

Это был настоящий удар. Олдред преисполнился благодарности к Деорману за три фунта серебром. Эти деньги позволяли отсрочить немедленное закрытие монастыря.

— Возьми себе перекусить, — сказал Олдред. — Мы должны вернуться в обитель как можно скорее.

Сели на землю рядом с дубом, давшим название таверне. Пока Годлеов перекусывал хлебом с сыром и запивал еду элем, Олдред предавался размышлениям. Если призадуматься, у нового порядка есть свои преимущества. По сути, приорство становилось независимым монастырем: отныне настоятель аббатства не вправе требовать подчинения и грозить лишением средств — чем он будет грозить, если уже все отнял? Значит, можно обратиться к архиепископу Кентерберийскому и подтвердить самостоятельность в монастырском уставе.

Однако деньги Деормана быстро закончатся, предстояло срочно отыскать дополнительные источники дохода. Олдред стал прикидывать, что тут можно сделать.

Большинство монастырей накапливало богатства за счет многочисленных пожертвований. Некоторые держали большие отары овец, другие собирали подати с деревень и городов, третьи владели рыбными промыслами и каменоломнями. Три года Олдред неустанно пытался разжиться чем-то подобным на благо братии, но его успехи до сих пор оставались чрезвычайно скромными.

Внезапно ему вспомнился Винчестер и святой Свитун, тамошний епископ два столетия назад. Этот епископ совершил свое самое известное чудо на мосту через реку Итчен. Пожалев бедную старушку, которая упала и разбила корзинку с яйцами, он помолился и силой духа сделал яйца снова целыми. К его могиле в соборе непрестанно стекались паломники, а больные обретали возле нее чудесное исцеление. Паломники жертвовали деньги собору, а еще — покупали безделушки на память, селились в постоялых домах, принадлежавших монахам, и вообще во многом обеспечивали благосостояние города. Монахи тратили эти доходы на расширение собора, дабы тот вмещал больше паломников, а чем они многочисленнее, тем больше денег.

Многие церкви могли похвастаться святыми мощами — к примеру, выбеленной временем костяшкой какого-то святого, щепкой Животворящего Креста, изношенной древней плащаницей, на которой неведомым образом запечатлелся лик Христа… Если братья вели дела благоразумно — следили за тем, чтобы паломников принимали радушно, размещали реликвии в храмах, поражавших воображение изнутри и снаружи, старались повсеместно предавать гласности чудеса, — тогда мощи привлекали паломников, которые приносили процветание городу и монастырю.

К сожалению, в Дренгс-Ферри никаких реликвий не было.

Конечно, можно было бы прикупить одну-другую, были бы деньги. Но где взять средства? Может ли кто-то одарить Олдреда такой ценностью?

Вдруг на ум пришло аббатство Гластонбери.

Когда-то он был там послушником, а потому знал, что в аббатстве хранится обширное собрание реликвий — обширное настолько, что ризничий, брат Теодрик, не ведал, куда их пристроить.

Олдред ощутил прилив воодушевления.

В Гластонбери находилась могила святого Патрика, покровителя Ирландии, а еще там были мощи двадцати двух других святых. Настоятель аббатства, разумеется, не отдаст Олдреду чьи-либо мощи целиком, но ведь в закромах хватает многочисленных отдельных костяшек и обрывков одежды, не говоря уже об окровавленной стреле из тела святого Себастьяна и запечатанном сосуде с вином со свадьбы в Кане Галилейской[43]. Сжалятся ли над Олдредом его старые друзья? Конечно, он покинул Гластонбери с позором, но это было очень, очень давно. Монахи обычно поддерживали братьев в противостоянии с епископами, а Уинстен и подавно никому не нравился.

«Как ни крути, стоит попробовать», — сказал себе Олдред с деланой бодростью.

Во всяком случае, иные, более здравые мысли его не посещали.

Годлеов закончил с едой и отнес пустую деревянную кружку обратно в таверну.

— Итак, возвращаемся в Дренгс-Ферри? — спросил он, выйдя наружу.

— Ты вернешься, а я нет, — ответил Олдред. — Проделаем часть пути вместе, а потом я сверну к Гластонбери.

* * *

Олдред оказался не готов к тем сильным чувствам, что захлестнули его волной, когда он снова очутился там, где провел юность.

С макушки невысокого холма он глядел на болотистую равнину, на которой среди весенней зелени поблескивали в лучах солнца лужи и ручьи. К северу канал шириной в пять ярдов, прямой, как стрела, тянулся вдоль пологого склона и упирался в пристань возле рынка, где царило буйство красок: кипы алой ткани, горки желтого сыра, ряды зеленой капусты.

Эдгар подробно расспрашивал Олдреда об этом канале, и приор долго все разъяснял настырному строителю, решившему прокопать свой канал в Оутенхэме.

За деревней возвышались два светло-серых каменных здания — церковь и монастырь. Вокруг них виднелись многочисленные деревянные постройки — загоны для животных, амбары, кухня и помещения для прислуги. Олдред разглядел тот самый садик, где его когда-то поймали на поцелуе и где он покрыл себя в глазах братии позором, не избытым до конца по сей день.

Чем ближе становился монастырь, тем назойливее в голову лезли воспоминания о Леофрике, с которым Олдред расстался двадцать лет назад. Перед мысленным взором всплыл юноша, высокий и худой, лицо румяное, над верхней губой золотятся редкие волоски… Впрочем, задорный и проказливый Лео наверняка изменился. Сам-то Олдред нынче другой — степенный, как и положено приору, совсем не такой порывистый, как раньше, а щетина на его подбородке намекает на бороду даже сразу после бритья…

Приору стало грустно. Продолжая путь, он мысленно оплакивал кончину того неугомонного сорванца, каким когда-то был, юнца, который жадно впитывал знания, как пергамент впитывает чернила, а после занятий мчался нарушать монастырские правила. Приехать в Гластонбери было сродни тому, что побывать на могиле усопшей юности.

Он пытался избавиться от этого ощущения, пока проезжал через деревню, где бурлила жизнь: люди усиленно торговали, строили и ковали, мужчины громко кричали, а женщины заливисто смеялись. Добрался до монастырской конюшни, где пахло свежей соломой и конским потом, расседлал Дисмаса и подвел усталого пони к поилке.

Поможет ли ему прошлое — или встанет новой преградой? Как воспримет его приезд братия? Захотят ли здешние монахи ему помочь по старой памяти или отвернутся от него как от злодея, изгнанного когда-то за неподобающее поведение, — как от человека, возвращение которого нежелательно?

Среди конюхов — это были не монахи, а наемные работники — никого знакомого не попалось. Олдред выбрал мужчину постарше и справился, по-прежнему ли в монастыре заправляет Эльфверд.

— Так и есть. Хвала небесам, отец-настоятель в добром здравии.

— А ризничий Теодрик?

— Тоже здоров, хоть и постарел.

Олдред притворился, что вспоминает прочих старожилов:

— А брат Леофрик?

— Эконом-то? А как же.

В ведении эконома обычно находилась закупка всех монастырских припасов.

Один из конюхов добавил:

— Питается он точно хорошо.

Все загоготали, а Олдред сделал вывод, что Лео, по всей видимости, изрядно поправился.

Пожилого конюха явно томило любопытство:

— Отвести тебя в какое-то место в аббатстве или к кому-то из братии?

— Прежде всего мне надлежит повидать настоятеля Эльфверда. Как думаешь, сейчас он у себя в доме?

— Где ж ему быть-то? Полуденная трапеза миновала, а к службе девятого часа еще не звонили.

Эту службу проводили после обеда.

— Благодарю. — Олдред ушел, оставив конюхов терзаться любопытством.

Вопреки собственным словам, пошел он не к настоятелю, а на кухню.

В таком большом монастыре, как Гластонбери, брат эконом не таскал мешки с мукой и не жарил говядину своими руками. Нет, он восседал за столом и сверялся со списком дел. Правда, искушенный в своем ремесле, такой человек предпочтет быть рядом с поварами, чтобы следить хоть краешком глаза за происходящим на кухне и мешать нечистоплотным мирянам воровать.

Олдред двигался на дребезг посуды — должно быть, послушники прибирались после полуденной трапезы.

Приор помнил, что прежде эконом занимал местечко под навесом бок о бок с кухней, однако теперь — это сразу бросилось в глаза — вместо навеса было куда более крепкое на вид сооружение, да еще с каменной пристройкой, где, надо полагать, хранились особо ценные припасы.

Олдред опасливо приблизился, не ведая, как его встретят.

Лео сидел на скамье сбоку от дверного проема, расположившись так, чтобы свет снаружи падал на вощеную табличку на столе. В руке он держал стило и делал какие-то пометки на табличке. Он был поглощен этим занятием и не поднимал головы, так что Олдреду представилась отличная возможность его разглядеть. Леофрик действительно прибавил в весе, но не настолько, насколько намекали глумливые конюхи, юношеская худоба и впрямь осталась в далеком прошлом. Волосы по-прежнему светлые, лицо все такое же румяное, даже, может быть, слегка чересчур румяное. Сердце Олдреда пропустило удар. Он когда-то страстно любил этого человека. Но что сейчас, двадцать лет спустя?

Прежде чем Олдред успел заглянуть в глубины своих чувств, брат Лео поднял голову.

Сначала он не узнал Олдреда. Но монаху в его должности полагалось проявлять вежливость при любых обстоятельствах, поэтому он нацепил на лицо любезную улыбку и спросил:

— Чем могу помочь?

— Вспомни меня, олух ты этакий! — Олдред шагнул через порог.

Брат Леофрик встал, удивленно раскрыл рот, его лоб прорезали морщины:

— Олдред, неужто ты?

— А кто же?! — Олдред распахнул было объятия, но Лео выставил руки перед собой, и приор сообразил, что обниматься не следует — во всяком случае, здесь и сейчас. Наверное, это было разумно: иначе люди, осведомленные о тех давних событиях, вполне могли заподозрить, что эти двое опять взялись за свое…

Олдред остановился, даже отступил на шаг.

— Я рад тебя видеть! — сказал он, продолжая широко улыбаться.

Лео немного подобрел:

— И я тебя.

— Давай хоть руки друг другу пожмем.

— Хорошая мысль.

Они обменялись рукопожатием над столом. Олдред на мгновение сжал пальцы Лео в своих ладонях, но тут же отпустил. Что ж, раньше он и вправду вожделел Леофрика, но теперь, очевидно, всякое желание физической близости исчезло напрочь. Он смотрел на Лео с той же нежностью, с которой порою взирал на старого писца Татвина, слепого бедолагу Катберта или настоятельницу Агату, но не испытывал ни намека на былой непреодолимый позыв соприкоснуться кожей.

— Бери табурет, — сказал Лео. — Вина тебе налить?

— Предпочту кружку с элем, — ответил Олдред. — Чем слабее будет, тем лучше.

Лео ушел в кладовку и вернулся с большой деревянной кружкой, где плескалась темная жидкость.

Олдред жадно припал к кружке:

— Дорога выдалась долгая и пыльная.

— Это тебе повезло, что ты с викингами не столкнулся.

— Я ехал с севера, а стычки вроде как все на юге.

— Что привело тебя сюда после стольких лет?

Олдред поведал свою историю. Лео был наслышан о поддельных монетах — все знали и слышали, — однако не знал подробностей насчет Уинстена и мести епископа Олдреду. Слушая приора, брат эконом задумчиво кивал и, похоже, окончательно уверился в том, что Олдред не стремится возобновить прежние отношения.

— Определенно, мощей у нас больше, чем кому-либо нужно, — сказал он, когда Олдред закончил рассказ. — Вот только захочет ли Теодрик расстаться с ними…

Леофрик держался любезно, но все-таки в его словах и манерах проскальзывала некая скованность. Он будто что-то скрывал, будто прятал от гостя какую-то тайну. «Ничего не попишешь, — сказал себе Олдред. — Да и какое мне дело до его нынешней жизни, главное — привлечь эконома на свою сторону».

— Насколько я помню, Теодрик всегда был сварлив и жаден. Особенно его возмущали непочтительные молодые люди.

— Заверяю тебя, он изменился к худшему. Пойдем к нему сейчас, перед службой девятого часа. После трапезы он обычно настроен благодушно.

Олдред мысленно потер руки — как и хотел, он обзавелся союзником.

Леофрик было встал, но тут появился другой монах, лет на десять моложе Олдреда и Лео — привлекательный лицом, темнобровый и с пухлыми, чувственными губами.

— С нас хотят содрать за четыре головки сыра, а прислали только три! — выпалил этот монах с порога и лишь потом заметил Олдреда. — Ой! — Он изогнул бровь, обходя стол и вставая рядом с Леофриком.

— Знакомься, это мой помощник Пендред.

— А я Олдред, приор из Дренгс-Ферри.

— Мы с Олдредом начинали здесь послушниками, — скупо пояснил эконом.

По тому, как Пендред приблизился к Лео, и по нотке обеспокоенности в голосе Леофрика Олдред мгновенно догадался, что эти двое близкие друзья — насколько близкие, он сказать не мог и не желал знать.

Несомненно, вот тайна, которую Лео столь упорно надеялся скрыть.

Олдред ощутил, что этот милый Пендред воплощает собой угрозу. С него станется воспылать ревностью и отговорить Лео от помощи чужаку. Требовалось срочно показать, что юноше нечего опасаться.

— Рад знакомству, Пендред. — Приор нарочно заговорил проникновенно, чтобы юноша сообразил: это не просто вежливость.

Лео прибавил:

— Мы с Олдредом крепко дружили.

— Но это было давно, — не преминул уточнить Олдред.

Пендред медленно кивнул, прокашлялся и произнес:

— Рад познакомиться, брат Олдред.

Юноша явно сообразил, что к чему, и Олдред почувствовал облегчение.

— Я отведу Олдреда к Теодрику, — сказал ему Лео. — А ты пока заплати маслодельне за три головки сыров и скажи, что за четвертую деньги отдадим, когда товар доставят. Идем, Олдред.

«Один союзник имеется, — размышлял приор, — а возможный противник заблаговременно устранен; что ж, до сих пор все складывается неплохо».

Пока шли по двору, Олдред поглядывал на канал:

— Скажи, глину тяжело копать?

— Тяжеловато, да, но вот тут, у монастыря, почва становится песчаной. Рыть легче, однако пришлось укреплять стенки жидкой глиной, а потом класть доски — как говорят ремесленники, облицевать деревом. Я как раз заказывал древесину для подновления сгнивших, вот и узнал. Почему ты спрашиваешь?

— Наш строитель Эдгар расспрашивал меня о канале в Гластонбери. Он хочет прорыть канал в Оутенхэме. Мастер на все руки, но каналов раньше не прокладывал.

Вошли в церковь, где несколько молодых братьев негромко пели, то ли разучивая новый гимн, то ли повторяя старый. Лео направился в восточную часть южного трансепта, к распахнутой железной двери с двумя замками. Олдред припомнил, что это дверь в сокровищницу. За порогом находилось помещение без окон, темное и холодное. Сразу пахнуло пылью и тленом. Когда глаза Олдреда привыкли к полумраку, приор различил вдоль стен полки с множеством золотых, серебряных и деревянных шкатулок и ларцов.

В отдалении — у восточной стены, в наиболее святой части помещения — какой-то монах стоял на коленях перед крохотным, заурядным на вид алтарем. На этом алтаре лежала тщательно выделанная серебряная шкатулка, украшенная резными вставками слоновой кости; несомненно, это был реликварий — вместилище для реликвий.

Лео вполголоса объяснил:

— На следующей неделе будет праздник святого Савена. Мощи вынесут из храма и пронесут крестным ходом. Думаю, Теодрик просит у святого прощения за такое святотатство.

Олдред понимающе кивнул. Святые в каком-то смысле продолжали жить в своих останках, а также незримо присутствовали там, где хранились их мощи. Им было приятно, что их помнят и почитают, но к останкам требовалось относиться крайне внимательно и почтительно. Любое перемещение, которому подвергались мощи, сопровождалось строго соблюдаемыми обрядами.

— Ну да, кому захочется навлечь на себя гнев святого, — пробормотал приор.

Говорили они почти шепотом, но Теодрик все равно услышал. Он с трудом поднялся, обернулся, посмотрел на братьев и, пошатываясь, двинулся в их сторону. По подсчетам Олдреда, ризничему было под семьдесят, лицо его одрябло и пестрело морщинами, облысел он еще в молодости, так что брить тонзуру ему не приходилось.

— Прости, что оторвали тебя от молитвы, брат Теодрик, — извинился Лео.

— Я-то ладно, ты надейся, что святого не огорчил и не расстроил, — проворчал ризничий. — Ступай наружу, пока не ляпнул иной дурости.

Лео ушел, а Олдред остался — и указал на ларец из желтовато-красного тиса, обычно из такого делали длинные луки.

— Что там? — Кажется, он уже видел этот ларец.

— Мощи святого Адольфа Винчестерского. Череп, рука и кисть.

— Ах да, припоминаю. Это его замучил какой-то саксонский король?

— Да, за то, что он владел христианской книгой. Прошу, давай выйдем отсюда.

Переступив порог, Теодрик запер дверь в сокровищницу.

Поджидавший снаружи Лео заговорил:

— Брат Теодрик, не знаю, помнишь ли ты брата Олдреда…

— Я никогда ничего не забываю, — перебил старый ризничий.

Олдред притворился, что поверил.

— Я рад вернуться сюда, — сказал он.

— О, так это ты! — воскликнул Теодрик, наконец-то узнав его по голосу. — Олдред-заноза, смутьян и проныра.

— Теперь я возглавляю приорство в Дренгс-Ферри и смутьянам спуску не даю.

— Так почему ты здесь, а не там?

Олдред невольно усмехнулся. Лео был прав: годы нисколько не смягчили сварливый нрав Теодрика.

— Мне нужна твоя помощь.

— И что тебе от меня понадобилось? — брюзгливо осведомился ризничий.

Олдред снова пустился рассказывать про епископа Уинстена и незавидную участь монастыря в Дренгс-Ферри, а потом пояснил, что ищет способы привлечь больше паломников.

Теодрик сделал вид, что возмутился:

— Ты просишь меня отдать тебе задаром бесценные реликвии?

— Мое приорство не имеет святого покровителя, а в Гластонбери их больше двух десятков. Прошу тебя смилостивиться, брат, и помочь нам в нашем нелегком труде.

— Я бывал в Дренгс-Ферри, местная церковь грозила рухнуть еще пять лет назад.

— Теперь ее укрепили и подперли, она больше не падает.

— И как ты это устроил? Сам же сказал, что у тебя нет ни монеты за душой. — Теодрик довольно улыбнулся, предполагая, что поймал Олдреда на лжи.

— Рагна из Ширинга бесплатно отдала нам камень, а молодой строитель по имени Эдгар выполнил работу в обмен на то, что его научили читать и писать. Так что денег мне искать не пришлось.

Теодрик нахмурился:

— Твоя церковь не годится для останков святого, она слишком скромная.

Он ничуть не преувеличивал, и Олдреду пришлось спасать положение:

— Брат Теодрик, если ты выполнишь мою просьбу, я построю дарохранительницу — снова обращусь к Рагне и Эдгару, если понадобится.

— Не мне решать, — твердо сказал Теодрик. — Настоятель ни за что не позволит раздавать реликвии, даже сумей ты уболтать меня.

— Возможно, ты прав, брат, — вмешался Лео, — но давай спросим самого настоятеля.

Теодрик пожал плечами:

— Чего ж не спросить-то?

Вышли из церкви и направились к дому настоятеля. Один союзник и один враг, думал Олдред. Теперь все упирается в настоятеля Эльфверда.

Лео вдруг уточнил:

— А кто такой этот Эдгар, о котором ты твердишь, Олдред?

— Надежный друг нашего монастыря. А что?

— Ты трижды назвал его по имени.

Олдред пристально посмотрел на Леофрика:

— Я люблю его, ты правильно догадался. Он же истово предан даме Рагне из Ширинга. — Этими словами Олдред давал Лео понять, изъясняясь намеками, что Эдгар не является его любовником.

Лео понял верно:

— Хорошо-хорошо, как скажешь.

Настоятель Эльфверд жил в большой зале, в стенах которой было две боковых двери, что вели в отдельные помещения, Олдред предположил, что настоятель в одном помещении спал, а другое использовал для встреч. Спать в одиночестве — невиданная роскошь, не зря настоятеля аббатства Гластонбери причисляли к владетелям.

Лео направился прямиком в залу собраний.

Там не было очага, и потому внутри царили приятная прохлада и свежесть. Шпалера на стене изображала сцену Благовещения: Пресвятая Богородица представала в синем платье, отороченном дорогой золотой нитью. Молодой брат, по всей видимости помощник, тут же пошел предупредить настоятеля, и очень скоро в залу вошел Эльфверд.

Он был настоятелем уже четверть века. Олдред помнил его сравнительно молодым, а теперь увидел ветхого старика с тростью в дрожащей руке. Впрочем, на мир он взирал с привычной, памятной суровостью в прищуренных, лучившихся умом глазах.

Лео подтолкнул Олдреда вперед.

— Я тебя помню, — строго сказал Эльфверд. — Ты был повинен в содомском грехе. Пришлось отослать тебя, чтобы разлучить соучастников беззакония.

До чего же скверное начало!

— Ты тогда напутствовал меня предупреждением — жизнь нелегка, а монашеский обет делает ее и того тяжелее.

— Рад, что ты помнишь.

— Я вспоминаю твои слова все двадцать лет, милорд.

— Что ж, ты кое-чего добился с тех пор, как покинул нас. — Эльфверд заметно смягчился: — Не могу не воздать тебе должного.

— Благодарю.

— Но неприятностей избегать так и не научился.

— Ради пользы можно и пострадать.

— Может быть, может быть. — Эльфверд и не подумал улыбнуться. — Что привело тебя к нам сегодня?

Олдред изложил свою историю в третий раз.

Когда он закончил, Эльфверд повернулся к Теодрику:

— Что скажет ризничий?

Теодрик скривился:

— Не думаю, что святой будет счастлив, если его останки отправятся в крошечный монастырь в лесной глуши.

Леофрик заступился за Олдреда:

— С другой стороны, святой, которому мы уделяем мало внимания, будет рад творить чудеса где-то еще.

Олдред покосился на Эльфверда, но лицо настоятеля ровным счетом ничего не выражало.

— Помнится, еще когда я был в сей обители, — проговорил приор, — многие сокровища вовсе не вынимали из ларцов и никогда не показывали монахам, не говоря уже о пастве.

Теодрик пренебрежительно махнул рукой:

— Несколько костяшек, окровавленная одежда и прядь волос… Подумаешь! Они ценные, конечно, однако не сравнятся с полным набором мощей.

Этот выпад Теодрика предоставил Олдреду желанное преимущество.

— Вот именно! Здесь, в Гластонбери, этим никого не удивишь, брат Теодрик прав. Зато в Дренгс-Ферри подобные реликвии примут восторженно!

Эльфверд вопросительно посмотрел на Теодрика.

Ризничий поморщился:

— Вроде я не говорил, что это никчемные реликвии…

— Ровно это ты и сказал, — возразил настоятель.

Теодрик насупился от досады:

— Старый я уже, язык впереди ума бежит.

Олдред почувствовал, что близок к успеху, и продолжил давить, решив идти до конца:

— У вас в аббатстве есть отдельные мощи святого Адольфа — череп и рука, если точнее.

— Адольфа? — переспросил Эльфверд. — А, которого предали мучительной смерти, найдя при нем Евангелие от Матфея, если я правильно помню.

— Его самого, — радостно подтвердил Олдред. — Этого мученика убили из-за книги, вот почему я вспомнил о нем.

— Он должен быть покровителем библиотекарей.

Олдред понял, что до победы рукой подать:

— Мое самое заветное желание, отец-настоятель, — создать в Дренгс-Ферри приличную библиотеку.

— Такие устремления заслуживают похвалы, — одобрил Эльфверд. — Что ж, Теодрик, ты сам сказал, что останки святого Адольфа нельзя считать величайшим сокровищем Гластонбери.

Олдред молчал, боясь разрушить чары.

Теодрик угрюмо проворчал:

— Не думаю, что кто-то даже заметит их отсутствие.

Олдред постарался скрыть ликование.

Помощник Эльфверда появился снова, держа в руках обрядовую накидку белой шерсти, расшитую красной нитью.

— Пора к службе, братья.

Эльфверд встал, помощник набросил накидку ему на плечи и застегнул спереди. Настоятель обернулся к Олдреду:

— Уверен, ты понимаешь, что умение использовать реликвию куда важнее ее происхождения. Нужно обеспечить такие обстоятельства, при которых становятся возможными чудеса.

— Обещаю подыскать мощам святого Адольфа наилучшее применение, милорд!

— В Дренгс-Ферри их надо перевезти со всеми подобающими церемониями. Ты же не хочешь, чтобы святой на тебя обозлился, верно?

— Конечно, милорд. — Олдред склонил голову: — Наоборот, я уповаю на его помощь в тех воистину великих делах, которые замыслил.

* * *

Епископ Уинстен стоял у окна своего дома в Ширинге и глядел поверх оживленной рыночной площади на тихий монастырь на противоположной ее стороне. В окне не было стекол — подобная роскошь доставалась разве что королям, — а ставни распахнули, чтобы впустить внутрь свежий весенний ветерок.

Четырехколесная телега, запряженная одиноким волом, медленно катилась по дороге из Дренгс-Ферри. Повозку сопровождала кучка монахов во главе с приором Олдредом.

Просто поразительно, что этот безденежный приор отдаленного монастыря сумел сделаться настоящей головной болью. Он отказывался понимать, что потерпел поражение.

Уинстен повернулся к архидьякону Дегберту, который стоял у него за спиной вместе со своей женой Эдит. Эти двое, Дегберт и Эдит, собирали для епископа большую часть городских сплетен.

— Черт подери, что еще затеял этот треклятый монах?

— Пойду узнаю, — вызвалась Эдит.

— Я догадываюсь, в чем дело, — сказал Дегберт. — Две недели назад он побывал в Гластонбери и выпросил у тамошнего настоятеля мощи святого Адольфа.

— А кто такой Адольф?

— Мученик, убитый саксонским королем.

— Верно, я вспомнил.

— Полагаю, Олдред снова направляется в Гластонбери, чтобы совершить все положенные обряды. Правда, мощи хранятся в ларцах… Не понимаю, зачем ему телега. На руках, что ли, не донести?

Пока Уинстен смотрел в окно, телега остановилась у ворот аббатства Ширинга, и вокруг сразу собралась немногочисленная толпа зевак. На глазах епископа к любопытствующим присоединилась Эдит.

— Откуда у Олдреда деньги на телегу и вола?

Дегберт знал ответ на этот вопрос:

— Тан Деорман из Норвуда дал ему три фунта серебром.

— Вот глупец.

Зеваки сомкнулись плотнее. Олдред стянул покрывало с чего-то, что лежало в телеге, но Уинстен ничего не смог разглядеть. Затем покрывало вернули на место, повозка въехала в аббатство, и зеваки разошлись.

Вернулась возбужденная Эдит:

— Он привез изваяние святого Адольфа в полный рост! Знаете, у него такое красивое лицо, святое и грустное одновременно.

Уинстен презрительно фыркнул:

— Идол для невежд! Полагаю, изваяние разукрашено?

— Лицо белое, руки и ноги тоже. Облачение серое. Но глаза такие синие, что поневоле кажется, будто он смотрит на тебя!

Синяя краска была самой дорогой, так как ее делали из измельченной ляпис-лазури.

Уинстен медленно кивнул:

— Похоже, я знаю, что задумал этот хитрый дьявол.

— Прошу, брат, поделись со мной своей догадкой, — откликнулся Дегберт.

— Он намерен устроить реликвии пышную встречу. Провезет свою поделку по всем церквям от Дренгс-Ферри до Гластонбери. Ему отчаянно нужны деньги, раз уж Хильдред перестал платить пособие, и он хочет использовать мощи святого для сбора средств!

— Что ж, умно, — признал Дегберт. — Может, и выгорит дельце.

— Не выгорит, если я сочту нужным вмешаться, — процедил Уинстен.

28

Май 1001 г.

На окраине деревни Тренч монахи запели.

Их было восемь — все из монастыря Дренгс-Ферри, в том числе слепец Катберт, а девятым был Эдгар, которому вверили попечение о хитроумном устройстве. Процессия величаво шествовала по бокам телеги, четыре человека с каждой стороны, брат же Годлеов направлял вола за кольцо в носу.

Изваяние святого и тисовый ларец с мощами покоились на телеге, надежно прикрытые покрывалом, которое вдобавок не давало им сдвигаться.

Деревенские трудились в полях, ибо уже настала страдная пора, однако от прополки сорняков они охотно отрывались и, заслышав пение, выпрямлялись среди зеленых побегов ячменя и ржи, потирали спины и выходили на дорогу, чтобы утолить любопытство.

Олдред велел своим монахам ни с кем не разговаривать. Братья продолжали петь, храня суровый вид и глядя прямо перед собой. Жители Тренча примкнули к процессии, побрели за телегой, возбужденно перешептываясь на ходу.

Все вроде бы продумали до мелочей, но одно дело — мысли, и совсем другое — делать это наяву. Олдред беззвучно молил небеса ниспослать успех его затее.

Телега медленно катила между домами, странная процессия привлекала внимание тех, кто оставался дома, — стариков и женщин, а также детей, слишком маленьких для того, чтобы они отличали посевы от сорняков. Появился пастух с хворым ягненком на руках, пришел плотник с молотком и долотом, а молочница с ручной маслобойкой и вовсе продолжила трясти свое приспособление, влившись в небольшую толпу за телегой. Прибежали собаки, принялись обнюхивать подолы монашеских рубищ.

В центре деревни имелся пруд, рядом раскинулось общее пастбище без ограды, где паслось несколько коз, поодаль стояли таверна и невысокая деревянная церковь. Большой дом, скорее всего, принадлежал старому тану Кенбрихту, однако старик не соизволил выйти, Олдред предположил, что тан куда-то уехал.

Брат Годлеов развернул телегу так, чтобы она уперлась дальним торцом в дверь церкви, а затем снял постромки и отпустил вола на пастбище.

Изваяние и реликвии теперь не составляло труда перенести в храм, монахи заранее упражнялись в переноске, чтобы, когда понадобится, выполнить все без малейшей осечки.

Олдред рассчитывал на теплый прием, но ему совершенно не понравился строгий вид деревенского священника, стоявшего перед церковью со скрещенными на груди руками. Священник был молод и явно чувствовал себя неловко, однако стоял твердо, не делая попытки посторониться.

Это внушало опасения.

— Продолжайте петь, — негромко распорядился Олдред, а сам направился к священнику: — Добрый день, святой отец.

— И тебе того же, путник.

— Я приор Олдред из монастыря Дренгс-Ферри, везу мощи святого Адольфа.

— Я знаю, кто ты, — коротко ответил священник.

Олдред нахмурился. Интересно, откуда этот юнец все узнал? Ведь приор ни с кем не делился своими намерениями. Ну да ладно, к чему впустую сотрясать воздух?

— Святой желает провести ночь в твоей церкви.

Молодой священник потупился:

— Прости, но это невозможно.

Олдред удивленно уставился на него:

— Ты готов прогневить святого и отказать в приюте его нетленным мощам?

Священник тяжело сглотнул:

— Мне велели так поступить.

— Разве ты не исполняешь Божью волю?

— Исполняю, но так, как разъясняют мне вышестоящие.

— И кто же вышестоящий запретил тебе давать временное пристанище святому Адольфу в твоей церкви?

— Мой епископ.

— То есть Уинстен?

— Верно.

Значит, Уинстен успел побывать в Тренче, хуже того, епископ, должно быть, распространил свой запрет на все храмы между Гластонбери и Дренгс-Ферри. А он быстрый, хмыкнул Олдред про себя. Зачем же ему учинять такое? Просто норовит лишить Олдреда возможности собирать деньги? Неужели злобе епископа нет предела?

Олдред повернулся к священнику спиной. Бедняга боялся ярости Уинстена больше, чем гнева святого Адольфа, и приор его не винил. Но сам Олдред сдаваться не собирался. Жители деревни жаждали зрелища, и Олдред намеревался сделать все, чтобы их чаяния оправдались. Что ж, если в церковь не пускают, значит, все произойдет снаружи, под ее стенами — и под сенью креста.

Он тихо спросил Эдгара:

— Твое устройство будет работать с телеги?

— Конечно, — отозвался Эдгар. — Оно будет работать где угодно.

— Тогда будь готов.

Приор подошел к телеге, развернулся лицом к деревенским, огляделся, дождался, пока все замолчат, и стал молиться вслух. Начал с латыни. Пусть местные жители ничего не понимали, но латынь убеждала всякого сомневающегося, если такой найдется, что это подлинная служба.

Затем Олдред перешел на англосаксонский:

— Господь, всемогущий и предвечный, явивший нам через свершения святого Адольфа Свою милость и сострадание, попусти сему святому заступиться за нас!

Далее последовала молитва «Отче наш», к которой хором присоединились деревенские.

После молитвы Олдред принялся излагать историю жизни и смерти святого Адольфа. Об этом человеке были известны лишь крохи вроде обстоятельств его гибели, однако Олдред дал волю своему воображению на пользу делу. Саксонского короля он выставил жестоким себялюбцем, а святого подвижника — человеком удивительно добросердечным и чистым помыслами, спроси его кто-нибудь, он бы сказал, что это, как ему кажется, недалеко от истины. Он приписал Адольфу многочисленные вымышленные чудеса, исходя из мысли, что любой святой должен быть чудотворцем. Зеваки заходились от восторга.

В завершение Олдред напомнил людям, что святой Адольф ныне осчастливил Тренч своим прибытием, что сейчас он незримо присутствует в деревне, наблюдает и слушает.

— О, святой Адольф! — воззвал приор. — Если здесь, в христианской деревне Тренч, есть те, кто поражен горем, мы молим тебя ниспослать им утешение.

Это был сигнал Эдгару. Олдреда так и подмывало обернуться, однако он воспротивился искушению: раз доверяешь, то доверяй, сказал он себе, все давным-давно оговорено.

Приор возвысил голос:

— Если здесь есть те, кто потерял что-то ценное, мы молим тебя, святый отче, вернуть им пропажу.

За спиной послышался шорох, потом что-то скрипнуло, судя по всему, Эдгар потянул за веревку.

— Если здесь есть те, кого ограбили или обманули, да воздай всем по справедливости!

Толпа вдруг глухо загудела, люди, стоявшие впереди остальных, внезапно попятились, а прочие принялись тыкать пальцами в сторону телеги. Олдред знал причину: изваяние святого, лежавшее в телеге, начало медленно подниматься из-под покрывала.

— Если кто-то здесь хворает, молим тебя их исцелить!

Деревенские все, от мала до велика, поразевали рты. Олдред знал, на что они смотрят. Они с Эдгаром много раз все проверили и даже наблюдали со стороны картину, ныне представшую крестьянам Тренча. Ноги изваяния оставались на телеге, но тело стояло почти прямо. Разумеется, кто-то наверняка заметил, что Эдгар тянет за веревку, но устройства, которым управлял строитель, видно не было. А потому крестьянам, что никогда не видели хитроумных шкивов и рычагов, должно было почудиться, что изваяние поднялось самостоятельно.

Эти рассуждения подтвердил дружный вздох со стороны толпы, и Олдред догадался, что люди увидели лицо святого.

— Если же кого донимают демоны, изгони мерзких тварей!

Олдред согласился с доводами Эдгара: сначала пускай изваяние поднимается медленно, а затем станет двигаться быстрее. Стоило идолу — приор мысленно перекрестился — окончательно встать прямо, как все узрели его глаза. Какая-то женщина и двое детей кинулись прочь, собаки в страхе залаяли, а многие в толпе стали осенять себя крестом.

— Если здесь есть те, кто согрешил, обрати на них свой взор, святый отче, и дай им мужество признаться!

Молодая женщина в первых рядах вдруг упала на колени и застонала, глядя на голубоглазую статую.

— Это я, это я украла! — запричитала она. По ее лицу заструились слезы. — Это я украла нож Аббе. Прости, прости, прости!

Из-за множества спин донесся возмущенный вопль другой женщины:

— Фригит! Ах ты сука!

Олдред такого не ожидал, сам он надеялся на чудесное исцеление. Однако святой Адольф открыл ему возможность, которой следовало воспользоваться.

— Святой коснулся твоего сердца, сестра, — объявил он. — Где украденный нож?

— Спрятан у меня в доме.

— Пойди и принеси его мне.

Фригит кое-как встала.

— Бегом, женщина!

Она протолкалась сквозь толпу и скрылась в соседнем доме.

— А я-то думала, что потеряла нож, — проворчала Аббе.

Олдред громко произнес:

— Святый отче, прими нашу благодарность, ибо в милости своей ты коснулся сердца грешницы и заставил ее признаться!

Фригит вернулась, держа в руках железный нож с искусно вырезанной костяной рукоятью. Она передала оружие Олдреду, а приор подозвал к себе Аббе. Та смотрела настороженно: она была старше Фригит и, похоже, не слишком-то верила в чудеса.

— Ты прощаешь ближнего своего? — вопросил Олдред.

— Прощаю, — безразлично ответила Аббе.

— Тогда даруй ей поцелуй милосердия.

Аббе клюнула Фригит в щеку.

Олдред вручил Аббе нож, а потом повернулся к зевакам:

— Все преклоните колени!

Он снова завел молитву на латыни, давая монахам сигнал приступить к людям с чашами для подаяний. «Пожертвуй святому», — тихо уговаривали они, и деревенским, стоявшим на коленях, некуда было деваться. Некоторые, правда, качали головами и отнекивались — мол, денег нет, но большинство шарило в кошелях на поясе и сыпало фартинги и полпенни. Двое мужчин сходили домой и вернулись с серебром, владелец таверны дал целый пенни.

Монахи благодарили каждого и неизменно прибавляли:

— Да благословит тебя святой Адольф.

Олдред испытывал воодушевление. Жители Тренча поразились до глубины души. Местная женщина призналась в краже. Большинство крестьян рассталось с деньгами. Если коротко, ему удалось осуществить свой замысел вопреки всем помехам со стороны Уинстена. Если вышло в Тренче, то должно получиться и в других поселениях. Глядишь, монастырь все-таки выживет.

Изначально Олдред предполагал, что монахи проведут ночь в церкви, охраняя реликвии, но теперь от этого решения пришлось отказаться. Приор не стал медлить.

— Уходим из деревни, как пришли, и поищем ночлег где-нибудь еще, — сказал он брату Годлеову.

У приора нашлось и прощальное послание для жителей деревни:

— Вы можете снова узреть святого. Приходите в церковь Дренгс-Ферри в воскресенье, на праздник Пятидесятницы[44]. Приводите больных, страждущих и обездоленных. — Олдред хотел было добавить, что желательно рассказать обо всем, увиденном сегодня, родным и друзьям, но вовремя спохватился: в этом не было необходимости, люди сами наперебой станут делиться подробностями несколько месяцев подряд. — Я с нетерпением буду ждать всех, кто соберется прийти.

Вернулись монахи с чашами. Эдгар медленно уложил изваяние обратно в телегу и накрыл покрывалом. Годлеов привел вола и надел на него постромки.

Животное неспешно шагнуло вперед. Монахи запели и степенной поступью покинули деревню.

* * *

В Белое воскресенье[45] Олдред, как всегда, привел монахов в церковь на предрассветную заутреню. Безоблачное майское небо сулило надежду, как всегда бывает в эту пору, когда вокруг полным-полно зеленых побегов, когда приносят приплод коровы и свиньи, а в лесах все чаще встречаются детеныши оленей. Сам Олдред уповал на то, что его скитания в компании святого Адольфа достигнут своей цели и привлекут новых паломников в Дренгс-Ферри.

Вообще приор замыслил возвести каменную пристройку к церкви, но на ее строительство не было времени, поэтому Эдгар поставил пока деревянную: широкий сводчатый проход из нефа выводил в боковую часовню, где на подставке стояло изваяние святого. Прихожане в нефе будут наблюдать за службой в алтарной части, а затем, в нужный миг, обернутся по сигналу — и увидят, как святой неким чудесным образом поднимается и устремляет на паству взор своих синих глаз.

После чего, говорил себе Олдред, люди кинутся делать пожертвования.

Пока монахи посещали одну деревню за другой, перевозя изваяние на телеге, приор наловчился без запинки произносить воодушевляющую проповедь, так продолжалось каждый день на протяжении двух недель. Святой неизменно внушал крестьянам благоговение, случилось даже маленькое чудо: девочка-подросток, страдавшая сильными болями в животе, внезапно исцелилась, узрев воскресшего святого.

Деньги накапливались, в основном монетами в полпенни и фартингами, так или иначе, Олдред привез в монастырь почти фунт серебром. Безусловно, это радовало, но не могут же монахи до конца своих дней скитаться по окрестностям. Требовалось иное — чтобы люди сами приходили в обитель.

Олдред настойчиво уговаривал всех, с кем общался, прийти в монастырь в Белое воскресенье. Что ж, вот этот день и настал, теперь все в руках Божьих. Человек уже сделал все, что мог.

После заутрени приор вышел из церкви и на мгновение задержался, разглядывая деревню, что нежилась в первых лучах солнца. Поселение слегка разрослось с той поры, когда Олдред только перебрался сюда. Так, здесь обосновался Букка по прозвищу Рыбина, третий сын торговца рыбой из Кума и закадычный дружок Эдгара. Это строитель, собственно, уговорил Букку открыть лавку по продаже свежей и копченой рыбы. Олдред тогда одобрил это начинание: приор рассчитывал, что бесперебойные поставки рыбы приучат местных более строго соблюдать церковный пост, ведь мясо запрещалось употреблять в пищу по пятницам, в дни двенадцати апостольских праздников или по другим особым дням. Спрос оказался высоким, и теперь Букка продавал все, что попадало в ловушки Эдгара.

Олдред с Эдгаром долго обсуждали, где Букка сможет построить себе дом, и это обсуждение побудило их начертить карту деревни. Олдред предложил впредь строить по квадратам для нескольких домохозяйств, как обычно и делалось, но у Эдгара было иное видение: он мечтал о главной улице, ведущей вверх по склону, и второй, что тянется под прямым углом вдоль холма. К востоку от главной улицы заранее выделили место для новой, более крупной церкви и монастыря. Пока все это существовало лишь в воображении, но думать о таком было приятно.

Впрочем, Эдгар все-таки потратил целый день, размечая участки для строительства на будущей главной улице, а Олдред объявил, что всякий, пожелавший отстроиться на одном из этих участков, сможет брать древесину из леса и получит годичную отсрочку по уплате податей. Эдгар и сам начал возводить дом: разумеется, он проводил много времени в Оутенхэме, но, бывая в Дренгс-Ферри, старался не ночевать у братьев, где ему слишком часто приходилось слушать по ночам, как Квенбург шумно отдается одному или другому из своих мужей.

Следом за Буккой в Дренгс-Ферри переселились еще трое чужаков — веревочник, который плел веревки и сматывал их в мотки на всем своем заднем дворе; ткач, который построил длинный дом и поставил в одной половине свой станок, а во второй разместил жену и детей; и сапожник, построивший дом рядом с домом Букки.

Олдред даже обзавелся школой с одним учебным помещением. Сначала единственным учеником был Эдгар. Зато теперь трое мальчиков, сыновья зажиточных крестьян из окрестностей переправы, каждую субботу приходили в монастырь, сжимая в грязных руках по половинке серебряного пенни, чтобы учить буквы и цифры.

Словом, все шло вроде бы неплохо, но этого было мало. Если перемены и дальше будут столь же неспешными, обители Дренгс-Ферри суждено стать крупным монастырем лет через сто. Олдред пытался не впадать в отчаяние и чего-то добивался — но потом скончался настоятель Осмунд, а епископ Уинстен лишил обитель притока средств.

Приор взглянул за реку. Да там как будто паломники собрались — сидят у кромки воды и терпеливо ждут парома. Хороший знак, лишнее доказательство того, что нынешнее утро и вправду особенное. А вот Дренг, лентяй этакий, совсем заспался, так что перевезти людей некому.

Олдред пошел будить нерадивого перевозчика.

Дверь таверны была закрыта, окна прятались за ставнями. На стук никто не откликнулся, поэтому Олдред поднял наружную щеколду на двери и вошел внутрь.

В доме было пусто.

Замерев на пороге, приор озадаченно огляделся. Одеяла сложены стопкой, пол застелен тростником. Бочонки и кувшины с элем, по всей видимости, унесли на пивоварню и закрыли на замок. От погасшего очага пахло остывшим пеплом.

И ни души.

Управлять паромом было некому. Как хочешь, так и выкручивайся.

«Что ж, — сказал себе Олдред, — сами справимся. Мы должны перевезти этих паломников. Монахи будут трудиться по очереди. Да, все получится».

Недоуменно качая головой, приор вышел наружу, снова посмотрел в сторону реки — и лишь тогда заметил, что парома нигде не видно. Не веря собственным глазам, Олдред оглядел реку и с замиранием сердца осознал печальную истину — паром сгинул неизвестно куда.

Судя по всему, Дренг забрал обеих своих жен и рабыню — и уплыл на пароме.

Но что на него вдруг нашло? Дренг ведь старался никуда не ездить, деревню он покидал от силы раз в год, когда отправлялся в Ширинг, а добраться до города по реке было невозможно.

Значит, он уплыл вверх по течению, в сторону Батфорда и Оутенхэма? Или же вниз, в сторону Мьюдфорда и Кума? Ни то, ни другое не имело особого смысла, тем более для путника, обремененного семьей.

Оставалось только гадать, по какой причине Дренг столь спешно снялся с насиженного места.

Вряд ли это совпадение, уныло признал Олдред. Дренг, конечно же, знал об изваянии святого Адольфа и о том, что в Белое воскресенье состоится чествование святого. Знал, подлец, но скрылся в тот самый день, когда Олдред ожидал в церкви сотни паломников. Его отсутствие грозило крахом всем замыслам Олдреда.

Должно быть, он поступил так нарочно…

Едва додумав эту мысль, Олдред сообразил, что из всего случившегося следует простой, но верный вывод.

Дренга подговорил епископ Уинстен.

Их обоих приору хотелось задушить голыми руками.

Он укорил себя за греховные помыслы. Да и, в конце концов, что толку злиться и распалять в себе гнев. Надо понять, что делать дальше.

Ответ пришел сразу. Паром пропал, но у Эдгара есть плот. Обычно этот плот тоже привязывали у таверны, но сейчас речные берега пустовали. Нужно проверить, не исключено, что Эдгар причалил его у дома своих братьев.

Воодушевленный, Олдред быстрым шагом двинулся вверх по склону холма.

Эдгар решил возвести себе дом напротив новой церкви, пускай самой церкви пока не было, и никто не мог сказать, появится ли она хоть когда-нибудь. Стены он уже поставил, но солому на крышу еще не стелил. Несмотря на ранний час, Эдгар сидел на тюке соломы и чертил что-то камешком на большом куске сланца, прикрепленном к деревянной раме. Он явно что-то подсчитывал, то хмурясь, то зажмуриваясь, то цокая языком, — быть может, прикидывал, сколько материала ему понадобится на каменную пристройку в честь святого.

— Где твой плот?! — крикнул Олдред, даже не поздоровавшись.

— На берегу реки, у таверны. А что?

— Его там нет.

— Проклятье! — Эдгар вскочил и ринулся проверять, а Олдред последовал за ним. Со склона берег реки просматривался далеко в обе стороны, и на воде не было заметно ни единого суденышка. — Странно. Плот и лодка никак не могли уплыть по случайности вместе.

— А кто говорит о случайности? Это все подстроено!

— Не понял.

— Дренг исчез. Таверна пуста.

— Выходит, он уплыл на пароме… А мой плот забрал, чтобы мы им не воспользовались.

— Точно. Наверняка он бросил плот в нескольких милях отсюда. Потом скажет, что понятия не имеет, что стряслось. — Олдред понурился, признавая поражение: — Без парома и плота мы не сможем переправить паломников через реку.

Эдгар прищелкнул пальцами:

— У Агаты тоже есть лодка! Совсем крохотная, один на веслах, двое на скамье, если сесть вплотную. Но это все-таки лодка.

Олдред снова приободрился:

— Маленькая лодка — это лучше, чем никакая.

— Я доберусь вплавь до острова о попрошу об одолжении. Думаю, Агата не откажется помочь, особенно когда узнает о происках Дренга и Уинстена.

— Давай ты начнешь перевозить паломников, а через часок я подошлю кого-то из братьев тебя сменить.

— Паломники захотят перекусить в таверне.

— Там никого нет, но мы можем продать им еду из запасов приорства. У нас есть эль, хлеб и рыба. Мы справимся.

Эдгар сбежал с холма к берегу реки, а Олдред заторопился в обитель. Хорошо, что солнце только-только встало: еще достаточно времени наладить переправу через реку и превратить монастырь в таверну.

К счастью, денек выдался погожий. Олдред велел монахам расставить во дворе столы и собрать по деревне кружки и миски, а сам обошел деревенские лавки, выпрашивая бочонки с элем и буханки свежего и даже зачерствевшего хлеба. Брата Годлеова он отправил скупить всю рыбу, которая имелась в наличии у Букки, а потом наказал разжечь огонь и варить свежий улов. В общем, приор сбивался с ног, однако ощущал, что суетится не напрасно.

Вскоре от реки начали приходить паломники. Другие тянулись с суши, с противоположной стороны. Монахи начали продавать еду и питье. Те, кто предвкушал угощение мясом и крепким элем, недовольно бурчали, но большинство с радостью принимали монастырскую снедь и от чистого сердца благодарили братию.

Потом пришел Эдгар и сообщил, что очередь на лодку становится все длиннее, а некоторые паломники разворачиваются и расходятся по домам, не желая ждать. Гнев на Дренга в груди Олдреда вспыхнул с новой силой, но приор заставил себя сохранять спокойствие. Уходят — так уходят, тут ничего не поделаешь, сказал он себе и продолжил разливать эль в деревянные кружки.

За час до полудня монахи повели паломников в церковь. Олдред изначально рассчитывал на то, что в церквушке будет не протолкнуться и что службу, может быть, придется повторить дважды, если всем пришедшим не хватит места, но из-за козней Дренга этого не потребовалось.

Усилием воли приор заставил себя отвлечься от управления развернутой на скорую руку монастырской таверной. Знакомые латинские фразы быстро успокоили мятущуюся душу. Как ни странно, они схожим образом подействовали и на прихожан, которые внимали молитвам непривычно тихо.

В завершение Олдред опять поведал историю жизни и мученической гибели святого Адольфа, а затем началось воздвижение изваяния. Многие крестьяне уже видели это зрелище ранее, так что лишь некоторые испугались, а остальные восторженно и благоговейно наблюдали за происходящим.

После службы все пожелали отобедать.

Несколько человек попросили о ночлеге. Олдред предложил им переночевать с монахами в дормитории либо остановиться в таверне: та, конечно, пустовала, но разместиться внутри не возбранялось. Однако там не было ни еды, ни питья.

Люди слушали и хмурились. Для них паломничество было праздником, они с нетерпением ожидали веселого вечера, хотели поболтать с другими паломниками, выпить и закусить, а то и предаться плотским утехам.

В итоге большинство предпочло вернуться домой.

На закате Олдред уселся на землю между церковью и монашеским домом и стал наблюдать, как багровое солнце опускается навстречу своему отражению в воде. Вскоре к приору присоединился Эдгар. Некоторое время они сидели молча, а потом Эдгар спросил:

— Что, не срослось?

— Срослось, но могло быть и лучше. Мысль-то здравая, и если бы не происки кое-кого…

— Будешь пробовать снова?

— Не знаю, честно сказать. Паромом владеет Дренг, мы от него зависим. А ты как считаешь?

— Я кое-что придумал.

Олдред улыбнулся: в этом весь Эдгар — постоянно что-то придумывает, причем обычно что-то полезное.

— Поделись, будь добр.

— Нам не понадобится паром, будь у нас мост.

Олдред пораженно уставился на собеседника:

— Ого! В дерзости тебе не откажешь.

— Ты хочешь, чтобы в твою церковь приходили паломники, так? Река — существенная преграда, особенно если вспомнить, что паром в руках Дренга. Мост сделает монастырь легкодоступным.

Целый день настроение скакало туда и сюда, от взлета к падению и обратно, и сейчас беспросветное уныние Олдреда опять сменилось безумной надеждой.

— А мы сумеем построить мост? — спросил он, весь дрожа от возбуждения.

Эдгар пожал плечами:

— У нас много древесины.

— Верно. Уже излишки складывать некуда. Но знаешь ли ты, как строятся мосты?

— Я думал об этом. Самое трудное — установить столбы в русле реки.

— Как-то же их ставят, мостов вокруг полным-полно.

— Да. Насколько мне известно, основание столбов закрепляют в больших емкостях с камнями на дне реки. Эти емкости должны иметь острые углы, смотрящие вверх и вниз по течению, а еще их нужно надежно врыть в дно, чтобы не снесло водой.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я приглядывался к тем мостам, которые видел раньше.

— То есть ты давно думал об этом?

— Ну да. Чем еще мне заниматься? У меня же нет жены, которая отвлекала бы от раздумий.

— Мы должны построить мост! — воскликнул Олдред, но сразу спохватился: — Правда, я не смогу оплатить твой труд.

— До сих пор ты ни за что мне не платил. Будешь и дальше меня учить.

— Сколько времени займет строительство?

— Выдели мне в помощь двоих сильных братьев, и я справлюсь, полагаю, за полгода или год.

— То есть срок — до следующего Белого воскресенья?

— Ага, — подтвердил Эдгар.

* * *

Сотенный суд в следующую субботу чуть было не перерос в бунт.

Паломники оказались не единственными, кому причинило немалые неудобства исчезновение Дренга. Пастух Сэм пытался переправить через реку стадо годовалых овец, которых предполагал продать на рынке в Ширинге, но вынужден был развернуться и уйти восвояси. Кроме того, еще несколько местных жителей с противоположного берега тоже поневоле остались дома, хотя собирались на рынок. Те, кто пользовался паромом Дренга по особым случаям, в праздники, ворчали и того громче. Словом, все считали, что их бессовестно подвел человек, на которого люди привыкли полагаться. Старосты окрестных деревень дружно ругали Дренга.

— Я что, как прикованный тут? — прорычал Дренг. — Или мне запрещено уходить?

Олдред сидел у церкви на большом деревянном стуле как главный судья.

— А куда ты вообще делся? — уточнил он у Дренга.

— Куда надо было, туда и делся! — с вызовом ответил Дренг. Толпа зароптала, недовольная таким ответом, и он стушевался: — Ладно, ладно. Я повез в Мьюдфорд-Кроссинг три бочки эля на продажу.

— В тот самый день, когда ожидался наплыв паломников, о чем ты хорошо знал?

— Да ничего я не знал! Меня никто не предупреждал!

— Лжец! — выкрикнули сразу несколько человек.

Дренгу и в самом деле следовало придумать более внятное объяснение: как владелец таверны, он просто не мог не знать о праздничной службе в Пятидесятницу.

Олдред продолжил расспрашивать:

— Обычно ты, когда уезжаешь в Ширинг, поручаешь паром и таверну заботам домашних.

— На паром я погрузил эль, а жен попросил помочь с бочками. У меня-то спина больная.

В толпе глумливо застонали — все были наслышаны о больной спине Дренга.

— А как же твоя дочь и два крепких зятя? — спросил Эдгар. — Они могли бы присмотреть за таверной.

— Чего ради, если паром все равно уплыл?

— Они могли бы взять мой плот. Вот только и плот пропал в тот же день, когда ты спешно уплыл. Разве это не странно?

— Я-то тут при чем?

— Мой плот был на берегу, когда ты отплывал?

Дренг затравленно огляделся, пытаясь сообразить, отвечать ему утвердительно или все отрицать.

— Не помню.

— Может, ты видел его по пути вниз по течению?

— Все может быть.

— Или сам отвязал мой плот и позволил ему уплыть?

— Нет.

Снова послышались возгласы: «Лжец!»

— Эй, люди! — вскипел Дренг. — Нигде не сказано, что я должен управлять паромом каждый день. Меня приставил к переправе настоятель Дегберт, он тогда владел этим местом. Так вот, он ничего не говорил насчет работы семь дней в седмицу!

Олдред покачал головой:

— Это было давно. Теперь я здесь господин, и я говорю тебе, что люди должны переправляться через реку каждый день. В нашей деревне церковь и рыбная лавка, а сама деревня стоит на дороге между Ширингом и Кумом. Твое поведение неприемлемо, я не могу тебе доверять.

— Я правильно понимаю, что ты решил отдать переправу кому-то другому?

Зеваки дружно завопили: «Да!»

— Поглядим, что на это скажут мои влиятельные родичи в Ширинге, — пригрозил Дренг.

Олдред усмехнулся:

— Нет, я вовсе не собираюсь отдавать паром кому-то другому.

В толпе застонали, кто-то сказал: «Почему бы и нет?»

— Я наметил кое-что получше. — Олдред помолчал. — Я намерен построить мост.

Толпа притихла, обдумывая услышанное.

Дренг опомнился первым.

— Так нельзя! — крикнул он. — Ты оставишь меня без всего!

— А разве ты не сбегал от заработка? — Олдред хмыкнул: — Поверь, мост выгоден для таверны. В деревню потянется больше людей, к тебе в таверну валом повалят. Я бы сказал, ты разбогатеешь.

— Мне не нужен мост, — упрямился Дренг. — С меня достаточно переправы.

Олдред оглядел толпу:

— А что скажут остальные? Люди, вы хотите мост?

Хор одобрительных возгласов был ему ответом. Конечно, деревенские хотели мост. Куда проще идти самому, чем ждать лодку. Вдобавок Дренг никому не нравился.

Приор повернулся к Дренгу:

— Как видишь, всем нужен мост, и я намерен его построить.

Дренг сплюнул и пошел прочь.

29

Август-сентябрь 1001 г.

Рагна любовалась сыновьями, когда услышала шум снаружи.

Семимесячные близнецы спали бок о бок в деревянной колыбельке. Пухленький Хьюберт довольно причмокивал, а малютка Колинан непрестанно ерзал. Двухлетний Осберт сидел на полу, помешивая деревянной ложкой в пустой миске, в подражание Кэт, готовящей кашу.

Шум со двора заставил Рагну выглянуть в открытую дверь. Близился полдень: повара прели на кухне, собаки дремали в тени, дети плескались на берегу утиного пруда. Вдали, за городскими окраинами, виднелись поля желтой пшеницы, созревавшей на жарком солнце.

Все выглядело мирно, но из города доносились какие-то крики вперемешку с лязгом оружия и конским ржанием, и Рагна сразу поняла, что войско Уилфа вернулось из похода. Ее сердце забилось быстрее.

На Рагне было светло-голубое платье из легкой летней ткани: она всегда одевалась тщательно и теперь похвалила себя за эту привычку, ибо времени переодеваться не было. Она выбежала наружу и встала перед большой залой, готовая приветствовать своего супруга. К ней быстро присоединились другие домочадцы.

Возвращение войска из похода всегда повергало женщин в мучительный страх. Им не терпелось увидеть своих мужей после долгой разлуки, но они отлично знали, что далеко не все приходят домой целыми и невредимыми. Женщины поглядывали друг на дружку и явно гадали, кому из них скоро предстоит завыть от горя.

Чувства Рагны были смешанными. За пять месяцев отсутствия Уилфа она успела испытать разочарование, погрустить, познать гнев и отвращение. Она пыталась избавиться от ненависти, напоминала себе, как сильно они когда-то любили друг друга, однако затем случилось кое-что, резко изменившее ее отношение. Из похода Уилф никаких весточек не присылал, но однажды в Ширинг прибыл раненый воин: он привез отнятый у викингов браслет, который Уилф велел подарить рабыне Карвен. Рагна проплакала всю ночь, потом долго злилась, но в конце концов ей стало просто все равно.

При этом она, конечно, боялась гибели мужа. Как ни крути, он отец троих ее сыновей, мальчикам нужна мужская опека.

Мачеха Уилфа, Гита, облаченная, как обычно, в красное платье, остановилась в ярде от Рагны. Инге, первая жена элдормена, и рабыня Карвен встали чуть поодаль. Инге в отсутствие мужчин перестала следить за собой и сейчас выглядела, мягко говоря, неряшливо. Карвен, которой было неловко в длинных английских платьях, надела короткую серую рубаху вроде мужской, ее босые ноги покрывала грязь, казалось, ей место не здесь, а рядом с теми детьми, что возились в пруду.

Рагна не сомневалась, что Уилф, если он жив, первой поприветствует именно жену, иначе это будет прямым и грубым оскорблением ее достоинства. Но с кем он проведет эту ночь? Наверняка все это обсуждают. Настроение испортилось сильнее прежнего.

Поначалу шум с городских улиц воспринимался как выражение ликования, когда мужчины громогласно вопят, а женщины визжат от восторга, но постепенно Рагна осознала, что никто не трубит в рог, возвещая о победе, никто не бьет в барабаны, да и стук лошадиных копыт какой-то смятенный… А крики толпы выражают скорее страх, а не воодушевление.

Она обеспокоенно нахмурилась. Что-то стряслось, не иначе.

Первые воины показались в воротах. Рагна сразу приметила повозку, запряженную волом, по бокам которой ехали двое верховых. Впереди сидел возница, а за его спиной распростерлось неподвижное мужское тело. Рагна узнала светлые волосы и бороду Уилфа. Из горла вырвался крик. Неужели он мертв?

Повозка двигалась медленно, и Рагна поняла, что она не в силах больше ждать. Подобрав подол платья, она побежала через двор, и другие женщины устремились следом за нею. Все ее обиды на Уилфа за его неверность теперь не имели значения, сейчас она жаждала одного — узнать, жив ли он.

Рагна вскинула руки, и повозка встала. Уилф не шевелился, его глаза были закрыты.

Она подтянула подол и забралась на повозку. Встала на колени рядом с Уилфом, наклонилась, коснулась его лица и посмотрела в его закрытые глаза. Какое у него бледное лицо, тронутое смертельной белизной. Было непонятно, дышит он или нет.

— Уилф! — позвала она. — Уилф, это я!

Ответа не последовало.

Он лежал на носилках, поверх груды одеял и подушек. Рагна осмотрела тело. Рубаха вся в запекшейся крови. А голова и вовсе кажется какой-то неправильной, что ли. На черепе Уилфа налился зловещего вида отек — хорошо, если один. Выходит, его ударили по голове. Скверный знак.

Рагна покосилась на верховых, но те хранили молчание, а на лицах застыло бесстрастное выражение. Быть может, они тоже не знали, жив элдормен или мертв.

— Уилф! — опять позвала она. — Это я, Рагна!

Уголки его рта искривились в подобии улыбки. Губы приоткрылись, и он пробормотал:

— Рагна…

— Да, да! Это я. Ты живой, хвала небесам!

Элдормен силился что-то сказать, и Рагна наклонилась ниже, чтобы расслышать.

— Я дома? — прошептал он.

— Да. — Она расплакалась: — Ты дома.

— Хорошо.

Рагна огляделась. Все вокруг чего-то ждали. Что ж, именно ей придется решать, как быть дальше.

А в следующий миг она поняла кое-что еще: пока Уилф не поправится, тот, кто станет о нем заботиться, получит всю власть.

— Вези его ко мне, — велела Рагна.

Возница щелкнул кнутом, и вол побрел в направлении дома Рагны. Кэт, Агнес и Берн вышли наружу, Осберт выглядывал из-за складок платья служанки. Верховые спешились, возница присоединился к ним, и четверо мужчин, считая Берна, осторожно подняли носилки с телом Уилфа.

— Стойте! — окликнула их Гита.

Мужчины остановились и вопросительно уставились на мачеху элдормена.

— У меня ему будет лучше, — заявила та. — Я сумею позаботиться о нем.

Похоже, она пришла к тому же выводу, что и Рагна, но спохватилась с опозданием.

Гита неискренне улыбнулась Рагне:

— У тебя столько дел, к чему тебе эта обуза.

— Не говори ерунды, — Рагна отчетливо различала изрядную долю яда в собственном голосе, — я его жена. — Она прикрикнула на мужчин с носилками: — Ну же, несите его внутрь!

Мужчины повиновались. Гита промолчала.

Войдя в дом, Рагна смотрела, как носилки ставят на свежий тростник. Потом присела рядом, коснулась пальцами лба Уилфа: слишком теплый, почти горячий.

— Подайте таз с водой и чистую тряпку, — распорядилась она, не поворачиваясь.

Малыш Осберт тихо спросил:

— Кто этот дядя?

— Это твой отец, — ответила Рагна. Уилф отсутствовал почти полгода, и Осберт совсем его забыл. — Он бы поцеловал тебя, но ему очень больно.

Кэт поставила на пол миску и протянула Рагне тряпку. Рагна смочила тряпицу в воде и протерла лицо мужа. Ей показалось, что он почувствовал облегчение, хотя, возможно, это лишь игра воображения.

— Агнес, ступай в город и позови Хильди, повитуху, которая была со мной, когда я рожала близнецов.

Хильди считалась самой толковой среди всех целителей Ширинга.

Агнес поспешила прочь.

— Берн, поговори с воинами, разыщи кого-нибудь, кто точно знает, что случилось с элдорменом.

— Уже иду, госпожа.

В дом вошел Уинстен. Епископ ничего не говорил, просто стоял и смотрел на бледного и неподвижного брата.

Рагна повернулась к мужу:

— Уилф, ты меня слышишь?

Он приоткрыл глаза и долго смотрел на нее, но все же стало понятно, что он ее узнал.

— Да, — прохрипел он.

— Как тебя ранили?

Он нахмурился:

— Не могу вспомнить.

— Что-нибудь болит?

— Голова.

Слова он будто выталкивал из себя, но изъяснялся четко.

— Сильно?

— Не то чтобы…

— А еще?

Он вздохнул:

— Я очень устал.

Уинстен хмыкнул.

— Да уж. — Он кивнул и ушел.

Берн привел воина по имени Бада.

— Да это даже не битва была, а так, стычка мелкая, — проговорил тот, и вид у него был смущенный, словно он просил прощения за то, что его командир пострадал в такой бесславной схватке.

— Расскажи, как все было, — требовательно сказала Рагна.

— Ну, элдормен Уилвульф, как обычно, ехал на Клауде, а я прямо за ним. — Бада говорил кратко, как и положено настоящему воину, и Рагна была ему благодарна за безыскусную речь. — Вдруг мы наткнулись на викингов на берегу Экса, в нескольких милях вверх по течению от Эксетера. Они только-только разграбили какую-то деревню и грузили добычу на корабль. Цыплят таскали, эль, деньги, один теленка гнал. Элдормен спрыгнул с коня и ударил одного викинга мечом, наповал сразил, но сам поскользнулся в прибрежной грязи и упал. Клауд на него наступил, и элдормен будто помер. Я не успел помешать, на меня как раз напали. Кучу викингов мы перебили, остальные сбежали на корабле, и тогда я вернулся. Элдормен дышал и даже пришел в себя.

— Спасибо, Бада.

Рагна увидела, что в дверях стоит Хильди и внимательно слушает. Она поманила повитуху к себе.

Хильди, невысокая женщина лет пятидесяти, полностью седая, опустилась на колени рядом с Уилвульфом и тщательно осмотрела его голову. Затем осторожно, кончиками пальцев, коснулась шишки, чуть надавила. Уилф вздрогнул, не открывая глаз. Потом Хильди раздвинула ему волосы и обнажила кожу.

— Смотри, — сказала она Рагне.

Повитуха приподняла лоскут содранной кожи, показывая трещину в черепе элдормена. Впечатление было такое, будто кость частично отломилась.

— Это объясняет кровь на его одежде, — пояснила Хильди. — Но кровотечение давно прекратилось.

Уилф открыл глаза.

— Ты помнишь, как тебя ранили? — спросила повитуха.

— Нет.

Она подняла правую руку, выставив вверх три пальца.

— Сколько пальцев?

— Три.

Тогда она подняла левую руку с четырьмя пальцами.

— А теперь сколько будет всего?

— Шесть.

Рагна встревожилась.

— Уилф, ты плохо видишь?

Он не ответил.

— Думаю, со зрением у него все в порядке, — сказала Хильди, — а вот мыслит он, боюсь, путано.

— Боже всемогущий!

— Уилвульф! — позвала Хильди. — Как зовут твою жену?

— Рагна. — Он улыбнулся, и Рагна невольно улыбнулась в ответ с несказанным облегчением.

— А короля как зовут?

Он долго молчал, но ответил:

— Король.

— А его жену?

— Забыл.

— Можешь назвать по именам братьев Иисуса?

— Святой Петр…

Все знали, что братьями Иисусу приходились Иаков, Иосия, Иуда и Симон[46].

— Какое число идет после девятнадцати?

— Не знаю.

— Что ж, отдыхай, элдормен Уилвульф.

Он послушно закрыл глаза.

— Заживет ли рана? — не утерпела Рагна.

— Кожа вырастет снова и закроет отверстие, но я не уверена, срастется ли кость. Он должен лежать неподвижно, насколько это возможно, хотя бы несколько недель.

— Я прослежу за этим.

— Надо обвязать ему голову, чтобы он меньше ею шевелил. Поить разбавленным вином или слабым элем, кормить супом.

— Ясно.

— Хуже всего, сдается мне, почти полная потеря памяти. Трудно сказать, насколько все серьезно. Он помнит твое имя, госпожа, но забыл, как зовут короля. Может сосчитать до трех, но не до семи, уж тем более не до двадцати. Тут ничего посоветовать не могу, разве что помолиться. После ранения головы бывает по-разному: одни поправляются, другие нет. Больше мне сказать нечего. — Хильди покосилась на дверь, в которую как раз кто-то вошел, и прибавила: — Прочие лекари тоже не помогут.

Рагна проследила за ее взглядом. Гита привела отца Годмера, священника из собора с познаниями в целительстве. За грузным мужчиной с бритой головой шагал более молодой священник.

— Что здесь делает повитуха? — сурово произнес Годмер. — Отойди, женщина, пропусти меня к страждущему.

Рагна чуть было не отослала его прочь. Хильди она доверяла куда больше. Впрочем, второе мнение лишним не будет. Она отодвинулась, и все остальные тоже посторонились, освободив место Годмеру.

Тот встал на колени рядом с Уилвульфом. Действовал он намного грубее, чем Хильди, когда священник притронулся к отеку, элдормен застонал от боли.

Рагна сдержала негодующий возглас.

Уилф открыл глаза:

— Ты кто такой?

— Ты меня знаешь, — ответил Годмер. — Или забыл?

Глаза элдормена закрылись.

Годмер повернул голову раненого набок, заглянул в ухо, затем в другое. Хильди чуть подалась вперед, как бы намереваясь его остановить, а Рагна попросила:

— Осторожнее, святой отец.

— Я знаю, что делаю, — надменно отозвался Годмер, но стал действовать мягче. Он открыл Уилфу рот и заглянул внутрь, затем приподнял веки и наконец принюхался к дыханию, после чего встал.

— Налицо избыток черной желчи, особенно в голове, — заявил он. — Отсюда усталость, вялость и потеря памяти. Следует вскрыть череп и выпустить желчь. Подай мне бурав.

Молодой священник передал старшему инструмент наподобие тех, какими плотники сверлили небольшие отверстия. Заостренное железное сверло вкручивали в тетиву лука, когда его крепко прижимали к доске и двигали рукоять лука взад и вперед, сверло вращалось и прорезало дерево.

— Сейчас я просверлю отверстие в черепе, дабы выпустить наружу накопившийся гумор, — объявил Годмер.

Хильди приглушенно вскрикнула.

— Погоди, святой отец, — вмешалась Рагна. — У него и так дырка в черепе. Будь дело в избытке жидкости, как ты говоришь, она давно должна была вылиться.

Годмер захлопал глазами. Рагна поняла, что он не удосужился приподнять сорванную кожу, а потому ничего не знал о трещине в черепе Уилфа. Впрочем, священник быстро оправился, горделиво распрямился и возмущенно процедил:

— Женщина, ты подвергаешь сомнению суждение человека, обучавшегося врачеванию?!

Рагна нисколько не устрашилась:

— Как жена элдормена я подвергаю сомнению суждения всех людей и подчиняюсь лишь своему мужу. Благодарю за осмотр, святой отец, хотя я тебя не приглашала, и непременно запомню твой совет.

— Я позвала отца Годмера, потому что он лучший целитель во всем Ширинге, — подала голос Гита. — У тебя нет права отказывать элдормену в предписанном лечении.

— Вот что я тебе скажу, свекровь, — не сдержалась Рагна. — Я перережу горло любому, кто попытается проделать еще одну дырку в голове моего мужа. А теперь проваливай и не забудь прихватить своего ненаглядного святошу! Прочь из моего дома!

Годмер ахнул. Пожалуй, он оскорбился, а со стороны Рагны именовать его святошей, да в глаза, было сродни святотатству, однако ей было наплевать. Высокомерие Годмера делало его опасным. По своему опыту Рагна знала, что священники, изучавшие врачевание, редко кого-либо исцеляли, зато больным часто становилось хуже от их предписаний.

Гита что-то пробормотала. Годмер кивнул, дернул подбородком и удалился, сжимая в руке лук со сверлом. Помощник последовал за ним.

Вокруг было чересчур много тех, кто прямо сейчас не мог принести ни малейшей пользы.

— Прошу уйти всех, кроме моих слуг, — сказала Рагна. — Элдормену нужны тишина и покой, чтобы он пошел на поправку.

Ее послушались.

Она снова нагнулась к Уилфу.

— Я позабочусь о тебе, — пообещала она. — И, как в последние полгода, буду управлять твоими владениями от твоего имени.

Он промолчал.

Тогда она спросила:

— Ты мог бы ответить еще на один вопрос?

Он открыл глаза, его губы сложились в призрак улыбки.

— Что самое важное для меня как твоей заместительницы?

Ей показалось, что на его лице промелькнуло осмысленное выражение.

— Назначь нового командира.

Он опять закрыл глаза.

Рагна села на табурет, подложив под себя подушку, и задумалась. Судя по всему, Уилф дал ей четкие указания, пребывая в сознании. Получается, поход еще не завершен, викинги продолжают бесчинствовать. Людям Ширинга нужно собраться с силами и снова идти в бой. А для этого необходим новый вожак.

Уинстен наверняка станет настаивать на своем брате Уигельме. Этого Рагна боялась: чем больше власти приобретает Уигельм, тем больше у него возможности оспорить, рано или поздно, ее полномочия. Решено, она выберет шерифа Дена, человека опытного и добросовестного.

В окружном суде, где большинство решений принималось общим согласием, она часто добивалась своего личным обаянием, однако теперь обаяние, как предвидела Рагна, вряд ли поможет. Твердолобые мужчины не склонны слушать женщин, неискушенных в ратных делах. Действовать придется исподволь.

Уже наступил вечер, время пролетело незаметно.

Рагна подозвала Агнес:

— Ступай к шерифу Дену и попроси его срочно прийти ко мне. Не надо его ждать, я не хочу, чтобы люди узнали, что я его вызвала. Пусть все выглядит так, будто он услышал новости и пришел навестить элдормена, как все остальные.

— Конечно, госпожа. — Агнес ушла.

Рагна повернулась к Кэт:

— Давай попробуем накормить его супом. Только теплым, а не горячим.

На огне бурлил котелок с бараньей похлебкой. Кэт налила немного супа в деревянную миску, в ноздри Рагне ударил запах розмарина. Она отломила несколько кусочков хлеба от буханки и бросила в суп, затем подсела к Уилфу с ложкой в руках. Взяла кусочек пропитавшегося супом хлеба, подула на него, остужая, и поднесла еду к губам мужа. Уилф проглотил хлеб с очевидным удовольствием и раскрыл рот, прося еще.

К тому времени, как Рагна закончила его кормить, Агнес вернулась, а вскоре появился и шериф Ден. Он поглядел на элдормена и печально покачал головой. Рагна пересказала слова Хильди, а затем поведала об указании Уилфа назначить нового командира.

— Выбор невелик — Уигельм или ты. Я за тебя.

— Я лучше Уигельма, — признал Ден без лишней скромности. — К тому же он все равно отказался бы.

Рагна удивилась:

— Почему?

— Ему нездоровится. Уже пару недель на люди не показывается. Вот почему его здесь нет, он остался под Эксетером.

— Что с ним такое?

— В заду шишки повскакивали, а поход все только усугубил. Он не скоро сможет сесть на лошадь.

— Откуда ты узнал?

— Да с танами поболтал.

— Что ж, тем проще, — подытожила Рагна. — Я, пожалуй, притворюсь, что хочу назначить Уигельма. Когда объявят, что он хворает, ты, будто с неохотой, согласишься его заменить.

Ден кивнул:

— Уинстен и его дружки будут против, но большинство танов меня поддержит. Разумеется, они меня не любят, ведь я заставляю их платить подати, но они хорошо знают, что я сведущ в войне.

— Проведем суд завтра утром, после завтрака, — предложила Рагна. — Надо напомнить всем, кто тут по-прежнему главный.

— Договорились, — ответил Ден.

* * *

Следующий день выдался на удивление теплым, даже с утра уже пригревало, но в соборе было прохладно, как всегда, когда Уинстен служил раннюю мессу. Он провел службу предельно торжественно. Ему нравилось делать то, что полагалось епископу, и он неизменно стремился обеспечивать видимость соблюдения приличий. Сегодня он молился за души тех, кто пал в схватках с викингами, и молил Господа исцелить страждущих, прежде всего элдормена Уилвульфа.

Правда, мысли его блуждали далеко. Нежданная недееспособность Уилвульфа нарушила хрупкое равновесие власти в Ширинге, и Уинстен отчаянно пытался узнать намерения Рагны. Быть может, ему представилась возможность существенно ослабить ее положение или даже полностью избавиться от нее. Он твердил себе, что должен быть готов ко всему, но для этого следовало выяснить, что на уме у чужестранки.

Прихожан собралось больше, чем обычно в будний день: в храм пришли близкие погибших воинов. Уинстен бросил короткий взгляд на паству и мгновенно выделил из толпы Агнес, невысокую и худощавую. В своем скромном платье служанки она ничем не выделялась, но ее глаза словно сигнализировали, что надо поговорить. Епископ приободрился, его надежды навредить Рагне изрядно возросли.

Минуло полгода с тех пор, как Рагна приговорила мужа Агнес к смерти, а сама Агнес согласилась быть шпионкой Уинстена в доме своей госпожи. За этот срок она ни разу не сообщила ничего полезного. Однако епископ старался встречаться с нею хотя бы раз в месяц, поскольку был уверен, что однажды она оправдает все ожидания. Он опасался, что желание мести в ее душе может угаснуть, а потому поддерживал с Агнес тесные отношения, обращался с нею скорее как с подругой, а не как со служанкой, беседовал заговорщицким тоном и не забывал благодарить за преданность. Незаметно он вкрался к ней в доверие и занял место ее покойного мужа, был ласков, но строг, и требовал беспрекословного подчинения. Чутье подсказывало ему, что это верный способ управлять этой женщиной.

Глядишь, сегодня он будет вознагражден за свое терпение.

Когда служба закончилась, Агнес задержалась, едва другие прихожане ушли, Уинстен поманил ее в алтарную часть, приобнял за костлявые плечи и увлек в уголок.

— Спасибо, что пришла, моя дорогая, — произнес он негромко и заботливо. — Я надеялся тебя увидеть.

— Я подумала, что ты, милорд, захочешь узнать, что замышляет Рагна.

— Конечно, конечно. — Уинстен всячески старался ей польстить, но так, чтобы она не вздумала себя переоценивать. — Ты моя любимая мышка, бесшумно проникаешь по ночам в мой дом, ложишься на мою подушку и шепчешь мне на ушко важные вести.

Агнес зарделась от удовольствия. А что она скажет, вдруг подумалось ему, если он сунет руку ей под юбку прямо тут, в соборе. Это была мимолетная слабость, от которой епископ отмахнулся: ею двигало желание обрести невозможное — важнейшее среди человеческих побуждений.

Она долго смотрела на него, и он ощутил необходимость разрушить собственные чары.

— Так что ты хотела мне рассказать?

Агнес взяла себя в руки:

— Рагна сегодня проведет суд, сразу после завтрака.

— Вот же неймется ей! — невольно восхитился Уинстен. — Узнаю твою госпожу. А причина какая?

— Будет назначать нового командира.

— Ага. — Об этом он как-то не подумал.

— Скажет, что хочет поставить во главе Уигельма.

— Он не может ездить верхом, потому сейчас и не с нами.

— Она это знает, но сделает вид, что удивлена.

— Хитро.

— Тогда кто-то скажет, что единственный выбор — шериф Ден.

— А, ее верный союзник! Боже милостивый, если она подомнет под себя суд, а Ден будет командовать войском, семью Уилфа попросту лишат власти!

— Так и я подумала.

— Спасибо, что предупредила.

— Что ты намерен делать, милорд?

— Пока не знаю. — Уинстен мысленно скривился: с этой женщиной он откровенничать ни за что бы не стал. — Но что-нибудь да придумаю благодаря тебе.

— Я рада.

— Скверные времена настали. Теперь ты должна рассказывать мне все, что она делает. Это очень важно.

— Можешь рассчитывать на меня, милорд.

— Возвращайся домой и продолжай слушать.

— Уже иду.

— Спасибо, моя мышка. — Он поцеловал ее в губы и выпроводил из собора.

* * *

На суд собрались немногие, поскольку уведомление сделали почти перед самым собранием. Но танов, которые вернулись в Ширинг вместе с войском, созвать удалось. Рагна восседала в кресле перед большой залой. Так раньше поступал Уилвульф, и она преднамеренно подражала мужу.

Однако она встала, чтобы заговорить. Высокий рост был ее преимуществом. Сама Рагна считала, что вожаки должны быть в первую очередь умными, а не высокими, но она заметила, что мужчины охотнее подчиняются собратьям высокого роста, и, будучи женщиной, постаралась использовать любое оружие в пределах возможностей.

На ней было коричнево-черное платье — темные цвета подчеркивали то обстоятельство, что она находится при исполнении обязанностей, а свободный покрой прятал очертания фигуры. Все ее украшения были крупными — и подвеска, и браслеты, и брошь с кольцами. Ничего сугубо женственного, ничего изысканного. Она оделась, чтобы править.

Утро было ее любимым временем для встреч. Мужчины по утрам более рассудительны и менее шумливы, после одной-то кружки слабого эля на завтрак. А вот после полуденной трапезы справиться с ними было бы гораздо труднее.

— Элдормен тяжело ранен, но есть все основания надеяться, что он поправится, — начала Рагна. — Он сражался с викингами, поскользнулся в прибрежной грязи, и конь ударил его копытом по голове.

Большинство, конечно, уже знало все подробности, но она сознательно все проговаривала, показывая, что вполне понимает случайности битвы.

— Всем вам известно, что такое порой случается. — Ей было приятно видеть одобрительные кивки. — Викинг, с которым бился элдормен, погиб, и его душа ныне терзается в адском пламени.

Эти слова таны тоже одобрили.

— Чтобы поправиться, элдормен нуждается в тишине и покое, он должен оставаться в постели, пока трещина в его черепе не зарастет. Вот почему дверь моего дома постоянно закрыта. Когда элдормен захочет кого-либо увидеть, он скажет мне, и я призову этого человека. Но никто не будет допущен без приглашения.

Рагна понимала, что владетелей такой оборот дел вовсе не порадует, и готовилась к возможному сопротивлению.

Зачин положил, разумеется, Уинстен:

— Ты не можешь прогонять братьев элдормена.

— Я никого не прогоняю. Я лишь следую указаниям своего мужа и пекусь о его благе. Если он захочет кого-то повидать, я не буду вмешиваться.

Гарульф, двадцатилетний сын Уилфа от Инге, сказал:

— Это неправильно. С тебя станется отдать нам приказ и притвориться, будто ты говоришь от имени отца.

Именно этого возражения Рагна ожидала. Она была уверена, что кто-то непременно заговорит об этом. Хорошо, что подставился, сам того не ведая, молодой воин, а не умудренный годами мужчина, — от возражений молодых отмахнуться проще.

Гарульф между тем продолжал:

— А вдруг отец умрет, пока ты держишь его взаперти? Как нам узнать правду?

— По запаху. — Рагна фыркнула: — Не мели ерунды.

Гита тоже не усидела:

— Почему ты не позволила отцу Годмеру вскрыть череп моего пасынка?

— Потому что в его черепе уже есть одна дыра. Тебе не нужны две дырки в заднице, а Уилфу ни к чему две дырки в голове.

Мужчины рассмеялись, Гита нахмурилась, но промолчала.

— Уилф рассказал мне о наших военных достижениях. — Вообще-то рассказал Бада, но это уточнять не обязательно. — Мы пока не добились успеха. Элдормен желает заново созвать войско, перевооружить его и покончить с викингами, но сам он не в состоянии повести вас на врагов. Потому мы собрались сегодня здесь, чтобы назначить нового командира. Уилф имен не называл, но я полагаю, что выбор очевиден — это брат элдормена Уигельм.

Немедленно подал голос Бада:

— Он не сможет, ему сейчас не сидится в седле.

Рагна притворилась удивленной:

— Что с ним такое?

— У него болит задница, — пояснил Гарульф.

Мужчины захохотали.

— Это называется почечуй, противная болячка.

— Значит, он и вправду не может сесть на лошадь?

— Нет.

— Что ж, — проговорила Рагна, словно размышляя вслух, — тогда следующим выбором мне видится шериф Ден.

Как и было условлено, Ден сделал вид, что сопротивляется:

— Миледи, человек знатный, сдается мне, подойдет лучше…

— А таны готовы предложить кого-то из своих рядов? — с сомнением в голосе спросила Рагна.

Уинстен встал со скамьи, на которой сидел, и шагнул вперед, привлекая всеобщее внимание:

— Сколько можно болтать попусту? — Он всплеснул руками и обвел собравшихся взглядом.

Сердце Рагны упало. Епископ что-то замыслил, а она этого не предусмотрела.

— Командиром должен быть сын Уилфа! — отчеканил Уинстен.

— Осберту всего два года!

— Я имею в виду его старшего сына. — Епископ широко улыбнулся: — То бишь Гарульфа.

— Но Гарульф всего лишь… — Рагна оборвала себя, осознав, что по-прежнему видит в Гарульфе подростка, хотя на самом деле ему уже двадцать, у него мускулистое мужское тело и густая борода. Он достаточно взрослый, чтобы возглавить войско. Другой вопрос, хватит ли ему ума.

— Все знают, что Гарульф храбр! — заявил Уинстен, и таны утвердительно загудели. Гарульф и вправду пользовался уважением воинов. Но захотят ли они, чтобы он командовал в бою?

— Но все ли согласны, что Гарульфу достанет ума?

Наверное, ей не стоило этого говорить. Наверное, этот вопрос должен был задать кто-то из танов, кто-то из воинов. Мужчины, тем более повоевавшие, всегда склонны презирать женское мнение о битвах. Своим замечанием она лишь помогла Гарульфу.

Бада прокашлялся:

— Гарульф, без сомнения, молод, однако в нем силен воинский дух.

Мужчины закивали.

Рагна предприняла последнюю попытку:

— У шерифа больше опыта.

— Верно! — согласился Уинстен. — По сбору податей!

Общий хохот показал Рагне, что она проиграла.

* * *

Эдгар не привык к неудачам. Когда затея провалилась, это потрясло его до глубины души.

Он хотел построить мост через реку вместо переправы Дренга, но это оказалось невозможным.

Вдвоем с Олдредом они сидели на скамье возле таверны, вслушиваясь в плеск воды, и Эдгар уныло разглядывал дело своих рук. Ему с огромным трудом удалось опустить на дно заготовку для одной сваи — простой ящик, заполненный камнями для тяжести и призванный послужить основанием опоры. Дальше он вытесал бревно из сердцевины дуба, достаточно толстое и способное выдержать вес людей и телег, пересекающих мост. Но, сколько ни бился, так и не сумел воткнуть это бревно в гнездо.

На бесплодные попытки ушел весь день, проведенный под палящим солнцем. Причем Эдгар мучился не один, ему помогала почти вся деревня. Один из новых жителей Дренгс-Ферри, Регенбальд-канатчик, изготовил — за немалую сумму — длинные веревки, и люди на обоих берегах тянули эти веревки, удерживая бревно на месте, а сам Эдгар с несколькими помощниками забрался на плот и долго пытался развернуть будущую опору в нужную сторону. Все было тщетно: течение сносило плот, веревки то натягивались сильнее, то ослабевали, а бревно никак не желало погружаться.

Сначала походило на какую-то диковинную игру, все смеялись и подшучивали друг над другом. Заодно с остальными веселились и те, кто от избытка усердия попадал в воду.

Умом Эдгар понимал, что загнать столб под воду и одновременно вставить его в гнездо на дне вполне возможно, однако ничего не получалось, люди понемногу разочаровывались и начинали злиться. Под вечер Эдгар сдался.

На закате монахи вернулись в монастырь, жители деревни разошлись по домам, а Эдгар остался на берегу осмысливать свое поражение.

Приор Олдред уговаривал его не спешить с выводами:

— Мы справимся, поверь. Нам нужно больше людей, больше веревок, больше лодок.

Эдгар промолчал. Спорить совершенно не хотелось.

— Твой плот сдвигался в сторону всякий раз, когда ты опускал столб в воду. Потому-то ничего и не вышло.

— Угу.

— А если перегородить реку вереницей лодок, от берега до берега, и связать их между собой, чтобы они не смещались так сильно?

— И где нам взять столько лодок? — угрюмо спросил Эдгар.

В предложении Олдреда, честно говоря, не было ничего невыполнимого. Связать лодки веревками или даже соединить прибитыми досками. Они, конечно, тоже будут двигаться, но более предсказуемо, в отличие от одиночного плота.

Олдред не унимался.

— Или даже разместить лодки в два ряда, с обеих сторон опоры…

Эдгар настолько утомился от напрасных трудов и настолько огорчился из-за своего провала, что обдумывать способы все исправить отказывался напрочь, однако неожиданно понял, что эти слова Олдреда его заинтересовали. Да, ряды лодок и вправду обеспечат куда более надежное расположение бревна, вот только в этом предложении все же было что-то неправильное. Он вообразил вереницу лодок в два ряда, от берега к берегу. Что мы имеем? Прочная опора под ногами, можно спокойно стоять и даже переходить с лодки на лодку…

Эдгар встрепенулся:

— Думаю, мы все-таки сможем поставить мост — на лодках.

Олдред нахмурился:

— Это как?

— Настил ляжет на лодки, а не на сваи в русле реки. — Эдгар пожал плечами: — Мне так кажется.

Олдред щелкнул пальцами:

— Ха! Я же видел что-то такое, когда проезжал через Нижние земли! Мост на веренице лодок. В тамошних краях такие мосты называют плавучими.

Эдгар пристально посмотрел на приора:

— Ты видел подобные мосты?

— Вот именно!

— Надо же! Я-то просто ляпнул, что в голову пришло. — Мысль захватила Эдгара целиком. — Лодки надо будет как-то крепить у берегов…

Олдред вдруг приуныл:

— Нам запретят перегораживать реку. По ней ведь плавают туда и сюда, редко, но плавают. Элдормен будет возражать, и король его поддержит.

— Можно сделать пустой проем между лодками, прямо под настилом, достаточно широкий, чтобы в него прошла обычная речная лодка.

— Ты уверен, что справишься?

Эдгар задумался. Сегодняшний опыт изрядно подорвал его уверенность в себе. Тем не менее он верил, что плавучий мост построить можно.

— Не знаю, — признался он и сам подивился собственной осторожности. — Но давай попробуем.

* * *

Лето закончилось, урожай был собран, и в самом начале осени епископ Уинстен выехал вместе с Гарульфом на соединение с войском соседней области Девон.

Священникам не полагалось проливать кровь. Это правило часто нарушалось, но Уинстен обычно использовал его как предлог оставаться дома: трусом он не был, просто не желал обрекать себя на тяготы и опасности полевой жизни.

Теперь же епископ присоединился к войску, чтобы проследить за Гарульфом. Превосходивший большинство местных мужчин ростом и телосложением, он как следует вооружился: помимо копья, как у всех, взял меч со стальным лезвием, шлем и кольчужную рубашку без рукавов.

С его подачи таны выбрали Гарульфа новым командиром, и Уинстен подтолкнул их к этому решению потому, что не видел иного способа сохранить власть над войском в руках семьи. Если Гарульф погибнет в бою, все пойдет прахом, так что за сыном Уилфа следовало проследить, особенно сейчас, пока Уилф болеет. Сыновья Рагны вырастут еще не скоро, и Гарульф вполне может унаследовать состояние и положение отца. Словом, этот юнец был ключом к сохранению власти семьи — не только над войском, но и над Ширингом со всеми окрестностями.

Дорога бежала по лесистым холмам. За день до назначенной встречи вышли из лесов на простор, очутились в продолговатой долине. В отдалении виднелась бурливая мелкая речушка, пестревшая порогами, ниже порогов она разливалась и превращалась в широкий и глубокий поток.

Шесть ладей викингов выстроились рядком на берегу поблизости от порогов. До них было приблизительно две мили, если мерить от того места, где располагался сейчас Уинстен, окруженный воинами Ширинга. С тех пор как Гарульфа выбрали командиром, это была первая встреча с врагом.

Под ложечкой засосало от предвкушения битвы, и Уинстен поморщился. Только глупец будет уверять, что не испытывает страха перед боем.

Викинги разбили лагерь прямо на берегу, поставили множество навесов на шестах. Над бесчисленными кострами плыли клубы дыма.

Навскидку северян было около сотни. Воинство Гарульфа насчитывало триста человек — пять десятков конных, все благородные, и двести пятьдесят пеших.

— Нас намного больше! — воскликнул довольный Гарульф, явно уже мечтавший о легкой победе.

Уинстен предпочел не торопиться.

— А вдруг это лишь те, кого мы видим? — рассудительно сказал он.

— Это как? Что значит — кого мы видим?

— Каждая ладья вмещает пятьдесят человек, может и больше принять, если потесниться. Значит, в Англию приплыли не меньше трех сотен викингов. Мы видим сотню, а где остальные?

— Да какая нам разница? Если их здесь нет, в битву они не встрянут!

— Я бы посоветовал подождать до встречи с войском Девона. Вместе мы станем куда сильнее. До завтра викинги никуда не денутся.

— Неужели? — Голос Гарульфа сочился презрением. — Мы и без того превосходим викингов числом, трое к одному, а ты хочешь, чтобы стало шесть к одному?

Стоявшие рядом воины расхохотались.

Ободренный их поддержкой, Гарульф продолжал:

— Дядя, хватит робеть! Нельзя упускать такую возможность!

Наверное, он прав, сказал себе Уинстен. Да и остальные, похоже, рвутся в схватку. Враг вроде бы слаб, запах крови будоражит дух… Нет смысла взывать к осмотрительности, кроме того, чрезмерно осмотрительные сражений не выигрывают.

Все же Уинстен попытался еще раз призвать к благоразумию:

— Давай подойдем поближе и проверим, прежде чем нападать.

— Ладно. — Гарульф огляделся: — Возвращаемся в лес, оставляем там лошадей. Потом пройдем вон за тем холмом, чтобы нас не заметили, и подберемся вплотную. — Он ткнул пальцем вперед: — Вон с того обрыва викинги будут как на ладони.

Разумный шаг, мысленно одобрил Уинстен, привязывая лошадь к дереву. Гарульф разбирается в ратном деле. Все в порядке.

Воины прошли сквозь лесок и перевалили через пологий холм, густо поросший деревьями. Затем повернули и направились вдоль долины, вверх по течению реки. Они шутили, похвалялись храбростью, высмеивали трусость, таким вот образом воодушевляя себя перед схваткой. Кто-то посетовал, что жаль после боя некого будет приласкать, ему в ответ посоветовали приласкать викинга помиловиднее, а еще кто-то глубокомысленно заметил, что ласки — дело такое, на вкус и цвет, тут уж все загоготали. Епископ не мог понять, то ли опытные воины уверены, что викинги пока далеко и ничего не услышат, то ли попросту беспечны.

Достаточно скоро Уинстен перестал понимать, где они находятся, но Гарульф нисколько не смахивал на человека, который заблудился. Чуть погодя вожак махнул рукой, подавая знак остальным, и двинулся по склону вверх, а через несколько ярдов и вовсе встал на карачки, чтобы подобраться к вершине ползком.

С макушки холма Уинстен увидел, что Гарульф и вправду вывел войско к тому самому обрыву, на который указывал раньше. Воины осторожно подползали к краю и старались не поднимать головы, чтобы их случайно не заметили снизу. А викинги продолжали заниматься повседневными делами: жгли костры, набирали воду из реки, — не подозревая, что за ними наблюдают.

К горлу подкатила тошнота. Уинстен различал лица северян, слышал обрывки фраз на языке, который отчасти напоминал англосаксонский. Было тошно от мысли, что он пришел сюда вместе с остальными убивать людей внизу, проливать их кровь, рубить им конечности и пронзать сердца в груди, чтобы они беспомощно валились наземь и заходились в мучительных воплях. Окружающие считали жестоким самого епископа, и он действительно был склонен к суровости, однако предстоящая бойня казалась жестокостью совсем другого рода.

Уинстен окинул взглядом берег. На той стороне реки земля полого поднималась. Если где-то здесь бродят остальные викинги, они, должно быть, ушли вверх по течению, мимо порогов, отправились на поиски деревень или монастырей, которые можно разграбить.

Гарульф отполз от края, не вставая, и прочие последовали его примеру. На безопасном удалении от вершины все молча поднялись, и Гарульф шевельнул рукой, давая знак. Все это происходило в полной тишине.

Уинстен ожидал, что вот-вот начнется новый военный совет, но его ожидания не оправдались. Гарульф прошел несколько шагов и свернул в овраг, что тянулся в направлении берега. Таны не отставали, простые воины наступали им на пятки.

Войско очутилось на виду у викингов. Все случилось настолько неожиданно, что Уинстен даже слегка растерялся. Воины Ширинга продолжали хранить молчание, выигрывая для себя дополнительные мгновения и сближаясь с врагом. Но один из викингов ненароком обернулся к холму, увидел вооруженных людей и громко закричал, предупреждая своих. Дальше молчать было бессмысленно. Под яростные вопли сотен глоток воинство устремилось на северян, размахивая оружием.

Уинстен стиснул в одной руке меч, другой крепче сжал копье — и присоединился к товарищам.

Похоже, викинги мгновенно сообразили, что обстоятельства против них. Они побросали костры и навесы и кинулись к кораблям, споро пересекли мелководье, принялись рубить веревки и взбираться на борт. Впрочем, англы уже были на берегу, а потому быстро нагнали заклятых врагов.

Оба воинства сошлись у реки. Кровожадность захлестнула волной, прогнав все прочие чувства и мысли, Уинстен прыгнул в воду, охваченный непреодолимой жаждой чужой крови. Он вонзил копье в грудь викинга, который повернулся было к нему лицом, а затем ударил мечом в левой руке другого, который пытался бежать. Оба упали, Уинстен не потрудился проверить, мертвы они или нет.

Англы наступали по мелководью, викинги пятились на глубину, поэтому отбиваться им было непросто. Таны кололи копьями и разили наповал мечами, первый же натиск обернулся гибелью десятков северян. Уинстен успел рассмотреть, что среди северян преобладали пожилые и плохо вооруженные — у некоторых, похоже, вовсе не было оружия, наверное, побросали при бегстве. По всей видимости, лучшие бойцы викингов ушли разбойничать, а эти так, подручные и мало на что годные.

Первоначальный приступ ярости миновал, епископ вернул себе самообладание и теперь старался держаться поближе к Гарульфу.

Некоторые викинги все же добрались до кораблей, но толку от этого было мало. Вывести сразу шесть ладей от берега на середину реки не так-то просто, даже если на каждой полный состав гребцов, а когда на борту всего несколько человек, да и те охвачены страхом и желанием спасти свою шкуру, это и подавно задача невыполнимая. Ладьи медленно отплывали, то и дело сталкиваясь. Вдобавок беглецы на борту служили отличной мишенью для горстки английских лучников, которые расположились чуть в сторонке и стреляли поверх голов своих товарищей.

Схватка стремительно перерастала в резню. Когда в бой втянулись все воины Ширинга, то на каждого викинга пришлось по три англа. Река потемнела от крови, повсюду валялись мертвые тела и звучали стоны умирающих. Уинстен отступил назад, тяжело дыша и стискивая рукоять окровавленного меча. Что ж, Гарульф оказался прав, когда настоял на нападении.

Тут епископ краем глаза уловил какое-то движение, обернулся — и похолодел от ужаса.

К реке мчались сотни викингов. Видимо, они до сих пор прятались за пологим холмом. Северяне прыгали по порогам, с камня на камень, и стремительно пересекали мелководье. Миг — и они очутились за спинами англов, которые наконец-то стали к ним разворачиваться. Над рекой раскатился многоголосый рев.

Вне себя от страха, Уинстен осознал, что теперь уже викинги превосходят англов числом. Хуже того, северяне были вооружены длинными копьями и топорами и выглядели намного моложе и крепче тех людей, которые еще недавно готовили еду в лагере на берегу. Викинги внезапно бросились врассыпную, и епископ догадался, что они рассчитывают окружить противника и загнать того в воду.

На лице Гарульфа застыло растерянное выражение.

— Прикажи отступать! — крикнул Уинстен вожаку. — Уходим вдоль берега, вниз по течению, не то нас всех перебьют!

Увы, Гарульф не откликнулся.

«Я ошибался, — думал Уинстен, терзаясь бесплодными сожалениями. — Гарульф не может командовать людьми, он просто болван. Эта ошибка может стоить жизни».

Между тем Гарульф уже схватился с громадным рыжебородым викингом. На глазах Уинстена он получил скользящий удар по правой руке, выронил меч и упал на одно колено, следом ему прилетело молотом по голове от какого-то обезумевшего англа, который тоже накинулся на рыжебородого.

Уинстен отбросил все сожаления и усилием воли подавил страх. Битва проиграна, в этом сомнений не осталось. Гарульфу грозит опасность быть убитым или попасть в плен, а то и в рабство. Чтобы спастись, нужно отступить, и выживут, скорее всего, те, кто поймет это раньше остальных.

Рыжебородый викинг неистово бился с англом-берсерком, и на епископа пока никто не обращал внимания. Уинстен сунул меч в ножны, воткнул копье в прибрежный ил, затем наклонился, подхватил потерявшего сознание Гарульфа и перекинул обмякшее тело через левое плечо. Выдернул копье правой рукой, развернулся и побрел прочь.

Гарульф, конечно, выделялся среди сверстников ростом и телосложением, однако Уинстен и сам был силен, как положено зрелому мужчине, которому еще не исполнилось сорока лет. Он нес Гарульфа довольно легко, вот только идти быстро не получалось, и он непрестанно спотыкался, пока пробирался по берегу в сторону оврага.

На ходу он оглянулся и увидел, что один из викингов отделился от столпотворения на берегу и бежит к нему.

Уинстен заставил себя ускорить шаг. Склон пошел вверх, дышать стало тяжело, за спиной все громче топали. Епископ постоянно оглядывался и убеждался, что викинг неумолимо его настигает.

Все, медлить больше нельзя. Уинстен развернулся, припал на одно колено, скинул Гарульфа с плеча и выставил перед собой поднятое копье. Викинг было замахнулся топором для смертельного удара, но Уинстен его опередил. Железное острие копья вонзилось викингу в горло, Уинстен навалился всем весом на древко. Наконечник вскрыл плоть, рассек мышцы и сухожилия, пронзил мозг и вышел наружу на затылке. Викинг умер, не издав ни звука.

Уинстен поднял Гарульфа и пошел вверх по оврагу. На макушке холма он оглянулся. Англов все-таки окружили, весь берег был устлан мертвыми телами. Немногим удалось отбиться, и они пытались убежать вдоль реки. Не исключено, что это вообще единственные выжившие.

В сторону Уинстена никто не смотрел.

Епископ спустился с холма, удостоверился, что его не преследуют, после чего направился к тому леску, где англы перед боем привязали своих лошадей.

* * *

Когда с Уилфом случилось очередное недолгое просветление, Рагна рассказала ему о битве:

— Уинстен доставил Гарульфа домой. Твой сын выживет, но почти все войско Ширинга уничтожено.

— Гарульф храбрый парень, но не вожак, — проговорил элдормен. — Его не следовало назначать командиром.

— Это Уинстен настоял. Теперь сам твердит, что ошибался.

— Зря ты его не остановила.

— Я пыталась, но все мужчины хотели Гарульфа.

— Да, он им нравится.

Все как в старые добрые времена, подумалось Рагне, они с Уилфом разговаривают на равных, каждый интересуется мнением другого. Его хворь их сблизила, они часто бывали вместе, куда чаще, нежели раньше, Рагна не покидала мужа ни днем, ни ночью, заботилась о нем и правила его владениями от имени элдормена. Уилф, похоже, был ей за это признателен.

Она признавалась себе, что сближение произошло вопреки ее истинным желаниям. Что бы ни случилось дальше, уже не вернуть тех чувств, которые она испытывала когда-то. А вдруг он захочет возобновить прежние страстные отношения? Как быть в этом случае?

Времени поразмыслить было в достатке. Сейчас Уилфу было не до плотских радостей: Хильди не переставала напоминать, что любое резкое движение способно ему навредить, — но рано или поздно он поправится, а тогда, возможно, пожелает вновь предаться страсти первых дней совместной жизни. Вдруг призрак гибели его вразумил? Вдруг он спохватится, прогонит Карвен с Инге и останется с женщиной, которая его выходила?

Рагна знала, что ей придется принять любой его выбор. Она его жена, она подчинится мужу. Но это вовсе не то, чего ей хочется на самом деле.

— А потом викинги ушли столь же неожиданно, как появились, — сказала она, продолжая разговор. — Думаю, им просто стало скучно.

— У них так заведено: внезапное нападение, наугад, победа или неудача, а потом возвращение домой.

— Судя по всему, они отплыли на остров Уайт. Похоже, собираются там зазимовать.

— Опять? Они что, туда переселились?

— Не знаю. Мне страшно, Уилф. Я боюсь, что они вернутся.

— Это уж точно, — ответил он. — Что касается викингов, вот в этом можно не сомневаться. Они непременно вернутся.

30

Февраль 1002 г.

— Твой мост — истинное чудо, — сказал Олдред.

Эдгар улыбнулся. Он был чрезвычайно доволен, особенно когда вспоминал первую неудачу.

— Ну, ты к нему тоже причастен.

— Я лишь предложил, а ты осуществил.

Они стояли возле церкви, глядя на реку. Оба кутались в плотные накидки, защищавшие от зимнего холода. Эдгар надел шапку на меху, а вот Олдред обошелся капюшоном своего монашеского рубища.

Эдгар с гордостью рассматривал мост. В точности как предлагал когда-то Олдред, по обе стороны реки стояли лодки, торчавшие из воды двумя полуостровами. Они крепились веревками к прочным причалам на берегах, и эта особенность позволяла мосту немного смещаться под напором течения и ветра. Эдгар сам наделал множество плоскодонок, причем у тех, что ближе к берегу, борта были низкие, а у тех, что дальше, постепенно поднимались. Поверх лодок уложили дубовые балки, а по ним настелили ровное деревянное полотно. Посередине, в месте самого высокого пролета, в веренице лодок зияла щель — там должны были проходить плоты и рыбацкие суденышки.

Жаль, что Рагна этого не видит. Эдгару так хотелось заслужить ее восхищение. Он живо вообразил, как она смотрит на него своими зелеными глазами и говорит: «Ой, до чего же здорово! Ты такой умный и столько знаешь! Выглядит великолепно, правда!» Приятное тепло распространилось из груди по его телу, словно он выпил кружку медового отвара.

Оглядывая дома Дренгс-Ферри, Эдгар вспоминал тот дождливый день, когда впервые встретил Рагну. Она была прелестной голубкой, присевшей отдохнуть на ветку дерева. Неужели он сразу в нее влюбился? Может быть, может быть.

Интересно, как скоро она снова наведается сюда?

— О ком ты думаешь? — спросил Олдред.

Эдгар вздрогнул, этот вопрос вырвал его из грез, и он не нашелся с ответом.

— Очевидно, о любимом человеке, — продолжал приор. Такая проницательность повергала в смущение. — Это понятно по твоему лицу.

Эдгар прокашлялся:

— Мост придется чинить, конечно. Но если за ним ухаживать, он прослужит сотню лет.

Мысли о Рагне не желали уходить. А вдруг она больше не приедет в Дренгс-Ферри? Это же глушь, что ей тут делать?

— Только посмотри на людей! — не унимался Олдред. — Это ли не успех?!

Мостом уже вовсю пользовались. Деревенские пересекали реку, чтобы купить рыбу и посетить службу в церкви. Более сотни человек собрались в храме на Рождество и стали очевидцами явления святого Адольфа.

Каждый, кто переходил мост, платил по фартингу — и отдавал столько же, чтобы вернуться обратно. Доходы монахов неуклонно росли.

— Ты молодец, спасибо тебе — и хвала Господу, что Он нас свел! — твердил Олдред.

Эдгар покачал головой:

— Благодари свою настойчивость. Тебе выпало немало испытаний, в основном из-за злых умыслов твоих врагов, но ты не сдался. Всякий раз, когда тебя сбивают с ног, ты поднимаешься и начинаешь все заново. А я не перестаю удивляться.

— Ого! — воскликнул Олдред с необычайно довольным видом. — Вот это похвала!

Эдгар знал, что приор в него влюблен, но эта любовь была безнадежной, ибо Эдгар никогда и ни за что не ответил бы ему взаимностью. Так что Олдред обречен страдать.

Как и сам Эдгар, впрочем. Он любил Рагну, однако прекрасно понимал, насколько она далека. Она никогда и ни за что не снизойдет до простого строителя.

Олдред, похоже, со временем примирился с текущим положением дел. Он был уверен, что никогда не согрешит с Эдгаром, поскольку Эдгар никогда этого не захочет.

Эдгар же всем сердцем жаждал воплотить свою любовь к Рагне в нечто существенное. Он хотел познать ее, жениться на ней, проснуться утром и увидеть ее головку на его подушке. Он хотел невозможного.

Ладно, что толку изводить себя глупыми мыслями?..

— В таверне многолюдно, — сказал Эдгар, намекая, что пора бы уйти от опасных разговоров.

Олдред кивнул:

— А все потому, что Дренга нет и никто не грубит посетителям. Так было всегда, стоило ему куда-то уехать.

— Где он пропадает?

— В Ширинг отправился. Наверняка с какой-то гнусной целью.

— Может, решил пожаловаться мост.

— Пожаловаться? Кому?

— Верно подмечено, — согласился Эдгар. — Уилвульф, по слухам, еще болен, а Рагна Дренга давно недолюбливает.

Приятно было сознавать, что деревня оживает. Эдгар разделял привязанность Олдреда к этому поселению и тоже хотел, чтобы оно богатело. Всего несколько лет назад это была полная глухомань — несколько домишек, жителей которых обирали два лентяя, Дегберт и Дренг. Теперь появились монастырь, рыбная лавка, мост — и собственный святой.

Кстати… Эдгар спохватился, что чуть не забыл о важном деле:

— Рано или поздно нам придется возвести стену.

Олдред выглядел удивленным:

— Зачем? Какая опасность может нам грозить?

— Каждый год викинги все глубже проникают на запад Англии. Если наша деревня продолжит богатеть, скоро они сочтут, что им стоит нас навестить.

— Они обычно идут вверх по рекам, но в Мьюдфорде их остановит отмель.

Эдгару вспомнились обломки ладьи викингов на морском берегу в Куме.

— У них легкие корабли, такие не составит труда протащить волоком по мелководью.

— Если так, они нападут на нас с реки, а не с суши.

— Значит, первым делом надо укрепить берег вокруг излучины. — Эдгар показал вверх по течению, где река изгибалась под прямым углом: — Я думаю насыпать земляной вал, быть может, обложить его частично деревом или камнем.

— А что по поводу стены на суше?

— Она должна начинаться от берега, сразу за пивоварней Лив.

— Тогда хозяйство твоих братьев окажется снаружи стены.

Эдгар пекся о братьях куда больше, чем они о нем, и был уверен, что им ничто не угрожает.

— Викинги обходят стороной отдельно стоящие дома, знают, что там почти нет поживы.

— Это верно.

— Дальше стена пойдет вверх по склону за домами — от дома Беббе, мимо Сердика и Эббы, Хадвина и Эльфбург, мимо мастерской Регенбальда-канатника, мимо лавки Букки до моего дома. Потом свернет направо, к реке, чтобы защитить участок под новую церковь, которую, надеюсь, мы когда-нибудь все-таки построим.

— Еще как построим! — заверил Олдред.

— Твоими устами, как говорится…

— Верь, и обрящешь, — подытожил приор.

* * *

Рагна наблюдала, как повитуха Хильди тщательно осматривает Уилфа. Хильди заставила элдормена сесть на табурет и поднесла свечу к его лицу, чтобы проверить рану на голове.

— Убери! — проворчал он. — Глаза режет.

Она переместила свечу ему за спину, чтобы пламя не светило в лицо. Притронулась к ране кончиками пальцев и удовлетворенно кивнула.

— Ты сытно питаешься? — спросила она. — Что ты ел на завтрак?

— Овсяную кашу с солью, — брюзгливо ответил Уилвульф. — Выпил кружку слабого эля. Скоро ноги протяну от такой еды.

Хильди покосилась на Рагну.

— Ему подали ветчину и вино, — вполголоса пояснила та.

— Не спорь со мной, женщина! — раздраженно бросил элдормен. — Я знаю, чем меня кормили!

— Как ты себя чувствуешь? — справилась Хильди.

— Голова болит, — сказал он. — В остальном все в порядке, в жизни не чувствовал себя лучше.

— Ясно. — Хильди кивнула и встала: — Думаю, ты полностью поправился. Поздравляю. Рагна, не сочти за труд меня проводить.

Колокол собора прозвонил к полуденной трапезе.

— Телесно он здоров, — поведала Хильди, когда они с Рагной вышли наружу. — Рана зажила, ему больше не требуется лежать в постели. Пусть отобедает сегодня в большой зале, а на коня может сесть хоть уже вечером.

Рагна кивнула.

— Плоть тоже можно тешить.

Рагна промолчала. Она утратила всякое желание плотской близости с мужем, однако, захоти он овладеть ею, она, конечно, не стала бы возражать. У нее было достаточно времени все обдумать, и она попросту смирилась с тем, что ей придется коротать век с мужчиной, которого она больше не любила.

— Ты, должно быть, заметила, что ум его не тот, каким был раньше, — продолжала Хильди.

Рагна снова кивнула. Это трудно было не заметить.

— Он не выносит яркого света, раздражается по пустякам, поддается унынию, страдает провалами памяти. Я повидала воинов, которым доставалось по голове от викингов, и потому смело могу утверждать, что у него все признаки душевной болезни.

Рагна это знала.

Хильди смущенно потупилась, будто она была повинна в тех малоприятных вестях, которые ей пришлось озвучить:

— Минуло уже пять месяцев, а улучшений нет и следа.

Рагна вздохнула:

— Стоит ли вообще их ждать?

— Никто тебе не ответит, госпожа. На все воля Всевышнего.

Эти слова повитухи Рагна истолковала как твердое «нет». Она дала Хильди два серебряных пенни.

— Спасибо за твои хлопоты.

— Всегда к твоим услугам, госпожа.

Рагна попрощалась с Хильди и вернулась в дом.

— Уилф, целительница сказала, что тебе можно отобедать в большом зале. Хочешь?

— Конечно! — воскликнул он. — А что, я обедаю где-то еще?

Он не бывал в большой зале почти год, но Рагна не стала его поправлять. Она помогла мужу одеться, взяла его за руку и провела через двор.

Полуденная трапеза была в разгаре. За столом сидели епископ Уинстен и Дренг. При появлении элдормена и его супруги разговоры стихли, все смешки прекратились: люди глазели на вошедших в изумлении — никто не предупреждал о возможном приходе Уилвульфа. Наконец все опомнились и дружно захлопали в ладоши. Уинстен встал, не переставая хлопать, и следом поднялись все остальные.

Уилф счастливо улыбался.

Рагна усадила мужа на привычное место и села рядом. Кто-то налил ему вина. Он одним глотком опорожнил кубок и попросил еще.

Ел Уилвульф от души, хохотал над обычными застольными шуточками и вообще со стороны казался прежним. Рагна знала, что это все видимость, которая раскроется, едва кто-нибудь попробует завести серьезный разговор, поэтому, сама того не замечая, она постоянно порывалась защищать Уилфа. Когда он ляпнул какую-то глупость, она засмеялась, показывая всем, что их господин просто забавляется; когда он стал нести откровенную чушь, она намекнула вслух, что кое-кто слишком много пьет. Поистине поразительно, сколько всякой ерунды можно выдать за пьяное мужское веселье.

К концу обеда Уилвульфа разобрало на похоть. Он просунул руку под стол и погладил бедро жены через шерсть платья, а затем медленно повел пальцы выше.

Вот оно, сказала себе Рагна.

Уже почти год она не обнимала мужчину, однако никакого желания телесной близости у нее не возникло. С другой стороны, если ему приятно, она будет покорной. Такова теперь ее жизнь, нужно к этому привыкать.

Тут в залу вошла Карвен.

Наверное, выскользнула украдкой из-за стола и бегала переодеваться, подумалось Рагне. На Карвен было черное платье, прибавлявшее возраст, и красные туфли, вполне достойные какой-нибудь шлюхи. Еще она умылась и теперь сверкала юношеским здоровьем и пылом.

Она мгновенно поймала взгляд Уилфа.

Тот широко улыбнулся, а затем вдруг наморщил лоб, словно пытался вспомнить, кто она такая.

Стоя в дверном проеме, она улыбнулась в ответ, затем повернулась и легким движением головы позвала его за собой.

Уилф выглядел растерянным. Так и должно быть, подумала Рагна. Он сидит рядом с женой, которая постоянно заботилась о нем последние пять месяцев, неужто он покинет ее ради какой-то рабыни?

Уилф встал.

Рагна в ужасе уставилась на него с открытым ртом, не в силах скрыть свои чувства. Это было уже слишком. «За что мне все это, Боже?» — мысленно простонала она.

— Прошу тебя, сядь, — прошипела она. — Не выставляй себя на посмешище.

Он посмотрел на нее с легким удивлением, затем отвернулся.

— Это было неожиданно, — сказал он, и все засмеялись. — Неожиданно выяснилось, что меня ждут.

«Нет, — подумала Рагна, — этого не может быть».

Увы, все происходило на самом деле. Она отчаянно пыталась сдержать слезы.

— Я вернусь к вам позже, — заявил Уилвульф, делая шаг к выходу.

У двери он остановился и обернулся — ему всегда было свойственно умение приберечь важные слова до нужного мгновения.

— Намного позже, — закончил он.

Мужчины захохотали, и элдормен ушел.

* * *

Уинстен, Дегберт и Дренг тихо покинули Ширинг в темноте, ведя лошадей в поводу, пока не оказались за городом. Лишь несколько доверенных слуг знали, что они уезжают, и Уинстен приложил все усилия к тому, чтобы круг посвященных не вырос. Помимо верховых лошадей, они взяли с собой вьючную лошадь, на которую нагрузили небольшой и увесистый бочонок, мешок с непонятным содержимым, а также еду и питье, но воинов в сопровождение брать не стали. Им предстояло сделать то, что должно было оставаться тайной.

Они принимали меры предосторожности, дабы никто не узнал их по пути. Даже втроем, без охраны, прятаться от случайных любопытных взглядов было непросто. Лысая голова Дегберта бросалась в глаза, у Дренга был запоминающийся пронзительный голос, а Уинстен и вовсе принадлежал к самым известным людям в окрестностях Ширинга и Кума. Поэтому все трое кутались в плотные накидки и скрывали лица, натянув капюшоны, в этом не было ничего необычного, с учетом холодной и сырой февральской погоды. Они деловито спешили мимо других путников, избегая разговоров, которые могли бы их выдать. Вместо того чтобы останавливаться на ночлег в таверне или в монастыре, где пришлось бы открыть лица, они в первый раз заночевали в лесном доме углежогов, людей угрюмых и нелюдимых: это семейство платило Уинстену за право заниматься своим ремеслом.

Чем ближе к Дренгс-Ферри, тем больше они опасались, что их опознают. На второй день пути, в миле или двух от цели, произошла встреча, которая всех изрядно напугала. На дороге они столкнулись с путниками, шагавшими в противоположном направлении: женщина держала на руках младенца, а мужчина нес ведро угрей, купленных, по-видимому, в рыбной лавке Букки, за родителями вприпрыжку бежали двое детей постарше.

— Я знаю эту семейку, — пробормотал Дренг.

— Я тоже, — сказал Дегберт.

Уинстен пустил лошадь рысью, его спутники сделали то же самое. Встречные вынужденно подались к краям дороги. Трое проскакали мимо, а крестьяне, поглощенные тем, как бы половчее увернуться от лошадиных копыт, вряд ли успели хорошенько разглядеть лица всадников. Оставалось надеяться, что встреча не обернется неприятностями.

Вскоре после этого они свернули с дороги на едва различимую тропинку среди деревьев.

Теперь вел Дегберт. Лес становился все гуще, они спешились и взяли лошадей под уздцы. Дегберт вывел их к старому полуразрушенному дому, в котором когда-то, должно быть, проживал лесник, но который давно стоял заброшенным. Покосившиеся стены и наполовину провалившаяся крыша обеспечили убежище на вторую ночь.

Дренг собрал охапку хвороста и запалил огонь кресалом. Дегберт разгрузил вьючную лошадь, а затем все трое постарались устроиться настолько удобно, насколько было возможно.

Уинстен сделал большой глоток из фляжки и протянул ее Дегберту.

— Надо отнести бочку смолы в деревню, — сказал он. — Никаких лошадей, чтобы лишнего шума не было.

— Я не могу, — сразу отказался Дренг. — У меня спина болит. Викинги…

— Знаю, знаю. Дегберт справится. А ты потащишь мешок с тряпьем.

— Он на вид довольной тяжелый.

Уинстен пропустил ворчание Дренга мимо ушей:

— Все очень просто. Запоминайте. Окунаете тряпки в смолу, затем привязываете их к мосту, лучше всего к веревкам и ко всяким торчащим деревяшкам. Не спешите, привязывайте крепко, чтобы не испортить все. Потом берете сухую палку, поджигаете и поочередно подносите ее к тряпкам, не пропуская ни единой.

— Вот это меня, признаться, беспокоит, — вставил Дегберт.

— Будет середина ночи. Несколько горящих тряпок никого не разбудят. Никто вам не помешает. Когда тряпки загорятся, тихо возвращайтесь на холм. Не шумите, не бегите, пока не отойдете подальше. Я буду ждать вас тут с лошадьми.

— Они догадаются, что это я устроил пожар, — сказал Дренг.

— Быть может, тебя и заподозрят, раз ты сглупил, когда прилюдно стал возражать против строительства моста. Сам ведь понимал, что останешься в одиночестве, что другие этот мост одобрят. — Уинстена частенько приводила в ярость беспросветная тупость людишек вроде Дренга. — Но потом вспомнят, что ты уехал в Ширинг. Два дня назад тебя видели в большой зале, послезавтра увидят снова. Если кто-то сумеет просчитать, что тебе хватило бы времени за этот срок добраться до Дренгс-Ферри и вернуться обратно, я поклянусь, что мы трое все это время провели у меня дома.

— Наверняка обвинят разбойников, — заметил Дегберт.

Уинстен согласно кивнул:

— Да, разбойники — полезные козлы отпущения.

— Меня могут повесить, если поймают, — продолжал Дренг.

— Меня тоже! — вспылил Дегберт. — Хватит скулить! Мы делаем это ради тебя!

— Ага, рассказывай! Вы оба ввязались во все это потому, что ненавидите Олдреда!

Это была чистая правда.

Дегберт ненавидел Олдреда за то, что монах выгнал его из обжитого местечка. Что касается Уинстена, епископом двигали иные чувства. Треклятый Олдред снова и снова бросал ему вызов. Уинстен исправно его наказывал, но Олдред упорно отказывался усваивать урок. Это попросту бесило. Епископ давно привык к тому, что люди должны его бояться. Всякий, посмевший ему перечить, обречен прозябать в нищете и безвестности. Такой человек должен сгинуть бесследно. Ибо, если станет известно, что мерзавец Олдред выстоял в схватке с ним, другие могли бы посчитать, что им однажды тоже может повезти. Словом, Олдред был той трещиной в стене, из-за которой мог развалиться целый дом.

Уинстен прервал спор двоюродных братьев.

— Какая разница, почему мы это делаем? — спросил он, и в его голосе, как он ни старался сохранить самообладание, было столько ярости, что сообщники испуганно притихли. — Никого из нас не повесят. — Епископ сделал над собой усилие и заговорил более спокойно: — Если будет необходимо, я поклянусь, что мы невиновны, а клятвам епископов принято верить.

Он снова приложился к фляге, потом подбросил хвороста в огонь и велел братьям отдыхать.

— Я спать не буду, — прибавил он.

Они легли, закутавшись в накидки, а Уинстен остался сидеть у костра. Ему придется самому определить нужное время. Быть может, в точности определить середину ночи и не получится, но главное — убедиться, что жители деревни крепко спят, а монахи пока не собираются на заутреню.

Ему было неуютно, тело болело и ныло — сказывался почти сорокалетний возраст, и Уинстен спрашивал себя, так ли необходимо было ночевать в лесу вместе с Дегбертом и Дренгом. Впрочем, вопрос не имел смысла, поскольку ответ был ясен заранее: следовало удостовериться, что эти двое выполнят порученное им дело ответственно и осмотрительно. Как и всегда, успех любого важного начинания обеспечивало только личное, непосредственное участие в событиях.

Нет, не зря он отправился с племянником. Если бы не он, Гарульф бы точно погиб. Конечно, епископам не полагалось ввязываться в сражения. Но Уинстен не был обычным епископом.

Пока ждал, сидя у огня, он размышлял о болезни своего брата Уилфа и последствиях этой хвори для Ширинга. Уинстен отлично понимал, что о полном исцелении говорить не приходится. Рагна по-прежнему выступала главным звеном передачи распоряжений элдормена, по-прежнему решала, что и кому делать, а затем притворялась, будто ее слова одобрены мужем. Охранял элдормена Берн Великан, а шериф Ден теперь командовал теми воинами, которые еще остались в Ширинге. Даже выздоровление Уилфа стало для этой чужестранки поводом лишний раз подчеркнуть свою власть.

Уинстена с Уигельмом ловко и умело отодвинули. Они сохраняли былые полномочия — Уинстен в епархии, Уигельм в Куме, — однако почти лишились общего влияния. Гарульф оправился от ран, но та битва с викингами стоила ему доброго имени, и он утратил доверие. Гита уже давно стала, по сути, приживалкой, так что Рагна властвовала безраздельно.

Как ни жаль, Уинстен ничего не мог с этим поделать.

Он бодрствовал, не испытывая ни малейших позывов ко сну. Неразрешимые на первый взгляд задачи, над которыми он ломал голову, прогоняли даже намеки на дремоту. Время от времени он делал несколько глотков вина, но не слишком-то в этом усердствовал, и подбрасывал в огонь хворост — ровно столько, чтобы костер продолжал гореть.

Когда он решил, что время пришло, то разбудил Дегберта и Дренга.

* * *

Бриндл зарычал среди ночи, и Эдгар приподнял голову, толком не проснувшись. В рычании, которое он спросонья воспринимал довольно смутно, звучало предупреждение: поблизости кто-то ходит, но этот кто-то — не чужак, а знакомый. Сообразив, что от него ничего не требуется, Эдгар снова заснул.

Спустя некоторое время пес залаял. На сей раз все было иначе. В настойчивом, испуганном лае ясно слышалось: «Проснись скорее, хозяин, мне очень страшно».

Эдгар уловил запах гари.

В его доме всегда попахивало дымком, как повсюду в Англии, но сейчас запах был другой — резкий, плотный, слегка едкий. В первый же миг бодрствования мелькнула мысль о смоле, а затем Эдгар осознал, что стряслось что-то очень и очень скверное, и вскочил, полный дурных предчувствий.

Он распахнул дверь — и пошатнулся, будто от удара. В ночи жарко пылал плавучий мост, источая тот самый запах. Языки пламени лизали древесину сразу в дюжине мест, на поверхности воды мельтешили в безумной пляске их отражения.

Мост горел, и спасения не предвиделось.

Как был, босиком, он побежал к берегу, позабыв, что на дворе зима. За те мгновения, которые потребовались, чтобы добраться до кромки воды, огонь разгорелся пуще прежнего. Все равно надо что-то делать!.. Вокруг полным-полно воды. Эдгар ступил в реку, зачерпнул ладонями воду и плеснул на горящие бревна.

Разумеется, это было бесполезно. На миг-другой он поддался приступу страха и отчаяния, потом заставил себя успокоиться, глубоко вдохнул и огляделся. Все дома в деревне словно купались в оранжево-красных отблесках, но никто из жителей, похоже, не проснулся.

— Помогите! — крикнул Эдгар, срывая голос. — Сюда, скорее! Пожар! Пожар!

Он бросился в таверну и забарабанил в дверь. Мгновение спустя открыла Блод — глаза навыкате, темные волосы всклокочены.

— Неси ведра и горшки! — крикнул Эдгар. — Живее!

Блод, не проронив ни слова, с завидным спокойствием пошарила за дверью и протянула ему деревянное ведро.

Эдгар метнулся обратно к реке и принялся заливать пламя из ведра. Вскоре к нему присоединилась Блод, а также жены Дренга — Этель с большим глиняным кувшином и Лив с увесистым железным котлом.

Этого было мало. Пламя распространялось быстрее, чем его успевали тушить.

Появились другие жители деревни: Беббе, Букка, Сердик и Эбба, Хадвин и Эльфбург, Регенбальд. Все собирались впопыхах и примчались на берег с пустыми руками.

— Тащите горшки, олухи! — напустился на них Эдгар, вне себя от переполнявших его чувств. — Горшки!

Люди догадались, что без емкостей для воды они мало чем могут помочь, и разбежались по домам за подходящим снаряжением.

Между тем пожар быстро разрастался. Смолой больше не пахло, но огонь охватил все плоскодонки, и даже кое-где загорелись дубовые балки.

Из монастыря выскочил Олдред с остальными монахами, все несли горшки, кувшины и бочонки.

— Идите вон туда! — прокричал Эдгар и для верности махнул рукой.

Олдред послушался, и монахи стали поливать мост с другой стороны.

Очень быстро собралась вся деревня. Те немногие, кто умел плавать, переплыли холодную реку и попробовали справиться с пламенем на дальнем конце моста. Но Эдгар видел, хоть и отказывался это признавать, что битва складывается скверно, а исход предрешен.

Прибыла настоятельница Агата вместе с двумя другими монахинями, пригнавшими крошечную монастырскую лодку.

Лив, старшая жена Дренга, похоже, не успела толком протрезветь от выпитого вечером эля. Она кое-как выбралась из реки и пошатнулась от изнеможения. Еще не хватало, чтобы она упала в огонь! Эдгар сделал шаг в ее сторону. Лив опустилась на колени в прибрежную грязь, качнулась вбок… В следующий миг ее волосы ярко запылали.

Она закричала от боли, вскочила и слепо побежала неведомо куда, удаляясь от воды, которая могла ее спасти. Этель устремилась за нею, но Эдгар оказался быстрее. Он бросил ведро, одним прыжком догнал Лив — и увидел, что она сильно обгорела: кожа ее лица почернела и потрескалась. Он уложил женщину на землю. Нести ее обратно к реке было некогда, она умрет раньше, чем очутится в воде. Эдгар стянул с себя рубаху и обернул голову Лив, мгновенно потушив пламя.

Подошла настоятельница Агата, наклонилась и осторожно приподняла рубаху Эдгара над лицом Лив. К полотну пристали волосы и обожженная кожа. Настоятельница притронулась к груди Лив, пытаясь различить сердцебиение, и печально покачала головой.

Этель разрыдалась.

Эдгар услышал громкий скрип, похожий на стон великана, а следом раздался оглушительный плеск. Он обернулся и увидел, что дальний конец моста обрушился в реку.

На берегу, сразу за мостом, в свете пламени виднелось что-то странное, почти неуместное. Эдгар бросился туда, наплевав на то, что разгуливает среди людей совершенно голым. На берегу валялась наполовину сгоревшая тряпка. Он понюхал ее и убедился, что тряпка пропитана смолой.

Пламя угасало, и в его отблесках Эдгар разглядел своих братьев, Эрмана и Эдбальда, спешащих по берегу вместе с Квенбург, которая одной рукой прижимала к груди полуторагодовалого Беорна, а другой тащила за собой четырехлетнюю Уинни. Теперь точно вся деревня в сборе.

Он показал тряпку Олдреду:

— Посмотри-ка.

Сначала Олдред не понял:

— Что это?

— Эту тряпку пропитали смолой и подожгли. Очевидно, она свалилась в воду, поэтому сгорела не полностью.

— Хочешь сказать, она висела на мосту?

— Как по-твоему, отчего загорелся мост? — Другие жители деревни стали собираться вокруг Эдгара и настороженно прислушиваться. — Грозы не было, молнии не били. Дом может загореться от искры из очага, но с какой стати гореть мосту посреди зимы?

Только теперь он ощутил холод и зябко поежился.

— Значит, нарочно все устроили, — проговорил Олдред.

— Когда я заметил пламя, мост горел в дюжине разных мест. Случайный пожар начинается в одном месте. Это был поджог.

— Но кто это сделал?

Стоявший рядом Букка не замедлил с ответом:

— Точно Дренг. Он ненавидит мост.

Сам Букка, наоборот, всячески расхваливал мост, приносивший ему изрядную прибыль.

Толстуха Беббе покачала головой:

— Если это был Дренг, он погубил свою жену.

Монахи дружно перекрестились, старый Татвин сказал:

— Да примет Господь ее душу.

— Дренг в Ширинге, — возразил Олдред. — Он не мог ничего поджечь.

— А кто тогда? — спросил Эдгар.

Ему не ответили.

Эдгар оглядел догорающий мост, прикидывая причиненный ущерб. Дальний конец утонул. На ближнем конце еще тлели угли, остатки настила неумолимо клонились к воде.

Чинить бессмысленно. Тут просто нечего чинить.

Блод подала ему накидку. Лишь мгновение спустя он понял, что это его собственная накидка. Должно быть, рабыня сходила к нему домой за одеждой и не забыла прихватить башмаки.

Он завернулся в накидку, но замерз настолько, что никак не мог обуться. Блод встала перед ним на колени и помогла просунуть ноги в башмаки.

— Спасибо, — прошептал Эдгар.

Потом он заплакал.

31

Июнь 1002 г.

Рагна сидела верхом на лошади и с высоты холма смотрела на деревню Дренгс-Ферри. Разрушенный мост торчал подобием виселицы на рыночной площади. Почерневшие балки перекручены, многие переломаны, от дальнего торца не осталось ничего, кроме глубоко вкопанного устоя: ни плоскодонок, ни настила, опаленные балки неряшливой грудой валялись на берегу. На ближней стороне лодки уцелели, но их завалило обломками обгорелого дерева, и они смотрелись жалко и печально, как напоминание о давно минувшем славном прошлом.

Она сочувствовала Эдгару. Он столько говорил о своем мосте, когда они встречались в Оутенхэме и Ширинге, так расписывал трудности строительства, столько рассуждал о запасе прочности — ведь мост должен выдерживать груженые телеги — и так восторгался красотой хорошо подогнанных друг к другу дубовых досок. Он вложил душу в этот мост и теперь, должно быть, просто убит горем.

Никто не знал, кто устроил пожар, однако Рагна почти не сомневалась в имени виновника. Лишь епископ Уинстен по своей злобе мог сотворить такое, и лишь ему хватило бы ума избежать наказания.

Она надеялась повидать Эдгара, поговорить с ним о каменоломне, но не позаботилась выяснить заранее, здесь он или в Оутенхэме. Будет, конечно, жаль разминуться с ним, впрочем, сегодня она все-таки приехала в деревню совсем с другой целью.

Рагна легонько стукнула пятками по бокам Астрид и направила кобылу вниз по склону. За нею двинулись остальные: Уилвульф, горничная Агнес — Кэт осталась следить за детьми, — а также Берн Великан и шестеро других воинов.

Уилвульф коротал дни с Рагной, подчиняясь ее опеке, а ночи проводил с Карвен. Он явно был доволен тем, что в этом отношении ничуть не изменился после болезни. Рагна для него была своего рода пиршественным столом, за которым он мог выбирать любое блюдо, пренебрегая прочими. Он гладил ее тело, пока не отвлекался на более юное, и сильнее прежнего полагался на ее рассудительность в делах управления, но в целом вел себя так, словно она — не его жена, а одна из любимых лошадей.

За те дни, которые миновали после его телесного выздоровления, Рагна только укрепилась в ощущении, что ему грозит опасность: ее чутье настойчиво об этом предупреждало. Она приехала в Дренгс-Ферри, чтобы все поправить, ибо ей требовалась поддержка, которую она рассчитывала здесь найти.

В деревне, как обычно, пахло свежесваренным элем. Рагна проехала мимо дома, возле двери которого красовалась каменная плита с изображением серебристой рыбины, судя по всему, это была местная рыбная лавка. С северной стороны маленькой церкви виднелась новая каменная пристройка.

К тому времени, как они с Уилвульфом добрались до монастыря, Олдред и братия успели выйти наружу, чтобы поприветствовать гостей. Уилфу и остальным мужчинам из отряда предстояло ночевать тут, а Рагна с Агнес думали переправиться на Остров прокаженных и расположиться в женском монастыре, где их наверняка радушно — если не сказать больше — примет настоятельница Агата.

Почему-то вспомнилась первая встреча с Олдредом — та давняя, еще в Шербуре. Настоятель сохранил привлекательность, но его лоб прочертили тревожные морщины, которых не было пять лет назад. По подсчетам Рагны, ему еще не исполнилось и сорока, но выглядел он старше.

Она поздоровалась и спросила:

— А где все, кого я просила созвать?

— Ждут в церкви, как ты и наказывала, госпожа.

Она повернулась к Уилфу:

— Ты не против позаботиться о лошадях?

— Звучит неплохо, — покладисто ответил муж.

Рагна с Олдредом направились в церковь.

— Вижу, вы построили что-то новенькое.

— Благодаря тому камню, который ты, госпожа, щедро выделила нам без платы, и благодаря строителю, который берет уроки чтения и письма вместо денег.

— Ты об Эдгаре?

— О нем, конечно. В новом приделе хранятся мощи святого Адольфа.

Они вошли в церковь. В нефе поставили столик, на котором разместили пергамент, флакон с чернилами, несколько перьев и перочинный нож для их заточки. На скамьях позади столика сидели в ожидании епископ Норвудский Модульф и шериф Ден.

Рагна была уверена, что Олдред ее поддержит, а суровый шериф Ден, посвященный в ее замыслы, дал согласие заблаговременно. Но вот Модульф, остролицый и проницательный, внушал опасения: он поможет, только если сочтет, что затея имеет смысл, никак иначе.

Рагна подсела к гостям:

— Спасибо, милорд епископ, и тебе, шериф, что откликнулись на мое приглашение.

— К твоим услугам, миледи, — отозвался Ден.

Модульф осторожничал:

— Очень хочется узнать причину этого загадочного приглашения.

Рагна сразу приступила к делу:

— Как вы знаете, элдормен Уилвульф телесно вполне здоров, но вечером за ужином у вас наверняка появится повод усомниться в здравости его рассудка. Не буду лукавить — он уже не тот человек, каким был раньше, и все признаки указывают на то, что он никогда не станет собою прежним.

Ден коротко кивнул:

— Ну да, я так и думал…

— Что значат эти слова насчет здравости рассудка? — уточнил Модульф.

— Память его подводит, он путается в числах и делает нелепые ошибки, тем более досадные, что все происходит на людях. Так, он назвал тана Деормана из Норвуда Эммой и предложил ему тысячу фунтов за коня. Разумеется, если я рядом — а это бывает почти всегда, — я всячески стараюсь показать, что он шутит…

— Скверные новости, — задумчиво произнес епископ.

— Сами понимаете, в таком состоянии он вряд ли способен вести войско на викингов.

Олдред помялся:

— Госпожа, я слышал, как ты велела ему отправляться на конюшню, а он просто повиновался, как ребенок.

Рагна кивнула:

— Вот-вот. Прежний Уилф ни за что не потерпел бы приказов от жены. Но он стал другим, утратил былой задор.

— Это и вправду беда, — сказал Ден.

Рагна продолжала:

— До сих пор люди принимали мои объяснения, но это не может тянуться бесконечно. Самые дотошные, вроде Дена с Олдредом, уже заметили неладное, а вскоре и простолюдины станут обсуждать открыто.

Ден покачал головой:

— Когда элдормен слабеет, вверх начинают лезть честолюбивые и безнравственные таны.

— Как по-твоему, шериф, что может случиться? — спросил Олдред.

Ден не спешил с ответом, и вместо него ответила Рагна:

— Боюсь, его захотят убить.

Ден утвердительно кивнул — он думал ровно о том же самом, но не решался сказать вслух.

Воцарилось молчание.

Наконец Модульф прокашлялся:

— Какой помощи от нас с Олдредом ты ждешь, миледи?

Рагна подавила удовлетворенный вздох. Она добилась своего, убедила епископа в насущности угрозы. Теперь нужно подсказать ему решение.

— Мне кажется, я знаю способ защитить элдормена. Он сам заговорил о том, чтобы составить завещание. На англосаксонском, конечно, чтобы Уилф мог прочитать.

— Как и я, — вставил Ден. Среди знати и королевских назначенцев многие умели читать на англосаксонском, но латыни не знали.

— И что будет сказано в этом завещании? — справился Модульф.

— Уилф назовет нашего сына Осберта наследником своего состояния и полномочий, а мне будет поручено управлять делами от имени Осберта, пока мальчик не достигнет совершеннолетия. Уилф готов огласить свою волю сегодня — здесь, в церкви. Я прошу вас троих, как людей высокого положения, засвидетельствовать его намерение и поставить свои имена под завещанием.

— Миледи, я не искушен в таких делах, — признался Модульф. — Объясни, как завещание убережет Уилвульфа от гибели.

— Если кто-то и вправду злоумышляет против моего мужа, то исключительно ради того, чтобы самому стать элдорменом. Завещание ему помешает, ведь преемником и наследником становится Осберт.

Ден, представитель короля в Ширинге, не преминул заметить:

— Завещание не будет иметь силы, если его не утвердит король.

— Верно, — согласилась Рагна. — Потому, когда вы поставите свои имена на пергаменте, я обращусь к королю Этельреду и буду молить его об одобрении.

— Но что скажет король? — проговорил Модульф, косясь на шерифа.

— Наследование никоим образом не происходит по умолчанию, — разъяснил Ден. — Элдорменов назначает и утверждает король.

— Я не знаю, что скажет король, — Рагна не собиралась юлить. — Я знаю лишь, о чем стану его просить.

— А кому-нибудь ведомо, где король сейчас? — поинтересовался Олдред.

Как выяснилось, Ден это знал:

— Вообще-то движется на юг. Будет в Шерборне через три недели.

— Я обращусь к нему там, — заявила Рагна.

* * *

Эдгар знал, что Рагна прибыла в Дренгс-Ферри, но сомневался в том, стоит ли ему попадаться ей на глаза. Она ведь приехала не одна, а с Уилвульфом, и направилась в монастырь, где должна была состояться какая-то важная встреча — с людьми, чьи имена монахи никому не раскрывали. Поэтому он удивился и обрадовался, когда она вошла в его дом.

Словно солнышко вышло из-за туч… Ему вдруг стало трудно дышать, как если бы он бежал в гору. Она улыбнулась, и Эдгар почувствовал себя счастливейшим человеком на всем белом свете.

Рагна огляделась, и внезапно он посмотрел на обстановку дома ее глазами: неброская стойка с инструментами у стены, бочонок с вином и хранилище для сыра, из котелка над очагом приятно тянет травами… Бриндл дружелюбно завилял хвостом.

Она указала на шкатулку на столе:

— Как красиво! — Эдгар сделал шкатулку собственноручно и вырезал на ней узор из переплетающихся змей, которые обозначали мудрость. — Что ты хранишь в таком прелестном ящичке?

— Кое-что драгоценное. Твой подарок.

Он приподнял крышку шкатулки. Внутри лежала книжица под названием «Энигмата», сборник стихотворных загадок[47]. Рагна сама обожала эту книжку и подарила ее Эдгару, когда тот научился читать.

— Я и не знала, что ты сделал для нее отдельную шкатулку. Как мило с твоей стороны.

— Наверное, я единственный строитель в Англии, у которого есть книга.

Она снова улыбнулась:

— Господь в Своем промышлении сотворил тебя особенным, Эдгар.

Он понял, что краснеет.

— Мне так жаль, что твой мост сгорел! Я уверена, что здесь не обошлось без Уинстена.

— Да, я тоже так думаю.

— Ты сумеешь все восстановить?

— Сумею, но какой в этом прок? Чтобы снова спалили? Однажды Уинстену это сошло с рук, так что он захочет повторить.

— Быть может, ты и прав…

Эдгару надоело говорить о мосте.

— А как твои дела, госпожа? — спросил он, меняя тему.

Казалось, Рагна собиралась дать обычный уклончивый ответ, но, похоже, передумала:

— Сказать по правде, я совершенно несчастлива.

Эдгар опешил от подобной откровенности:

— Э… Жаль это слышать. Что стряслось?

— Уилвульф не любит меня. Знаешь, мне кажется, что он никогда меня не любил — ну, так, как я понимаю любовь.

— Вы же вроде были без ума друг от друга…

— О, какое-то время он и вправду не мог мною насытиться, но это все в прошлом. Теперь я для него вошла в число приятелей мужского пола. Он не возлегал со мной уже целый год.

Эдгару стало чертовски приятно, когда он такое услышал, но это была недостойная мысль, и оставалось надеяться, что на его лице ничего не отразилось.

Рагна как будто не заметила его смятения:

— Он предпочитает проводить ночи с рабыней. — В ее голосе сквозило презрение: — Ей всего четырнадцать.

Эдгару очень хотелось выказать сочувствие, но подобрать нужные слова оказалось непросто.

— Это… постыдно, — выговорил он наконец.

Рагна позволила себе проявить свои истинные чувства:

— Это вовсе не то, в чем мы клялись в церкви! Я бы никогда не согласилась на такой брак!

Желая узнать о ней как можно больше, он мысленно умолял ее продолжать.

— Как ты сейчас относишься к Уилвульфу?

— Я долго пыталась его любить, надеялась вернуть, мечтала, что рано или поздно он устанет от других и придет ко мне. Но теперь случилось кое-что еще. Тот удар по голове, в прошлом году, повредил его разум. Человека, за которого я вышла замуж, больше нет. В половине случаев, по-моему, он даже не помнит, что женат на мне. — Ее глаза наполнились слезами. — Он видит во мне мать, а не жену.

Эдгар осторожно потянулся к ней. Она не отпрянула. Он взял обе ее руки в свои ладони, и она слегка сжала его пальцы. Глядя на ее лицо, он испытывал истинное удовольствие. Слезы текли по ее щекам, будто капли дождя по лепесткам роз, а губы кривились от душевной боли, но для него Рагна в этот миг была прекрасна как никогда.

Они долго стояли вот так, замерев в неподвижности. Потом она отняла руки:

— Я все еще замужем.

Он промолчал.

Рагна вытерла лицо рукавом:

— Нальешь мне вина?

— Конечно. — Эдгар наполнил деревянную кружку вином из бочонка. Рагна выпила и вернула кружку.

— Спасибо. — Она явно успокоилась. — Мне пора за реку, в женский монастырь.

Эдгар усмехнулся:

— Не позволяй настоятельнице целовать тебя слишком часто.

Агата всем нравилась, но все знали, что она падка до красивых молодых женщин.

— Иногда быть любимым — это утешение. — Рагна посмотрела ему в глаза, и он сообразил, что она говорит и об Агате, и об их отношениях. Эдгар растерялся. Требовалось время, чтобы все обдумать.

Помолчав, Рагна спросила:

— Как я выгляжу? Догадаются ли люди, чем мы тут занимались?

«А чем мы занимались?» — удивился Эдгар.

— Ты выглядишь прекрасно, — ответил он, ничуть не кривя душой, и сам себя отругал за банальность. — Похожа на печального ангела.

— Вот бы мне ангельские способности, — вздохнула Рагна. — Тогда бы я столько всего сделала!

— А с чего начала бы?

Она улыбнулась, покачала головой — и ушла.

* * *

Уинстен снова беседовал с Агнес в углу алтарной части, в укромном уголке, где их вряд ли могли заметить прихожане. На алтаре лежала Библия, у ног епископа стоял ларец со святой водой и хлебом для причастия. Уинстен не стеснялся вести мирские дела в наиболее священной части храма. Он чтил Иегову, ветхозаветного Бога, который некогда повелел истребить хананеян[48], и считал, что Господу неугодны брезгливые чистоплюи: что должно быть сделано, надлежит делать при любых обстоятельствах.

Агнес была возбуждена и заметно тревожилась:

— Я не знаю всего целиком, но все равно хочу рассказать, милорд.

— Ты мудрая женщина, — похвалил Уинстен. Сам он так не думал, но почему бы не польстить этой дурочке? — Просто расскажи мне, что случилось, а дальше уже я буду судить, важно это или нет.

— Рагна ездила в Дренгс-Ферри.

Уинстен слышал об этом, но понятия не имел, что ей там понадобилось. Вообще-то в этой крохотной деревушке не было ничего, достойного жены элдормена. Да, она питала слабость к местному строителю, но спать с ним не спала, в этом Уинстен был уверен.

— Что она там делала?

— Они с элдорменом встречались с настоятелем Олдредом и двумя другими мужчинами. Эти двое прятались ото всех, но там особо не укроешься, и я их разглядела. Это были епископ Норвудский Модульф и шериф Ден.

Уинстен нахмурился. Любопытно, однако вопросов больше, чем ответов.

— Ты выяснила, зачем они собирались?

— Нет. Хотя мне кажется, что они выступали свидетелями.

Значит, какое-то письменное соглашение, сказал себе Уинстен.

— В пергамент ты, наверное, не заглядывала?

Агнес улыбнулась:

— Я все равно эти закорючки не разбираю. — Разумеется, читать она не умела.

«Что задумала эта чужеземная сучка? — спросил себя Уинстен. — Большинство письменных документов составлялось ради продажи, уступки или дарения земли. Может, Рагна уговорила Уилфа передать землю приору Олдреду или епископу Модульфу в качестве благочестивого дара? Но для этого ни к чему встречаться тайно. Брачные договоры, бывало, тоже заключались на пергаменте, если собственность переходила из рук в руки, но кому взбредет в голову жениться в Дренгс-Ферри? Так, идем дальше: рождения не записываются, даже королевские, зато смерти заносились на пергамент, а еще записывались завещания. Выходит, кто-то составил завещание? Рагна вполне могла убедить Уилфа пойти на это. Братец еще далеко не полностью оправился от раны на голове, с него станется помереть в одночасье…»

Чем дольше Уинстен размышлял, тем все больше убеждался в том, что целью тайной встречи, устроенной Рагной, было составление завещания элдормена в присутствии свидетелей.

Вот только личная воля знатного человека мало что значила сама по себе. Король строго следил за собственностью умерших высокородных и не обделял вниманием имущество вдов. Никакое завещание не имело силы без королевского одобрения и утверждения.

Уинстен спросил Агнес:

— А было что-нибудь сказано о встрече с королем Этельредом?

— Откуда ты узнал, милорд? — изумилась служанка. — Ты такой умный! Да, я слышала, как епископ Модульф на прощание сказал, что увидится с Рагной в Шерборне, когда там будет король.

— Вот и отгадка. — Уинстен уверенно продолжил: — Она написала завещание Уилфа, его засвидетельствовали епископ, шериф и приор, а теперь она намерена добиться королевского одобрения.

— Зачем ей это делать?

— Она боится, что Уилф умрет, и хочет, чтобы ему наследовал ее сын. — Епископ продолжал размышлять вслух: — Наверняка она предложила Уилфу назначить ее опекуном, пока Осберт не достигнет совершеннолетия.

— Но Гарульф тоже сын Уилвульфа, и ему двадцать. Король ведь предпочтет взрослого мужчину ребенку, правда?

— К сожалению, наш Гарульф болван, и король это знает. В прошлом году Гарульф угробил большую часть войска Ширинга в одной-единственной битве, и Этельред был в ярости из-за гибели стольких воинов. Рагна, конечно, женщина, но она хитрая и умная, как кошка, и король, думаю, выберет ее, а не Гарульфа.

— Все-то ты умеешь объяснить, милорд, — выдохнула Агнес с восхищением.

Она смотрела на него с обожанием, и он спросил себя, не удовлетворить ли ее очевидное желание, но потом решил, что лучше не торопиться — пусть и дальше лелеет надежду. Прикоснулся к ее щеке, будто собираясь прошептать на ушко некую милую сердцу любезность, но вслух сказал:

— И где Рагна хранит этот пергамент?

— У себя в доме, в запертом сундуке с деньгами, — пылко прошептала Агнес.

Он поцеловал ее в губы:

— Спасибо. Тебе лучше уйти.

Уинстен смотрел, как она уходит. Надо признать, фигура у нее красивая, подтянутая. Может, однажды он и даст ей то, чего она так желает.

Вести, которые принесла Агнес, заставили крепко задуматься. Они сулили окончательный крах могуществу семьи. Пожалуй, надо потолковать об этом с младшим братом. Уигельм как раз находился в Ширинге, остановился у епископа. Впрочем, сначала стоит прикинуть свои возможные действия, а уж потом затевать разговор. Хорошо, что в соборе никого больше нет и никто не мешает размышлять.

Постепенно он осознал, что неприятности не закончатся до тех пор, пока он не уничтожит Рагну. Дело не только в завещании Уилфа. Будучи супругой недееспособного элдормена, Рагна и так обладала достаточной властью — а еще она умна и решительна, чтобы умело этой властью пользоваться.

Что бы ни решил Уинстен, действовать следовало быстро. Если Этельред одобрит завещание, все его условия все равно что высекут в камне: сколько ни старайся, изменить ничего не выйдет. Значит, нельзя позволять Рагне обратиться к королю.

Этельред должен быть в Шерборне через восемнадцать дней.

Уинстен покинул собор и пересек рыночную площадь, направляясь в свой дом. Уигельм сидел наверху и вострил нож на точильном камне.

Заслышав шаги брата, он поднял голову и сразу насторожился:

— Ты почему такой мрачный?

Уинстен выгнал двух слуг и закрыл дверь.

— Сейчас и ты помрачнеешь, — пообещал он и поведал Уигельму все, о чем узнал от Агнес.

— Король Этельред не должен увидеть это завещание! — процедил Уигельм.

— Кто бы спорил, — согласился Уинстен. — Оно как нож у нашего с тобою горла.

Уигельм подумал и выдал решение:

— Мы должны украсть и уничтожить завещание.

Уинстен тяжко вздохнул. Иногда ему казалось, что он единственный, кто хоть что-то понимает на этом свете.

— Вообще-то во избежание подобного принято делать копии. Думаю, все три свидетеля увезли из Дренгс-Ферри свои пергаменты. А если все-таки, по чьей-то безалаберности, копий нет, Рагна запросто напишет еще одно завещание и снова призовет свидетелей.

На лице Уигельма появилось привычное раздраженное выражение:

— Что же нам тогда делать?

— Нельзя оставаться в стороне.

— Ну да.

— Мы должны разрушить силу Рагны.

— Я только за.

Уинстен шаг за шагом вел Уигельма к нужному выбору:

— Ее сила зависит от Уилфа.

— А он нынче головой некрепок.

— Вот именно. — Уинстен снова вздохнул: — Сам не верю, что говорю такое, но всем будет лучше и проще, если Уилф скоропостижно умрет.

Уигельм пожал плечами:

— Все в руках Божьих — вы, священники, любите это повторять.

— Может быть.

— Ты на что намекаешь?

— Его кончину можно и ускорить.

Уигельм явно запутался:

— О чем ты, брат?

— Все о том же.

— Так выкладывайся, хватит вилять!

— Мы должны убить Уилфа.

— Ха!

— Я серьезно говорю.

Уигельм побледнел:

— Он же наш брат!

— Только по отцу. Вдобавок он постепенно сходит с ума, а им вертит как хочет эта норманнская стерва. Был бы он здоров, сам бы устыдился, но, увы, уже почти обезумел и не понимает, как над ним издеваются. Будет благом оборвать его жизнь.

— Но все-таки… — Уигельм понизил голос, хотя рядом, кроме Уинстена, никого не было: — Убить брата — это…

— Это то, что нужно сделать.

— Так нельзя! — воскликнул Уигельм. — Об убийстве не может быть и речи. Придумай что-то другое, ты же у нас великий мыслитель.

— Смею думать, тебе не понравится, когда тебя заменят и кто-то еще станет владетелем Кума, кто-то еще будет собирать подати для элдормена, забирая себе пятую часть.

— А с какой стати Рагне меня заменять?

— Да с той, что она уже давно бы это сделала, если бы люди поверили, что Уилф на такое способен. Когда его не станет…

Уигельм снова задумался:

— Король Этельред этого не потерпит.

— Почему нет? — удивился Уинстен. — Он и сам так поступил.

— Что-то такое я слышал, но подробностей не знаю.

— Двадцать четыре года назад королем был старший брат Этельреда, Эдуард по прозвищу Мученик. Этельред жил со своей матерью Эльфритой, королевской мачехой. Эдуард приехал к ним в гости и был убит их вооруженными слугами[49]. А на следующий год Этельреда короновали.

— Этельреду тогда было лет двенадцать.

Уинстен пожал плечами:

— Мальчишка — да. А вот причастен или нет — ведомо одному Всевышнему.

Уигельм пристально посмотрел на брата:

— Мы не сможем убить Уилфа. У него есть телохранители, а командует ими Берн Великан, норманн и верный слуга Рагны.

«Однажды, — сказал себе Уинстен, — однажды я умру, и в моей семье не останется тех, кто способен думать. Наверное, тогда мои родичи просто встанут посреди двора, как упряжка волов, брошенная пахарем».

— Убить будет легко, — сказал епископ. — Беспокоиться надо о последствиях. Мы должны приступить к действиям, едва он умрет, пока Рагна не оправилась от потрясения. Мы же не хотим устранить Уилфа, а потом сообразить, что она все равно приняла на себя всю полноту власти. Мы должны стать господами Ширинга, прежде чем она опомнится.

— И как мы это сделаем?

— Давай обсудим.

* * *

Рагна сомневалась в пользе пиршества, хотя Гита, если задуматься, пришла к ней с вполне разумной просьбой.

— Надо отпраздновать выздоровление Уилфа, — сказала свекровь. — Пусть все увидят, что элдормен поправился и снова правит людьми.

Конечно, это было не так, но людям важна видимость. Вот только Рагна не любила застолий: Уилф не ведал меры, напивался и становился еще более взбалмошным, чем обычный пьяный мужчина.

— Что за праздник у тебя на уме? — спросила она, продолжая тянуть время.

— Пир, — ответила Гита и добавила многозначительно: — Как ему нравится — с плясками девиц, а не с унылым бормотанием стихотворцев.

«Что ж, Уилфу и вправду не мешает повеселиться», — виновато подумала Рагна.

— Хорошо. Еще позовем жонглеров — и, быть может, шута.

— Я знала, что ты согласишься. — Гита мгновенно уловила главное.

— Я отбываю в Шерборн в первый день июля, — напомнила Рагна. — Давай устроим пир вечером накануне отъезда.

В то утро она еще раз прикинула, что нужно будет сделать, и собрала поклажу. Что ж, завтра в дорогу, а пока нужно благополучно пережить вечерний пир.

Гита пожертвовала на праздник бочку медовухи из своих запасов. Эта настойка на меду была сладкой и крепкой, мужчины от нее быстро пьянели. Рагна, если бы зависело от нее, запретила бы медовуху на пирах, но теперь она возражать не стала, чтобы ее не попрекнули стремлением лишить людей радости. Оставалось лишь надеяться, что Уилф не станет пить слишком много. Она подозвала Берна и наказала тому блюсти трезвость, чтобы присмотреть за Уилфом в случае необходимости.

Элдормен и его братья пребывали в отменном настроении, но, к облегчению Рагны, пили умеренно, а вот некоторые воины оказались не столь здравомыслящими — возможно, потому, что пробовали мед нечасто, — и гулянье потихоньку становилось разудалым.

Шут смешил по-настоящему, он был опасно близок к тому, чтобы высмеять Уинстена, когда притворился священником и сначала благословил одну плясунью, а потом схватил ее за грудь. По счастью, Уинстен не счел нужным обижаться и хохотал от души вместе со всеми.

С наступлением темноты зажгли фонари, убрали со стола грязные миски, и гульба продолжилась. Кое-кто дремал, другие принялись ухлестывать за дамами. Подростки строили глазки, замужние женщины визгливо хихикали, когда друзья их мужей позволяли себе незначительные вольности. Если вольности похлеще в тот вечер и творились, то не за столом, а где-то поодаль.

Уилф, судя по его виду, утомился. Рагна хотела было подозвать Берна и попросить отвести элдормена в постель, но ее опередили Уинстен с Уигельмом: они подхватили старшего брата под руки и повели к дому.

Карвен последовала за ними.

Рагна все же окликнула Берна.

— Все прочие телохранители напились, так что тебе придется провести на страже всю ночь.

— Хорошо, госпожа.

— Отоспишься завтра.

— Ладно.

— Спокойной ночи, Берн.

— Спокойной ночи, госпожа.

* * *

Уинстен и Уигельм укрылись в доме Гиты и сели ждать, коротая время за разговорами ни о чем и стараясь не заснуть.

Уинстен объяснил все Гите, та обомлела и испугалась — ведь сыновья хотели убить ее пасынка. Потом она принялась спорить с Уинстеном: с чего он взял, что в Дренгс-Ферри было составлено именно завещание Уилфа? Впрочем, Уинстен легко опроверг ее сомнения: ему рассказал тан Деорман из Норвуда, которому беспечно доверился Модульф, один из свидетелей завещания.

В конце концов Гита, как и ожидал Уинстен, согласилась с сыновьями.

— Делайте, что должно, — сказала она, но вид у нее был обеспокоенный.

Уинстен считал мгновения. Если что-то сорвется, если их заговор будет раскрыт, они с Уигельмом будут казнены за измену.

Он пытался предусмотреть все возможные препятствия на пути и заранее продумать, как их преодолеть, но ведь хорошо известно, что непременно случается что-то неожиданное. Эта мысль не давала ему покоя.

Наконец он решил, что время настало, и поднялся. Взял со стола фонарь, кожаный ремешок и небольшую полотняную сумку, заранее сложенные под рукой.

Уигельм тоже встал и непроизвольно коснулся кинжала с длинным лезвием в ножнах на поясе.

— Не заставляйте Уилфа страдать, хорошо? — попросила Гита.

— Сделаю, что смогу, — коротко ответил Уигельм.

— Он мне не сын, но я любила его отца. Запомните это.

— Мы запомним, мама, — пообещал Уинстен.

Братья вышли из дома.

Вот и все, сказал себе епископ.

Возле дома Уилфа всегда стояли трое телохранителей: один у двери и по одному человеку на углу. Уигельм две ночи подряд наблюдал за ними то через щели в стенах дома Гиты, то снаружи, когда выходил на двор помочиться. Он установил, что обыкновенно все трое большую часть ночи сидят на земле, спиной к стене, и нередко дремлют. А сегодня они и вовсе упились так, что даже не заметят убийц, входящих в дом. Но на всякий случай Уинстен приготовил убедительную байку, чтобы прорваться через охрану.

Байка не понадобилась, но его совершенно обескуражил Берн Великан, стоявший перед дверью Уилфа.

— Доброй ночи, милорд епископ, и тебе, тан Уигельм, — произнес телохранитель со своим чужеземным выговором.

— И тебе доброй ночи. — Уинстен быстро пришел в себя и понял, что приготовленная байка ему все же пригодится: — Мы должны разбудить Уилфа, — сказал он тихо, но отчетливо. — Это срочно. — Он покосился на двух других охранников, которые бессовестно дрыхли: — Идем с нами, ты тоже должен это услышать.

— Слушаюсь, милорд. — Берн выглядел озадаченным, и это было объяснимо: о чем таком братья элдормена могли узнать среди ночи, когда вроде бы никто не появлялся на дворе с какими-либо тревожными вестями? Но, продолжая хмуриться, Берн распахнул дверь: ему поручили охранять Уилвульфа, но воину и в голову не могло прийти, что элдормену грозит опасность со стороны собственных братьев.

Уинстен точно знал, как нужно действовать, чтобы устранить непредвиденную преграду в лице Берна — для него это было очевидно, — но мог лишь гадать, достанет ли сообразительности Уигельму. Будем надеяться, что братец способен думать хоть иногда.

Уинстен тихо вошел в дом. Уилф и Карвен спали вместе на кровати, закутавшись в одеяла. Епископ поставил фонарь на стол, положил рядом полотняную сумку, а кожаный ремешок сжал в руке. Потом повернулся.

Берн притворил дверь. Уигельм было потянулся за кинжалом, но тут Уинстен услышал шум за спиной.

Он обернулся — и увидел, что Карвен открыла глаза.

Тогда епископ взялся за ремешок обеими руками и растянул его в пальцах. Одним движением опустился на колени рядом с рабыней. Та, крутя головой спросонья, села, испуганно встрепенулась и раскрыла рот, собираясь закричать. Уинстен накинул ремешок ей на голову, перетянул открытый рот, будто взнуздывая лошадь, и заставил замолчать. С такой затычкой во рту она могла только шипеть и хрипеть. Он затянул ремень еще сильнее и оглянулся.

Уигельм на его глазах молниеносно перерезал Берну горло своим длинным кинжалом. Молодец, подумал Уинстен. Хлынула кровь, и Уигельм отпрыгнул. Берн повалился навзничь. На полу лежал свежий тростник, и тело убитого воина глухо ударилось о прикрытую стеблями землю.

«Вот и все, — подумал Уинстен, — теперь пути назад нет». Он снова перевел взгляд на кровать. Уилф просыпался. Карвен кряхтела и шипела громче прежнего. Глаза Уилфа широко раскрылись. Даже сейчас, при всех его бедах с головой, он без труда догадался, что, собственно, происходит. Элдормен резко сел и потянулся за ножом, лежавшим возле кровати.

Но Уигельм оказался быстрее. Он добрался до кровати в два шага и упал на Уилфа в тот самый миг, когда пальцы элдормена сомкнулись на рукояти ножа. Замахнулся и стремительно опустил кинжал, однако Уилвульф исхитрился вскинуть левую руку и отразить этот удар. Затем ударил сам, и настал черед Уигельма уворачиваться.

Внезапно вмешалась Карвен, помешав Уигельму закончить дело. По всей видимости, Уинстен слишком поторопился, решив, что она надежно обезврежена. Застав епископа врасплох, девушка, с ремнем на губах, набросилась на Уигельма, пытаясь расцарапать ему лицо. Уинстену потребовалось мгновение, чтобы дернуть за ремень. Карвен рвануло назад, и епископ тут же придавил ее к полу обоими коленями. Удерживая ремень правой рукой, он вытащил левой из ножен свой кинжал.

Уилф и Уигельм продолжали кататься по кровати, и никто из них, похоже, не мог нанести решающий удар. Уинстен заметил, что Уилф явно хочет позвать на помощь. Это было недопустимо, весь расчет строился на том, что убийство произойдет в тишине. Епископ подался вперед и, едва Уилф разинул рот для крика, вогнал кинжал ему в зубы, налегая на рукоять всей силой, которую только мог отыскать в левой руке.

Крик оборвался, так и не успев прозвучать.

Уинстена охватил ужас, и он застыл, словно в столбняке. Увидел жуткий страх смерти в глазах Уилфа и выдернул кинжал из горла брата, будто извиняясь за содеянное.

Уилф сдавленно застонал, из его рта хлынула кровь. Он скорчился от боли, но все никак не умирал. Уинстену доводилось участвовать в битве, так что он знал: даже со смертельными ранениями люди могут долго страдать, прежде чем умрут. Следовало избавить Уилфа от страданий, но он не мог заставить себя это сделать.

Помог Уигельм: младший брат вонзил кинжал в левую часть груди Уилфа, точно в область сердца. Лезвие вошло глубоко, и Уилф отошел к Господу.

— Да смилуется над нами Всевышний! — хрипло прошептал Уигельм.

Карвен заплакала.

Уинстен прислушался. На дворе было тихо. Шум в доме не вырвал пьяных телохранителей из глубокого сна.

Он перевел дух и велел себе успокоиться.

— Это только начало, — сказал он.

Встал с Карвен, продолжая крепко сжимать концы ремня, и рывком вынудил рабыню подняться.

— Слушай меня очень внимательно.

Она глядела на него в ужасе. Только что при ней зарезали насмерть сразу двух человек, и она понимала, что может быть следующей.

— Кивни, если понимаешь, — бросил Уинстен.

Она неистово закивала.

— Мы с Уигельмом скажем, что это ты убила Уилфа.

Она отчаянно замотала головой из стороны в сторону.

— Отрицай сколько влезет. Можешь рассказать всю правду о том, что видела сегодня ночью. Можешь даже обвинить меня с Уигельмом в хладнокровном убийстве.

По ее виду было ясно, что девушка в полном замешательстве.

— Кто тебе поверит? Клятва раба ничего не стоит, уж тем более если против нее клятва епископа.

Ее взгляд отразил понимание, а следом промелькнуло отчаяние.

— В общем, положение у тебя хуже некуда, — удовлетворенно заключил Уинстен. — Но я добрый, я позволю тебе сбежать.

Она недоверчиво уставилась на него.

— Ты покинешь этот дом, выйдешь со двора и пойдешь из Ширинга по дороге в Гластонбери. Будешь идти по ночам, а днем — прятаться в лесу.

Она посмотрела на дверь, как бы убеждаясь, что свобода близка.

Уинстен не хотел, чтобы Карвен схватили, поэтому он приготовил для беглянки кое-какое снаряжение.

— Возьмешь сумку со стола — вон ту, рядом с фонарем. В ней есть хлеб и ветчина, пару дней протянешь. Еще там двенадцать серебряных пенни, но не трать деньги, пока не окажешься далеко отсюда.

По глазам Карвен было ясно, что она поняла предупреждение.

— Скажешь любому, кого встретишь, что идешь в Бристоль искать своего мужа-моряка. В Бристоле переправишься на лодке через устье реки в Уэльс, и все, о тебе никто не вспомнит.

Она снова кивнула, на сей раз задумчиво.

Уинстен поднес кинжал к ее горлу.

— Сейчас я сниму ремень. Если ты закричишь, это будет последний звук, который ты когда-либо издавала.

Она опять кивнула.

Уинстен снял ремешок.

Карвен сглотнула и потерла щеки там, где на коже остались красные следы.

Уинстен заметил, что Уигельм весь в крови: брызги на руках, на лице. Должно быть, он и сам выглядит немногим лучше. На столе стояла миска с водой, епископ быстро умылся и взмахом руки велел Уигельму сделать то же самое. Конечно, оставалась еще одежда, но Уигельм нарочно нарядился в темное, а Уинстен — и вовсе в черное, поэтому пятна крови казались просто пятнами — мало ли, откуда они взялись, никто ничего не докажет, даже если что-то заподозрит.

Вода в миске окрасилась розовым, и Уинстен вылил ее на пол, а затем повернулся к Карвен:

— Обуйся и возьми накидку.

Она подчинилась.

Он вручил ей сумку:

— Сейчас мы откроем дверь. Если двое охранников снаружи не спят, нам с Уигельмом придется их убить. Если спят, пройдем мимо на цыпочках. Дальше ты шустро, но без шума дойдешь до ворот — и скатертью дорога.

Рабыня в очередной раз кивнула.

— Пошли.

Уинстен тихонько приоткрыл дверь и выглянул на двор.

Оба телохранителя крепко спали, один даже храпел.

Уинстен вышел, дождался Карвен и Уигельма, затем закрыл дверь.

Он махнул Карвен, и девушка скорым шагом пошла прочь.

Епископ на мгновение позволил себе порадоваться. Бегство рабыни наверняка будет воспринято всеми как доказательство ее вины.

Братья направились к дому Гиты. У двери Уинстен оглянулся. Охранники не шевелились.

Они с Уигельмом вошли в дом матери и закрыли дверь.

* * *

Уже несколько месяцев Рагна плохо спала. Высыпаться мешал целый сонм забот — от Уилфа и Уинстена до Карвен, Осберта и близнецов. Когда же она наконец засыпала, ей часто снились плохие сны. Сегодня приснилось, что Эдгар убил Уилфа и что она пытается защитить строителя на суде, но всякий раз ее слова заглушали крики снаружи. Потом она осознала, что крики не были сном, что на дворе кто-то истошно вопит, и тогда она резко села в кровати, внимательно прислушиваясь. Сердце в груди бешено колотилось.

Крики не смолкали. Судя по голосам, двое или трое мужчин что-то выясняли, а какая-то женщина пронзительно голосила. Рагна вскочила, ища глазами Берна, который обычно спал прямо у ее двери, потом она вспомнила, что поручила Великану охранять Уилфа.

Агнес испуганно спросила:

— Что там такое?

— Что-то нехорошее случилось, — ответила Кэт.

Их голоса разбудили детей, и близнецы заплакали.

Рагна обулась, схватила плащ и вышла наружу.

Было еще темно, но она сразу увидела, что в доме Уилфа горит свет, а дверь распахнута настежь. У нее перехватило дыхание. Что с ее мужем?

Бегом она преодолела небольшое расстояние, разделявшее дома, и ворвалась внутрь.

Сначала она никак не могла разобраться в суматохе, которая охватила дом. Мужчины и женщины сновали туда и сюда, громко переговариваясь между собой. В воздухе стоял металлический запах, на полу и на кровати виднелась кровь — много крови. Дальше Рагна рассмотрела Берна — тот лежал в застывшей луже крови, в горле широченная дыра, — и ее передернуло от ужаса и отвращения. А потом взгляд отыскал на кровати тело среди одеял в багряных пятнах — еще вчера вечером это был ее муж.

Она невольно вскрикнула, но подавила крик, прижав кулак к губам. Уилф выглядел израненным, на его лице запеклась черная кровь, открытые глаза невидяще глядели в потолок. Рядом с ним на кровати лежал нож — видимо, он пытался защищаться.

Карвен не было видно.

Глядя на тело Уилфа, она вспоминала высокого светловолосого мужчину в синем плаще, который сошел с корабля в гавани Шербура и сказал, коверкая слова, на местном наречии: «Я прибыть говорить с граф Хьюберт». Слезы сами собой хлынули из глаз, но даже так она заставила себя задать самый важный вопрос.

— Как это произошло? — выдавила она.

Ей ответил Вуффа, старший конюх:

— Телохранители спали, госпожа. Их надо казнить за такое разгильдяйство.

— Они свое получат, — заверила Рагна, вытирая глаза. — Но что они говорят?

— Твердят, мол, проснулись и заметили, что Берн куда-то пропал. Поискали, в конце концов заглянули в дом и увидели, — Вуффа развел руками, — вот это.

Рагна сглотнула комок в горле и понизила голос:

— В доме больше никого нет?

— Нет. Рабыня учинила все это и сбежала.

Рагна нахмурилась. Карвен должна быть куда сильнее, чем казалось по ее виду, чтобы убить двух таких крепких мужчин, зарезать их ножом… Впрочем, свои подозрения она пока оставила при себе.

— Зови шерифа! — велела она Вуффе. — На рассвете он должен начать поиски беглянки.

Виновна Карвен или нет, ее необходимо разыскать и привести обратно, ведь показания этой девушки будут иметь решающее значение.

— Слушаюсь, миледи. — Вуффа поспешно вышел.

Тут явилась Агнес с близнецами. Дети были слишком маленькими и не понимали, на что смотрят, но, когда Агнес зарыдала, они тоже дружно заплакали.

Следом вбежала Кэт, волоча за руку трехлетнего Осберта. Она ошеломленно уставилась на безжизненное тело своего мужа. Потом выпустила ручонку Осберта, упала на колени рядом с Берном и, всхлипывая, прильнула к груди мертвеца.

Рагна изо всех сил пыталась сообразить, как быть дальше и что нужно сделать. Да, она много думала о смерти Уилфа и боялась, что ее мужа могут убить, но вот это преступление так ее потрясло, что она с трудом могла разложить цепочку событий у себя в голове. Она знала, что должна откликнуться на случившееся быстро и решительно, однако медлила, поддавшись смятению, которое никак не желало проходить.

Она услышала, как плачут ее сыновья, и поняла, что младенцам и старшему тут не место. Рагна собралась было сказать Агнес, чтобы та увела детей, но вдруг увидела Уигельма, шагающего к двери с тяжелым дубовым сундуком в руках. В этом сундуке она сразу узнала сокровищницу Уилфа, где элдормен хранил свои деньги.

Рагна встала перед Уигельмом.

— Остановись! — потребовала она.

— Уйди с дороги, женщина! — прорычал Уигельм. — Не то я тебя отшвырну.

В доме мгновенно стало тихо.

— Это сокровищница элдормена.

— Так элдормен мертв.

Рагна перестала сдерживаться: в ее голосе сполна прозвучали презрение и ненависть — те чувства, которые она сейчас испытывала.

— Кровь Уилфа еще не высохла, а ты уже крадешь его деньги.

— Я беру их под опеку как его брат.

Рагна осознала, что Гарульф и Стигги встали от нее по бокам, как бы поймав в ловушку.

— Я решу, кто будет распоряжаться казной, — заявила она твердо, хотя внутри все дрожало.

— Как же! Это с какой стати?

— Я жена элдормена.

— Была жена, а стала вдова.

— Поставь сундук.

— Уйди с дороги, кому говорю!

Рагна сильно ударила Уигельма по лицу.

Она ожидала, что тан выронит сундук, но он только поморщился и кивнул Гарульфу.

Двое молодых людей схватили Рагну за руки. Она знала, что не сможет вырваться из их хватки, поэтому не стала сопротивляться, щадя свое достоинство. Просто прищурилась и посмотрела на Уигельма:

— Ты умом не блещешь, значит, не ты все это придумал. Это заговор, верно? Вы убили Уилфа, чтобы захватить власть?

— Не смеши! И вообще, что ты себе позволяешь?

Она оглядела мужчин и женщин, стоявших вокруг. Они жадно наблюдали за происходящим, понимая, что прямо сейчас решается, кто будет править ими после Уилфа. Рагна внушила им подозрения насчет Уигельма. Пожалуй, это все, что она могла сделать.

— Уилфа убила рабыня. — Уигельм обошел Рагну и удалился с сундуком.

Гарульф и Стигги выпустили Рагну.

Она покосилась на Агнес, Кэт и детей — и внезапно осознала, что в ее доме никого не осталось, что ее сокровищница, где лежало, среди прочего, завещание Уилфа, осталась без охраны. Чуть ли не бегом устремилась к себе, разве что успела махнуть рукой Кэт и Агнес.

Стремительно пересекла территорию, вбежала в свой дом, бросилась в тот угол, где обычно стоял сундучок. Одеяло, которым его укрывали, валялось на полу, сам сундучок исчез.

Она потеряла все.

32

Июль 1002 г.

Рагна прибыла к дому шерифа Дена за час до рассвета. Мужчины и несколько женщин уже собирались для участия в поисках, слонялись по двору в темноте и возбужденно переговаривались. Лошади, улавливая общее настроение, нетерпеливо перебирали копытами и громко фыркали. Ден закончил седлать своего черного жеребца и пригласил Рагну в свой дом, чтобы побеседовать наедине.

Смятение чувств улеглось, горевать Рагна намеревалась когда-нибудь потом, а теперь она твердо знала, что ей нужно делать. Да, на нее напали совершенно безжалостные люди, но она не уступила и готовилась дать отпор.

А Ден был ее главным союзником — если правильно его настроить.

Она сказала с порога:

— Рабыня Карвен точно знает, что случилось в доме Уилфа этой ночью.

— То есть ты не считаешь, что все очевидно, — отметил он без следа удивления в голосе.

«Что ж, — подумала Рагна, — он не вынес суждения заранее. Это хорошо».

— Напротив, я думаю, что очевидное объяснение — самое неправильное.

— Объяснишь, что побуждает тебя так считать?

— Во-первых, Карвен не выглядела несчастной. Она была сыта, ее никто не бил, а спала она с самым красивым мужчиной в городе. От чего ей бежать?

— Возможно, она просто скучала по дому.

— Верно, хотя прежде она этого не показывала. Во-вторых, если бы она хотела сбежать, то ушла бы когда угодно, ведь ее никто не сторожил. Следовательно, могла уйти, не убивая ни Уилфа, ни кого-либо еще. Уилф спал крепко, особенно когда напивался. Карвен вполне могла удрать без шума.

— А если бы охранники не спали?

— Она бы просто сказала, что идет в дом Гиты, где спала, когда Уилф ее… гм… не пользовал. Тогда ее отсутствие не заметили бы целый день, если не больше.

— Ладно. Это все?

— В-третьих, и это важнее всего, я не верю, что маленькая девочка могла убить Уилфа или Берна, не говоря уже о том, чтобы зарезать обоих. Ты видел их раны. Они нанесены сильной рукой человека, привыкшего убивать, человека, достаточно сильного, чтобы одолеть двух крепких мужчин, не чуждых насилия. Карвен же всего четырнадцать.

— Это удивительно, согласен. Но кто убийца, если не она?

У Рагны имелись сильные подозрения, но она не стала торопиться с обвинениями:

— Думаю, это кто-то, кого Берн знал.

— Почему ты так решила?

— Потому что Берн впустил убийцу в дом. Будь это кто-то чужой, Берн держался бы настороже. Он остановил бы гостя у двери, расспросил, не впустил бы внутрь, дрался бы с ним вне дома, и тогда охранники бы проснулись. А тело Берна нашли бы снаружи.

— Убийца мог затащить его внутрь.

— Шум наверняка разбудил бы Уилфа, который вскочил бы с постели и напал на злоумышленника. Этого не произошло, поскольку Уилф умер в своей кровати.

— Выходит, появляется кто-то, знакомый Берну, и его впускают в дом. Едва очутившись внутри, на ничего не подозревающего Берна накидываются, заставая врасплох, и быстро убивают. Далее злоумышленник расправляется с Уилфом и уговаривает рабыню сбежать, чтобы ее обвинили.

— Полагаю, приблизительно так все и произошло.

— А какова причина убийства?

— Тут все можно объяснить двумя событиями, которые случились сразу после того, как нашли тела. В доме царила суматоха, все не знали, куда смотреть и бежать, а Уигельм преспокойно вынес сокровищницу Уилфа.

— Вот как?

— Да. А следом кто-то украл мою.

— Это меняет все.

— Это означает, что Уигельм притязает на власть.

— Согласен, но нет доказательств, что именно он убийца. А вдруг он просто увидел возможность и решил ею воспользоваться? Вдруг он пожинает плоды того, к чему сам непричастен?

— Может быть, но я в этом сомневаюсь. Уигельм недостаточно сообразителен. Как мне кажется, все было тщательно продумано.

— Я склонен согласиться с тобой, госпожа. Тут попахивает Уинстеном.

— Точно. — Рагна была довольна и испытывала немалое облегчение. Ден, конечно, зануда со своими подробными расспросами, но главное, что в итоге он принял ее точку зрения. Надо двигаться дальше. — Если я хочу расстроить этот заговор, потребуется привести Карвен на окружной суд.

— Ей могут не поверить. Слово раба…

— Кое-кто поверит, особенно когда я объясню, что заставило Уинстена так поступить.

Ден не стал ничего уточнять:

— Между тем ты осталась без всего, верно? Твою казну украли. Без денег бороться за власть невозможно.

— Деньги — это наживное. Эдгар добудет их от продажи камня с моей каменоломни. А через несколько недель придут подати с деревни Сен-Мартен.

— Смею предположить, что завещание Уилфа было в том же самом сундуке?

— Да, но у тебя же есть копия.

— Завещание не имеет силы без одобрения короля.

— Все равно я зачитаю его на суде. Намерения Уилфа подтвердят, что у Уинстена были причины избавиться от брата. Таны наверняка проникнутся, они все хотят, чтобы их предсмертные желания уважали.

— Верно сказано.

Рагна вернулась к насущному:

— Но все это не будет иметь значения, если ты не поймаешь Карвен.

— Я сделаю, что смогу.

— Прошу, не возглавляй погоню сам. Пошли Уигберта.

Ден явно удивился:

— Да, он человек надежный, но…

— Он злобный, как голодный кот, это главное. А ты нужен мне здесь. Эти люди способны на многое, но не посмеют покуситься на меня, зная, что ты в городе. Им известно, что ты тогда придешь за ними, а за тобой придет король.

— Возможно, ты права. Уигберт вполне может повести погоню, он участвовал в таких облавах много раз.

— Как думаешь, куда могла пойти Карвен?

— Полагаю, она подалась на запад, чтобы вернуться домой, в Уэльс. Если допустить, что со двора она ушла около полуночи, то сейчас уже успела пройти не менее десяти миль в сторону Гластонбери.

— Может, она скрывается где-то возле Тренча?

— Не исключено. — Ден бросил взгляд в открытую дверь: — Светает. Пора отправляться.

— Надеюсь, ее найдут живой.

* * *

Уинстен был доволен тем, как все прошло. Пусть без накладок не получилось, но в целом вышло достаточно хорошо. Он не ожидал встретить в доме брата Берна Великана, настороженного и трезвого, однако ловко того одурачил, да и Уигельм не подкачал, а дальше все происходило ровно так, как епископ и предполагал.

История о том, что Карвен убила обоих мужчин — Берна и Уилвульфа, — выглядела куда менее правдоподобной, чем изначальная задумка Уинстена, что рабыня перерезала горло элдормену, пока тот спал. Но людская глупость не ведала пределов, и все как будто поверили. Все боятся своих рабов, думал Уинстен, ведь у тех куча оснований ненавидеть хозяев, так что, если появляется возможность, почему бы не убить тех, кто похитил их жизни? Рабовладелец должен спать чутко. А весь этот общий страх прорвался, как нарыв, когда рабыню обвинили в убийстве знатного владетеля.

Уинстен надеялся, что погоня будет безуспешной и Карвен не отыщут. Он не хотел, чтобы рабыня давала показания на суде. Разумеется, он будет отрицать все ею сказанное и принесет клятву, но некоторые все же могут поверить ей, а не ему. Намного лучше, если она просто исчезнет. Беглых рабов обычно ловили, опознавая по лохмотьям, иноземному выговору и безденежью. Потому-то он дал Карвен приличную одежду и немного денег, так что она вполне может улизнуть от преследователей.

Впрочем, он уже кое-что придумал и на случай непредвиденных обстоятельств.

Епископ сидел в доме своей матери Гиты вместе с братом Уигельмом и племянником Гарульфом, ожидая возвращения поискового отряда, когда поздно вечером в дверь постучал шериф Ден.

Уинстен с притворной вежливостью сказал:

— Для меня большая честь принимать тебя, шериф, тем более что ты редко до меня снисходишь.

Ден не терпел таких шуточек. Умудренный годами насилия, он, должно быть, многое повидал и потому попросту не обращал внимания на насмешки:

— Ты ведь понимаешь, что обманул не всех?

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь, — с улыбкой отозвался Уинстен.

— Считаешь себя самым умным, да? В уме тебе и вправду не откажешь, но есть предел всякому терпению. Я пришел предупредить, что ты опасно приблизился к этому пределу.

— Как мило с твоей стороны. — Уинстен продолжал подначивать Дена, а сам тем временем усиленно размышлял. Подобная угроза со стороны шерифа внушала опасения: шериф располагал немалыми силой и властью, за ним стояли вооруженные люди, а к его словам прислушивался король. Словом, Уинстен лишь притворялся, что ничего не боится.

«Но что заставило Дена сыпать угрозами? Вряд ли только убийство Уилфа», — сказал себе Уинстен.

В следующий миг он получил ответ.

— Держись подальше от дамы Рагны, — велел Ден.

Вот в чем причина!

— Заруби себе на носу, епископ Уинстен: если она вдруг умрет, я приду за тобой.

— Хватит меня стращать.

— Не за твоим братом, не за племянником, не за кем-то другим из твоих родичей — за тобой. Я не отступлюсь, уверяю тебя, и доведу дело до конца. Ты будешь жить, как прокаженный, и умрешь, как прокаженный, в нищете и грязи.

Уинстен хорохорился, но ему стало страшно. Пока он придумывал язвительный ответ, Ден молча развернулся и вышел из дома.

— Надо было выпустить кишки этому высокомерному ублюдку! — прорычал Уигельм.

— К сожалению, он не дурак. — Уинстен вздохнул: — Иначе мы бы просто посмеялись над ним.

— Чужеземная кошка вцепилась в него когтями, — вставила Гита.

Отчасти в этом Уинстен не сомневался — Рагна обладала способностью очаровать большинство людей. Но за словами шерифа крылось кое-что еще. Ден давно желал обуздать могущество семьи Уинстена, убийство Рагны могло обеспечить ему достаточно веский предлог, особенно если все произойдет слишком быстро после захвата власти.

Размышления Уинстена прервал тупоголовый дружок Гарульфа Стигги, который ввалился в дом, тяжело дыша от возбуждения. Он уехал на рассвете вместе с погоней, исполняя наказ Уинстена — скакать впереди всех, если Карвен все-таки поймают. Задача была настолько простой, что даже Стигги мог с нею справиться.

— Поймали! — выпалил он.

— Живой?

— Да.

— Жаль. — Пришло время для действий в непредвиденных обстоятельствах. Уинстен поднялся, Уигельм и Гарульф тоже встали. — Где ее нашли?

— В лесу по эту сторону Тренча. Собаки унюхали.

— Она что-нибудь сказала?

— Ничего, только ругалась на валлийском.

— А где сейчас отряд?

— Думаю, им около часа ехать.

— Мы встретим их по дороге. — Уинстен повернулся к Гарульфу: — Ты все помнишь?

— Конечно, дядя.

Прошли на конюшню, оседлали четырех лошадей, по одной для Уинстена, Уигельма и Гарульфа, а также свежую лошадку для Стигги, после чего тронулись в путь.

Через полчаса они увидели загонщиков, вполне умиротворенных и торжествующих. Уигберт, вспыльчивый помощник назойливого шерифа, ехал во главе отряда, а Карвен, спотыкаясь, плелась за его конем на привязи, ее руки тоже были связаны за спиной.

Уинстен проговорил:

— Ладно, все знают, что нужно делать.

Четверо всадников выстроились поперек дороги, заставив загонщиков остановиться.

— Поздравляю всех! — сердечно сказал Уинстен. — Ты молодец, Уигберт.

— Зачем пожаловал? — с подозрением в голосе спросил Уигберт, а затем на всякий случай добавил: — Милорд епископ.

— Да вот, хочу забрать у тебя пленницу.

Люди возмущенно зароптали. Они долго гнались за беглянкой, сумели ее изловить и с нетерпением ожидали возвращения в город под радостные вопли друзей и знакомых, чтобы вдосталь наслушаться поздравлений от горожан и вдоволь напиться бесплатным элем в тавернах.

— Мне приказано передать злоумышленницу шерифу Дену, — возразил Уигберт.

— Я изменил твой приказ.

— Обсуди это с шерифом, милорд.

Уинстен знал, что неизбежно проиграет этот спор, но продолжал препираться, отвлекая внимание.

— Я уже разговаривал с Деном. Он сказал, что ты должен передать беглянку братьям убитого.

— Я не могу принять этот приказ, милорд епископ.

На сей раз Уигберт нарочито выделил обращение «милорд епископ», словно издеваясь над Уинстеном.

Внезапно Гарульф словно спятил. Он выхватил меч из ножен и послал коня вперед:

— Она убила моего отца!

Пешие шарахнулись в стороны. Уигберт, изрыгая проклятия, потянулся за оружием, но было слишком поздно: Гарульф уже проскакал мимо. Карвен вскрикнула от ужаса и вся съежилась, но, привязанная к седлу Уигберта, она не могла увернуться. Гарульф подлетел к ней в мгновение ока. Его меч блеснул на солнце и вонзился ей в грудь. Она закричала, но сила удара, умноженная лошадиной рысью, была настолько велика, что меч проник глубоко в тело, и крик прервался. На мгновение Уинстену почудилось, что сейчас Гарульф оторвет рабыню от земли и подкинет в воздух, но потом Карвен повалилась на спину, и он вырвал меч из ее стройного тела. Из раны на груди хлынула кровь.

Под яростные вопли загонщиков Гарульф поворотил коня, вернулся к Уинстену и замер. В его руке будто пламенел окровавленный меч, и выглядел воин так, словно был готов убивать дальше.

Уинстен громко — и неискренне — напустился на племянника:

— Глупец, не надо было ее убивать!

— Она воткнула нож моему отцу в сердце! — выкрикнул Гарульф, в точности повторяя слова, подсказанные ему дядей. Надо признать, это проявление сыновьего гнева казалось подлинным — что было странно, поскольку Уинстен рассказал племяннику, кто на самом деле убил Уилфа.

— Уезжай отсюда! — велел Уинстен и тихо прибавил: — Не слишком медленно, не слишком быстро.

Гарульф развернул коня и оглянулся.

— Правосудие свершилось! — изрек он громогласно и рысью направился обратно к Ширингу.

Уинстен расстроенно развел руками:

— Этого не должно было случиться. — Не будешь же признаваться, что все вышло так, как задумывалось?

Уигберт кипел от ярости, но ему оставалось только возмущаться:

— Твой племянник убил раба!

— Он подвергнется суду и заплатит оговоренную виру владельцу.

Все смотрели на истекающую кровью девушку на земле.

Уигберт сердито проворчал:

— Она знала, что случилось прошлой ночью в доме Уилвульфа.

— Увы, так и есть, — согласился Уинстен.

* * *

Канал Эдгара удался. Ровная линия тянулась от каменоломни в Оутенхэме до реки и имела глубину три фута по всей длине. Прочные глиняные стенки имели небольшой уклон.

Сегодня Эдгар добывал камень, используя молоток с короткой рукояткой — чем короче, тем точнее удар — и тяжелой железной головкой. Вставлял дубовый клин в трещину в камне, затем принимался бить по нему, загоняя глубже и расширяя трещину, пока каменная плита не отваливалась. Стоял теплый летний день, Эдгар снял рубаху и обернул ее вокруг пояса, чтобы немного охладиться.

Рядом трудились Габ и его сыновья.

Эдгар все еще вспоминал последний приезд Рагны в Дренгс-Ферри. «Иногда быть любимым — это утешение», — сказала она тогда, и не приходилось сомневаться, что она говорила о нем и его любви к ней. Она позволила взять себя за руку, а потом спросила: «Догадаются ли люди, чем мы тут занимаемся?», он еще задумался, чем таким особенным они занимались…

В общем, она знала, что он ее любит, и была этому рада, когда они держались за руки, то явно делали что-то такое, о чем не следовало знать окружающим.

Но что в итоге-то получается? Неужели она готова ответить на его любовь? В это просто невозможно было поверить, но как иначе, скажите на милость, понимать ее слова и действия? Если коротко, он продолжал терзаться сомнениями, но на душе у него было легко и светло.

Монастырь в Куме сделал большой заказ, у монахов имелось королевское разрешение насыпать вокруг города земляной вал и возвести каменную сторожевую башню-барбикан. Теперь уже не нужно было корячиться, таская камни к реке за полмили от каменоломни: всего-то и требовалось, что перенести их на несколько ярдов, к началу канала.

Плот стоял почти полностью загруженный. Эдгар складывал увесистые камни по одному, рядом друг с другом, чтобы ровнее распределить их вес и обеспечить устойчивость суденышка. Необходимо соблюдать осторожность и не перегрузить плот, иначе тот утонет.

Он добавил последний камень и уже собрался отплывать, когда уловил в отдалении топот копыт, быстрый и резкий, как барабанная дробь. Эдгар бросил взгляд на северную окраину деревни и увидел клубы пыли над сухой — дождей не было давненько — дорогой.

Он поневоле насторожился: обычно появление многочисленных верховых не сулило ничего хорошего. Поразмыслив, Эдгар повесил на пояс свой молоток с железной насадкой, запер дверь дома и быстрым шагом направился к деревне. Габ с сыновьями последовал за ним.

Многие деревенские, трудившиеся в полях, поступили так же — побросали прополку и вернулись в деревню. Те, кто оставался в домах, не преминули выйти наружу. Эдгар разделял их любопытство, но решил на всякий случай проявить осмотрительность: у местной церкви он нырнул в проулок между двумя домами и дальше двинулся украдкой, пробираясь по задним дворам, между курятниками, яблонями и навозными кучами, и старательно прислушиваясь.

Стук копыт неумолимо нарастал, затем резко оборвался, и зазвучали мужские голоса, громкие и властные. Эдгар огляделся в поисках лучшего места для обзора. Можно забраться на какую-нибудь крышу, но тогда его наверняка заметят. А вот крепкий дуб позади таверны вполне подойдет. Он вскарабкался по стволу до нижних веток и полез выше, в гущу листвы, подыскивая местечко поудобнее, откуда все будет видно.

Гости собрались на лужайке между таверной и церковью. Никаких доспехов — по всей видимости, они считали, что им нечего бояться крестьян, — зато все вооружены копьями и кинжалами и на вид готовы к насилию. Большинство спешилось, а один до сих пор сидел в седле, Эдгар узнал Гарульфа, сына Уилвульфа. Чужаки принялись сгонять деревенских на лужайку — впрочем, их усердие было излишним, поскольку люди и так норовили подойти ближе, желая выяснить, что происходит. Седовласый староста Серик обратился сначала к Гарульфу, потом к его спутникам, но ответа, похоже, не удостоился. Бритоголовый священник Драка расталкивал зевак, протискиваясь вперед, выглядел он напуганным.

Гарульф привстал в стременах, и стоящий рядом воин крикнул:

— Замолчали все!

Эдгар узнал Стигги, дружка Гарульфа.

Тех немногих, кто не внял распоряжению, вразумили ударами дубинок по головам, и люди притихли.

Гарульф произнес:

— Мой отец, элдормен Уилвульф, мертв.

Люди невольно отступили на шаг-другой от потрясения.

«Мертв? — неверяще переспросил себя Эдгар. — Как же это вышло?»

— Он умер позапрошлой ночью, — добавил Гарульф.

Значит, Рагна овдовела… Внезапно Эдгару стало жарко, затем его пробрал холод, а сердце в груди застучало громче обычного.

«Да уймись ты, — прикрикнул он на себя, — чего ты так всполошился-то? Она по-прежнему знатная дама, а я по-прежнему простолюдин-строитель. Высокородные вдовы выходят замуж за знатных вдовцов. Они никогда не выбирают ремесленников, будь те лучшими на свете мастерами».

Все же сердце не унималось.

Серик задал тот же вопрос, который мучил Эдгара:

— Как умер элдормен?

Гарульф словно не услышал:

— Теперь элдорменом будет Уигельм, брат Уилвульфа.

— Как же так? — вскричал Серик. — Король не мог утвердить его настолько быстро!

— По воле элдормена Уигельма я принимаю владение над долиной Оутен. — Гарульф продолжал не замечать старосту, который, вообще-то, говорил от имени жителей деревни, и местные недовольно зароптали.

— Уигельм не может этого сделать, — возразил Серик. — Долина Оутен принадлежит даме Рагне.

— А еще у вас новый староста, — закончил Гарульф. — Это Дудда.

Дудда был вором и мошенником, все это знали. Послышались возмущенные возгласы.

Эдгар сообразил, что власть в округе поменялась. Что ему теперь делать?

Серик повернулся спиной к Гарульфу и Стигги, тем самым выказывая полное неуважение, и обратился к местным.

— Уигельм не наш элдормен, король его не назначал! — сказал он твердо. — Гарульф не владетель Оутена, ибо долина принадлежит даме Рагне! А Дудда не староста, потому что староста — это я!

Эдгар увидел, как Стигги обнажил меч, и хотел было крикнуть: «Берегись!» — но в следующий миг Стигги вонзил клинок в спину Серику, и острие вылезло из живота старосты. Серик жалобно заскулил, как раненое животное, и рухнул наземь. Эдгар вдруг осознал, что дышит тяжело, словно после длительной пробежки: так на него подействовало это хладнокровное убийство.

Стигги деловито извлек меч из спины Серика.

— Больше Серик не ваш староста, — проронил Гарульф.

Воины засмеялись.

Эдгар решил, что достаточно насмотрелся. Его трясло от страха и отвращения. Надо поскорее рассказать Рагне обо всем, что здесь творится. Он шустро слез с дерева, но, очутившись на земле, призадумался.

Река рядом, он может ее переплыть и уйти по дороге в Ширинг. Никто из людей Гарульфа его не заметит. А плот с камнями пускай стоит на канале, монастырю в Куме придется подождать.

Но Подпорка, лошадь Эдгара, оставалась на каменоломне — как и деньги Рагны. В сундуке лежал почти целый фунт серебром от продажи камня, а ведь средства нынче ей пригодятся…

Эдгар принял нелегкое решение. Он рискнет жизнью, но ненадолго задержится в Оутенхэме. Вместо того чтобы идти к реке, он побежал в противоположном направлении, в сторону каменоломни.

Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться туда. Он отпер дверь и достал из тайника сундучок с деньгами. Сунул деньги Рагны в кожаный кошель, нацепил его на пояс и вышел, снова заперев дом.

Подпорка, привычная к путешествиям по воде, охотно ступила на плот. Бриндл прыгнул следом — резвый, как всегда, несмотря на почтенный для пса возраст. Эдгар отвязал плот и повел суденышко по каналу.

Никогда раньше он не задумывался над тем, как медленно движется плот между глиняных стенок. Течения здесь не было, поэтому скорость зависела исключительно от силы, с какой плотогон налегал на шест. Эдгар толкал и толкал, однако плот передвигался крайне неспешно.

Проплывая мимо домов, он прислушивался к гомону людских голосов перед церковью, ропот нарастал, крики становились все громче и злее. Ничуть не устрашенные гибелью Серика, жители деревни смело бросили вызов новоявленному владетелю Гарульфу. Эдгар почти не сомневался в том, что смерть старосты не будет единственной. Сам-то он сумеет ускользнуть?

Он приблизился к дубу, на котором сидел недавно среди листвы. Похоже, ему все-таки удастся уйти незамеченным… Мгновение спустя надежда испарилась. Он увидел двух мужчин и женщину, бегущих от таверны к реке. По одежде он опознал деревенских, а за ними гнался воин с мечом в руке — похоже, Бада, которого Эдгар не раз видел на дворе элдормена.

Эдгар выругался. Люди бежали быстрее, чем перемещался плот, и это было опасно. Если его заметят и поймают, Гарульф не позволит ему покинуть Оутенхэм. Все знали, что Рагна выделяет Эдгара, сейчас, в разгар суматохи из-за смены власти, это вполне веская причина его убить.

Один из крестьян споткнулся и упал. Эдгар разглядел, что его темная борода пестрит белыми прожилками, выходит, это пекарь Вильмунд, а с ним его жена Регенхильд и сын Пенда, девятнадцатилетний дылда.

Регенхильд сбавила шаг, чтобы помочь Вильмунду. Бада занес меч, и она бросилась на воина, безоружная, в тщетной попытке расцарапать ему лицо. Он крутанул мечом в воздухе, оттолкнул женщину левой рукой, а правую, с оружием, снова вскинул, чтобы поразить Вильмунда.

Тут вмешался Пенда, швырнул в воина камень размером с мужской кулак. Тот угодил Баде в грудь, и воин потерял равновесие, так что второй удар мечом тоже пришелся впустую.

Плот поравнялся с местом схватки.

Эдгар, вне себя от страха, мечтал лишь о том, чтобы поскорее сбежать, но он не мог бесстрастно смотреть, как убивают его знакомых. Он бросил шест, прыгнул с плота на берег и вытащил из-за пояса молоток с железной насадкой.

Вильмунд тем временем приподнялся с земли. Бада нанес третий удар мечом и на сей раз попал — пусть не в грудь, как метил, а в бедро пекарю. Вильмунд опять упал, Регенхильд вскрикнула и опустилась на колени рядом с мужем. Бада занес клинок, намереваясь ее убить.

Эдгар кинулся на него и ударил изо всех сил молотком.

В последний миг Бада успел сместиться влево, и молоток врезался ему в плечо. Кость сломалась с громким треском. Бада взревел от боли, выронил меч из переставшей слушаться правой руки и, постанывая, прилег на землю.

Увы, Бада был не один. Топот ног за спиной заставил Эдгара обернуться. К берегу канала бежал второй воин — мерзавец Стигги.

Регенхильд и Пенда подняли Вильмунда. Пекарь беспрерывно стонал, но все же ухитрился сделать шажок, потом другой. Стигги промчался мимо беспомощных крестьян и устремился прямиком на Эдгара: тот, с молотком в руке, выглядел куда более опасным противником. Эдгар осознал, что очутился на волосок от смерти.

Он развернулся и бросился к каналу. Плот успел отплыть на несколько ярдов. За спиной топал и пыхтел Стигги. Достигнув края, Эдгар прыгнул — и ловко приземлился на камни на плоту.

Семья пекаря между тем скрылась за домами. Что ж, хоть они в безопасности, по крайней мере сейчас.

Стигги поднял с земли крупный булыжник.

Эдгар сунул молоток обратно за пояс, лег плашмя, а потом скатился в воду с противоположной стороны плота. Камень, пущенный крепкой рукой воина, пролетел над его головой. Бриндл прыгнул в воду за хозяином.

Держась за борт одной рукой, Эдгар работал ногами, чтобы ускорить движение плота, а голову опустил под воду. За спиной раздавался глухой стук: должно быть, камни, которые швырял Стигги, били по каменным плитам на плоту. Тоненько заржала Подпорка, оставалось лишь надеяться, что лошадка не пострадает.

Нога Эдгара коснулась дальнего берега канала, тогда он извернулся в воде и изо всех сил толкнул плот в направлении реки. Высунул голову над поверхностью ровно настолько, чтобы заполнить легкие воздухом, а затем снова погрузился в воду.

Кстати, вода стала чуть холоднее, значит, конец канала все ближе.

Плот вышел из устья канала, его подхватило течение.

Эдгар снова высунул голову из воды — и увидел, как Стигги прыгает с берега на плот.

Расстояние выглядело слишком большим. Может, Стигги промахнется, упадет в воду или, того лучше, переломает себе кости о бревна плота? Однако Стигги все рассчитал верно. На мгновение он покачнулся, встав на краю плота и раскинув руки, и Эдгар взмолился небесам, чтобы воин упал в реку, но молитва не была услышана — воин удержался, присел на корточки и вцепился обеими руками в каменные плиты.

А затем встал и обнажил меч.

Эдгар понимал, что сейчас все совсем не так, как когда-то давно, на маслобойне Сунни в Куме, когда он схватился с тем викингом. Стигги стоял на плоту с мечом в руке, а Эдгар находился в воде и молоток был у него за поясом.

Мелькнула было мысль, что Стигги по дурости прыгнет в реку, лишив себя преимущества твердой опоры под ногами. А в воде молоток с короткой ручкой удобнее, чем длинный меч.

К сожалению, Стигги хватило ума так не делать. Не сходя с плота, он примерился и нанес удар. Эдгар увернулся от меча и нырнул под плот.

Здесь Стигги не мог его достать, но только до поры: Эдгар, умелый пловец, мог задерживать дыхание надолго, но в конце концов ему все равно придется вынырнуть на поверхность.

Может, бросить плот? У него ведь при себе молоток и деньги Рагны… Он нырнул как можно глубже, чтобы ускользнуть от меча Стигги, и поплыл к дальнему берегу, поневоле ожидая, что острие оружия вот-вот вонзится ему в спину. Река стала заметно мельче, и Эдгар понял, что достиг берега. Он отважился высунуть голову и жадно глотнул свежего воздуха.

От плота его отделяло несколько ярдов. Стигги, по-прежнему с мечом в руке, вертел головой из стороны в сторону, но пока не замечал Эдгара на мелководье.

Если украдкой выбраться на сушу и скрыться в лесу до того, как Стигги его заметит, то все будет в порядке. Стигги ни за что не догадается, куда он делся. Конечно, жаль Подпорку, но жизнь дороже. Оставшись в живых, он построит еще один плот и купит себе новую лошадь.

Бриндл вылез из воды, отряхнулся и залаял. Стигги обернулся на лай — и заметил Эдгара. Вот и все, прятаться бесполезно. Эдгар поднялся на ноги.

Стигги вложил меч в ножны, взялся за шест и толкнул плот к берегу. Эдгар понимал, что его противник выше ростом и крепче, а вдобавок сызмальства учился убивать. То есть единственный выход — напасть на Стигги, едва тот прыгнет, прежде чем он успеет очутиться на суше и обнажить меч.

Эдгар вытащил из-за пояса молоток и побежал по берегу за плотом, который медленно плыл вниз по течению. Стигги правил к кромке воды, навстречу Эдгару.

Кинул шест, взял меч и прыгнул.

Эдгар замахнулся.

Воин споткнулся, когда приземлился на отмель, и удар Эдгара пришелся по косой, лишь вскользь задев левую руку Стигги. Тот поморщился и взялся за меч.

Эдгар не стал ждать и от души врезал Стигги ногой по колену. Этого вполне хватило, чтобы лишить Стигги равновесия: воин бесполезно взмахнул мечом, поскользнулся и упал в прибрежную грязь.

Тогда Эдгар прыгнул ему на грудь, ударил обоими коленями, ощутил, как ломаются ребра, — и очутился в опасной близости от длинного меча Стигги.

У него всего один удар, сказал себе Эдгар, не более того. Первый и он же последний; потому этот удар должен стать роковым.

Он замахнулся молотком, словно вбивая дубовый клин в трещину в камне на каменоломне, и вложил всю силу правой руки в этот удар, который должен был спасти ему жизнь. Рука мастера была крепкой, насадка на молотке — из железа, а дурная голова Стигги — всего лишь костью, обтянутой кожей. Казалось, молоток проломил толстый лед на пруду… Эдгар почувствовал, как дробится череп противника, как молоток застревает в чем-то мягком. Стигги рухнул навзничь.

Сразу вспомнился Серик, мудрый староста и заботливый дед, словно воочию Эдгар увидел, как Стигги вонзает свой меч в тело этого хорошего человека, и, глядя на разбитую голову воина, подумал: «Я только что сделал мир лучше».

Он оглянулся. На противоположном берегу никого не было. Никто не узнает, как погиб Стигги, ведь Гарульф и его люди не ведали, что Эдгар прячется поблизости, а жители деревни вряд ли им рассказали.

А вот плот может стать уликой. Если он бросит его здесь, будет нетрудно догадаться, что это Эдгар убил Стигги и сбежал.

Он подобрался к плоту — Бриндл неотступно его сопровождал — и залез на борт. Похлопал по спине дрожащую Подпорку, успокаивая лошадь. Взял шест, который Стигги уронил в воду.

И повел плот вниз по течению, в направлении Дренгс-Ферри.

* * *

На дворе элдормена люди изнывали от жары. Рагна забрала с кухни большую неглубокую бронзовую миску и наполнила ее прохладной водой из колодца. Поставила миску на землю у дома и позволила сыновьям играть с водой. Полуторагодовалые близнецы плескались и смеялись. Осберт же затеял какую-то хитрую игру с несколькими деревянными кружками, переливая из одной в другую. Вскоре все промокли, но были неподдельно счастливы.

Наблюдая за ними, Рагна испытывала удовлетворение, редко ее посещавшее в последнее время. Мальчики наверняка вырастут такими же мужчинами, как ее отец, думала она: сильными, но не жестокими, мудрыми, но не лукавыми. Если им суждено стать правителями, они будут блюсти закон, а не тешить собственные прихоти. Будут любить женщин, а не пользоваться ими. Их будут уважать, а не бояться.

Настроение быстро испортилось, потому что подошел Уигельм:

— Нам надо поговорить.

Издалека Уигельма можно было принять за Уилфа, но вблизи наваждение рассеивалось: да, он носил такие же светлые усы, так же выставлял вперед подбородок и ходил с той же надменностью, но в нем не было обаяния, присущего Уилфу, и он всегда хмурился, всегда выглядел так, словно собирался жаловаться на жизнь.

Рагна была уверена, что Уигельм каким-то образом причастен к убийству Уилфа. Теперь, когда Карвен мертва, подробности она вряд ли разузнает, но это и ни к чему — лично она ничуть не сомневалась. Он внушал ей отвращение, настолько сильное, что к горлу подкатывала тошнота.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Ступай прочь.

— Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — сказал он, будто не услышав.

Рагна растерялась:

— Что ты несешь? Бред какой-то…

— Ты — ангел во плоти. Нет никого тебя красивее.

— Скверная шутка. — Она огляделась: — Твои пьяные дружки наверняка сидят за углом, подслушивают и гогочут, верно? Уходи, прошу тебя.

Он достал из-под рубахи браслет:

— По-моему, тебе должно понравиться.

Не желая скандалить, Рагна приняла украшение — серебряное, с резьбой в виде переплетенных змей. Она сразу узнала браслет, который когда-то купила у Катберта и подарила Уилфу в день их свадьбы.

— Что, даже спасибо не скажешь? — не отставал Уигельм.

— За что? Ты украл сокровищницу Уилфа и нашел этот браслет среди денег. Поскольку я наследница Уилфа, украшение и так мое. Я не стану благодарить тебя, пока ты не вернешь мне все.

— Это вполне возможно.

«Наконец-то, — сказала она себе, — сейчас выяснится, чего он на самом деле хочет».

— Вот как? Будь добр объяснить.

— Выходи за меня.

Она коротко рассмеялась, потрясенная нелепостью этих слов.

— Что за чушь! — вырвалось у нее.

Уигельм покраснел от гнева, ему явно хотелось ударить Рагну. Он стиснул кулаки, но все-таки сдержался.

— Не смей надо мной потешаться! — прошипел он.

— Вдруг ты забыл — ты уже женат. Твоя жена — Милли, сестра Инге.

— Я ее отодвину.

— Боюсь, мне не нравится ваш обычай отодвигать жен.

— Ты не в Нормандии, нечего свои порядки навязывать.

— А разве местная церковь одобряет замужество вдовы с близким родичем? Ты же мой деверь.

— Уилф был мне братом по отцу. Епископ Уинстен говорит, что это достаточно дальнее родство.

Рагна поняла, что ошибалась в своих предположениях: люди вроде Уигельма всегда найдут способ обойти правила.

— Ты меня не любишь! — раздраженно произнесла она. — Я тебе даже не нравлюсь!

— Зато наш брак сгладит все противоречия.

— Какая честь для меня.

— Я брат Уилфа, ты его вдова. Если мы поженимся, никто не отнимет у нас наши владения.

— У нас? Хочешь сказать, мы будем править вместе? Неужели я кажусь глупышкой, способной в это поверить?

Уигельм скривился — то ли от ярости, то ли от разочарования. Что ж, он подступился к ней с совершенно неправдоподобной историей, но явно был недостаточно умен для того, чтобы придать этой истории хотя бы видимость достоверности.

Осознав, что обмануть Рагну не удалось, он не знал, что сказать дальше, — и не нашел ничего лучше, чем попробовать ее обаять, словно притворяясь Уилфом:

— Ты полюбишь меня, когда мы поженимся.

— Я никогда тебя не полюблю. — Рагна решила говорить прямо, раз уж намеков он не понимает: — В тебе все плохое от Уилфа, а хорошего нет и в помине. Я презираю и ненавижу тебя, и это никогда не изменится.

— Сука! — пробормотал он и пошел прочь.

Рагна перевела дыхание. Она будто побывала в драке. Предложение Уигельма ее потрясло своей наглостью, а его настойчивость была сродни жестокости. Ощущая прилив усталости, она прислонилась к стене дома и закрыла глаза.

Осберт заплакал — ему в глаз попала грязь. Она подошла к сыну, протерла ему лицо рукавом платья, и малыш успокоился.

Рагна вдруг поняла, что и сама приободрилась. До чего же странно, что забота о детях позволяет забыть все остальное. Во всяком случае, у женщин дело обстоит именно так. Ни один грубый английский тан не сравнится в назойливости с хнычущим ребенком.

Дыхание стало ровным, и она опять стала наблюдать, как дети играют с водой. Но передышка оказалась недолгой, умиротворение нарушил епископ Уинстен.

— Мой брат Уигельм сильно расстроен, — сказал он.

— О, ради всего святого! — воскликнула Рагна. — Прошу, не убеждай меня в его влюбленности.

— Мы оба знаем, что любовь тут ни при чем.

— Я рада, что ты не такой глупый, как твой брат.

— Благодарю.

— Это не похвала.

— Осторожнее, женщина, — сурово проронил епископ. — Ты не в том положении, чтобы оскорблять меня и мою семью.

— Я вдова элдормена, и ты не изменишь этого, как бы ни старался. Мое положение достаточно прочное.

— Зато Уигельм распоряжается в Ширинге.

— А мне принадлежит долина Оутен.

— Гарульф побывал там вчера.

Рагна опешила — ее никто в известность не поставил.

Уинстен продолжал:

— Он сказал жителям деревни, что Уигельм назначил его владетелем Оутена.

— Люди никогда его не примут. Староста Серик…

— Серик мертв. Гарульф сделал старостой Дудду.

— Оутен принадлежит мне, так сказано в брачном соглашении!

— Уилф не имел права отдавать долину тебе. Наша семья владела ею на протяжении нескольких поколений.

— Но отдал же!

— Он явно предполагал, что это временно. На срок твоей жизни.

— Это ложь.

Уинстен пожал плечами:

— Мне любопытно, что ты будешь делать.

— Я не стану ничего делать. Король Этельред назначит нового элдормена.

— Почему-то я был уверен, что ты об этом заговоришь. — Тон Уинстена заставил Рагну насторожиться. — Позволь кое-что тебе объяснить. Король озабочен нашествием викингов, которые всё бродят вокруг, они зазимовали на острове Уайт, вместо того чтобы вернуться домой. Этельред заключил с ними перемирие и должен уплатить двадцать четыре тысячи фунтов серебром.

Рагна ошарашенно покачала головой — столько денег было попросту не вообразить.

— Так что, сама догадаешься, королю недосуг вникать в мелкие дрязги, он выкуп собирает. К тому же у него скоро свадьба.

Этельред был женат на Эльфгифу из Йорка, которая умерла, рожая ему одиннадцатого ребенка, и теперь хотел жениться заново.

— Он женится на Эмме Норманнской.

Рагна снова удивилась. Она знала Эмму, дочь графа Ричарда Руанского. Эмме было двенадцать, когда Рагна покинула Нормандию пять лет назад. Теперь ей, стало быть, семнадцать. Пожалуй, молодая норманнка, выйдя замуж за английского короля, может стать ее союзницей.

Уинстен думал о другом:

— Учитывая все это, скажи мне: как долго, по-твоему, король будет решать, кто станет новым элдорменом Ширинга?

Рагна промолчала.

— Он решит быстро, — ответил Уинстен на свой же вопрос. — Уточнит, у кого подлинная власть в округе, и просто утвердит этого человека. Тем самым мой брат станет полноправным элдорменом.

Будь это правдой, подумалось Рагне, вы бы не уговаривали меня выйти замуж за Уигельма. Тут на ум пришла другая мысль, которая заставила ее похолодеть. Что предпримет Уинстен, если она и впредь будет отвергать Уигельма? У него наверняка найдутся иные решения. Скорее всего, таковых будет несколько, но вот одно из них сулит Рагне немалые неприятности.

Он может ее убить.

33

Август 1002 г.

Эдгар убил двух человек — первым был викинг в Куме, вторым стал Стигги. Быть может, даже троих, если Бада умрет от перелома ключицы. Размышляя об этом, Эдгар спрашивал себя, превратился ли он в убийцу.

Воинам не приходилось задаваться этим вопросом — ведь их с детства воспитывали убивать. Но Эдгар был строителем, а ремесленнику не свойственно ввязываться в драки. Однако Эдгар победил тех, кто был привычен к насилию. Возможно, этим следовало гордиться: тот же Стигги был хладнокровным убийцей. Тем не менее Эдгар терзался сомнениями.

Вдобавок гибель Стигги ничего не изменила: Гарульф захватил долину Оутен и прямо сейчас наверняка наводил свои порядки в деревне Оутенхэм.

Когда Эдгар добрался до Ширинга, то отправился, никуда не сворачивая, на двор элдормена. Расседлал Подпорку, отвел ее к пруду попить, а затем выпустил лошадь на близлежащий выпас.

Приближаясь к дому Рагны, он гадал — наверное, это было глупо, — будет ли она выглядеть иначе, раз овдовела. Он знал ее уже пять лет, и все эти годы она принадлежала другому мужчине. Изменился ли ее взгляд, как она теперь улыбается, может, у нее теперь даже походка другая? Он знал, что Рагна его любит, но вдруг отныне она начнет выказывать свои чувства нагляднее?

Рагну он застал дома, хотя снаружи ярко светило солнце, она сидела у окна, смотрела в никуда и о чем-то думала. Трое ее сыновей и две дочери Кэт спали под присмотром Кэт и Агнес. Увидев Эдгара, Рагна немного воодушевилась, и ему стало приятно.

Он протянул кожаную сумку с серебром:

— Вот твои доходы с каменоломни. Полагаю, они тебе пригодятся.

— Спасибо! Уигельм стащил мою казну, и я сижу без денег. Они хотят отнять у меня все, вместе с долиной Оутен. Но король печется о знатных вдовах, рано или поздно ему найдется что сказать о происках Уигельма и Уинстена. А как твои дела?

Он присел на скамью рядом с нею и понизил голос, чтобы не подслушали служанки:

— Я был в Оутене. Видел, как Стигги прикончил Серика.

Ее глаза расширились:

— Стигги же умер…

Эдгар кивнул.

Она беззвучно спросила:

— Ты?

Он снова кивнул и прошептал:

— Никто не должен узнать.

Она сжала его запястье, словно в знак благодарности, и он почувствовал покалывание в том месте, где их руки соприкоснулись.

Рагна хмыкнула:

— Гарульф обезумел от ярости.

— Еще бы! — Эдгар припомнил ее подавленный вид и уточнил: — Тебя-то, надеюсь, не сильно донимают?

— Уигельм хочет жениться на мне.

— Боже упаси! — Эдгар просто обомлел. Он не хотел, чтобы Рагна выходила замуж снова, а уж за Уигельма — это вообще за пределами допустимого.

— Этого не произойдет, — добавила она.

— Я рад это слышать.

— Боюсь, они не угомонятся. — На лице Рагны промелькнуло выражение, которого он никогда раньше не видел: в этой мимолетной гримасе было столько отчаяния, что Эдгару сразу захотелось обнять вдову и пообещать позаботиться о ней. — Понимаешь, я для них как заноза, и они не намерены ждать, пока король Этельред снизойдет до наших пустяков. К тому же он недолюбливает братьев и может принять решение, которое придется им не по нраву.

— Чем они могут тебе навредить?

— Взять и убить меня.

Эдгар покачал головой:

— Ссориться с норманнами, когда по острову бродят викинги…

— А зачем ссориться? Просто объявят, что я сильно заболела и умерла.

— Господь всемогущий! — Эдгару не приходило на ум, что братья-правители способны зайти настолько далеко. Ну да, они достаточно безжалостны для того, чтобы попытаться убить Рагну, однако ее смерть обещала им крупные неприятности. С другой стороны, братья не страшились рисковать.

Эдгар встревожился:

— Надо что-то придумать, ты ведь совсем одна.

— Верно, у меня не осталось телохранителей: Берн мертв, а прочие переметнулись к Уигельму.

Две служанки прислушивались к разговору, ведь никто голос не понижал, и Кэт откликнулась на последние слова Рагны.

— Грязные животные, — прошипела она на норманнском наречии. Берн был ее мужем.

Эдгар сказал Рагне:

— Думаю, тебе лучше съехать отсюда.

— Будет выглядеть, словно я сдалась.

— На время, пока не обратишься к королю. А мертвой ты к нему все равно не попадешь.

— И куда мне податься?

Эдгар задумался:

— Что насчет Острова прокаженных? Там в церкви есть особое сиденье для просителей убежища. Даже Уигельм не посмеет туда ворваться. Иначе все таны Англии сочтут своим долгом убить его в отместку.

Ее глаза заблестели.

— Это дельная мысль.

— Так идем.

— Ты меня проводишь?

— Конечно. Когда ты будешь готова?

Она помедлила, затем ответила:

— Завтра утром.

Эдгару показалось, что она преувеличивает, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Тебя попробуют остановить.

— Ты прав. Выйдем еще до рассвета.

— А до тех пор ты должна быть осторожной.

— Разумеется. — Рагна повернулась к служанкам, которые слушали с широко раскрытыми глазами: — Вы двое, до ужина ничего не предпринимайте, ведите себя как обычно. А когда стемнеет, соберите все, что может понадобиться детям.

— Надо взять еды, — вставила Агнес. — Может, на кухне попросить?

— Нет, это нас выдаст. Купи в городе хлеб и ветчину. — Рагна дала Агнес три серебряных пенни из кошелька, который принес Эдгар.

— Не берите своих лошадей, — предупредил Эдгар. — Шериф Ден с радостью одолжит вам других.

— Предлагаешь бросить Астрид?

— Я вернусь за нею позже. — Он встал. — Заночую сегодня у Дена и договорюсь с ним о лошадях. Дайте мне знать этим вечером, все ли готово к утру.

— Конечно. — Рагна взяла его руки в свои, и он сразу вспомнил то мгновение задушевной близости в доме в Дренгс-Ферри. Неужели впереди еще больше таких мгновений? Эдгар не смел надеяться. — Спасибо тебе, Эдгар, спасибо за все. Я сбилась со счета — ты уже столько для меня сделал!

Хотелось сказать, что это все по любви, но он не отважился на подобные слова в присутствии Кэт и Агнес.

— Ты заслуживаешь куда большего.

Она улыбнулась и отпустила его руки. Он повернулся и вышел наружу.

* * *

— Надо прикончить Рагну, и все дела, — заявил Уигельм. — Жизнь сразу стала бы намного проще.

— Я думал об этом, поверь, — ответил Уинстен. — Треклятая стерва изрядно нам мешает.

Они сидели наверху в доме епископа и пили сидр: сильная жара вызывала неутолимую жажду.

Уинстену вспомнилась угроза шерифа Дена убить его, если с Рагной что-то случится. Да ну, ерунда какая! Многие желали убить Уинстена и говорили о том вслух. Опасайся он таких слов, ему вообще не следовало бы покидать свой кров.

— Без Рагны у меня не будет соперников, — продолжал сетовать Уигельм.

— Сомнительный довод, братец. Поди угадай, кого выберет король? Деорман из Норвуда полуслеп. Терстан из Лордсборо — слюнтяй, он и шутами повелевать не сможет, не то что войском. Остальные же таны — всего-навсего богатые крестьяне, у них нет твоего опыта и связей.

— Значит…

Уинстен частенько раздражался из-за того, что ему приходилось объяснять что-либо Уигельму более одного раза, но сейчас он размышлял вслух:

— Ничего это не значит. Но ты прав, мы должны как-то обуздать эту кобылку.

— Так давай ее убьем? Можно подстроить все так, что виноват окажется кто-то другой, как было с Уилфом.

Уинстен покачал головой:

— Не стоит испытывать удачу. Да, однажды нам все сошло с рук, однако многие до сих пор не верят, что Карвен убила Уилфа. А вот второе похожее убийство, да еще так скоро после первого, точно вызовет подозрения. Все станут коситься на нас.

— Король Этельред может нам поверить.

Уинстен снисходительно фыркнул:

— С какой стати? Не забудь, мы притязаем на его полномочия. Во-первых, заставляем выбирать элдормена. А во-вторых, покушаемся на вдову.

— Неужто королю будет дело до нас, если он до сих пор собирает двадцать четыре тысячи фунтов выкупа?

— Рано или поздно он их соберет — и тогда он будет волен творить все, что захочет.

— Получается, Рагна нужна нам живой.

— Если это вообще возможно, то да. Живой, но смирной. — Уинстен повернулся к дверному проему, в котором только что появилась Агнес: — А, вот и моя мышка, которая нам поможет. — В руке служанки была корзина. — Ты ходила за покупками, моя мышка?

— Покупала припасы для путешествия, милорд епископ.

— Иди-ка сюда, присядь мне на колени.

Она выглядела удивленной, заметно смутилась, но в то же время было видно, что она польщена.

Агнес поставила корзину на пол и села Уинстену на колени, держа спину прямо.

— Так что там за путешествие?

— Рагна хочет отправиться в Дренгс-Ферри. Дорога займет два дня.

— Я знаю, сколько туда добираться. Но зачем ей эта глушь?

— Она считает, что вы можете убить ее, когда поймете, что она никогда не выйдет замуж за Уигельма.

Уинстен многозначительно посмотрел на брата. Ровно этого он и опасался. Хорошо быть умным — кто бы еще позаботился заранее подсадить шпиона в дом Рагны.

— Откуда у нее такие мысли?

— Не знаю, милорд. Пришел Эдгар, принес ей деньги, а потом предложил уехать. Она хочет укрыться в женском монастыре — дескать, там она будет в безопасности от вас.

Правильно думает, мысленно вздохнул Уинстен. Ему претило враждовать со всей Англией.

— Когда она уходит?

— Завтра на рассвете.

Уинстен провел рукой по груди Агнес, и служанка выгнулась в истоме.

— Ты молодец, моя мышка, — тепло сказал он. — Это важные новости.

Она дрожащим голосом проговорила:

— Я так рада доставить удовольствие милорду.

Он подмигнул брату, затем сунул руку под платье Агнес:

— О, да ты вся мокрая! Кажется, я тебе нравлюсь.

— Нравишься, — прошептала она.

Уигельм засмеялся.

Уинстен спихнул Агнес с коленей и задрал рубаху:

— Докажи, моя мышка. Ты ведь знаешь, что нужно делать?

Она покорно склонила голову.

— О да, — выдохнул он чуть погодя. — Ты точно знаешь!

* * *

С наступлением темноты Рагна выскользнула из дома и покинула двор элдормена. Натянула на голову капюшон и поспешила через город в нужное место. Она радовалась предстоящей встрече с Эдгаром — и вдруг поняла, что это знакомое чувство, что она и раньше была счастлива его видеть. А он неизменно проявлял себя верным другом с самого ее прибытия в Англию.

Шериф Ден и его жена как раз собирались ложиться спать. Шериф сказал, что Эдгара разместили в пустующем доме на дворе, и проводил ее туда. В доме горел единственный фонарь. Эдгар стоял у очага, но огня не разводил — было и без того жарко.

Ден бодро сказал:

— Ваши лошади будут вас ждать с первыми лучами солнца.

— Спасибо, — поблагодарила Рагна. Все-таки некоторые англосаксы — люди порядочные, но вот другие — просто свиньи, прибавила она мысленно. Не исключено, впрочем, что так везде. — Быть может, ты спасаешь мою жизнь.

— Я лишь делаю то, чего, как мне кажется, пожелал бы король, — ответил Ден и прибавил: — А помочь тебе всегда в радость. — Он оглядел обоих гостей, и по его губам скользнула улыбка: — Ладно, не буду мешать с приготовлениями.

Шериф ушел.

Сердце Рагны забилось быстрее. Она редко оставалась наедине с Эдгаром — на самом деле так редко, что ясно припоминала каждый случай. Первый раз это случилось пять лет назад в Дренгс-Ферри, когда Эдгар помог ей переправиться на Остров прокаженных. Было темно, дождь барабанил по поверхности реки, а его сильные руки, когда он переносил ее из лодки по мелководью, были такими теплыми… Второй раз — четыре года спустя, в Оутенхэме, в доме Эдгара в каменоломне, когда она его поцеловала, а он чуть не умер на месте от смущения. Третий раз — снова в Дренгс-Ферри, когда он похвастался шкатулкой для книги, подаренной Рагной, а она призналась вслух, что любовь утешает.

Сейчас был четвертый раз.

— Все готово, — сказала Рагна, подразумевая побег.

— У меня тоже. — Эдгар явно чувствовал себя неловко.

— Не волнуйся ты так, — посоветовала она. — Я не собираюсь тебя кусать.

Он робко усмехнулся:

— А вдруг?

Глядя на него в тусклом свете фонаря, она внезапно захотела обнять Эдгара. Этот поступок казался сейчас самым естественным, самым разумным. Рагна подошла ближе.

— Я кое-что поняла, — сказала она.

— И что же?

— Мы не друзья.

Он сразу догадался, куда она клонит.

— О нет, — ответил он, качая головой. — Мы нечто большее.

Она дотронулась до его лица, провела пальцами по мягким волосам бороды:

— Какое хорошее лицо! Сильное, умное, доброе.

Он потупился.

— Я тебя смущаю?

— Немного, но ты продолжай, мне приятно.

Вспомнился Уилвульф, и Рагна спросила себя, как она могла полюбить воина. Наверное, девичья любовь, решила она. Чувства, которые она испытывала сейчас, были чувствами взрослой женщины. Но она не смела сказать этого вслух — и вместо слов просто поцеловала Эдгара.

Это был долгий и нежный поцелуй, их губы не желали разлучаться. Она гладила его щеки и волосы, ощущала его ладони у себя на поясе. Наконец поцелуй прервался, и они отстранились друг от друга, тяжело дыша.

— О Боже! — воскликнула Рагна. — А повторить сможешь?

— Сколько угодно. Я копил поцелуи много лет.

Она почувствовала себя виноватой:

— Прости.

— За что?

— Что пришлось так долго ждать. Целых пять лет.

— Я бы ждал и десять.

На ее глаза навернулись слезы.

— Я не заслуживаю такой любви.

— Еще как заслуживаешь.

Ей хотелось сделать что-нибудь такое, что доставило бы ему удовольствие.

— Тебе нравится моя грудь?

— Я пялился на нее все эти годы.

— Хочешь потрогать?

— Хочу, — хрипло ответил он.

Она наклонилась, приподняла подол платья, быстрым движением стянула через голову и предстала перед Эдгаром полностью обнаженной.

— Господи! — прошептал он. Ладони Эдгара скользили по полушариям груди, слегка их сжимая, пальцы осторожно касались сосков. Его дыхание участилось. Он напоминал человека, измученного жаждой и отчаянно пытающегося напиться из наконец-то встреченного ручья. Некоторое время спустя он спросил: — Можно поцеловать?

— Эдгар, — сказала она, — ты можешь целовать все, что захочешь.

Он наклонил голову, и Рагна погладила его по волосам, наблюдая в мерцающем свете фонаря, как его губы тянутся к ее коже.

Поцелуи стали более настойчивыми.

— Попробуй, вдруг получится отведать молока.

Он засмеялся:

— Правда, что ли?

Ей нравилось такое сочетание — страсть и смех одновременно. Она улыбнулась:

— Не знаю.

Тут Эдгар стал серьезным:

— Ты не против лечь?

— Погоди. — Она протянула руку, задрала подол его рубахи, нагнулась, притронулась губами к кончику его члена, а затем рывком стащила одежду с Эдгара.

Они лежали рядом, Рагна изучала на ощупь его тело, водила руками по груди, животу и бедрам, и он отвечал ей тем же самым. Она ощутила его руку у себя между ног, палец осторожно проник во влажную расщелину. Рагна содрогнулась от удовольствия.

Неожиданно она потеряла терпение, перекатилась, села сверху и направила его член внутрь себя. Сначала она двигалась медленно, потом все быстрее и быстрее. Глядя ему в лицо, она думала: «Я и не знала, как сильно мне этого хотелось». Это было не просто телесное ощущение, удовольствие или волнение, это была близость, открытость друг другу, подлинная любовь.

Он закрыл глаза, но она попросила: «Смотри на меня, хорошо?» Он послушался.

— Я люблю тебя, — сказала она, поддавшись чистой радости от осознания того, что они вместе, и закричала, чувствуя, как он извергается в ее лоно. Все словно растянулось до бесконечности, а потом она упала ему на грудь, раздавленная наплывом чувств.

Воспоминания о последних пяти годах всплыли в памяти, как подзабытое стихотворение. Та жуткая буря, когда едва не развалился «Ангел»; преступник в железном шлеме, укравший ее свадебный подарок Уилфу; мерзкий Уигельм, хватающий ее за грудь при первой встрече; потрясение от известия, что Уилф женат и имеет сына; его измены с Карвен; боль и ужас убийства; злоба Уинстена… И неизменно где-то рядом оказывался Эдгар, чья доброта переросла сначала в привязанность, а затем и в страстную любовь. «Господи, спасибо Тебе за Эдгара, — мысленно помолилась Рагна, — спасибо за то, что Ты его сотворил».

* * *

Когда она ушла, Эдгар довольно долго лежал, словно оцепенев от счастья. Он-то думал, что обречен на две невозможные любви — к погибшей женщине и к той, что недостижима. А тут сама Рагна сказала, что любит его. Рагна Шербурская, красивейшая женщина Англии, любит Эдгара-строителя!

Он заново переживал каждое мгновение встречи: вот поцелуй, вот она снимает платье, вот ее грудь, вот прикосновение губ к члену, почти мимолетное, вот ее просьба открыть глаза и смотреть на нее… Есть ли на свете другие двое, способные так наслаждаться друг другом? Способные так сильно любить друг друга?

Наверное, да, ответил он сам себе, но вряд ли таких много.

С головой, полной самых приятных мыслей, он погрузился в сон.

Разбудил Эдгара монастырский колокол. Первая мысль была о Рагне — он и вправду ее познал? А вторая заставила подскочить — неужто опоздал?

На первую мысль он ответил себе утвердительно, а по поводу опоздания быстро сообразил, что спешить некуда: монахи вставали за час до рассвета, запаса времени достаточно.

Они с Рагной не заглядывали дальше двух ближайших дней. Выберутся из Ширинга, доедут до Дренгс-Ферри, Рагна укроется в женском монастыре, а уже потом настанет пора задуматься о будущем. Но теперь у Эдгара появилась возможность поразмыслить спокойно.

Расстояние между ними было не столь уж велико, не то что раньше. Эдгар сделался преуспевающим ремесленником, мастером, известным в Дренгс-Ферри и в Оутенхэме. Рагна, конечно, знатного рода, но она овдовела, а Уинстен покусился на ее денежные доходы. Так что разрыв между ними сокращался. Быть может, полностью он не исчезнет никогда, и Эдгар не видел способа его преодолеть без последствий, но этим утром он не желал отравлять себе счастье.

Шериф Ден завтракал на кухне холодным мясом и элем. Эдгар был слишком возбужден и голода не чувствовал, однако заставил себя немного поесть: глядишь, ему понадобятся сегодня все силы.

Ден посмотрел на небо через открытую дверь:

— Светает.

Эдгар нахмурился. Рагна обычно не опаздывала.

Он направился в конюшню. Конюхи шерифа оседлали трех лошадей для Рагны, Кэт и Агнес и нагрузили припасами вьючную лошадь. Эдгар стал седлать Подпорку.

Появился Ден:

— Все готово, только Рагны нет.

— Пойду-ка я к ней, — решил Эдгар.

Он поспешил через город ко двору элдормена. Небо понемногу светлело, над трубой пекарни вился дымок, но люди из домов не показывались — было еще слишком рано.

Порой ворота держали закрытыми, и возле них стояли стражники, но в этом году король заключил перемирие с викингами, а валлийцы не поднимали головы, поэтому створки никто не запирал. Эдгар проник внутрь и огляделся. Тишина.

Быстрым шагом он достиг дома Рагны. Постучал в дверь, попытался повернуть ручку. Дверь распахнулась. Эдгар метнулся внутрь.

В доме никого не было.

Он озадаченно покачал головой, исполнившись дурных предчувствий. Что могло случиться?

Свет не горел. Эдгар вгляделся в темноту и заметил, как по очагу прошмыгнула мышь. Значит, в доме не топили и еду не готовили. Когда глаза привыкли к сумраку — кое-какой свет сочился из открытой двери, — он увидел, что большая часть имущества Рагны на месте: платья на вешалках, хранилище для сыра и мяса, кружки и плошки… Но колыбелек нигде нет.

Она пропала. Холодный очаг доказывал, что это случилось несколько часов назад, быть может, вскоре после того, как она пожелала ему спокойной ночи в доме на дворе шерифа Дена. Сейчас она может находиться где угодно, поди сыщи.

Похоже, она переменила свои намерения. Но почему не послала ему весточку? Наверное, ей помешали. Выходит, ее задержали против воли и держат где-то взаперти, под надзором. Тут явно не обошлось без Уинстена с Уигельмом. Это они взяли ее в плен.

В груди вспыхнул гнев. Да как они посмели? Она же свободная женщина, дочь графа и вдова элдормена! Они в своем уме?

Если братья узнали, что Рагна собиралась сбежать, кто им сказал? Возможно, кто-то из слуг шерифа — или даже Кэт или Агнес.

Нужно выяснить, куда ее спрятали.

Вне себя от ярости, он выскочил из дома, готовый сразиться с Уигельмом или с Уинстеном. Пожалуй, Уигельма отыскать проще: в Ширинге тан ночевал у своей матери Гиты. Эдгар двинулся прямиком к дому Гиты.

У двери, спиной к стене, дремал часовой. Эдгар узнал Эльфгара, крупного и сильного, но вполне дружелюбного парня. Не обращая внимания на часового, Эдгар постучал в дверь.

Эльфгар дернулся, проснулся и кое-как распрямился. Бросил взгляд под ноги, нагнулся и подобрал дубинку — кривую деревяшку, украшенную грубой резьбой. Вид у него был такой, словно он не знал, что делать с дубинкой.

Дверь распахнулась, и появился другой воин — видно, он спал за порогом. Его звали Фулкриком, и он был старше и злее Эльфгара.

— Уигельм дома? — требовательно спросил Эдгар.

— Ты кто такой, черт тебя дери? — процедил Фулкрик.

Эдгар повысил голос:

— Я хочу увидеть Уигельма!

— Следи за языком, не то башку проломлю!

Послышался еще один голос:

— Спокойнее, Фулкрик, это всего лишь строитель из Дренгс-Ферри. — Уигельм выступил из царившего за дверью мрака. — Но лучше бы у него имелась веская причина ломиться ко мне в дом в столь ранний час.

— Ты знаешь причину, Уигельм. Где она?

— Не смей мне дерзить, или тебя накажут.

— А тебя повесят за похищение знатной вдовы. Для короля это уж точно более серьезное преступление.

— Какое еще похищение?

— Где дама Рагна?

Из-за спины Уигельма появились его жена Милли и мать, обе взъерошенные и сонные.

— И где ее дети? Король захочет это узнать.

— Они в надежном месте.

— Где именно?

Уигельм усмехнулся:

— А что? Рассчитывал ее заполучить?

— Так разве не ты просил ее выйти за тебя замуж?

— Что? — удивилась Милли. Очевидно, ее никто не предупредил о замыслах мужа относительно Рагны.

— Вот только Рагна тебя отвергла, правильно? — Эдгар сознавал, что поступает безрассудно, что злить Уигельма глупо, но гнев возобладал над ним, и он уже не мог остановиться. — Потому ты ее и похитил.

— Уймись.

— Это ведь единственный способ заполучить женщину, Уигельм? Ты всех похищаешь?

Эльфгар хихикнул.

Уигельм шагнул вперед и ударил Эдгара по лицу. Тан не был обижен силой и с детства обучался сражаться, так что он хорошо знал, как причинять боль. Вся левая половина лица Эдгара словно угодила в жгучее пламя.

Пока мастер растерянно хватал ртом воздух, Фулкрик подкрался к нему сзади и умело схватил, а Уигельм врезал кулаком в живот. Эдгар содрогнулся, понимая, что не в состоянии вдохнуть. Затем Уигельм ударил его в пах. Дыхание сразу восстановилось, и Эдгар заревел от боли, а Уигельм вновь двинул ему кулаком по лицу.

Потом тан повернулся к Эльфгару и отобрал у того дубинку.

Эдгару сделалось совсем худо. Он испугался, что его забьют до смерти и тогда некому будет защищать Рагну. Дубинка приближалась к его лицу. Он заставил себя чуть повернуть голову, и тяжелая деревяшка врезалась в висок, отчего внутри черепа будто сверкнула молния.

Затем она шарахнула по груди, и Эдгар почувствовал, как ломаются его ребра. Он обмяк и едва сохранял сознание, а на ногах его удерживала только хватка Фулкрика.

Сквозь звон в ушах он расслышал голос Гиты:

— Довольно. Ты же не хочешь его убивать.

Уигельм фыркнул:

— Бросьте его в пруд.

Эдгара взяли за запястья и лодыжки и куда-то понесли. Вскоре он сообразил, что летит по воздуху. Раздался громкий плеск, вода хлынула в ноздри. Хотелось утонуть, чтобы хоть так забыть о боли во всем теле.

Кое-как он перевернулся, встал на четвереньки на илистом дне, сумел поднять голову над поверхностью и сделать вдох.

Как если бы вернулся во младенчество, он на четвереньках пополз куда-то и наконец уткнулся в берег.

Женский голос произнес:

— Вот бедолага.

По голосу Эдгар узнал кухарку Гильду.

Он попытался встать. Гильда взяла его за руку и помогла подняться.

Еле шевеля разбитыми губами, Эдгар пробормотал:

— Спасибо.

— Да покарают небеса этого Уигельма! — Гильда подставила ему плечо, закинула на себя его руку: — Ты где обитаешь-то?

— У Дена.

— Тогда пошли. Я тебя отведу.

34

Октябрь 1002 г.

Олдред был доволен тем, как быстро прирастает его библиотека. Он предпочитал книги на англосаксонском, не на латыни, чтобы читать могли все грамотные люди, а не только ученое духовенство. В библиотеке имелись Евангелия, Псалтырь и несколько богослужебных сочинений, доступных для понимания обычных деревенских священников, у которых было мало — или вовсе не было — собственных книг. Небольшой монастырский скрипторий изготавливал недорогие копии на продажу, заодно с копиями сочинений Отцов Церкви и светских стихов.

Монастырь процветал, собирая с города все больше податей, и наконец-то начал получать в дар земли от знати. Появились новые послушники, а школа могла похвастаться учениками, которые обучались длительное время, а не от случая к случаю. В тот день, теплый для октября, они собрались на кладбище и нараспев читали псалмы.

Словом, все было хорошо, смущало разве что исчезновение Рагны, которая пропала бесследно вместе со своими детьми и служанками. Эдгар два месяца скитался по окрестным поселениям, опрашивая людей, но так и не нашел никаких следов, — даже в новом охотничьем домике, который Уигельм строил себе неподалеку от Оутенхэма. Никто Рагну не видел — или не признавался, что видел. Эдгар словно обезумел от тревоги за нее, но поделать ничего не мог, и Олдред сочувствовал ему всей душой.

Между тем Уигельм исправно собирал деньги с долины Оутен.

Когда Олдред спросил шерифа Дена, почему король не вмешивается, шериф ответил так:

— Взгляни на все это глазами короля Этельреда. Брак Рагны был заключен без его согласия. Король отказался одобрить этот союз, но Уилвульф все равно женился. Королевский суд потребовал от него виры за неповиновение, а он притворился, что ничего не знает. В общем, власть короля поставили под сомнение, хуже того, была задета его гордость. Потому король и закрывает глаза на наши местные распри.

Олдред возмутился:

— Выходит, он наказывает Рагну за грехи Уилвульфа!

— А что еще ему остается?

— Мог бы разорить Ширинг, преподать урок!

— Это крайняя мера. Сам посуди — надо собрать войско, спалить деревни, перебить мятежников, забрать лучших коней, домашний скот и драгоценности… Таким оружием король действует лишь в чрезвычайных обстоятельствах, когда иного выхода попросту нет. А у нас что? Всего лишь пропажа вдовы-чужестранки, чей брак, повторю, король не одобрил.

— А ее отец знает, что она исчезла?

— Может быть. Но у него связаны руки: прибытие норманнов на поиски будет воспринято как вторжение в Англию, вряд ли граф Хьюберт на такое отважится, тем более накануне свадьбы дочери его соседа с английским королем. Венчание Этельреда и Эммы Нормандской назначено на ноябрь.

— Король должен править справедливо, что бы ни случилось, и одна из его обязанностей — заботиться о знатных вдовах.

— Вот сам ему о том и скажи.

— Скажу, будь уверен.

Олдред написал королю Этельреду письмо.

Король откликнулся: он велел Уигельму лично представить ко двору вдову усопшего брата.

Олдред наивно полагал, что Уигельм попросту отмахнется от этого распоряжения, как бывало уже неоднократно, однако тан, присвоивший себе полномочия элдормена, поступил хитрее: он объявил, что Рагна уехала домой, в Шербур.

Если это правда, тогда хотя бы понятно, почему никто не может отыскать ее в Англии. В такую поездку она, разумеется, взяла бы с собой детей и своих служанок-норманнок.

Эдгар, услышав слова Уигельма, не поленился снова навестить Кум и выяснил, что никто не в состоянии подтвердить, будто Рагна взошла на борт корабля, с другой стороны, она могла отплыть домой из какого-то иного порта.

Словно прочитав мысли Олдреда, у ограды кладбища показался сам Эдгар. Он успел оправиться от перенесенных побоев, разве что на носу осталась легкая горбинка, а во рту недоставало переднего зуба. Вместе с ним были двое людей, которых Олдред сразу вспомнил. Мужчину, подстриженного по норманнскому обычаю, звали Одо, а невысокая светловолосая женщина — это его жена Аделаида. Ну да, гонцы из Шербура, которые каждые три месяца привозили Рагне подати от деревни Сен-Мартен. Гонцов сопровождали трое воинов — теперь, когда Железную Башку казнили, в окрестностях стало спокойнее и много телохранителей не требовалось.

Олдред поприветствовал норманнов, а Эдгар сказал:

— Приор Олдред, у Одо есть к тебе просьба.

— Слушаю.

— Прошу позаботиться о деньгах дамы Рагны, — произнес Одо со своим чужеземным выговором.

— То есть вы тоже ее не нашли. — Олдред задумчиво кивнул.

Одо разочарованно развел руками:

— В Ширинге говорят, что она уехала в Оутенхэм, в Оутенхэме уверяют, что она в Куме, но мы проезжали через Кум и там ее не было.

Олдред кивнул:

— Никто не может ее отыскать. Конечно, я позабочусь о ее деньгах, если так надо. По нашим последним сведениям, она отбыла домой, в Шербур.

Одо изумился:

— Но ее там нет! Будь она дома, мы не отправились бы в Англию!

— Понимаю.

— Так где же она тогда? — растерянно спросил Эдгар.

* * *

Рагну, Кэт и детей схватили прямо в доме, связали и заткнули рты. Всем заправлял Уигельм, при котором был отряд вооруженных мужчин. Под покровом темноты пленников вывели со двора, запихнули в телегу, накрыли сверху одеялами и велели лежать смирно.

Дети были в ужасе, а Рагна, с кляпом во рту, попросту не могла их успокоить ласковым словом.

Телега много часов подряд катила по каким-то ухабам. По голосам, которые она слышала из-под одеяла, Рагна догадалась, что их сопровождают с полдюжины человек. При этом навязанные спутники старались говорить мало и нарочно разговаривали между собой негромко, так что ничего было не разобрать.

Наконец дети наплакались и заснули от переутомления.

Когда телега остановилась и одеяла сняли, было уже светло. Рагна увидела, что находится на какой-то поляне в лесу. Среди спутников оказалась Агнес, и Рагна осознала, что именно Агнес ее предала: рассказала, должно быть, епископу Уинстену о намерении госпожи бежать в Дренгс-Ферри. Судя по всему, белошвейка тайно лелеяла ненависть к Рагне, которая велела казнить ее мужа Оффу. Что ж, оставалось только проклинать собственное мягкосердечие и сожалеть о том, что она согласилась снова принять Агнес на службу.

При свете стало заметно, что похитители прихватили с собой колыбельки, тоже накрытые одеялами. Как все выглядело со стороны для жителей тех деревень, через которые телега проезжала по пути? Уж точно не как что-то необычное, ведь женщин и детей под одеялами никто бы не разглядел. Сама Рагна, доведись ей узреть этакое зрелище и вооруженный отряд, решила бы, что воины везут большое количество серебра или иных ценностей — быть может, некий богач или священнослужитель вздумал переправить свое имущество из одного места в другое.

Теперь, когда вокруг точно никого не могло быть, Агнес развязала детей и позволила им справить надобности на краю поляны. Разумеется, сбежать они не могли, потому что не отважились бы разлучиться с матерями. Их накормили хлебом, смоченным в молоке, снова связали и заткнули рты. Дальше, по одной, развязали пленниц, и воины пристально наблюдали за тем, как они оправляются и перекусывают. Когда передышка закончилась, всех пленников вновь накрыли одеялами и телега продолжила путь.

Останавливались еще дважды, с перерывами в несколько часов, а к вечеру прибыли в охотничий домик Уилвульфа в лесу.

Рагна бывала там раньше, в первые счастливые дни замужества. Она всегда любила охоту, а выйдя замуж, неизменно вспоминала, как они с Уилфом охотились в Нормандии, как вместе убили кабана и впервые страстно поцеловались. Впрочем, когда ее брак начал разваливаться, она забросила это увлечение.

Дом стоял вдалеке от торных троп, в полном уединении. При нем имелись конюшня, псарня и мастерские. Смотритель и его жена проживали в маленьком доме поблизости, а больше никто сюда не заглядывал, ведь прежний элдормен уже никогда не созовет новую охоту.

Рагну и остальных пленников втащили в дом и развязали. Смотритель заранее забил досками снаружи два окна, и ставни открыть было невозможно, а с наружной стороны двери был прочный засов. Жена смотрителя подала на ужин горшок с овсянкой, после чего пленников оставили в покое до утра.

Это случилось два месяца назад.

Впоследствии еду приносила только Агнес. Гулять выпускали один раз в день, но Рагне не позволяли выходить во двор одновременно с детьми. Снаружи всегда несли стражу двое телохранителей Уигельма, Фулкрик и Эльфгар. Насколько Рагна могла судить, никто другой тут не появлялся.

Разумеется, Уигельм с Уинстеном никогда не дерзнули бы учинить подобное с местной знатной вдовой. Ведь у той была влиятельная семья, родители, братья и сестры, родные и двоюродные, были деньги и союзники, которые устремились бы на поиски, все они требовали бы от короля соблюдения прав вдовы и, если понадобится, разорения Ширинга в назидание злодеям. А Рагна — чужестранка, ее семья далеко и не может вмешаться.

Агнес любила приносить заодно с едой дурные вести.

— Твой Эдгар попытался устроить бучу, — сказала она однажды.

— Ничуть не сомневалась в нем, — холодно ответила Рагна.

— Он верный друг, — добавила Кэт.

Агнес пропустила подколку мимо ушей.

— Его как следует поколотили, — продолжала она со злым удовлетворением в голосе. — Фулкрик держал, а Уигельм охаживал дубинкой.

— Боже упаси! — шепотом воскликнула Рагна.

— Зря надеешься! Когда кухарка Гильда отволокла его к шерифу Дену, он на ногах стоять не мог целые сутки!

Зато, по крайней мере, он жив, подумалось Рагне. Уигельм не стал его убивать. Быть может, не захотел, предвидя королевское разбирательство, пополнять список своих преступлений.

Агнес злобствовала, однако Рагна хитростью вынуждала бывшую служанку проговариваться.

— Нас не смогут прятать здесь вечно, — сказала она однажды. — Люди вспомнят про охотничий домик Уилвульфа, и кто-то придет сюда проверить.

— Не дождешься! — возликовала Агнес. — Уигельм всем сообщил, что домик сгорел, и даже затеял строительство нового возле Оутенхэма. По его словам, там больше дичи.

Явно происки Уинстена, горько сказала себе Рагна. Уигельм недостаточно умен для того, чтобы такое придумать.

Тем не менее заключение не могло тянуться бесконечно. Лес отнюдь не пустовал: по нему бродили углежоги, коневоды, дровосеки, шахтеры и разбойники. Конечно, вооруженные люди во дворе отпугнут кого угодно, но ведь можно подглядеть из-за кустов. В общем, рано или поздно кто-то наверняка задастся вопросом, что происходит в якобы сгоревшем охотничьем домике. Поползут слухи. Начнут болтать, будто в этом доме завелось чудище с двумя головами, будто в нем собираются на шабаш ведьмы, будто там держат мертвеца, который оживает в полнолуние и пытается выбраться из гроба.

Но кому-то хватит смекалки сопоставить вооруженную охрану и пропажу знатной дамы.

Сколько времени это займет? Обыкновенно лесные жители, с их-то образом жизни, мало общались с крестьянами и горожанами. Они месяцами пропадали в лесу, но неизменно наступала такая пора, когда им приходилось выбираться из леса — чтобы отогнать на рынок табун прирученных лошадей или привезти телегу железной руды. Скорее всего, надо настраиваться на следующую весну.

Когда недели растянулись в месяцы, Рагна погрузилась в отчаяние. Дети все время куксились, Кэт раздражалась по пустякам, а сама Рагна вдруг поняла, что не находит повода умываться по утрам.

Впрочем, вскоре выяснилось, что может стать хуже, намного хуже.

Она делала насечки на стене, считая минувшие дни. Незадолго до Дня всех святых прибыл Уигельм.

На улице было темно, дети уже спали. Рагна и Кэт сидели на скамье у очага. Горел единственный фонарь — больше не разрешалось. Фулкрик открыл дверь перед Уигельмом и снова ее закрыл, оставшись снаружи. Рагна присмотрелась: вроде бы Уигельм безоружен.

— Что тебе нужно? — спросила она и тут же устыдилась страха, прозвучавшего в ее голосе.

Уигельм оттопырил большой палец, приказывая Кэт встать, и занял ее место. Рагна отодвинулась, чтобы оказаться как можно дальше от него.

— Прошло достаточно времени, чтобы ты одумалась. — Он криво усмехнулся.

Рагна заставила себя говорить твердо, собрав остатки былой решительности:

— Меня незаконно заключили в тюрьму. Это я поняла сразу.

— За тобой никто не стоит, и у тебя нет ни гроша.

— У меня ничего нет потому, что ты украл мои деньги. Кстати, вдова вправе требовать возврата приданого. За меня отдали двадцать фунтов серебром. Ты забрал казну Уилфа, так что будь добр вернуть мне эти двадцать фунтов. Как скоро ты их доставишь?

— Если выйдешь за меня замуж, ты получишь все.

— И обреку свою душу на вечные муки. Нет уж, я предпочту просто взять деньги.

Он покачал головой, будто печалясь:

— Неужели обязательно быть такой стервой? Будь полюбезнее с мужчинами, мой тебе совет.

— Уигельм, ты зачем приехал?

Он громко, наигранно вздохнул:

— Я сделал хорошее предложение. Ты выходишь за меня…

— Как мило с твоей стороны!

— …и вместе мы попросим короля назначить нас правителями Ширинга. Честно сказать, я надеялся, что ты успела осознать всю разумность такого выбора.

— Прости, мне он разумным не кажется.

— Лучшего не будет. — Он крепко стиснул ее плечо: — Хватит притворяться, я же тебе нравлюсь! Давай признавайся!

— С чего ты взял, что я притворяюсь? Отпусти меня.

— Обещаю, едва мы перепихнемся, ты начнешь молить о продолжении.

Она высвободила руку и встала:

— Никогда!

К ее удивлению, Уигельм тоже поднялся, направился к двери и постучал в нее. С порога он снова повернулся к Рагне:

— Никогда — это слишком долго.

Дверь открыли, Уигельм ушел.

— Уф! — выдохнула Рагна, когда дверь закрылась.

— Тебе повезло, госпожа, — заметила Кэт, усаживаясь обратно на скамью рядышком с Рагной.

Рагна кивнула:

— Верно. Что-то он сдался подозрительно легко.

— Что тебя гнетет?

— Многое, но важнее то, что гнетет Уигельма. Почему, по-твоему, он так хочет на мне жениться?

— Да кто бы не захотел?

Рагна покачала головой:

— На самом деле я как жена ему не нужна. Со мною слишком много хлопот. Он без труда найдет кого посговорчивее, чтобы переспать.

— Тогда что у него на уме?

— Братья явно опасаются короля. Они завладели Ширингом и избавились от меня, но изрядно разозлили Этельреда, и не исключено, что король пожелает наглядно им объяснить, кто правит Англией.

— Кто знает? — Кэт пожала плечами: — Короли любят спокойную жизнь.

— Верно. Вот только Уинстен с Уигельмом не в силах догадаться, что в итоге решит Этельред. Зато у них будет больше возможностей добиться желаемого, выйди я замуж за Уигельма. Потому-то они и не отступаются.

Дверь открылась. Уигельм вернулся.

На сей раз его сопровождали четверо воинов. Видимо, те, с которыми он прибыл из Ширинга. Выглядели они отпетыми головорезами.

Кэт вскрикнула от испуга.

Воины, разделившись попарно, схватили женщин и швырнули на пол.

Дети заплакали.

Уигельм взялся за вырез платья Рагны, сорвал с нее одежду, оставив лежать голой и распростертой на полу.

Один из его воинов причмокнул:

— Боги, ну и яблочки! В самом соку!

— Они не для тебя, — процедил Уигельм, задирая рубаху. — Когда я закончу, можешь поиметь служанку, но эта стерва моя. Она будет моей женой.

* * *

С моря дул холодный ветер, и Уинстен был рад очутиться в тепле под крышей заведения Мэгс в Куме. Уигельм вошел следом за ним. Мэгс сразу заметила епископа, кинулась навстречу и обняла.

— Мой любимый священник! — весело воскликнула она.

Уинстен поцеловал ее:

— Мэгс, милая, как дела?

Она поглядела через его плечо:

— Да ты не один, с тобой твой красавчик-братец. — Она обвила руками шею Уигельма.

— Тебе все красавчики, лишь бы деньги платили, — проворчал Уигельм.

Мэгс сделала вид, что не слышит:

— Присаживайтесь, дорогие гости, выпейте моей медовухи. Только что сварена. Селетрит! — Она прищелкнула пальцами.

Кувшин и кружки принесла женщина средних лет — несомненно, бывшая шлюха, подумалось Уинстену, теперь слишком старая для прежней работы. Мужчины выпили, и Селетрит им подлила.

Уинстен разглядывал девиц, сидевших на скамьях вдоль стен. Одни были прилично одеты, другие кутались в свободные накидки, а одна, бледнокожая, и вовсе бесстыдно сверкала наготой.

— Какое очаровательное зрелище! — Он притворно вздохнул.

— У меня появилась новая девушка, совсем свеженькая. Но кто из вас лишит ее девственности?

— Скольким уже ты предлагала до нас? — хмуро спросил Уигельм.

Уинстен усмехнулся.

— Вы же знаете, я никогда бы не посмела вам лгать! — возмутилась Мэгс. — Я держу ее отдельно от прочих, в соседнем доме.

— Уступаю брату, пусть девственницу утешает Уигельм, — сказал Уинстен. — Я предпочитаю более опытных.

— Тогда как насчет Мерри? Она тебя любит.

Уинстен улыбнулся пышной темноволосой девице лет двадцати, и та помахала ему рукой.

— Да, Мерри будет в самый раз. У нее такая большая задница.

Мерри подошла и села рядом с ним, он ее поцеловал.

Мэгс велела:

— Селетрит, приведи девственницу из соседнего дома для тана Уигельма.

Епископ потискал Мерри на скамье, а затем распорядился:

— Ложись-ка на пол, дорогуша, и давай займемся делом.

Мерри стянула платье через голову и легла на спину. У нее была розовая кожа и пухлое тело. Правильно он выбрал… Уинстен задрал рубаху и пристроился на коленях между ног шлюхи.

Внезапно Мерри завопила.

Уинстен в замешательстве отпрянул.

— Черт подери, что на тебя нашло, девка?! — рявкнул он в сердцах.

— У него шанкр! А-а-а! — Мерри вскочила и непроизвольно прикрыла ладонями пах.

— Чего? Что за чушь?! — взъярился Уинстен.

Мэгс заговорила по-новому: прежнее отношение из разряда «чего изволишь» уступило место деловитости и властности.

— Давай-ка проверим, милорд епископ, — сухо сказала она. — Предъяви мне свой член.

Уинстен послушался.

— Боги! — прошептала Мэгс. — Это и вправду шанкр!

Уинстен посмотрел вниз. Рядом с головкой члена виднелась вытянутая язва около дюйма длиной, в ее сердцевине злобно алело рдяное пятно.

— Ерунда какая! У меня ничего не болит.

Веселость Мэгс улетучилась бесследно.

— Это не ерунда, — твердо произнесла она, и в ее голосе вместо былого радушия сквозил холод. — Это срамная хворь.

— Ты врешь! — Уинстен отказывался верить: — От срамной хвори случается проказа.

Мэгс подобрела — разве что самую малость.

— Быть может, ты прав, — ответила она, Уинстен понял, что она так не думает, но старается ему угодить. — Однако я не подпущу к тебе моих девушек, уж прости. Не то, если срамная хворь разойдется из этого дома, половина священников в Англии заразится раньше, чем ты выговоришь слово «прелюбодеи».

— Твоя правда. — Уинстен чувствовал себя подавленным. Болезнь была слабостью, а он привык быть сильным. Кроме того, он был возбужден и хотел женщину. — Что же мне делать?

Мэгс снова принялась строить ему глазки.

— Заверяю тебя, милорд, ты удовлетворишь себя наилучшим образом, и я сама обеспечу тебе все нужное.

— Что ж, если это лучшее, что ты можешь предложить…

— А мои девочки между тем для тебя расстараются. Что бы ты хотел увидеть?

Уинстен задумался:

— Хочу поглядеть, как Мерри порют по заднице ремнем.

— Значит, увидишь, — пообещала Мэгс.

— О нет, — пробормотала Мерри.

— Не скули! — прикрикнула на нее Мэгс. — За порку тебе полагается дополнительная плата, забыла, что ли?

Мерри поспешила покаяться:

— Прости, Мэгс. Я и не думала скулить.

— Так-то лучше. А теперь развернись и наклонись.

35

Март 1003 г.

Рагна и Кэт учили детей песенке, помогавшей правильно считать. Осберт, которому почти исполнилось четыре, старался подпевать. Близнецам было по два годика, так что они только мычали в такт, но отдельные слова постепенно запоминали. Дочери Кэт, двух и трех лет, не отставали. Всем нравилось петь, а заодно дети мало-помалу усваивали правила счета.

Основным занятием Рагны в заключении было привлекать детей к полезному времяпрепровождению. Она припоминала стихи, сочиняла истории и описывала малышам все места, в которых ей довелось побывать. Рассказывала о плавании на «Ангеле» и буре в проливе, о воре по прозвищу Железная Башка, укравшем ее свадебный подарок, и даже о пожаре на конюшне Шербурского замка. У Кэт не получалось излагать истории столь же складно, зато она знала множество норманнских песенок и обладала отменным голосом.

Забота о детях также не позволяла двум женщинам погрузиться в болото самоубийственного отчаяния.

Едва песенка закончилась, дверь распахнулась. На пороге стоял охранник Эльфгар — молодой воин, не такой жестокий, как Фулкрик, и вроде бы даже склонный к сочувствию. Он часто передавал Рагне свежие новости. От него она узнала, что викинги снова нападали на запад Англии, а ведет их жуткий конунг Свейн[50]. Перемирие, купленное королем Этельредом за двадцать четыре тысячи фунтов серебром, продержалось меньше двух лет.

Рагна почти надеялась, что викинги утвердятся на западе. Они наверняка доберутся сюда, захватят ее и потребуют выкуп. По крайней мере, тогда она выберется из этой тюрьмы.

— Пора гулять, — сказал Эльфгар.

— Где Агнес? — спросила Рагна.

— Вроде как плохо себя чувствует.

Рагна ничуть не сожалела. Она люто ненавидела женщину, которая ее предала и которая была виновна в ее заточении.

Через открытую дверь в дом проникал холодный воздух, поэтому Рагна и Кэт закутали рвавшихся на волю детишек в накидки и только тогда отпустили побегать. Эльфгар закрыл дверь и запер снаружи.

Когда дети убежали, Рагна предалась страданиям.

Если судить по царапинам на стене, она пробыла здесь уже семь месяцев. В тростнике на полу завелись блохи, в волосах кишели вши, сама Рагна кашляла. В доме изрядно воняло: двое взрослых и пятеро детей пользовались одним горшком на всех, им не разрешали справлять естественные надобности на воздухе.

Каждый день, проведенный в этом доме, был украден из ее жизни, и каждое утро, просыпаясь и вспоминая, что находится в плену, она чувствовала боль и гнев — чувствовала необыкновенно остро, будто в ее тело вонзался наконечник стрелы.

А вчера снова явился Уигельм.

К счастью, его посещения со временем становились реже. Сначала он являлся раз в неделю, а теперь обычно довольствовался разом в месяц. Она научилась закрывать глаза и думать о видах с крепостных валов Шербурского замка, о чистом соленом воздухе, дующем в лицо, и так продолжалось, пока он не уходил — нет, пока не отползал, как слизняк, покидающий ее тело. Она молилась, чтобы вскоре он окончательно утратил всякий интерес.

Вернулись раскрасневшиеся от холода дети, настал черед для прогулки матерей.

Они бродили по двору, чтобы не замерзнуть, а Эльфгар неотступно следовал за ними.

— Что случилось с Агнес? — спросила Кэт.

— Какая-то зараза, — ответил он.

— Надеюсь, она сдохнет.

Эльфгар помолчал, а затем сказал, поддерживая беседу:

— Я, кстати, не задержусь тут надолго, сдается мне.

— Почему? — осведомилась Рагна. — Мы к тебе привыкли, ты хороший.

— Придется идти на викингов. — Молодой воин храбрился, но под его бравадой чувствовался легкий страх: — Король собирает войско, чтобы разгромить Свейна Вилобородого.

Рагна остановилась.

— Ты ничего не напутал? — уточнила она. — Король Этельред едет на запад?

— Ну, так люди говорят.

Сердце Рагны забилось чаще.

— Тогда он обязательно прознает о нашем заключении, — сказала она.

Эльфгар пожал плечами:

— Может быть.

— Наши друзья ему расскажут — приор Олдред, шериф Ден и епископ Модульф.

— Да! — воскликнула Кэт. — И тогда король Этельред непременно нас освободит!

Рагна почему-то сомневалась.

— Ведь так, госпожа?

Рагна промолчала.

* * *

— Это возможность отыскать Рагну, — сказал приор Олдред шерифу Дену. — Ни в коем случае нельзя ее упустить!

Олдред приехал из Дренгс-Ферри в Ширинг именно для того, чтобы поговорить с Деном. Теперь он вглядывался в лицо шерифа, пытаясь угадать, о чем тот думает. Дену исполнилось пятьдесят восемь, он был ровно на двадцать лет старше Олдреда, но у них оказалось много общего. Оба старались блюсти устои и правила. Двор Дена отражал стремление шерифа к порядку: частокол надежный и прочный, дома стоят в линию, кухня и навозная куча расположены так далеко друг от друга, насколько это возможно. Да и деревня Дренгс-Ферри приобрела упорядоченный вид после того, как Олдред взвалил на себя попечение о ней. Впрочем, имелось и существенное отличие: Ден служил королю, а Олдред — Богу.

— Теперь мы точно знаем, что Рагна не отплывала в Шербур, — продолжал приор. — Граф Хьюберт это подтвердил и направил жалобу королю Этельреду. Уинстен и Уигельм всем лгали.

Ден ответил осторожно:

— Мне бы хотелось видеть Рагну в целости и сохранности. Думаю, что королю Этельреду тоже. Но у короля много обязанностей, а наседают на него с разных сторон, зачастую противоречат друг другу.

Жена Дена Уилбург, женщина средних лет с седыми волосами, торчавшими из-под чепца, высказалась более определенно:

— Король должен посадить этого дьявола Уигельма в тюрьму.

Олдред был с нею согласен, но предпочел выяснить более насущный вопрос:

— Король намерен устроить суд здесь, на западе?

— Он должен это сделать, — объяснил Ден. — Куда бы он ни направлялся, подданные стекаются к нему с просьбами, обвинениями, мольбами и предложениями. Он не может их не выслушать, а люди ждут его решений.

— Суд будет в Ширинге?

— Если король прибудет сюда, то да.

— Как бы то ни было, он просто обязан как-то помочь Рагне!

— Он может, рано или поздно. Его власти бросили вызов, и он не может этого простить. Но когда именно, ему виднее.

«Может быть — вот и весь ответ, — с досадой подумал Олдред. — Не исключено, что у королевских особ так вообще заведено. Это же не монастырь, где все четко: грех есть грех, и никаких колебаний».

— Новая жена Этельреда, королева Эмма, наверняка поддержит Рагну. Обе принадлежат к норманнской знати, знакомы друг с другом с детства, обе вышли замуж за влиятельных англосаксов. Думаю, обеим в наших краях выпали схожие радости. В общем, я уверен — королева Эмма захочет, чтобы Этельред спас Рагну.

Ден хмыкнул:

— Поверь, Этельреда не пришлось бы теребить, когда бы не Свейн Вилобородый. Король собирает войско для битвы и, как всегда, полагается на танов, которые ведут к нему воинов из своих городов и деревень. Сейчас не время ссориться с могущественными владетелями наподобие Уигельма с Уинстеном.

Короче, очередная отговорка, сказал себе Олдред.

— А может что-то на него повлиять?

Ден задумался на мгновение:

— Если только сама Рагна.

— Что ты имеешь в виду?

— Если она придет к Этельреду, король сделает все, что она попросит. Она красивая, несчастная и высокородная вдова. Он не найдет в себе сил отказать в справедливости привлекательной женщине, над которой надругались.

— Снова вернулись к тому, с чего начали. Мы не можем привести ее к королю, потому что не знаем, где она.

— Совершенно верно.

— И случиться может что угодно.

— Да.

— Между прочим, — сказал Олдред, — по дороге сюда я встретил Уигельма. Он двигался в противоположном направлении с небольшим отрядом. Случайно не знаешь, куда он подался?

— Куда бы он ни пошел, дорога все равно приведет его в Дренгс-Ферри, потому что в окрестностях нет иных примечательных мест.

— Что ж, ему, надеюсь, не взбрело в голову поквитаться со мной.

Домой приор ехал, охваченный тревожными мыслями, но брат Годлеов по прибытии сказал, что Уигельм в Дренгс-Ферри не показывался.

— Наверное, по дороге передумал и повернул обратно.

Олдред нахмурился:

— Может быть, может быть.

* * *

Олдред услышал приближение войска издалека, когда оно еще было в миле или двух от Дренгс-Ферри. Сначала он даже не понял, что это за звук. Шум напоминал тот, который раздавался на главной площади Ширинга в рыночный день: сотни людей, если не тысячи, одновременно разговаривали, смеялись, кричали, бранились, свистели и кашляли, а все это многоголосье дополнялось ржанием лошадей и скрипом телег. Еще приор расслышал, как гибнут деревья и кусты по обе стороны дороги — люди и животные топтали ветки, колеса телег приминали подлесок. Такой шум могло издавать только войско в походе.

Все знали, что Этельред уже в пути, но о том, в какую сторону движется король, не сообщалось, и Олдред подивился решению переправиться через реку именно в Дренгс-Ферри.

Шум отвлек Олдреда от работы: приор трудился в новом каменном здании монастыря, где размещались школа, библиотека и скрипторий. Положив лист пергамента на доску на коленях, он старательно переписывал Евангелие от Матфея островным минускульным письмом[51], которым пользовались англосаксы. Свои труды приор сопровождал молитвой, ибо занимался богоугодным делом. Переписывание отрывка из Библии преследовало двойную цель: создавалась новая книга и одновременно появлялся отличный повод поразмыслить над словами Священного Писания.

У Олдреда было правило — мирские происшествия не должны отрывать монахов от духовных исканий. Однако сейчас он прервался — из уважения к королю. Закрыл Евангелие от Матфея, вставил пробку в чернильницу из рога, промыл перо в миске с чистой водой, подул на пергамент, чтобы высушить чернила, а затем сложил все обратно в сундук, где хранились такие вот дорогостоящие изделия. Все это он проделал неспешно, с достоинством, но сердце в груди бешено колотилось.

Король прибыл! Этельред сулил надежду на восстановление справедливости. В Ширинге властвовала тирания, и лишь Этельред мог исправить это положение.

Олдред никогда раньше не видел короля. Его прозвали Неразумным, люди болтали, что он слишком мягкосердечен и склонен следовать дурным советам. Олдред не знал, верить молве или нет. Утверждать, будто король поступает опрометчиво, обычно означало нападать на монарха без видимой причины.

Как бы то ни было, Олдред не считал решения Этельреда, принятые у власти, такими уж скверными. Королем он стал в двенадцать лет, а правил уже двадцать пять лет — что само по себе было достижением. Правда, ему до сих пор не удалось усмирить викингов, которые продолжали донимать англосаксов своими набегами, но, с другой стороны, викинги бесчинствовали в Англии двести с лишним лет[52], и ни один местный король пока не отыскал на них управу.

«Вряд ли Этельред, конечно, едет вместе с войском, — сказал себе приор. — У него полным-полно забот, наверное, он присоединится к воинам позже. Короли ведь не властны распоряжаться собственными передвижениями. Ну а вдруг?..»

К тому времени, как Олдред вышел из монастыря, на дальнем берегу реки уже появились первые воины. Большинство составляли шумные молодые мужчины с самодельным оружием — в основном с копьями, редкими молотами, топорами и луками. Кое-где мелькали седые бороды, виднелись и женские фигуры.

Олдред спустился к берегу. Дренг стоял у воды и брюзгливо смотрел на реку и незваных гостей.

Блод вывела паром. Несколько человек, наиболее нетерпеливых, переплыли реку сами, но большинство все-таки плавать не умело, сам Олдред, к слову, так и не удосужился научиться. Один воин загнал в воду лошадь и вцепился в седло. Впрочем, среди животных преобладали сильно нагруженные вьючные лошади, едва ли способные плыть. А на берегу между тем скапливалось все больше людей, и Олдред поневоле задумался над тем, сколько времени понадобится, чтобы переправить все войско.

Будь тут Эдгар со своим плотом, переправу удалось бы ускорить вдвое, но мастер отправился в Кум — помогать монахам возводить городские стены. Вообще Эдгар хватался за любой предлог, чтобы покинуть Дренгс-Ферри и продолжить поиски Рагны. Он был из тех, кто никогда не сдается.

Блод причалила к противоположному берегу и явно назвала воинам стоимость переправы. Те, не слушая, полезли в лодку — полтора десятка, два, два с половиной… Они не имели ни малейшего понятия о том, скольких человек способен вместить паром. Олдред видел, как Блод яростно заспорила, несколько воинов в итоге неохотно вылезли обратно. Когда на борту осталось полтора десятка человек, она оттолкнула паром от берега.

Лодка медленно пересекла реку, и Дренг крикнул:

— Где деньги?

— Говорят, что у них нет денег, — отозвалась Блод.

Воины высаживались, отпихивая рабыню.

— Тебе не следовало их везти, раз они не платят, — проворчал Дренг.

Блод уставилась на хозяина с презрением во взгляде:

— Иди торгуйся сам, глядишь, у тебя получится.

Один из воинов прислушался к перепалке. Человек в годах, вооруженный добротным мечом, он, по всей видимости, был кем-то вроде младшего командира.

— Король не платит, — сказал он Дренгу. — И тебе лучше бы переправить остальных, не то мы сожжем эту деревню.

Олдред поспешил вмешаться:

— Послушай, в насилии нет нужды. Я Олдред, настоятель здешнего монастыря.

— Я Кенрик, старшина воинства.

— Сколько человек в вашем войске, Кенрик?

— Около двух тысяч. А что?

— Эта рабыня в одиночку не сможет переправить их всех быстро. Переправа займет сутки или двое. Почему бы вам самим не справиться?

Дренг набычился:

— А твое какое дело, Олдред? Это не твоя лодка!

— Замолчи, Дренг, — отмахнулся приор.

— Что? Да кем ты себя возомнил?

— Заткнись, олух, — велел Кенрик, — не то я отрежу тебе язык и запихну в глотку.

Дренг открыл было рот, чтобы ответить, но затем как будто понял, что Кенрик не из тех, кто бросается пустыми угрозами. Спохватившись, он плотно сжал губы.

— Ты прав, приор, это единственный выход, — продолжал Кенрик. — Порешим так: последний из тех, кто на борту, отгоняет лодку на другой берег. Я побуду здесь и прослежу, чтобы все шло гладко.

Дренг оглянулся через плечо и увидел, что несколько воинов направляются к таверне.

— Уж за эль-то всяко заплатить придется! — промямлил он.

— Так ступай и начинай наливать, — ответил Кенрик. — Мы всем скажем, что даром тут не отпускают. — Воин язвительно усмехнулся: — Ты так подсобил с паромом, как тебя не уважить.

Дренг поспешил внутрь, а Кенрик повернулся к Блод:

— Плыви к моим людям, рабыня, потом мы без тебя обойдемся.

Блод кивнула и повела паром к дальнему берегу.

Кенрик сказал Олдреду:

— Нам понадобится вся еда и питье, которую монахи смогут продать.

— Я проверю, чем мы можем поделиться.

Кенрик покачал головой:

— Мы заберем все, поделитесь вы или нет, отец настоятель. — Его тон не подразумевал возражений: — Ответ «нет» не принимается.

Наверняка покупать они будут по той цене, которую сами назовут, и поди с ними поторгуйся.

Олдред задал вопрос, который вертелся у него на языке на протяжении всего разговора:

— Король Этельред с вами?

— А то! Он едет со знатными и скоро будет здесь.

— Тогда я лучше приготовлю ему угощение в монастыре.

Олдред покинул берег реки и поднялся по склону к дому Букки-рыбника, где забрал весь свежий улов, пообещав расплатиться позже. Букка с радостью согласился, явно опасаясь того, что, если он заупрямится, королевские воины попросту все у него отнимут.

Затем Олдред вернулся в монастырь и велел заняться приготовлением еды. Особо отметил, что любому воину, который станет требовать припасов, нужно отвечать, что в монастыре все предназначено для короля. Братья споро соорудили стол из досок и принялись ставить вино и хлеб, орехи и засушенные плоды.

Приор открыл запертый на замок ларец, достал оттуда серебряный крест на кожаном ремешке, накинул себе на шею и снова запер ларец. Крест давал знать, что его носитель — старший над братией.

Что сказать королю? После многих лет, проведенных в ожидании того, когда Этельред прибудет и наведет порядок в отпавшем от власти Ширинге, Олдред вдруг осознал, что совершенно не знает, какими словами излагать свое дело. Проступки Уилвульфа, злодеяния Уинстена и Уигельма были многочисленными, но за каждым стояла отдельная история, и далеко не все из них легко поддавались доказательству. Возможно, стоит показать королю копию завещания Уилвульфа, но это будет всего-навсего часть целого, да и король может оскорбиться, узрев документ, который он не утверждал. Олдред вздохнул. Нужна неделя, чтобы все внятно записать, но кто готов поручиться, что король захочет читать? Среди знати многие были грамотными, но чтение отнюдь не являлось их излюбленным занятием.

С реки донесся шум. Должно быть, показался король. Олдред спешно выскочил наружу и побежал к берегу.

Паром приближался. На шест налегал какой-то воин, а на борту, кроме него, находился один-единственный человек. Этот мужчина стоял в передней части парома, держа под уздцы лошадь. Узорчатая красная рубаха с позолотой, сверху синий плащ, отделанный шелковой лентой, на ногах узкие полотняные штаны, перетянутые кожаными ремешками и заправленные в сапоги мягкой кожи. С желтого шелкового пояса свисал длинный меч в ножнах. Это, несомненно, был король.

Этельред не смотрел в сторону деревни. Повернув голову влево, он изучал обгорелые останки моста, почерневшие балки которого до сих пор уродовали берег.

Паром причалил, и Этельред свел лошадь на сушу. Стало заметно, что король в ярости.

Определив по кресту, что Олдред наделен какой-то властью, Этельред проронил:

— Я ожидал найти здесь целый мост!

«Это объясняет, почему он повел войско нашей дорогой», — подумал Олдред.

— Что, черт возьми, случилось? — Король сурово, с обвинением во взоре, оглядел приора.

— Мост сожгли, милорд король, — объяснил Олдред.

Этельред проницательно сузил глаза:

— Ты не сказал, что он сгорел, ты сказал, что его сожгли. Кто?

— Мы не знаем.

— Но подозреваете, верно?

Олдред пожал плечами. Было глупо выдвигать необоснованные обвинения, особенно перед королем.

— Я сразу заподозрил паромщика. Как его зовут?

— Дренг.

— Ну конечно.

— Его двоюродный брат, епископ Уинстен, поклялся, что Дренг был в Ширинге в ночь, когда сгорел мост.

— Понятно.

— Прошу пройти в наш скромный монастырь и отведать местных яств, милорд.

Этельред бросил лошадь на берегу и двинулся вверх по склону рядом с Олдредом.

— Сколько времени понадобится моему войску на переправу через эту треклятую реку?

— Думаю, двое суток.

— Черт побери!

Они вошли внутрь, и Этельред с некоторым удивлением огляделся:

— Ты сказал «скромный», и все именно так и есть.

Олдред налил вина. Особого кресла для знати в монастыре не было, однако король, не чинясь, присел на скамью. Наверное, в походных условиях даже король не может быть чересчур привередливым. Тайком поглядывая на монарха, Олдред прикинул, что тот, пускай ему еще нет и сорока лет, выглядит на все пятьдесят.

Приор до сих пор не придумал, как заговорить с королем о тирании в Ширинге, но разговор о мосте подсказал ему иной повод для беседы.

— Я мог бы построить новый мост, будь у меня деньги. — Конечно, он лукавил, но зачем королю знать, что старый мост обошелся монастырю бесплатно?

— Корона платить не станет, — немедленно откликнулся Этельред.

— Зато она может помочь в другом, — задумчиво произнес Олдред.

Этельред вздохнул. Должно быть, нечто похожее он слышал от половины людей, с которыми общался.

— Чего ты хочешь? — спросил король.

— Если монастырь станет взимать плату за проход, а также получит разрешение устраивать еженедельный рынок и ежегодную ярмарку, братья вернут вложенные в строительство средства и смогут, думаю, оплачивать содержание моста. — Олдред размышлял вслух. Он не готовился к такому разговору, но теперь, когда представилась возможность, был полон решимости ее не упустить. Кто знает, когда еще доведется вот так запросто поговорить с королем?

— Что же тебе мешает?

— Ты сам видел, милорд, что случилось с нашим мостом. Монахи уязвимы.

— Что нужно от меня?

— Королевскую грамоту. В настоящее время мы считаемся частью аббатства Ширинг, приорство создали, когда старый монастырь закрыли из-за козней — там чеканили поддельные монеты.

Лицо Этельреда потемнело.

— Помню, помню. Епископ Уинстен отрицал свою причастность.

Олдред не хотел вдаваться в подробности:

— У нас нет прописанных прав, и это делает нас слабыми. Нужен устав, в котором бы говорилось, что монастырь живет сам по себе, что он вправе строить мосты, взимать деньги за проход, проводить рынки и ярмарки. Тогда на братию поостерегутся нападать.

— Если я дам тебе такую грамоту, ты построишь мне мост?

— Разумеется, — ответил Олдред, безмолвно моля небеса, чтобы с Эдгаром ничего не случилось. — Причем быстро, — добавил он с уверенностью, которой вовсе не испытывал.

— Тогда считай, что мы договорились.

Олдред давно усвоил, что всякая договоренность хороша, когда она подтверждена.

— Я немедленно составлю устав. Не сочти за труд, милорд, заверить его до своего отбытия завтра.

— Хорошо, — согласился король. — А чем у тебя кормят?

* * *

Уигельм сказал Уинстену:

— Король уже выехал. Мы не знаем точно, где он, но знаем, что он будет тут через несколько дней.

— Видимо, да, — откликнулся Уинстен с тревогой в голосе.

— И он подтвердит, что я наследую брату как элдормен.

Они беседовали на дворе элдормена. Уигельм уже давно действовал как элдормен, хотя до сих пор не получил королевского одобрения. Братья стояли перед большой залой, глядя на восток, на дорогу, ведущую к Ширингу, как будто ожидали, что войско Этельреда вот-вот появится.

Пока войска видно не было, лишь скакал по дороге одинокий всадник, весь окутанный паром от дыхания разгоряченной лошади.

— Или он все-таки утвердит маленького Осберта, а Рагна станет опекуном при сыне, — заметил Уинстен.

Уигельм фыркнул:

— Я уже набрал четыре сотни воинов, и каждый день приходят новые.

— Это хорошо. Если король нападет на нас, твои воины помогут отбиться, а если он этого не сделает, мы поведем их на викингов.

— В любом случае я делом докажу, что способен собрать войско и готов стать элдорменом Ширинга.

— Бьюсь об заклад, Рагна справилась бы ничуть не хуже. К счастью, король не знает, какая она стерва. Если повезет, он сочтет, что ты — надежный помощник и ему не обойтись без твоей поддержки.

Уинстену самому следовало бы притязать на титул элдормена, но этим нужно было заниматься лет тридцать назад. Уилвульф, пусть лишь по отцу, был старшим из братьев, и потому мать с детства готовила Уинстена ко второму пути во власть — через церковь. Увы, люди не способны предвидеть будущее, и неожиданное стечение обстоятельств разрушило честолюбивые помыслы Гиты, а глупый младший брат Уигельм, вовсе не Уинстен, сейчас добивался желанного титула.

— Я бы о другом беспокоился, — продолжал епископ. — Мы не сумеем помешать Этельреду устроить суд и не сможем уклониться от вопросов о Рагне. Он прикажет нам привести ее, и как тогда быть?

Уигельм тяжко вздохнул:

— Говорил же, надо ее прикончить.

— Что толку это обсуждать? Мы едва-едва вышли сухими из воды с убийством Уилфа. Если убить Рагну, король объявит нам войну.

Всадник, которого Уинстен видел на дороге, наконец ворвался во двор. Епископ узнал Дренга и раздраженно хмыкнул:

— Что понадобилось этому болвану?

Дренг оставил лошадь в конюшне и направился к большой зале.

— Добрый день, дражайшие братья, — поздоровался он с елейной улыбкой. — Надеюсь, вы в здравии.

— Что привело тебя сюда, Дренг? — нетерпеливо бросил Уинстен.

— Король Этельред побывал в нашей деревне. Его воинство переправлялось через реку на моем пароме.

— Это должно было занять некоторое время. Что он делал, пока ждал?

— Дал монастырю свою грамоту. Теперь у монахов есть королевское разрешение на строительство моста, взимание платы за проход, на еженедельный рынок и ежегодную ярмарку.

— Подлец Олдред везде поспел. — Уинстен с досадой покачал головой: — Монахи шустрые — на словах отказываются от мирского, но истово блюдут свои интересы.

Дренг, похоже, разочаровался — видимо, он ждал, что Уинстен будет негодовать, топать ногами и брызгать слюной.

— Потом войско ушло.

— Как скоро они доберутся сюда?

— Они не пойдут в Ширинг. Спешно переправились обратно.

— Что? — Вот это была по-настоящему важная весть, хотя Дренг этого и не понял. — Просто развернулись и пошли обратно на восток? Почему?

— Прискакал гонец. Свейн Вилобородый напал на Уилтон.

Уигельм нахмурился:

— Должно быть, викинги поднялись по реке от Крайстчерча.

Уинстену было все равно, каким образом конунг Свейн добрался до Уилтона:

— Вы что, не понимаете? Этельред возвращается!

— Значит, он не заглянет в Ширинг, — наконец-то сообразил Уигельм.

— Во всяком случае, не сейчас. — Уинстен испытал облегчение сродни блаженству. — Вряд ли он навестит нас в ближайшее время.

36

Июнь 1003 г.

Эдгар обрабатывал бревно при помощи тесла, инструмента, схожего с топором, но с изогнутым лезвием, кромка которого располагалась под прямым углом к рукояти, этот инструмент предназначался для скобления древесины, а на выходе получалась гладкая и ровная поверхность. В прежние времена такая работа приносила ему удовольствие. Он обретал глубокое удовлетворение в свежем запахе поцарапанного дерева, в остроте лезвия и прежде всего в ясной картине, которую создавал в голове. Но теперь он работал безрадостно и бездумно — так вращается мельничное колесо.

Он остановился, выпрямился и от души глотнул слабого эля. Посмотрев на реку, он увидел, что деревья на противоположной стороне сверкают свежей зеленью на бледном утреннем солнце. Этот лес раньше считался опасным местом из-за Железной Башки, но теперь путники вступали под его своды с куда меньшим страхом.

На ближнем берегу поля его семьи только-только поменяли цвет с зеленого на желтый, когда созрел овес. В отдалении виднелись согнутые фигуры Эрмана и Квенбург, занимавшихся прополкой посевов. Вместе с родителями трудились дети — пятилетняя Уинни уже была достаточно большой, чтобы помогать, а трехлетний Беорн просто возился в земле. Второй брат Эдгара, Эдбальд, стоял по пояс в воде в рыбном пруду и вытаскивал ловушки, изучая их содержимое.

В деревне появились новые дома, а многие старые постройки были расширены. От пивоварни доносился резкий запах бродящего ячменя: после смерти Лив варкой занялась Блод, и быстро выяснилось, что у нее имеется чутье или дар. Толстуха Беббе, сидя на скамье перед таверной, то и дело подносила к губам бутыль со свежесваренным элем.

Церковь обзавелась каменной пристройкой для реликвий, а монастырь получил каменное здание, где размещались школа, библиотека и скрипторий. На полпути к холму, напротив дома Эдгара, постепенно расчищали место для новой, более крупной церкви, которая когда-нибудь будет построена, если мечты Олдреда сбудутся.

Вера и честолюбие Олдреда были поистине заразительны, теперь большая часть деревни смотрела в будущее с нетерпеливой надеждой, но Эдгар являл собою исключение. Все, чего они с Олдредом достигли за последние шесть лет, казалось ему сущими пустяками. Он не мог думать ни о чем, кроме Рагны, томящейся в заточении неизвестно где, и сознавал, что бессилен ей помочь.

Эдгар собрался было возобновить работу, когда от монастыря спустился Олдред. Восстанавливать мост было проще, чем строить на пустом месте, но все-таки этот труд требовал времени, а приор, похоже, изнывал от нетерпения.

— Когда ты закончишь? — спросил он Эдгара.

Мастер огляделся. Своим топором, доставшимся от убитого викинга, он срубил обугленные останки старого моста и позволил бесполезному хламу уплыть вниз по течению, а полусгоревшие бревна сложил на берегу реки — пригодятся осенью и зимой на дрова. Затем подновил опоры на обоих берегах и быстро изготовил десяток-другой лодок с плоским дном, чтобы скрепить вместе и пришвартовать к опорам, тем самым создав плавучую основу. Теперь же он изготавливал прогон, который ляжет на лодки и по которому пройдет дорожный настил.

— Так когда? — не отставал Олдред.

— Не знаю. Сам видишь, я не бездельничаю, — раздраженно сказал Эдгар.

— Я не упрекал тебя в безделии, я спросил, когда ты закончишь мост. Приорству нужны деньги!

Эдгару было наплевать на приорство — и ему совершенно не понравился тон Олдреда. В последнее время он неожиданно осознал, что некоторые старые друзья ведут себя совсем не по-дружески. Казалось, всем что-то от него нужно, и это изрядно бесило.

— Не знаю! — повторил он. — Как получится, так и закончу.

— Могу выделить монахов на подмогу.

— И что они будут делать? Тут простым подай-принеси не обойдешься.

— А если позвать других строителей?

— Думаю, я единственный мастер в Англии, готовый работать в обмен на уроки чтения.

Олдред вздохнул:

— Да, нам повезло с тобой, и мне крайне неприятно наседать, но мы отчаянно нуждаемся в этом мосте.

— Надеюсь, что к осени закончу.

— А пораньше никак? Если я найду деньги на опытного строителя тебе в помощь?

— Удачи тебе в поисках. Слишком многие местные строители подались на заработки в Нормандию. Наши соседи по ту сторону Ла-Манша давно опередили нас в строительстве замков, а теперь, судя по всему, молодой герцог Ричард занялся церквями.

— Это я знаю.

Эдгар не утерпел и задал встречный вопрос:

— Вчера я заметил у монастыря странствующего монаха. Он же у вас ночевал, верно? Он ничего не рассказывал о короле Этельреде? — После многих месяцев бесплодных поисков мастер пришел к выводу, что лишь король воплощает собой единственную надежду найти и освободить Рагну.

— Рассказал, да, — подтвердил Олдред. — По его словам, Свейн Вилобородый покинул Уилтон, разграбив город. Этельред подоспел слишком поздно. Викинги отплыли в Эксетер, так что наш король со всем войском двинулся туда.

— Полагаю, они пошли вдоль берега, раз Этельред ухитрился миновать Ширинг.

— Верно.

— А король вообще побывал в окрестностях Ширинга?

— Насколько нам известно, нет. Он не подтвердил титула Уигельма, однако по поводу Рагны тоже хранит молчание.

— Вот же гадство! Она взаперти уже почти десять месяцев!

— Мне жаль, Эдгар. Жаль ее и жаль тебя.

Эдгар не хотел ничьей жалости.

Он бросил взгляд в сторону таверны и увидел Дренга. Тот стоял рядом с Беббе, но смотрел на Эдгара и Олдреда.

— На что уставился? — крикнул мастер.

— На вас двоих, — ответил Дренг. — Что вы замышляете прямо сейчас?

— Мы строим мост, если ты не заметил.

— Ага, ага. — Дренг хмыкнул: — Будь осторожен, строитель. Обидно выйдет, если этот мост тоже сгорит.

Он усмехнулся и скрылся в таверне.

— Надеюсь, эта сволочь попадет в ад.

— Даже не сомневайся, — заверил Олдред. — Но пока это не случилось, мы можем кое-что устроить сами.

* * *

Олдред уехал в Ширинг и вернулся через неделю с шерифом Деном и шестью воинами.

Эдгар услышал топот копыт и оторвался от работы. Блод тоже вышла из пивоварни посмотреть. Очень скоро большая часть жителей деревни собралась на берегу реки. Несмотря на лето, денек выдался прохладным: задувал студеный ветерок, а серое небо грозило пролиться дождем.

Воины хранили угрюмое молчание. Двое из них вырыли узкую яму в земле рядом с таверной и воткнули в дно кол. Деревенские засыпали их вопросами, но все вопросы оставались без ответа, и это обстоятельство еще сильнее разжигало любопытство.

Впрочем, все догадывались, что кого-то вот-вот накажут.

Братья Эдгара заметили суматоху в деревне и пришли на берег с Квенбург и детьми.

Когда кол надежно врыли, воины схватили Дренга.

— Отпустите меня! — вопил он, отчаянно вырываясь.

С него содрали одежду, отчего зеваки засмеялись.

— Мой двоюродный брат — епископ Ширингский! — крикнул он. — Вы все пожалеете, что со мною связались!

Этель, оставшаяся в живых жена Дренга, принялась колотить воинов и требовать, чтобы ее мужа отпустили. Воины терпеливо сносили ее удары, одновременно привязывая Дренга к колу.

Блод бесстрастно взирала на происходящее.

Приор Олдред обратился к толпе:

— Король Этельред приказал построить мост, а Дренг пригрозил его сжечь.

— Никому я не грозил! — воскликнул Дренг.

Толстуха Беббе помахала пальцем:

— Не ври, еще как грозил! Я сидела у таверны и все слышала.

Вперед выступил шериф Ден:

— Я говорю от имени короля. Его слово — закон. — Это все знали. — Я хочу, чтобы каждый из вас сходил домой, взял ведро или горшок и принес сюда.

Жители деревни и монахи с готовностью повиновались. Они очень хотели увидеть, что должно случиться дальше. Среди тех немногих, кто никуда не убежал, были Квенбург, дочь Дренга, и два ее мужа, Эрман и Эдбальд.

Когда все снова собрались, Ден объявил:

— Дренг грозил нам пожаром. Мы потушим его пламя. Давайте, зачерпните воды из реки и облейте Дренга.

Эдгар сообразил, что это наказание придумал Олдред. Унизить, но без особого насилия. Мало кто другой способен изобрести что-нибудь настолько мягкое. А для человека вроде Дренга, привыкшего похваляться своим родством со знатью, унизительно вдвойне.

Надо признать, это весомое предупреждение. Дренг спалил старый мост, который принадлежал Олдреду, всего-навсего настоятелю крохотного монастыря, а сам Дренг пользовался поддержкой епископа Ширингского. Но сегодня шериф объявил, что с новым мостом все иначе, что мостом владеет король, и даже Уинстену придется постараться, чтобы спасти человека, который вздумает поджечь это сооружение.

Жители деревни стали поливать Дренга речной водой. Его не особо любили, и людям явно нравилось то, что они делали. Некоторые выплескивали воду прямо ему в лицо, отчего он яростно бранился. Другие смеялись и выливали воду ему на голову. Несколько человек сбегали на реку снова. Дренг дрожал от холода.

Эдгар стоял чуть в стороне и смотрел, скрестив руки на груди. Дренг никогда этого не забудет.

В конце концов Олдред крикнул:

— Хватит!

Деревенские остановились.

— Дренг должен просидеть в яме до рассвета. Любой, кто до этого вздумает его освободить, сам окажется у кола!

Значит, Дренгу предстоит мерзнуть до утра, зато он останется в живых.

Ден повел воинов в монастырь — очевидно, на ночлег. Глядя им вслед, Эдгар мысленно хмыкнул: парни не подозревают, что ужинать придется чечевицей.

Жители деревни медленно разошлись, понимая, что веселье закончилось.

Эдгар направился было к мосту, когда его окликнул Дренг:

— Ну, чего не скалишься?

Эдгар пожал плечами.

— Гордый, да? Ладно, до меня дошел слушок о твоей ненаглядной норманнке, Рагна которая.

Эдгар замер. Он и хотел бы уйти, но не мог.

— Поговаривают, она в тягости.

Эдгар ошарашенно уставился на Дренга.

— Над этим тоже смеяться не будешь?

* * *

Эдгар задумался. Конечно, Дренг мог все выдумать. Или слух вполне может оказаться неправдой, как большинство слухов. Но Рагна ведь действительно могла понести.

А если она понесла, то отцом может быть он, Эдгар.

Они любили друг друга всего единожды, но даже одного раза может быть достаточно. Хотя та страстная ночь случилась в августе, поэтому ребенок, если от него, должен был родиться в мае, а сейчас уже июнь.

Роды могли запоздать. Или ребенок родился, а слух прошел только сейчас.

В тот вечер Эдгар спросил Дена, доходили такие сплетни до шерифа или нет. Выяснилось, что доходили.

— А когда должен родиться ребенок, не упоминали?

— Нет.

— Ты не узнал ненароком, где держат Рагну?

— Нет, если бы узнал, то давно отправился бы туда и спас ее.

Эдгар сотни раз обсуждал возможное местонахождение Рагны. Слухи о ее беременности не приблизили разгадки, лишь усугубили пытку безвестностью.

К концу июня он понял, что ему нужны гвозди. Наверное, можно было бы выковать их самому в старой кузнице Катберта, но все равно пришлось бы ехать в Ширинг, чтобы купить железо. На следующее утро он оседлал Подпорку и присоединился к двум звероловам, направлявшимся в город продавать меха.

В середине утра они остановились в придорожной таверне «У Колченогого» — хозяин заведения прыгал по дому и двору на одной ноге. Эдгар скормил Подпорке горсть зерна, напоил из пруда и пустил пастись, а сам сел завтракать хлебом и сыром, сидя на одной скамье с охотниками и несколькими местными.

Уже собирались уезжать, когда мимо проехал воинский отряд. Эдгар поразился, заметив во главе отряда епископа Уинстена. К счастью, Уинстен его не узнал.

А еще сильнее он удивился, когда понял, что воины сопровождают невысокую седовласую женщину — Хильди, повитуху из Ширинга.

Эдгар долго смотрел вслед отряду, который, поднимая клубы пыли, скакал в направлении Дренгс-Ферри. Зачем Уинстену сопровождать какую-то повитуху?

Может, это совпадение? Но если вспомнить слухи о беременности Рагны… Теперь Эдгар склонен был полагать, что слухи правдивы.

А если эти воины везут повитуху к Рагне, значит, они могут и его привести к ней.

Он попрощался с охотниками, взобрался в седло и поехал обратно.

Не было смысла нагонять Уинстена по дороге — это могло обернуться неприятностями. Но отряд явно двигался в сторону Дренгс-Ферри. Там они либо заночуют, либо поскачут дальше, в Кум. В любом случае разумно будет следовать за ними на удалении до самого места назначения.

С тех пор как Рагна исчезла, Эдгара много раз посещала надежда, однако она неизменно рассыпалась в прах, оставляя после себя душераздирающее разочарование. Он твердил себе, что и сейчас все может закончиться точно так же. Но подсказки виделись многообещающими, и он не мог избавиться от предвкушения, которое даже разогнало пелену отчаяния.

Он вернулся в Дренгс-Ферри в полдень, так никого и не встретив на дороге. Сразу понял, что Уинстен и прочие тут не останавливались: деревня маленькая, и чужаки наверняка бросились бы в глаза, а возле таверны паслись бы их лошади.

Эдгар пошел к монахам искать Олдреда.

— Ты уже вернулся? — подивился приор. — Забыл что-нибудь?

— Ты говорил с епископом? — в лоб спросил Эдгар.

Олдред недоуменно переспросил:

— С каким епископом?

— Погоди, разве Уинстен тут не объявлялся?

— Нет, я его не видел. Может, он тайком прокрался?

Эдгар озадачился:

— Странно как-то. Он обогнал меня по дороге. Должен был ехать сюда, больше-то некуда.

Олдред нахмурился.

— Помнится, то же самое было в феврале, — задумчиво сказал он. — Я возвращался из Ширинга, а Уигельм попался мне навстречу, скакал в обратном направлении. Я тогда подумал, что он едет из Дренгс-Ферри, и испугался, что ему взбрело в голову разорить монастырь. Но когда я приехал, брат Годлеов заверил меня, что тан вовсе не появлялся.

— Значит, они оба ездили и ездят в какое-то место между нашей деревней и таверной Колченогого.

— Так куда же? В округе ничего нет.

Эдгар прищелкнул пальцами:

— А как насчет охотничьего домика Уилвульфа? Кажется, он где-то в лесу, с южной стороны дороги в Ширинг.

— Он же сгорел. Уигельм построил новый в долине Оутен, еще уверял, что там охота лучше.

— Нам сказали, что домик сгорел, — возразил Эдгар. — А вдруг соврали?

— Но все же поверили.

— Я бы проверил.

— Я с тобой, — решил Олдред. — Но не разумнее ли известить шерифа Дена и попросить у него нескольких воинов?

— Мне надоело ждать, — признался Эдгар. — На дорогу до Ширинга уйдет два дня, еще полтора — на возвращение до таверны. Считаем, четыре — целая куча времени. Рагну вполне могут увезти куда-то еще. Нет, если она в том охотничьем домике, я увижу ее прямо сегодня.

— Ты прав, — согласился Олдред. — Пойду седлать лошадь.

Поразмыслив, приор надел на шею серебряный крест на кожаном ремешке. Эдгар одобрил этот шаг — люди Уинстена не рискнут напасть на монаха с крестом. Хотя… Кто знает, на что они способны?

Сборы не затянулись, и вскоре оба искателя тронулись в путь.

Никто из них не бывал раньше в охотничьем домике Уилвульфа. Сгорел тот или нет, им уже давно не пользовались. Элдормен ушел в поход и вернулся тяжело раненным, а после смерти брата Уигельм предпочитал охотиться в других местах.

Однако было приблизительно известно, где следует искать. Между Дренгс-Ферри и таверной Колченогого должна найтись тропинка, уводящая от дороги в лес. От Эдгара с Олдредом только и требовалось, что ее не пропустить. Если домик действительно сгорел, это будет непросто, ведь тропинка наверняка заросла и стала едва различимой. А вот если уверения по поводу пожара были ложью, призванной отвадить нежеланных гостей, и кто-то продолжал ездить по тропинке, доставляя съестные припасы, — и привез повитуху, — тогда с обочины дороги будет заметна брешь в подлеске, да и сломанных веток вокруг наверняка хватает.

Эдгар с Олдредом передвигались наугад, сворачивали на все тропы, какие им только попадались, и оказывались то на уединенных хуторах, то даже в крохотной деревеньке, о которой никто из них прежде не слыхал. Уже почти показалась таверна Колченогого, когда Эдгар заметил свежие отпечатки копыт на земле, несколько обломанных веток и катышки лошадиных испражнений. Его сердце забилось быстрее.

— Похоже, нашли.

Они свернули на тропу. Та становилась все уже, но было очевидно, что ею пользуются. Эдгар предавался мечтам о спасении Рагны, но одновременно ему в душу начал закрадываться страх. Если Рагна и вправду в домике, то с нею будет и епископ Уинстен, а с этого человека станется взяться за оружие. Олдред не выглядел напуганным, однако приор, наверное, полагал, что его убережет Господь.

Повсюду, куда ни посмотри, обильно зеленела листва. То и дело Эдгар примечал оленей, беззвучно скользивших среди подлеска в пятнах света и тени. Животные вели себя довольно спокойно, значит, в последнее время на них здесь не охотились.

Продвижение замедлилось. Ветви нависали низко над тропой, даже пришлось спешиться. Эдгар считал шаги, и получалось, что от дороги тропа увела уже на пару миль.

А затем послышались голоса детей.

Привязав лошадей к деревьям, путники осторожно двинулись на звук. Достигли края лесной поляны и остановились в тени могучего дуба.

Эдгар сразу узнал детей: вон четырехлетний Осберт, вон двухлетние близнецы Хьюберт и Колинан, а вон дочери Кэт — четырехлетняя Мэтти и двухлетка Эди. Лица бледные, но в остальном детишки как будто не пострадали в заточении и весело бегали за мячом.

А вот облик Кэт Эдгара попросту огорошил. Черные волосы служанки висели патлами, на коже пестрели пятна, на кончике носа багровел нарыв, а хуже всего было то, что из ее взгляда начисто пропала привычная искорка озорства. Лицо одутловатое и сонное, плечи опущены… Кэт стояла возле дома и без видимого интереса наблюдала за детьми.

Деревянный дом позади нее походил на тюрьму: окна заколочены досками, ставни явно не открыть, на двери увесистый засов. На скамье у входа сидел охранник и таращился куда-то вдаль, ковыряясь в носу. Эдгар узнал юного Эльфгара из Ширинга. Правая рука охранника была замотана грязной повязкой.

Поодаль виднелись другие строения и выпас, по которому бродили лошади — должно быть, те, что принадлежали Уинстену и его спутникам.

— Это тайная темница, — прошептал Олдред. — Надо уходить, покуда нас не заметили, и поспешить в Ширинг, к Дену.

Эдгар понимал, что приор прав, но теперь, очутившись в непосредственной близости от пропавшей возлюбленной, он не мог уйти.

— Мне нужно увидеть Рагну.

— Не глупи. Она тут, при детях. Задерживаться опасно.

— Ты езжай за Деном, а я останусь. Если поймают, посижу денек-другой под замком, ничего страшного.

— Господи Боже ты мой, ну что ты будешь делать?!

Их препирательства оборвал громкий голос из-за спин:

— Черт возьми, вы кто такие?

Они обернулись и увидели знакомое лицо. Это был Фулкрик. В руке он сжимал копье, на поясе у него висел длинный кинжал в деревянных ножнах. Шрамы на руках и лице показывали, что этот воин уцелел во множестве драк. С первого взгляда стало понятно, что пытаться его одолеть бесполезно.

Олдред подбоченился:

— Перед тобой приор Олдред, воин, я прибыл поговорить с дамой Рагной.

— Сначала я отведу тебя к епископу Уинстену, — строго произнес Фулкрик.

— Очень хорошо, — ответил Олдред, как будто у него был выбор.

— Иди вон туда. — Фулкрик кивнул в сторону дома на дальнем конце поляны.

Эдгар вышел из-за деревьев.

— Здравствуй, Кэт, — негромко сказал он. — Как вы тут?

Кэт от изумления вскрикнула.

— Эдгар! — Она испуганно огляделась. — Тут опасно!

— Знаю. Рагна здесь?

— Да. — Кэт помедлила: — Она в тягости.

Выходит, слухи не обманывали.

— Угу, я слышал.

Он собирался спросить, когда ожидаются роды, но в этот миг Эльфгар очнулся от созерцания неведомо чего и вскочил на ноги:

— Эй ты! Чего надо?

Фулкрик хмыкнул:

— Парень, ты заснул на посту. Они прятались за деревьями.

— Ты меня знаешь, Эльфгар. — Эдгар невесело улыбнулся: — Я не опасен. Что с твоей рукой?

— Да ушел с королем на викингов, напоролся на копье, — гордо сказал Эльфгар. — Рана пустячная, но я не могу драться, пока рука болит, поэтому меня отправили домой.

— Вы двое, ступайте дальше! — прикрикнул Фулкрик.

Они пересекли поляну, но до дома дойти не успели. Дверь открылась, и вышел епископ Уинстен. Увидев перед собой Эдгара с Олдредом, он заметно удивился, но, как ни странно, ничуть не испугался.

— Итак, вы наконец-то нас нашли! — восхитился он, будто радуясь этому обстоятельству.

— Я пришел повидать даму Рагну, — заявил Олдред.

— Я сам еще ее не видел. — Уинстен покосился на дверь за спиной: — Мне было… недосуг. — Сквозь дверной проем Эдгару показалось, что внутри стоит Агнес.

Значит, и другой слух тоже правдив.

— Вы с братом похитили ее и заточили здесь против воли, — сурово изрек мастер. — Это преступление, за которое вы должны ответить.

— Ничего подобного, — мягко возразил Уинстен. — Дама Рагна пожелала уединиться и оплакать своего покойного мужа, назначив сроком один год. Я предложил ей перебраться в этот полузаброшенный дом, где ее никто не побеспокоит. Она с благодарностью приняла мое предложение.

Эдгар недоверчиво сощурил глаза. Порой вдовы и вправду погружались в скорбь, но обычно укрывались в монастырях, а не в охотничьих домиках. Неужели кто-то поверит в такую наглую ложь? Все, кто сейчас стоял на поляне, знали, что епископ беззастенчиво лжет, но другие-то могут засомневаться… В конце концов, Уинстен обелил себя в скандале с поддельными монетами такой же хитроумной уловкой.

— Я требую немедленно освободить даму Рагну, — произнес Эдгар.

— Ее никто не удерживает. — Уинстен продолжал притворяться благожелательным. — Она выразила желание вернуться в Ширинг, и я прибыл отвезти ее туда.

Эдгар решил, что ослышался:

— Ты сказал — в Ширинг?

— Верно. Она считает своим долгом встретить короля Этельреда.

— Король едет в Ширинг?

— Нас предупредили, но не сказали, когда точно он прибудет.

— И ты везешь Рагну на встречу с ним?

— Совершенно верно.

Эдгар откровенно растерялся. Что замыслил этот подлец Уинстен? Конечно, вся благожелательность епископа — чисто напускная, но как узнать, что он задумал на самом деле?

— Мне она скажет то же самое, если ее спросить?

— Иди и спроси, — отозвался Уинстен с улыбкой. — Эльфгар, впусти его.

Воин открыл дверь, и Эдгар вошел внутрь. Дверь закрылась.

В доме было темно из-за закрытых ставней и жутко воняло, как в загоне для рабов на дворе элдормена, откуда людей по ночам не выпускали. Над горшком с крышкой в углу кружили мухи. Тростник на полу следовало поменять еще несколько месяцев назад. В пожухлых стеблях шуршали мыши. Было жарко, дышалось тяжело.

Когда зрение приспособилось к полумраку, Эдгар разглядел двух женщин, сидевших лицом друг к другу на скамье и державшихся за руки. Похоже, он своим появлением прервал задушевный разговор. Одна была повитуха Хильди, которая встала и немедленно вышла. Другой должна была быть Рагна, но Эдгар затруднился ее узнать. Грязные волосы почти утратили знакомый цвет, лицо приобрело землистый оттенок, платье, когда-то синее, от долгого ношения совсем выцвело, а туфли давным-давно стоптались.

Эдгар протянул руки, желая ее обнять, но она осталась сидеть.

Он много раз воображал этот миг — счастливая улыбка, долгий поцелуй, крепко прильнувшие тела, слова любви и радости… Увы, действительность ничуть не походила на картины, которые рисовало воображение.

Он сделал было шаг вперед, но Рагна встала и попятилась.

Наверное, не стоит торопиться. Она столько всего вытерпела, так долго страдала! Надо помочь ей прийти в себя.

Он откашлялся и тихо спросил:

— Можно тебя поцеловать? — Она не ответила, лишь отвела глаза, но Эдгар не собирался сдаваться: — Почему ты не хочешь?

— Я уродина.

— Ну да, бывало, одевалась ты получше. — Он ласково улыбнулся: — Но это ерунда, уж поверь. Главное, что я тебя нашел. Ты жива, и мы снова вместе. Больше меня ничто не заботит.

Она покачала головой.

— Что такое?

— Я в положении.

— Ага, я заметил. — Он оглядел ее фигуру: живот выпирал, но не слишком сильно. — Когда срок наступит?

— В августе.

Он подозревал что-то подобное, но все равно мысленно содрогнулся.

— Значит, не от меня.

Она помотала головой.

— А от кого тогда?

— От Уигельма. — Рагна наконец подняла голову: — Он брал меня насильно. — Ее лицо скривилось. — Много раз.

Эдгара словно ударили под дых. К горлу подкатил огромный комок. Неудивительно, что она в таком отчаянии. Просто чудо, что она не спятила.

Он проглотил комок, помолчал, подбирая слова, а затем решил не мудрить и сказать, что было на душе:

— Я люблю тебя.

Его слова не произвели никакого впечатления.

Рагна выглядела оцепеневшей, будто не от мира сего, человеком, едва осознающим мир вокруг. Что было делать? Эдгару хотелось ее утешить, но она никак не откликалась на все его попытки. Он снова попытался прикоснуться к ней, но она опять попятилась. Разумеется, он мог бы преодолеть ее сопротивление и обнять вопреки всему, однако понимал, что тем самым лишний раз напомнит ей о насилии, учиненном Уигельмом.

Как ни крути, все плохо — и то, и это…

— Я хочу, чтобы ты ушел.

— Я выполню любую твою просьбу.

— Тогда уходи.

— Я люблю тебя.

— Пожалуйста, уйди.

— Уже ухожу. — Он направился к двери: — Однажды мы будем вместе, обещаю.

Она ничего не ответила. Ему почудилось, что в ее глазах блеснули слезы, но не исключено, что в полумраке, царившем внутри, он попросту принял желаемое за действительное.

— Хотя бы попрощайся со мной, — сказал он.

— Прощай.

Он постучал в дверь, и ему тут же открыли.

— До свидания, — сказал он. — Мы скоро увидимся.

Рагна молча повернулась спиной.

* * *

На следующий день Рагна покинула охотничий домик вместе с Кэт и детьми. Они ехали на той же телеге, на которой их привезли сюда. Отправились в путь рано, а прибыли уже затемно. Обе женщины устали, а дети извелись, и все заснули, едва очутившись в доме, где не были целый год.

Утром Кэт позаимствовала на кухне большой железный котел и нагрела воду. Сначала вымыли детей с головы до пят, потом вымылись сами. Надев чистую одежду, Рагна начала чувствовать себя не загнанной животиной, а почти человеком.

Появилась кухарка Гильда, принесла хлеб, свежее масло, яйца и соль. Все накинулись на еду так, будто долго голодали.

Нужно было заново наводить порядок, и Рагна решила начать с Гильды.

— Ты не хочешь поработать у меня? — спросила она, когда Гильда собралась уходить. — Или твоя дочь Винтрит?

Гильда улыбнулась:

— С удовольствием, миледи.

— Прямо сейчас у меня нет денег, чтобы тебе заплатить, но скоро появится гонец из Нормандии.

— Понимаю, миледи, не беспокойтесь.

— Позже я поговорю со стольником. Пока никому ничего не рассказывай.

На первый взгляд все имущество Рагны было на месте. Платья висели на колышках в стене и выглядели так, будто их проветривали. В целости оказались и ларцы с ее щетками и гребнями, ароматными маслами, поясами и обувью, даже шкатулка с украшениями. Не хватало только сундучка с деньгами.

Ей предстояло общаться со слугой, пусть и обладающим некоторой властью, однако она понимала, что следует сразу напомнить людям, кто она такая. Поэтому Рагна надела шелковое платье насыщенного темно-коричневого цвета и повязала золотой пояс, а на голову выбрала высокую остроконечную шляпу, которую закрепила расшитой драгоценными камнями повязкой. К этому наряду она добавила подвеску и кольцо на палец.

Двор она пересекла с высоко поднятой головой.

Все с интересом смотрели на нее, им было любопытно, как она выглядит. Рагна не избегала чужих взглядов — наоборот, открыто смотрела в глаза каждому встречному, показывая, что ее дух ничуть не сломлен насильственным заточением. Слуги растерянно улыбались, не понимая, как им быть, потом спохватывались и принимались кланяться. Она побеседовала с несколькими из них, и ей отвечали доброжелательно. Наверное, даже прислуга тосковала по тем временам, когда Уилвульф с Рагной правили совместно. Уигельм, скорее всего, не сумел завоевать расположение простых людей — да и вряд ли об этом задумывался.

Стольника звали Бассой.

— Доброе утро, Басса, — поздоровалась Рагна.

Стольник вздрогнул.

— Доброе утро, — сказал он и с запинкой прибавил: — Миледи.

— Гильда и Винтрит переходят ко мне, — сообщила она тоном, который не подразумевал споров.

Басса помялся:

— Очень хорошо, миледи. — Он явно решил следовать старому правилу и не перечить сумасбродствам знати.

— Жду их завтра утром. — Рагна чуть ослабила нажим: — Вплоть до этого они в твоем распоряжении.

— Благодарю, миледи.

Эта маленькая победа воодушевила Рагну. Если ведешь себя как человек могущественный, люди относятся к тебе именно так.

Едва она вернулась в свой дом, появился шериф Ден, которого сопровождали двое воинов.

— Госпожа, тебе нужны телохранители.

Он нисколько не преувеличивал, и Рагна была с ним согласна. После гибели Берна она осталась беззащитной, и Уигельму не составило труда похитить ее среди ночи. Она больше не желала быть уязвимой.

— Готов одолжить тебе Кадвала и Дудока, пока ты не подберешь своих.

— Спасибо. — Рагна встрепенулась, когда ей пришла в голову свежая мысль: — А где вообще нанимают телохранителей?

— По осени будет много тех, кто возвратится из похода на викингов. Конечно, большинство мужчин отправится на поля и в мастерские, но кому-то придется искать работу, и у них будет нужный опыт.

— Это полезное замечание.

— Я бы посоветовал прикупить им достойное оружие и не поскупиться на плотные кожаные куртки. Они будут греть зимой и отчасти защитят от ножей и стрел.

— Хорошо. Осталось денег дождаться.

Прошла неделя, прежде чем деньги появились. Привез их приор Олдред, который исправно собирал все суммы, доставляемые из Нормандии Одо и Аделаидой.

Еще приор вручил Рагне свиток пергамента — копию завещания Уилвульфа, сделанную в монастырском скриптории.

— Думаю, тебе это пригодится при встрече с королем Этельредом.

— Для чего? Я намерена обвинить Уигельма в похищении и изнасиловании. Оба преступления подтвердит моя служанка Кэт. — Рагна непроизвольно положила руку себе на живот. — А если потребуют дополнительных доказательств, то вот они.

— Несомненно, этого было бы достаточно, живи мы в мире, где правит закон. — Олдред сел на табурет, подался вперед и тихо добавил: — Но тебе ли не знать, госпожа, что произвол выше закона.

— Полагаю, король Этельред смертельно оскорбился злодеяниями Уигельма.

— Разумеется! Правда, он вполне мог бы повести свое войско на Ширинг и повелеть схватить Уигельма с Уинстеном. Господу ведомо, сколько зла они натворили. Но короля донимают викинги, и он, похоже, счел, что сейчас неподходящее время для усмирения знати, которая поставляет ему бойцов.

— Хочешь сказать, Уигельму все сойдет с рук?

— Надо готовиться к тому, что Этельред станет просчитывать различные расклады, а не просто карать за преступление.

— Дьявол! И какие ты видишь расклады?

— Ну, король может решить, что проще всего поженить вас с Уигельмом.

Рагна в ярости вскочила:

— Ни за что! Неужели он принудит вдову выйти замуж за человека, который ее изнасиловал?

— Не думаю, что он станет тебя принуждать. Даже возникни у него такое желание, я подозреваю, что наша новая норманнка-королева примет твою сторону. Но ты ведь не хочешь ссориться с королем, правильно? Тебе нужно с ним подружиться.

Рагна постаралась осознать услышанное, припомнила, что когда-то ее считали проницательной и искушенной в играх власти. Безусловно, злость никуда не делась, но в таких делах гнев — плохой советчик. Повезло, что Олдред открыл ей глаза.

— Как по-твоему, что мне делать?

— Прежде чем Этельред предложит тебе замужество, попроси его отложить решение о твоем будущем до рождения ребенка.

Разумно, сказала себе Рагна. Все ведь изменится, если ребенок умрет. Или умрет мать. То и другое случалось довольно часто.

Олдред, должно быть, подумал о том же самом, но вслух сказал другое:

— Этельреду понравится, я уверен, потому что так он никого не обидит.

Что важнее, мысленно добавила Рагна, за этот срок она успеет возобновить отношения с королевой Эммой и привлечь ту в союзницы. Иметь друга при дворе всегда полезно.

Олдред встал:

— Что ж, оставлю тебя в размышлениях.

— Спасибо, что позаботился о моих деньгах.

— Со мной приехал Эдгар. Ты его примешь?

Рагна помедлила с ответом, припомнив последнюю встречу. Она тогда была охвачена отвращением к себе и действовала нелепо, о чем сейчас искренне сожалела. Эдгар и без того был потрясен ее беременностью, а настроение, в котором она его встретила, лишь углубило трещину между ними.

— Конечно.

Когда Эдгар вошел, ей сразу бросилось в глаза, что он приоделся: рубаха тонкой шерсти, на ногах кожаные башмаки, никаких украшений, но на поясе красовалась резная серебряная пряжка с висами. Похоже, мастер процветал.

Его лицо выражало то самое нетерпеливое предвкушение, которое она так хорошо знала.

Рагна встала:

— Рада тебя видеть.

Он раскинул руки, и она упала в его объятия.

Он чуть отстранился, чтобы случайно не надавить ей на живот, но крепко сжал плечи. От его хватки стало больно, но Рагне было все равно: она замерла, наслаждаясь прикосновением, и долго так стояла.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Эдгар улыбнулся — точь-в-точь мальчишка, прибежавший первым. Она улыбнулась в ответ.

— Как твои дела? — спросила она.

— Все в порядке, главное, что ты на свободе.

— Мост закончил?

— Еще нет. А ты что намерена делать?

— Буду дожидаться короля.

— Потом заглянешь в Дренгс-Ферри? Помнишь, мы договаривались… Ты могла бы отсидеться в женском монастыре — столько, сколько будет нужно. А на досуге мы обсудили бы… ну… наше будущее.

— Я бы с радостью, честно. Но сейчас все разговоры бессмысленны, пока я не повидаюсь с королем. Он ведь опекает высокородных вдов. Понятия не имею, что он решит.

Эдгар кивнул:

— Ладно, я тогда пойду. Надо купить железо. Ты пригласишь меня на обед?

— Разумеется.

— За одним столом со слугами и детьми я сидеть не против, ты же помнишь, да?

— Помню.

— И еще один вопрос. — Он взял ее за руки.

— Спрашивай.

— Ты любишь меня?

— Всем сердцем.

— Тогда я счастлив.

Он поцеловал ее в губы. Она позволила поцелую растянуться надолго, а потом Эдгар ушел.

37

Август 1003 г.

Король Этельред вершил суд в Ширинге на рыночной площади возле собора. Собрались все горожане, а также сотни крестьян из окрестных деревень, съехалось множество знати и высшего духовенства. Телохранители Рагны проложили ей путь сквозь толпу туда, где стояли в ожидании короля Уинстен, Уигельм и прочие владетели. Она знала большинство танов и постаралась, хотя бы коротко, переговорить с каждым. Все должны знать, что она вернулась.

Перед собором два кресла на четырех ножках располагались под временным навесом, защищавшим от августовского солнца. С одного бока поставили стол с письменными принадлежностями, два священника готовились записывать королевские решения. Еще на столе стояли весы — на случай, если король потребует с кого-то виру и придется взвешивать монеты.

Горожане радовались, как дети. Вообще-то короли все время перемещались из города в город, но обычному англосаксу редко удавалось увидеть монарха во плоти. Всем было интересно, в добром ли здравии Этельред и как одета его новая супруга.

Король занимал особое положение. На словах он был всемогущ, но зачастую оказывалось, что распоряжения далекого королевского двора на местах не исполнялись. Повседневная жизнь нередко больше определялась действиями местных владетелей, но все менялось, когда король лично прибывал в тот или иной город. Тиранам вроде Уинстена с Уигельмом становилось затруднительно пренебрегать королевскими указами, оглашенными в присутствии тысяч местных жителей. А жертвы несправедливости надеялись — вполне обоснованно — на возмещение убытков и наказание виновных.

Этельред вышел к народу вместе с королевой Эммой. Горожане преклонили колени, знать склонила головы. Королевская чета неспешно направилась к креслам.

Эмма в восемнадцать лет была молода и красива, почти не изменилась с тех пор, как Рагна видела ее в последний раз шесть лет назад, за исключением того, что сейчас она была в положении. Рагна улыбнулась, и Эмма сразу ее узнала. К радости Рагны, королева, нарушив заведенный порядок, устремилась к ней и поцеловала у всех на глазах.

— Как замечательно увидеть знакомое лицо! — воскликнула она по-норманнски.

Рагне польстило, что ее столь недвусмысленно возвысили перед людьми, которые столь жестоко с нею обращались. Она ответила на том же языке:

— Поздравляю с замужеством! Я так рада, что ты стала королевой Англии.

— Мы ведь будем дружить, не правда ли?

— Надеюсь, что да, если меня снова никуда не упрячут.

— Они не посмеют! Я обещаю!

Эмма упорхнула к мужу и села на свое место. Что-то сказала Этельреду, и тот кивнул и улыбнулся Рагне.

Хорошее начало. Рагну порадовало дружелюбие Эммы, однако она осознавала, что юная королева сама не слишком уверена в своей власти. Поэтому спешить с выводами не стоило. Вдобавок Эмма очень молода и вряд ли успела изучить те трюки, которые, в силу возраста, уже усвоила Рагна.

Этельред заговорил громким голосом, хотя даже так его, по всей видимости, не слышали те, кто стоял на задворках толпы.

— Наша первая и важнейшая задача состоит в том, чтобы выбрать нового элдормена в Ширинге…

— Милорд король! — смело прервал Олдред. — Элдормен Уилвульф оставил завещание.

— Никем не утвержденное! — тут же выкрикнул епископ Уинстен.

Приор ничуть не смутился:

— Уилвульф намеревался показать это завещание тебе, милорд король, и просить об утверждении, но прежде чем он успел это сделать, его убили в постели — прямо тут, в Ширинге.

Уинстен пренебрежительно махнул рукой:

— Где же это завещание?

— Оно лежало в сокровищнице дамы Рагны и было украдено сразу после смерти Уилвульфа.

— То есть на самом деле его нет.

Зеваки наслаждались этой перепалкой людей Божьих в самом начале суда, но в спор вмешалась Рагна:

— Еще как есть. Было сделано несколько копий. Вот одна из них, милорд король. — Она достала из выреза платья сложенный пергамент и протянула Этельреду.

Король принял документ, но разворачивать не стал.

— Да хоть сотня копий пусть будет, завещание недействительно! — стоял на своем Уинстен.

— Из текста следует, милорд король, — продолжала Рагна, — что мой муж желал назначить элдорменом с твоего одобрения нашего старшего сына Осберта…

— Четырехлетнего ребенка! — Уинстен расхохотался.

— …а меня сделать опекуном до его совершеннолетия.

— Довольно! — произнес Этельред. Все послушно замолчали. Показав свою силу, король заговорил размеренно: — Во времена невзгод вроде нынешних хороший элдормен славен прежде всего тем, что способен собрать войско и повести людей в бой.

Знатные мужчины утвердительно закивали. Рагна не очень этому удивилась: да, танам она нравилась, но они не верили в нее как в своего военачальника.

— Мой брат Уигельм, — немедленно вклинился Уинстен, — недавно доказал свою полезность и собрал отряд, который поспешил на подмогу милорду королю в Эксетере.

— Так и есть, — подтвердил Этельред.

Битва при Эксетере завершилась поражением, викинги разграбили город и спокойно уплыли, но Рагна решила не напоминать об этом. Она догадывалась, что проиграет этот спор. Сразу после торжества викингов король не собирался ставить во главе Ширинга женщину. Впрочем, слабая надежда на лучшее еще оставалась.

Быть может, в конечном счете она, Рагна, окажется в выигрышном положении. Раз Этельред сделал уступку Уигельму, не исключено, что он пожелает задобрить и другую сторону.

Что ж, к ней, похоже, возвращаются прозорливость и умение делать выводы. Оцепенение, вызванное заточением, постепенно спадало, и это не могло не воодушевлять.

— Милорд король! — снова подал голос Олдред. — Тан Уигельм и епископ Уинстен похитили даму Рагну, держали ее взаперти почти год, захватили ее владения в долине Оутен и отняли доход, а также отказались возвратить приданое, на которое она имеет полное право. Прошу короля защитить высокородную вдову от ее хищных родичей.

Приор опасно приблизился к тому пределу, за которым должно было последовать обвинение Этельреда в пренебрежении королевским долгом по опеке вдов.

Этельред обратил взор на Уигельма.

— Это правда? — В его голосе прозвучала нотка гнева.

Ответил опять Уинстен:

— Дама Рагна искала уединения, чтобы оплакать супруга. Мы лишь обеспечили ей защиту.

— Чушь! — возмутилась Рагна. — Мою дверь запирали на засов снаружи! Я была пленницей.

— Дверь запирали для того, чтобы дети не убегали из дома и не могли заблудиться в лесу.

Объяснение прозвучало жалко. Неужто Этельред его примет?

Король не разочаровал:

— Запирать женщину — это не защита. — Рагна облегченно перевела дух, а Этельред продолжал: — Прежде чем утвердить тана Уигельма элдорменом, означенный тан Уигельм и епископ Уинстен должны поклясться в том, что впредь не станут покушаться на свободу дамы Рагны.

Похоже, не такой уж он и неразумный, вопреки своему прозвищу… Рагна позволила себе мысленно показать язык своим мучителям. Она останется свободной — хотя, как известно, нет клятвы, которую не попытались бы нарушить.

— А что с долиной Оутен? — Король нахмурился: — Я полагал, что эти владения достались даме Рагне по брачному договору.

— Так и есть, милорд, но мой брат Уилвульф не имел права отдавать ей эти земли, — ответил епископ.

Рагна так и вскинулась:

— Ты сам приезжал к нам заключать договор с моим отцом! А теперь смеешь отказываться от него?

Уинстен улыбнулся:

— Долина принадлежала моей семье с незапамятных времен.

— Ничего подобного, — изрек король.

Все уставились на него. Никто не ожидал такого вмешательства.

— Мой отец вручил долину в дар вашему деду.

Уинстен явно удивился:

— Это было давно, наверное, предания какие-то…

— Я сам был свидетелем! — перебил король. — И хорошо запомнил.

Удача неожиданно повернулась к Рагне.

— Мне было девять лет, когда состоялась эта сделка, так что насчет незапамятных времен ты преувеличил, милорд. Сейчас мне всего тридцать шесть.

Знать расхохоталась.

Уинстен растерялся, по всей видимости, так глубоко в историю своего рода он не залезал.

Этельред произнес твердо:

— Дама Рагна получит долину Оутен и весь доход от нее.

— Спасибо, милорд король! — поблагодарила Рагна. — А мое приданое?

— Вдова имеет право на возвращение своего приданого, так гласит закон. Сколько за тебя дали?

— Двадцать фунтов серебром.

— Значит, Уигельм должен Рагне двадцать фунтов серебром.

Тан заскрипел зубами от ярости, но смолчал.

Впрочем, Этельред еще не закончил:

— Заплати прямо сейчас, Уигельм. Принеси двадцать фунтов серебром.

— Боюсь, у меня столько нет.

— Выходит, ты не годишься в элдормены. Возможно, мне стоит передумать?

— Пойду проверю. — Уигельм спешно удалился.

— Что ж, — Этельред снова повернулся к Рагне, — осталось решить, как быть с тобой и с ребенком, которого ты носишь под сердцем.

— Позволь воззвать к твоей милости, милорд король. Прошу, не принимай это решение сегодня. — Так советовал Олдред, и Рагна сочла мнение приора разумным, но добавила к нему свое условие: — Я хочу поехать в монастырь на Острове прокаженных и родить ребенка под присмотром настоятельницы Агаты и других монахинь. Уеду завтра утром, если ты дашь свое согласие. А с решением о моем будущем молю дождаться рождения ребенка.

Она затаила дыхание.

Ее предсказуемо поддержал Олдред:

— Увы, милорд король, любое твое решение прямо сейчас может быть опровергнуто тяготами деторождения. Не приведи Господь, конечно, но ведь новорожденный может скончаться. А если он выживет, все будет зависеть от того, мальчик это или девочка. Или же, упаси Боже, родами опочиет его мать… Все во власти Провидения, а потому вернее всего дождаться исхода и решать уже тогда.

Этельреда не пришлось уговаривать. Более того, король всем своим видом показывал, что рад отложить непростое решение.

— Да будет так, — сказал он. — Мы заново обсудим участь овдовевшей дамы Рагны после рождения ее ребенка. Шериф Ден обеспечит ей безопасную дорогу в Дренгс-Ферри.

Рагна добилась всего, на что имела основания рассчитывать. Она сможет покинуть Ширинг утром, располагая достаточным количеством денег. В монастыре она обретет желанное прибежище и спасение. Можно будет возобновить отношения с Эдгаром и продумать дальнейшую жизнь.

От ее внимания отнюдь не ускользнуло то обстоятельство, что король никак не откликнулся на обвинения Олдреда против Уигельма с Уинстеном в похищении, а об изнасиловании никто и вовсе не упомянул. Она этого ожидала. Этельред не мог назначить Уигельма элдорменом и тут же осудить за изнасилование. Поэтому все притворились, будто обвинение не прозвучало. Рагна не возражала: другие решения короля принесли ей такое облегчение, что она не смела настаивать на большем.

Вернулся Уигельм в сопровождении Кнеббы, который нес маленький сундучок. Воин поставил свою ношу перед Этельредом.

— Открывай, — велел король.

В сундуке лежало несколько кожаных мешков с монетами.

Этельред указал на весы на столе сбоку:

— Начинайте взвешивать.

Вдруг Рагна ощутила резкую боль в животе и замерла. В этой боли было нечто знакомое. Она уже чувствовала ее раньше и знала, что все это значит.

Ребенок торопился появиться на свет.

* * *

Рагна назвала новорожденного Аленом. Она сознательно выбирала норманнское имя, потому что англосаксонское напоминало бы об отце малыша. Вдобавок это имя было схоже со словом «красивый» на языке бретонских кельтов[53].

Ален и вправду был красив. Каждый ребенок прекрасен для матери, но это был уже четвертый отпрыск Рагны, и она считала, что способна, хотя бы отчасти, судить беспристрастно. Младенец отличался здоровым цветом кожи, темные волосики сочетались с широко распахнутыми голубыми глазами, которые взирали на мир вокруг с искренним изумлением, как будто малыш дивился тому, в какое странное место он попал.

Когда был голоден, он заливался плачем, но быстро напивался материнским молоком и сразу засыпал, словно следуя некоему расписанию, которое он считал совершенно разумным. Рагна вспоминала, что Осберт, ее первенец, казался ей таким непредсказуемым и непонятным, и спрашивала себя, в самом ли деле все дети такие разные — или просто она с годами стала другой, научилась спокойствию и обрела уверенность?

Роды прошли не то чтобы гладко, но все же были чуть менее болезненными и утомительными, чем прежде, и за это она благодарила небеса. Словом, все было хорошо, и единственная неприятность, которую пока доставил Ален, заключалась в том, что он родился раньше положенного срока. Из-за этого Рагна не смогла уехать в Дренгс-Ферри. Впрочем, она намеревалась отбыть туда теперь, чтобы восстановить здоровье, и шериф Ден сообщил, что король Этельред согласился.

Кэт радовалась так, будто родила сама. Другие дети глядели на Алена с любопытством, к которому примешивалась толика возмущения, как если бы они сомневались, что в их семье нужен еще один ребенок.

Куда менее желанной была опека Гиты, матери Уинстена и Уигельма. Та так и норовила проникнуть в дом Рагны и поворковать над малышом. Рагна терпела, понимая, что не должна прогонять бабушку своего ребенка, пускай даже тот появился на свет как плод насилия.

Тем не менее ей становилось не по себе всякий раз, когда Гита брала Алена на руки. Почему-то казалось, что Гита пытается присвоить младенца, отнять его у матери.

— Самый маленький наш родич! — сказала Гита. — Такой миленький!

— Пора его кормить, — проговорила Рагна, и женщина с неохотой вернула младенца. Рагна приложила ребенка к груди, и младенец удовлетворенно зачмокал. Гита могла бы уйти из чувства приличия, однако этого не случилось: наоборот, старуха уселась и стала внимательно наблюдать, будто желая убедиться, что Рагна все делает правильно. Когда Ален на миг прервался, то отрыгнул немножко молока, и Гита, к изумлению Рагны, вытерла ему подбородок рукавом своего дорогого шерстяного платья. Похоже, этот порыв отражал искреннюю привязанность, но Рагна все равно не доверяла Гите.

Вскоре один из телохранителей Рагны заглянул в дверь и сказал:

— Госпожа, к тебе элдормен Уигельм.

Это был последний на свете человек, которого Рагна желала видеть. Однако стоило выяснить, что у него на уме на сей раз.

— Он может войти, но один, без сопровождения. А ты побудешь со мной, пока он не уйдет.

Гита все это слышала, и ее лицо посуровело.

В дом ввалился разобиженный Уигельм.

— Видишь, мама? — сказал он Гите. — Приходится препираться с охранником, прежде чем меня допустят к собственному сыну!

И уставился на обнаженную грудь Рагны.

— Неужто ты полагаешь, что я спятила настолько, что стала тебе доверять? — Рагна отняла было Алена от груди, но малыш еще не насытился и заплакал, так что пришлось кормить его дальше — и терпеть похотливый взгляд Уигельма.

— Я же элдормен!

— Ты насильник.

Гита неодобрительно фыркнула, как будто Рагна сказала что-то неприличное. «Ты бы лучше за своим сыночком присматривала», — со злостью подумала Рагна. А вообще забавно: Гита нисколько не осуждала сына за изнасилование, зато ей явно не нравилось, когда об этом говорили вслух.

Уигельм, казалось, был готов продолжать спор, но он заставил себя успокоиться и тяжело вздохнул:

— Я пришел сюда не ругаться.

— А зачем тогда?

Он взволнованно прошелся по тростнику на полу, сел, потом снова встал.

— Хочу поговорить о будущем, — неопределенно сказал он.

Что его угнетало? Рагна предполагала, что он просто не может разобраться в хитросплетениях королевских решений. Сам он был склонен к насилию и принуждению, а вот стремление Этельреда находить равновесие между противоборствующими сторонами было выше умственных способностей Уигельма. С другой стороны, почему бы не поговорить?

— Мое будущее не имеет к тебе никакого отношения.

Уигельм почесал в затылке, расстегнул пояс, затянул снова, потер подбородок и наконец выдал:

— Я хочу жениться на тебе.

Сердце Рагны словно стиснули ледяные пальцы.

— Никогда! Прошу, даже не упоминай об этом.

— Но я люблю тебя.

Это была настолько откровенная ложь, что она чуть не рассмеялась.

— Ты знаешь, что означает это слово?

— Все будет по-другому, клянусь!

Рагна посмотрела на Гиту, опять повернулась к Уигельму:

— То есть больше твои воины не станут держать меня, пока ты на мне ерзаешь?

Гита снова неодобрительно фыркнула.

— Конечно, не станут! — вознегодовал Уигельм, как будто ничего подобного раньше не случалось.

— Вот обещание, которое жаждет услышать всякая женщина.

Гита встряла в их разговор:

— Разве ты не хочешь стать частью нашей семьи?

Рагна удивленно воззрилась на нее:

— Ни за что!

— Почему?

— Тебе хватает совести задавать мне этот вопрос?

— Слушай, не обязательно все время быть стервой! — примирительно сказал Уигельм.

Рагна набрала воздуха в грудь:

— Я не люблю тебя, ты не любишь меня, а разговоры о том, что мы поженимся, настолько нелепы, что я даже не могу притвориться, будто воспринимаю тебя всерьез.

Уигельм нахмурился, потеряв нить рассуждений — Рагна давно заметила, что он не сразу улавливает смысл длинных фраз.

— Короче, каков твой ответ? — спросил он наконец.

— Мой ответ — нет.

Гита встала:

— Что ж, мы тебе предлагали.

Они с Уигельмом ушли.

Рагна озадаченно покачала головой. Это было неожиданно.

Ален между тем заснул. Она переложила сына в колыбель и застегнула верх платья. Ткань была вся в пятнах от молока, но Рагну это не смущало: сейчас она предпочитала выглядеть как можно менее привлекательно.

Последние слова Гиты заставили ее встревожиться. Что имела в виду свекровь? Прозвучало почти как угроза — дальше она должна была прибавить: «Не вини нас за то, что произойдет». Но что могло произойти?

Этого Рагна не знала и потому беспокоилась.

* * *

Уинстен с Гитой отправились к королю Этельреду, который занял большую залу. Уинстен не ощущал перед встречей обычной самоуверенности. Король вел себя непредсказуемо. Как правило, епископ предугадывал поступки соседей, знал заранее, что они намерены предпринять, чтобы получить желаемое. Но вот просчитать и разгадать короля было куда труднее.

Он коснулся своего наперсного креста, уповая на помощь свыше. Когда вошли в большую залу, Этельред беседовал о чем-то с одним из своих помощников. Королевы Эммы видно не было.

Король вскинул руку, веля Уинстену и Гите подождать. Они остановились в нескольких шагах. В конце концов помощник ушел, и Этельред поманил просителей к себе.

Уинстен не стал затягивать:

— Дитя моего брата Уигельма и дамы Рагны — здоровый мальчик. Судя по всему, он будет жить, милорд король.

— Отлично! — одобрил Этельред.

— Это и вправду хорошие новости, но они чреваты печальными последствиями для власти в Ширинге.

— Почему же?

— Во-первых, милорд, ты позволил Рагне отправиться в женский монастырь в Дренгс-Ферри. Там, конечно, она окажется вдали от элдормена, которому, во-вторых, родила единственного законного наследника. А в-третьих, даже если этот ребенок умрет, у Рагны есть трое сыновей Уилвульфа.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, — сказал король. — По-твоему, она, если у нее возникнет такое желание, способна поднять восстание против Уигельма, так? Люди могут сказать, что ее дети от Уилвульфа — настоящие наследники.

Уинстена порадовало, что король так быстро уловил суть дела:

— Все так, милорд король.

— Что ты намерен предложить?

— Только одно: Рагна должна выйти замуж за Уигельма. Тогда у моего брата не останется соперников.

— Конечно, это выход, — согласился Этельред. — Но я не собираюсь ее принуждать.

Уинстен так опешил, что бесцеремонно ляпнул:

— А почему нет?

— Во-первых, потому, что она против этого брака и вполне может отказаться.

— Ну, это я обещаю уладить, — бодро заявил епископ. Он хорошо знал, как заставить людей поступать против собственной воли.

Этельред недобро нахмурился, но не стал осаживать дерзкого церковника:

— Во-вторых, я обещал жене, что не буду принуждать Рагну к браку.

Уинстен хмыкнул:

— Милорд король, обещание, данное женщине…

— Епископ, ты мало осведомлен о супружеской жизни.

Уинстен покорно склонил голову:

— Прости, милорд король.

— Я не хочу нарушать обещание, которое дал жене.

— Понимаю.

— Так что ступай и все обдумай. — Этельред отвернулся.

Уинстен с Гитой поклонились и вышли.

Едва они очутились там, где их не могли подслушать, Уинстен выпалил:

— Значит, одна назойливая норманнская сучка поддерживает другую!

Гита промолчала, и Уинстен взглянул на мать. Та о чем-то размышляла.

У себя в доме она налила сыну вина.

Он сделал большой глоток:

— Не знаю, что теперь делать.

— Зато я знаю, — сказала Гита.

* * *

Уинстен явился в дом Рагны со словами:

— Нам нужно поговорить.

Она посмотрела на него с подозрением, гадая, чего он хочет.

— Не проси меня снова выйти за твоего брата.

— Думаю, ты неверно оцениваешь свое положение.

Он держался, как обычно, снисходительно, вот только постоянно прикасался к своему наперсному кресту. Рагна приняла эти прикосновения за признак скрытой неуверенности, на Уинстена это было не похоже.

— Я тебя слушаю.

— Ты можешь уйти отсюда в любое время, когда захочешь.

— Так сказал король.

— И забрать детей Уилвульфа.

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать услышанное — и перепугаться до глубины души.

— Я заберу всех своих детей! В том числе Алена.

— Это исключено. — Уинстен опять дотронулся до креста. — Ты вправе покинуть Ширинг, но не можешь забрать с собой единственного сына элдормена.

— Он и мой сын!

— Разумеется. Понятно твое желание его воспитывать. Вот почему ты должна выйти за Уигельма.

— Никогда.

— Тогда тебе придется оставить ребенка. Выбирай.

Под ложечкой неприятно засосало. Рагна непроизвольно покосилась на колыбель, словно желая убедиться, что Ален все еще там. Малыш крепко спал.

— Красавчик, правда? — умилился Уинстен. — Даже я это вижу.

От его лживой похвалы так разило неискренностью и злобой, что Рагна вдруг ощутила тошноту.

— Я должна вырастить его. Я его мать.

— Мы найдем тебе замену. Гита, моя собственная мать, очень хочет позаботиться о своем первом внуке.

Этого Рагна не стерпела:

— Чтобы и он вырос таким, как вы с Уигельмом? Чтобы стал жестоким ублюдком, думающим только о себе?

К ее удивлению, Уинстен не подумал оскорбиться:

— Не торопись. — Он встал: — Подумай и извести нас о своем решении, когда будешь готова.

Епископ ушел.

Рагна знала, что должна действовать, чем быстрее, тем лучше.

— Кэт, будь добра, спроси, примет ли меня королева Эмма.

Служанка убежала, а Рагна призадумалась. Может, дарованная свобода оказалась мнимой? Если ее отпустят, лишь когда она оставит ребенка, это вовсе не свобода. Неужели Этельред не мог растолковать это Уинстену?

Рагна ожидала, что Кэт вернется и уведомит, когда королева Эмма сможет с нею встретиться, но служанка по возвращении сбивчиво проговорила:

— Госпожа, королева здесь.

В дверь вошла Эмма.

Рагна встала и поклонилась, а Эмма ее расцеловала.

— Только что выпроводила епископа Уинстена, — пожаловалась Рагна. — Он грозил отнять у меня сына, если я не выйду замуж за Уигельма.

— Да, Гита все мне объяснила.

Рагна нахмурилась. Выходит, Гита отправилась к Эмме, пока Уинстен пытался вразумить непокорную вдову. Все было согласовано заранее.

— А король знает?

— Да, — повторила Эмма.

Выражение лица королевы напугало Рагну. Эмма выглядела обеспокоенной, и в то же время на ее лице читалось нечто сродни жалости. Это заставляло ожидать худшего. Рагна поняла, что снова теряет власть над событиями.

— Король же меня отпустил! Что все это означает?

— Это означает, что тебя нельзя заточить в тюрьму, что король не может заставить тебя выйти за человека, которого ты ненавидишь, — а еще означает, что ты не можешь забрать сына элдормена. Если не ошибаюсь, это его единственный сын.

— То есть я все-таки не свободна!

— Перед тобой стоит трудный выбор. Я этого не предвидела. — Королева направилась к двери: — Мне очень жаль.

Рагне казалось, будто ей снится дурной сон. На мгновение она вообразила, что стоит согласиться и оставить своего ребенка на воспитание Гите. Все что угодно, лишь бы избежать брака с мерзким Уигельмом. В конце концов, Ален — плод насилия… Но потом она бросила взгляд на младенца, мирно сопящего в колыбели, и поняла, что не сможет этого сделать, — разве что ее принудят выйти замуж сразу за пятерых Уигельмов.

В дом вошел Эдгар. Рагна узнала его, встала и обняла, заливаясь слезами.

— Это правда? — спросил он. — Все твердят, что ты должна выйти за Уигельма или отказаться от Алена.

— Правда, — подтвердила Рагна. Ее слезы пропитали шерсть его рубахи.

— Что ты намерена делать?

Рагна не ответила.

— Что ты намерена делать? — повторил он.

— Я брошу своего ребенка.

* * *

— Нет, нет, так не пойдет! — сердито проговорил Уинстен.

— Уже происходит, — возразил Уигельм. — Эдгар помогает ей собирать вещи. Она бросает ребенка.

— При ней будут трое сыновей Уилвульфа. Люди начнут болтать, что это они настоящие наследники. И как быть?

— Мы должны убить ее, — проворчал Уигельм. — Это единственный способ избавиться от хлопот.

Они сидели в доме матери, и теперь Гита вмешалась в разговор:

— Ты не можешь убить Рагну. Во всяком случае, не под носом у короля. Он тебе этого не простит.

— Можно свалить вину на кого-то другого.

Гита покачала головой:

— В прошлый раз мало кто поверил, а теперь люди даже не станут притворяться, будто верят.

— Значит, убьем ее, когда король уедет.

— Болван! — бросил Уинстен. — К тому времени Рагна благополучно укроется в женском монастыре на Острове прокаженных.

— Так что же делать-то?

— Давайте успокоимся, — сказала Гита.

— Толку-то, мама? — возмутился Уигельм.

— Вот и поглядим. Будем ждать.

* * *

Той ночью Эдгар и Рагна спали вместе в ее доме, на тростнике, в объятиях друг друга. Им было не до плотских утех, обоих грызло сожаление, но Эдгар утешался тем, что Рагна была рядом. Она же прижималась к нему всем телом, страстно и отчаянно.

Ребенка она кормила дважды за ночь. Эдгар подремал, но Рагна, как он подозревал, вообще не спала. Встали с рассветом.

Эдгар отправился в город и нанял для переезда две телеги. Распорядился пригнать их на двор элдормена и поставить возле дома Рагны. Пока дети завтракали, погрузил в одну телегу большую часть поклажи, а в другую покидал все подушки и одеяла, чтобы женщинам и детям было удобно сидеть. Потом оседлал Подпорку и нацепил на Астрид постромки.

Наконец-то сбывалось то, о чем он грезил много лет, но Эдгар не мог радоваться. Он надеялся, что Рагна со временем смирится с потерей сына, однако боялся, что на это уйдет много времени.

Все оделись и обулись в дорогу. Рагну сопровождали Гильда и Винтрит, а также Кэт и телохранители.

Вышли из дома. Рагна несла Алена. Гита ждала у двери, готовая забрать младенца.

Слуги и дети сели в телегу.

Все смотрели на Рагну.

Она подошла к Гите, Эдгар шагал рядом. Рагна помедлила, взглянула на Эдгара, на Гиту, потом на ребенка в своих руках. По ее лицу текли слезы. Она отвернулась от Гиты, снова повернулась. Гита потянулась к Алену, но Рагна не позволила старшей женщине взять младенца и надолго застыла, не шевелясь.

— Я не могу этого сделать, — пробормотала она и обернулась к Эдгару: — Прости, мне очень жаль.

Затем, крепко прижимая Алена к груди, она вернулась в свой дом.

* * *

Свадьбу закатили роскошную. Гости собрались со всей южной Англии — ведь удалось затушить спор за власть, грозивший серьезными последствиями, и все хотели выказать уважение победителю.

Уинстен с чувством глубокого удовлетворения обозрел большую залу. Стол был уставлен плодами жаркого лета и отменного урожая — всюду лежали огромные куски мяса, буханки молодого хлеба, горы орехов и фруктов, среди которых стояли кувшины с элем и вином.

Люди наперебой выражали почтение элдормену Уигельму и его семье. Уигельм сидел рядом с королевой Эммой и выглядел чрезвычайно довольным. Что ж, умом братец не блещет, но твердости ему не занимать, и под руководством Уинстена он будет принимать правильные решения.

Вдобавок он теперь муж Рагны. Уинстен был уверен, что Уигельму эта норманнка никогда по-настоящему не нравилась, но он жаждал ее так, как мужчины жаждут тех, кто их отверг. Отныне они обречены страдать вместе.

Единственная угроза власти Уинстена в лице Рагны наконец-то пала.

Рагна сидела за верхним столом рядом с королем, держа на руках младенца, и выглядела так, будто хотела покончить жизнь самоубийством.

А король, казалось, был доволен посещением Ширинга. Оценивая недавние события с королевской точки зрения, Уинстен догадывался, что Этельред был только рад назначить нового элдормена и избавиться от вдовы старого, загладить заточение Рагны, но не позволить ей сбежать с сыном элдормена, — и обойтись без кровопролития.

Сторонники Рагны поутихли. Шериф Ден присутствовал на пиру и кривил губы, словно его донимал какой-то неприятный запах, но Олдред вернулся в свой убогий монастырь, а Эдгар и вовсе исчез. Он, конечно, мог бы и дальше управлять каменоломней в Оутенхэме, но хотел ли он этого — теперь, когда любовь всей его жизни вышла замуж за кого-то другого? Уинстен не знал ответа, и ему было все равно.

Еще кое-что поднимало ему настроение. Язвы на члене Уинстена благополучно исчезли. Он испугался, особенно когда шлюхи принялись болтать, будто это предвестие проказы. Но теперь ясно, что тревога была ложной, что со здоровьем у епископа все в порядке.

«Мой брат — элдормен, я сам епископ, — с гордостью подумал Уинстен. — Никому из нас нет и сорока.

Мы только начали».

* * *

Эдгар и Олдред стояли у реки и глядели на деревню, где бурлила ярмарка Михайлова дня. Сотни людей переходили мост, делали покупки и выстраивались в очередь, чтобы воочию увидеть святые мощи. Они болтали, смеялись и радостно тратили то немногое, что у них было.

— Деревня ожила, — заметил Эдгар.

— Я очень рад, — отозвался Олдред, но по его лицу текли слезы.

Эдгар был смущен и тронут. Он много лет знал, что Олдред в него влюблен, пусть об этом никогда не говорили вслух.

У берега, ниже моста, покачивался на воде привязанный к дереву плот. На плоту переступала ногами верная Подпорка. Рядом лежало все имущество Эдгара — топор викинга, все инструменты и ларец с немногочисленными ценностями, в том числе с книгой, которую подарила Рагна. Не было только Бриндла, умершего от старости.

Смерть пса стала последней каплей. Эдгар давно собирался покинуть Дренгс-Ферри и наконец-то принял решение.

Олдред вытер глаза рукавом:

— Уже пора?

— Да.

— До Нормандии так далеко!

Эдгар предполагал спуститься по реке на плоту до Кума, а оттуда отплыть на корабле в Шербур. Там он отыщет графа Хьюберта и расскажет ему новости о свадьбе Рагны и Уигельма, а для себя попросит работы на каком-нибудь большом строительстве. Поговаривали, что в Нормандии хороший мастер может устроиться без всякого труда.

— Я хочу оказаться как можно дальше от Уигельма, Уинстена, Ширинга — и Рагны.

Эдгар не видел Рагну со свадьбы. Нет, разок он пытался ее перехватить, но слуги его прогнали. К тому же он не знал, что ей сказать. Она сделала трудный выбор, предпочла ребенка, как поступило бы на ее месте большинство женщин. Эдгар был убит горем, но не мог ее винить.

— Рагна — не единственная, кто тебя любит, — вымолвил Олдред.

— Ты мне дорог, — ответил Эдгар. — Но не больше, уж прости.

— Лишь это оберегает меня от греха.

— Знаю.

Олдред взял Эдгара за руку и прильнул губами к его пальцам.

— Посоветуй Дренгу продать паром. Может, Рагна купит его для Оутенхэма, там бы он пригодился.

— Я ему предложу.

Эдгар уже попрощался с семьей и жителями деревни. Здесь ему больше нечего было делать.

Он отвязал плот, вскочил на борт и оттолкнулся от берега.

Набирая скорость, плот проплыл мимо хозяйства братьев. По предложению Эдгара Эрман и Эдбальд строили водяную мельницу, воспроизводя ту, что стояла ниже по течению реки. Они худо-бедно справлялись, все-таки отец чему-то их научил. Теперь братья считались зажиточными и влиятельными людьми в деревне. Они помахали Эдгару, и он заметил, помахав в ответ, что братцы изрядно располнели. Что ж, он будет скучать по ним и по своим племянникам, Уинсвит и Беорну.

Плот двигался все быстрее. Эдгар прикидывал, что в Нормандии будет теплее и суше, чем в Англии, ведь эта земля лежит южнее. На ум пришли те несколько норманнских слов, которые он запомнил, слушая, как Рагна разговаривает с Кэт. Еще он немного знал латынь из уроков с Олдредом.

Он справится. Начнет новую жизнь.

Эдгар бросил последний взгляд на деревню. Мост возвышался над домами и рекой. Деревня изменилась навсегда. Большинство сегодня уже не употребляло прежнее название Дренгс-Ферри — переправа Дренга.

Люди называли деревню Кингсбридж — Королевский мост.

Часть четвертая. Город. 1005–1007 годы н. э

38

Ноябрь 1005 г.

Около полудня в нефе Кентерберийского собора было прохладно и сумрачно. Дрожащее пламя свечей отбрасывало причудливые тени — казалось, вдоль стен вьются беспокойные привидения. В алтарной, святейшей части храма медленно умирал архиепископ Эльфрик. Его бледные руки вцепились в серебряный крест на груди, глаза были открыты, но взгляд почти не перемещался, дыхание было ровным, но неглубоким. Чудилось, что ему нравится пение монахов: всякий раз, когда их голоса затихали, он недовольно хмурился.

Епископ Уинстен долго стоял на коленях, молясь в ногах у архиепископа. Он и сам хворал: болела голова, мучила бессонница, он мгновенно уставал, словно дряхлый старик, хотя ему было всего сорок три года. А еще над ключицей появилась уродливая красноватая припухлость, которую он прятал, застегивая плащ у шеи.

В таком состоянии ему, разумеется, не хотелось никуда ехать зимой, тем более через половину Англии, однако у него имелось весомое побуждение: он мечтал стать следующим архиепископом, сделаться старшим над священниками южной Англии, а борьбу за власть нельзя вести на расстоянии. Потому-то он заставил себя прибыть на церемонию прощания.

Наконец Уинстен счел, что молился достаточно долго и произвел нужное впечатление на монахов. Он распрямил ноги — и внезапно почувствовал сильное головокружение. Рука вовремя нащупала каменную колонну, и Уинстен оперся на нее, чтобы не упасть. Он разозлился на себя, ибо ненавидел любые проявления слабости. Всю свою сознательную жизнь он был человеком сильным, все прочие его боялись. Будет прискорбно, если монахи Кентербери решат, что он слаб здоровьем. Зачем им хворый архиепископ?

По счастью, в голове скоро прояснилось, и Уинстен смог выйти из-за алтаря с подобающей месту и сану неспешностью.

Кентерберийский собор поражал воображение и был самым большим церковным зданием, которое Уинстен когда-либо видел. Он был сложен из камня по образу креста — длинный неф, два боковых трансепта и алтарная часть. Колокольню венчал золотой ангел. Собор Ширинга поместился бы в Кентерберийском трижды.

В северном трансепте Уинстену встретился его двоюродный брат Дегберт, ширингский архидьякон. Вместе они вышли во двор. Дождь хлестал холодными струями по деревьям и кустам. Компания монахов, жавшихся под навесом, почтительно умолкла при приближении священников. Уинстен сначала притворился, будто не замечает их, а затем вдруг встрепенулся, как если бы его вырвали из глубоких размышлений, и заговорил тоном человека, опустошенного горем:

— Душа моего старого друга словно не хочет покидать храм, столь им любимый…

Молчание затягивалось, но вот долговязый молодой монах уточнил:

— Друг — это Эльфрик?

— Конечно! — отозвался Уинстен. — Прости, брат, не ведаю твоего имени.

— Я Эаппа, милорд епископ.

— Брат Эаппа, с нашим дражайшим архиепископом мы свели знакомство, еще когда он был епископом Рамсбери, недалеко от моего Ширинга. Я тогда был молод, и он взял меня, как говорится, под свое крыло. Я бесконечно благодарен ему за мудрость и наставничество.

В его словах не было и крупицы правды: Уинстен презирал Эльфрика, а архиепископ как будто отвечал взаимностью, — но монахи поверили. Уинстен часто удивлялся тому, насколько легко обмануть людей, особенно если ты занимаешь сравнительно высокое положение. А люди, настолько легковерные, заслуживают своей незавидной участи.

— Чему же он тебя учил? — спросил Эаппа.

Пришлось придумывать на ходу:

— Он говорил, что нужно больше слушать и меньше болтать, поскольку мы учимся, когда слушаем, а не когда треплем языком. — Этого с вас хватит, подумал Уинстен. — Скажите мне, братья, кого вы видите следующим архиепископом?

Ему ответил не Эаппа, а другой монах, круглолицый и бородатый:

— Альфага из Винчестера.

Уинстен присмотрелся внимательнее. Он точно видел раньше это лицо и эту бороду.

— Мы ведь знакомы, брат, не так ли? — справился он настороженно.

В беседу вмешался Дегберт:

— Брат Уигферт нередко наезжает в Ширинг. Монастырь Кентербери владеет собственностью на западе, и брат собирает подати.

— Ах да, верно! Брат Уигферт, рад снова тебя видеть. — Уинстену вспомнилось, что Уигферт был дружен с приором Олдредом, поэтому следовало вести себя осторожно. — Позволь спросить, почему ты думаешь, что следующим станет Альфаг?

— Эльфрик монах, и Альфаг тоже монах, — ответил Уигферт. — А собор в Винчестере уступает только Кентербери и Йорку.

— Звучит разумно, — признал Уинстен, — но не могу сказать, что полностью убежден.

— Еще Альфаг распорядился построить в Винчестере знаменитый храмовый орган, — продолжал Уигферт. — Говорят, когда он играет, его слышно за милю!

«Этот Уигферт явно поклонник Альфага», — подумал епископ. Или, возможно, он просто настроен против Уинстена, как друг Олдреда?

— Согласно Правилу святого Бенедикта, монахи сами выбирают настоятеля, правильно?

— Правильно, вот только в Кентербери нет настоятеля. Нами предводительствует архиепископ.

— Иными словами, архиепископ и есть настоятель. — Уинстен отлично знал, что монахи зря кичатся своей мнимой самостоятельностью — ведь на право назначать архиепископов притязали и король, и папа римский. Все как обычно: есть правила, а есть люди, которые эти правила толкуют, и в схватке побеждает сильнейший и умнейший. — В любом случае наследовать Эльфрику должен воистину великий человек. Насколько мне известно, мой друг архиепископ правил мудро и справедливо.

Он преднамеренно повысил голос в конце фразы, как бы задавая вопрос, и брат Эаппа заглотил наживку:

— Эльфрик очень уж строг насчет постельных принадлежностей.

Остальные монахи заулыбались.

— Поясни, брат.

— Он считает, что монахам надлежит спать без тюфяков — мол, это греховная роскошь.

— Вот оно что. — Монахи часто спали на голых досках, порой даже без подушки под голову, и костлявому Эаппе наверняка приходилось страдать сильнее, чем другим. — Ну, я всегда считал, что монахам нужно высыпаться как следует, иначе они не смогут с должным тщанием совершать обряды.

Братья закивали, слова Уинстена их, похоже, порадовали.

Правда, нашелся и несогласный — монах по имени Фортред, сведущий в целительстве.

— На досках прекрасно высыпаются, когда привыкают, а самоотречение — наш долг перед Господом.

— Ты прав, брат, однако во всем нужна мера, — откликнулся Уинстен. — Никто не говорит, что монахи должны есть мясо каждый день, но говядина раз в неделю помогает набраться сил. Монахи не должны заводить домашних животных, но это не значит, что им нельзя завести кошку, которая будет ловить мышей.

Братья одобрительно загудели.

Уинстен решил, что сделал вполне достаточно для одного дня и показал себя понимающим попечителем. Если продолжить беседу, монахи могут заподозрить неладное и счесть, что он просто-напросто пытается завоевать их расположение. Епископ сердечно попрощался и вернулся в храм.

— Надо разобраться с Уигфертом, — сказал он негромко Дегберту, едва священники отошли подальше от монахов. — С этого дурня станется, пожалуй, настроить против меня других.

— У него жена и трое детей в Тренче. Тамошние крестьяне не знают, что он монах, думают, что он обычный священник. Если раскрыть его тайну прямо тут, в Кентербери, он наверняка умерит пыл.

Уинстен на мгновение задумался, затем покачал головой:

— Лучше всего, если Уигферт будет отсутствовать в Кентербери, когда монахи станут выбирать. Я прикину, как это устроить, а пока пойдем потолкуем с казначеем.

Казначей Сигефрит был старшим из монахов под началом архиепископа, и Уинстену требовалось привлечь его на свою сторону.

— Он живет в деревянном доме сразу за западной стеной, — сказал Дегберт.

Священники прошли по нефу и покинули храм через большие западные двери. Уинстен натянул капюшон на голову, чтобы не промокнуть, и быстрым шагом направился по грязи к нужному строению.

Казначей оказался невысокого роста, зато с большой лысой головой. Он поздоровался с Уинстеном настороженно и без заискивания.

— Увы, состояние нашего любимого архиепископа ничуть не улучшилось, — поведал Уинстен с притворной горечью.

— Быть может, небеса попустят, чтобы он не спешил нас покидать.

— К сожалению, это неизбежно, — вздохнул Уинстен. — Но братия наверняка возносит хвалы Господу за то, что ты следишь за порядком в Кентербери.

Сигефрит коротко кивнул, но промолчал.

Уинстен усмехнулся:

— Лично я всегда полагал, что казначеям поручают невыполнимое.

Сигефрит как будто заинтересовался:

— Как это?

— От вас вечно требуют денег, но не подпускают к распоряжению ими. Вы обеспечиваете доходы, но расходами ведают другие!

Сигефрит наконец позволил себе улыбнуться:

— Верно подмечено, милорд.

— Как по мне, — продолжал Уинстен, — настоятель, приор или любой, кто стоит во главе монастыря, должен советоваться с казначеем о расходах, а не только о доходах.

— Да, это избавило бы от множества хлопот, — согласился Сигефрит.

«На том и остановимся, — сказал себе Уинстен. — Не стоит слишком явно обнажать свой корыстный интерес. Лучше попробовать устранить Уигферта».

— В нынешнем году казначеям впору беспокоиться. Сам знаешь, неурожай, люди голодают…

— А мертвые не платят податей, — закончил за епископа Сигефрит.

«Похоже, он не из тех, кто ноет о сострадании, — подумал Уинстен, — и это хорошо».

— Вдобавок погода никак не наладится, вся южная Англия затоплена. По пути сюда мне то и дело приходилось пускаться в объезд.

Это было сильное преувеличение: да, шли дожди, но они задержали епископа в пути всего на несколько дней.

Сигефрит сочувственно хмыкнул.

— Более того, погода, по-моему, ухудшается. Надеюсь, вы не собирались никуда отъезжать.

— Разве что ненадолго. На Рождество надо будет собрать подати с тех, кто сумел выжить. В твои владения прибудет, как обычно, брат Уигферт.

— Если хочешь, чтобы Уигферт добрался до нас к Рождеству, отсылай его как можно скорее. Дорога займет много времени.

— Конечно. Спасибо за предупреждение.

«Еще один легковерный», — удовлетворенно подумал Уинстен.

На следующий день Уигферт уехал из Кентербери.

* * *

Сыновья Рагны играли в снежки. Четырехлетние близнецы сражались вдвоем против шестилетнего Осберта. Двухлетний Ален, совсем еще малыш, заливисто смеялся.

Домочадцы Рагны наблюдали за происходящим всем своим маленьким кругом — Кэт, Гильда, Винтрит и телохранитель Гримвальд. От последнего толку было чуть: будучи воином Уигельма, он не стал бы защищать Рагну — скорее сам бы на нее напал.

Однако сейчас все обстояло довольно мирно, а дети откровенно радовали, все четверо. Осберт учился читать и писать. Рагна, конечно, вовсе не о такой жизни когда-то грезила — и продолжала тосковать по Эдгару, — но все-таки ей было за что благодарить судьбу.

Когда Уигельм стал элдорменом, он совершенно забросил управление Кумом, и заботу о городе взяла на себя Рагна, и вот так вышло, что она, по сути, сделалась владетелем Кума и Оутена, хотя Уигельм, бывало, наезжал в оба места и вершил там суд.

Помяни нечистого… Уигельм вышел во двор в сопровождении молоденькой наложницы Мегантрит. Они встали рядом с Рагной и смотрели, как мальчики играют. Рагна не заговорила с мужем, даже не повернулась в его сторону. Ее отвращение к нему только усилилось за те два года, что они считались мужем и женой.

Он был одновременно жестоким и глупым. К счастью, ей не приходилось проводить с ним много времени. Вечерами он напивался, и его относили в постель, а когда бывал почти трезвым, он развлекался по ночам с Мегантрит, но та до сих пор не родила ему ни одного ребенка. Порой его одолевало застарелое желание, и он навещал Рагну. Она не сопротивлялась, просто закрывала глаза и думала о чем-то другом, пока он ерзал сверху. Уигельму нравилось принуждать к утехам, но безразличия он не выносил, и очевидная холодность Рагны его обескураживала.

Осберт кинул очередной снежок — и угодил прямо в лицо Алену. Малыш заплакал и подбежал к Рагне. Она вытерла сыну лицо рукавом и погладила по голове.

— Не хнычь, Ален, — напустился на малыша Уигельм. — Это всего лишь снег.

От резкого отцовского тона Ален всхлипнул.

— Ему же только два года, — негромко напомнила Рагна.

Уигельм не любил споров, предпочитая драки:

— Нечего его баловать! Мне не нужен сын-плакса. Он должен быть воином, как его отец.

Рагна каждый день молилась о том, чтобы Ален, когда вырастет, стал совсем другим человеком, чем его отец. Но вслух она возражать не пыталась, перечить Уигельму было бесполезно.

— И не вздумай учить его читать, — прибавил Уигельм. Сам он читать не умел. — Это занятие для священников и женщин.

«Там посмотрим», — подумала Рагна, но опять промолчала.

— Короче, воспитывай его правильно, не то поплатишься.

Уигельм удалился, наложница последовала за ним.

Рагна поежилась. Что он имел в виду?

Через заснеженный двор в ее сторону двигалась повитуха Хильди. С нею Рагне всегда было приятно поговорить: Хильди отличалась житейской мудростью, а своими навыками в целительстве могла поспорить с учеными врачами.

— Я знаю, что тебе не нравится Агнес, — проговорила повитуха, приблизившись.

Рагна сглотнула комок в горле:

— Она мне нравилась, пока не предала меня.

— В общем, она умирает и хочет попросить у тебя прощения.

Рагна вздохнула. В такой просьбе было трудно отказать, пусть даже она исходила от женщины, разрушившей жизнь своей госпожи.

Оставив мальчишек на Кэт, Рагна кивнула Хильди.

В городе чистый белый снег уже успели затоптать и забросать мусором. Хильди привела Рагну к крошечному домику сразу за епископским. Внутри было грязно и скверно пахло. Агнес лежала на полу, кутаясь в одеяло. На ее щеке, рядом с носом, багровела отвратительная шишка с язвой посредине.

Ее взгляд блуждал вокруг, словно она не понимала, где находится. Но вот она заметила Рагну и выговорила:

— Я тебя знаю.

Что за бред? Агнес прожила с Рагной более десяти лет, но говорила так, будто они едва знакомы.

— Она путается в мыслях, — пояснила Хильди. — Это от болезни.

— Голова сильно болит, — пожаловалась Агнес.

Хильди повысила голос:

— Ты просила привести госпожу Рагну и хотела покаяться перед нею.

Лицо Агнес изменилось, словно вдруг к умирающей вернулись все былые умственные способности.

— Я поступила ужасно, — прошептала она. — Госпожа, молю, прости меня за мое предательство.

Против такой мольбы было не устоять.

— Я прощаю тебя, Агнес, — искренне произнесла Рагна.

— Это Господь наказывает меня за мои грехи. Хильди говорит, что у меня проказа шлюх. Ну, срамная болезнь.

Рагна опешила: ей доводилось слышать об этой хвори, которая передавалась от человека человеку через плотскую близость, из-за чего ее так и прозвали. Все начиналось с головной боли и приступов головокружения, но постепенно страждущий терял ясность мысли и в итоге сходил с ума.

— Это смертельно? — вполголоса спросила Рагна у Хильди.

— Само по себе нет, но человек настолько слабеет, что его быстро одолевают иные хвори, которые и сводят в могилу.

Рагна повернулась к Агнес.

— Ты заразилась от Оффы? — недоверчиво спросила она.

Хильди покачала головой:

— Нет, ее муж тут ни при чем.

— А кто же тогда постарался?

— Я согрешила с епископом, — выдавила из себя Агнес.

— С Уинстеном?

— Уинстен болен, — подтвердила Хильди. — У него болезнь протекает медленнее, чем у Агнес, так что он пока ничего не заметил, но я-то вижу признаки. Он ощущает усталость, голова у него кружится, а на шее нарыв вскочил. Он пытается прятать его под плащом, но я заметила, и этот нарыв такой же, как на лице Агнес.

— Даже если он знает, то будет скрывать ото всех, — задумчиво произнесла Рагна.

— Это уж точно, — согласилась Хильди. — Узнай люди, что он сходит с ума, Уинстен лишился бы своего положения.

— Вот именно.

— Я никому не скажу, госпожа, я боюсь Уинстена.

— Я тоже, — призналась Рагна.

* * *

Олдред с легкой растерянностью рассматривал стопки серебряных пенни на своем столе.

Брат Годлеов, казначей Кингсбриджского монастыря, принес сундук с деньгами из хранилища в старой мастерской Катберта и поставил на стол. Вместе они подсчитали серебряные монеты. С весами вышло бы быстрее, но у них не было весов.

До сих пор весы как-то не требовались.

— А я-то думал, что в этом году нам не хватит денег после голода, — признался настоятель.

— Помогло то, что викинги ушли, — объяснил брат Годлеов. — Мы заработали меньше обычного, но все равно много. Тут и сборы с моста, и подать с торговцев на рынке, и пожертвования от паломников. К тому же за последний год нам четырежды выделяли земли, так что не забудь о доходах с них.

— Это все я помню, но ведь мы немало тратили.

— Да, мы кормим голодающих на много миль окрест, а еще построили школу, скрипторий, трапезную и дормиторий для новых братьев, которые присоединились к нам.

Олдред кивнул. Судя по всему, его мечта о монастыре как средоточии учености постепенно начинала сбываться.

Годлеов продолжал:

— В основном это деревянные постройки, так что обошлись они недорого.

Олдред уставился на деньги. Он много трудился, обеспечивая монастырь притоком средств, однако сейчас вдруг почувствовал себя неуютно.

— Я же давал обет бедности, — промолвил он негромко, обращаясь к самому себе.

— Это не твои деньги, — напомнил Годлеов, — это деньги монастыря.

— Ты прав, брат. Но мы ведь не можем просто чахнуть над этим богатством, верно? Иисус заповедал копить сокровища не на земле, а на небе. Значит, богатство ниспослано нам с определенной целью.

— С какой же?

— Быть может, Господь хочет, чтобы мы построили церковь побольше. Это и вправду нужно. Нынче приходится служить по воскресеньям три службы подряд, и храм неизменно полон. А паломники даже в будни часами стоят в очереди, чтобы припасть к мощам святого.

— Не слишком ли мы спешим? — осведомился Годлеов. — Того, что лежит на столе, недостаточно, чтобы оплатить каменную церковь.

— Деньги будут поступать и дальше, правильно?

— Я надеюсь на это, но людям не дано предвидеть будущее.

Олдред улыбнулся:

— Мы должны верить.

— Вера денег не приносит.

— Она куда лучше, чем деньги. — Олдред встал: — Давай уберем все это подальше, и я тебе кое-что покажу.

Они спрятали сундук обратно в хранилище, покинули монастырь и поднялись на холм. Олдред вспомнил, что жители всех домов по обе стороны улицы платили монастырю. А вон, кстати, и дом Эдгара. Конечно, следовало бы пустить туда новых жильцов, но Олдред продолжал держать дом пустым — в память о строителе.

Напротив дома Эдгара раскинулась рыночная площадь. Хотя день не был торговым, там все равно толпились продавцы и покупатели, которых не отпугнули холода. Продавали свежие яйца, сладкие пирожки, лесные орехи и домашний эль.

Олдред провел Годлеова через площадь. Дальше начинался лес, опушку по большей части давно вырубили на дрова.

— Вот где будет стоять новая церковь. Мы с Эдгаром все прикинули много лет назад.

Годлеов обозрел скопление кустов и пней:

— Все это придется выкорчевать и расчистить.

— Разумеется.

— А где мы возьмем камень?

— В Оутенхэме. Полагаю, госпожа Рагна сделает благочестивое пожертвование, но предстоит подыскать опытного каменотеса.

— В общем, дел будет невпроворот.

— Верно. Чем раньше мы начнем, тем для нас лучше.

— А кто будет строить церковь? Это же не дом поставить, правда?

— Я думал об этом. — Сердце Олдреда забилось чаще. — Надо вернуть Эдгара.

— Но мы даже не знаем, где он.

— Его можно отыскать.

— Как?

Олдреду хотелось самому возглавить поиски, но это было невозможно. Да, монастырь процветал, но без настоятеля все придет в упадок. За те несколько недель или даже месяцев, на которые растянутся поиски в Нормандии, случиться может что угодно.

— Думаю, пошлем брата Уильяма. Он родился в Нормандии и жил там до двенадцати или тринадцати лет. А с ним пойдет юный Атульф, которому вечно не сидится на месте.

— Похоже, ты уже давно думал об этом.

— Так и есть. — Олдред не хотел признаваться в том, как часто он мечтал вернуть Эдгара домой, а потому перевел разговор: — Пойдем потолкуем с братьями.

По дороге к монастырю приор заметил на мосту мужчину в монашеской одежде. В облике этого человека было что-то знакомое. Когда монах приблизился, Олдред узнал Уигферта из Кентербери.

Он сердечно приветствовал гостя и повел того на кухню, чтобы угостить хлебом и горячим элем.

— Ты рановато за деньгами, до Рождества еще месяц.

— Меня отослали раньше времени, чтобы я не путался под ногами, — кисло объяснил Уигферт.

— Кому же ты так насолил?

— Епископу Ширингскому.

— Уинстену? А он что делает в Кентербери?

— Пытается стать архиепископом.

Олдред ошарашенно перекрестился:

— Говорили же об Альфаге из Винчестера!

— Хочется верить, что выберут Альфага. Но Уинстен ловко добивается расположения монахов, сумел обаять казначея Сигефрита. Многие братья теперь настроены против Альфага. А недовольные монахи, сам знаешь, способны доставить немало хлопот. Король Этельред может назначить Уинстена архиепископом только ради общего спокойствия.

— Господи, спаси и помилуй!

— Аминь, — заключил Уигферт.

* * *

Свежий снегопад дал Рагне возможность научить детей некоторым буквам. Она выдала каждому мальчику по палке и спросила:

— С какой буквы начинается имя Осберта?

— Я знаю, знаю! — тут же воскликнул Осберт.

— А можешь нарисовать?

— Конечно. — Осберт начертил на снегу большой неровный круг.

— Ребята, тоже нарисуйте букву, с которой начинается имя Осберта. Видите, она круглая, как ваши губы, когда вы окликаете его по имени.

Близнецам удалось справиться с кругами. Ален завозился, но ему было всего два года, а Рагна на самом деле стремилась разъяснить детям, что слова состоят из букв.

— А с какой буквы начинается имя Хьюберта?

— Я знаю! — снова запрыгал Осберт и нарисовал на снегу букву «Х». Близнецы более или менее сносно повторили за ним. Ален изобразил две палочки вразброс, но Рагна все равно его похвалила.

Краем глаза она заметила Уигельма и выругалась себе под нос.

— Что у вас тут такое? — ворчливо поинтересовался элдормен.

Пришлось спешно придумывать. Указывая на круги, она сказала:

— Англосаксы вот тут, на холмах. А вокруг, — она показала на черточки, — викинги. Что будет дальше, Уигельм?

Он посмотрел на нее с подозрением:

— Викинги нападут на англосаксов.

— А кто победит, мальчики? — не унималась Рагна.

— Англосаксы! — крикнули они хором.

«Эх, было бы это на самом деле», — подумала Рагна.

Ее выдал Ален. Малыш ткнул пальчиком в грубый круг, начертанный Осбертом.

— Это имя Осберта. — Он гордо улыбнулся, ожидая отцовской похвалы, но не дождался.

Уигельм пристально поглядел на Рагну и процедил:

— Я тебя предупреждал.

Рагна хлопнула в ладоши:

— Пошли завтракать.

Мальчики побежали в дом, а Уигельм ушел.

Рагна последовала за сыновьями. Как ей воспитывать Алена? Из-за того, что они жили рядом с Уигельмом, обманывать мужа было непросто. Он уже дважды намекал, что отнимет Алена и доверит сына кому-то другому. Сама мысль об этом приводила в ужас, однако Рагна не желала растить Алена невеждой, тем более что старшие братья охотно учатся.

Ближе к концу завтрака в дом вошел приор Олдред. Должно быть, он провел ночь в аббатстве Ширинга. С благодарностью приняв кружку подогретого эля, он сел на скамейку.

— Хочу построить новую церковь, — сообщил он. — В старой совсем тесно.

— Молодец! Видимо, дела у тебя идут неплохо, если ты задумался об этом.

— Полагаю, мы можем себе такое позволить, по милости Божьей. Но не откажемся, если ты разрешишь нам, как раньше, бесплатно брать камень из Оутенхэма.

— Рада помочь.

— Спасибо, госпожа.

— А кто будет вашим главным строителем?

Олдред понизил голос, чтобы слуги не услышали:

— Я отправил двух братьев в Нормандию на поиски Эдгара.

Сердце Рагны пропустило удар.

— Надеюсь, они его найдут.

— Они поплывут в Шербур и обратятся к твоему отцу. Эдгар говорил мне когда-то, что попросит графа Хьюберта подсказать, где нужны работники.

Рагна велела себе не радоваться раньше времени. Вдруг Эдгар не захочет возвращаться? Она печально покачала головой.

— Он ушел потому, что я стала женой Уигельма, — и я все еще замужем за Уигельмом.

Олдред отмахнулся:

— Сдается мне, постройка новой церкви его соблазнит. Уж я-то знаю, какой у него нрав!

Возможно, приор прав и Эдгар в самом деле откликнется на такую возможность. Рагна даже улыбнулась, но тут ее посетила другая мысль, согнавшая улыбку с лица: а вдруг он там кого-то встретил?

— Он вполне мог жениться, — сказала она угрюмо.

— Давай верить, что все обернется к лучшему.

— Хоть бы он приехал! — прошептала Рагна.

— Это было бы здорово. Я нарочно держу его дом пустым.

Рагна знала, что Олдред тоже любил Эдгара — и тоже мучился, пытаясь совладать с неразделенными чувствами.

Олдред встрепенулся, будто прочитал ее мысли, и пожелал сменить тему:

— Вообще-то я собирался просить тебя о другом одолжении…

— Так проси. Что случилось?

— Архиепископ Кентерберийский умирает, а Уинстен метит на его место.

Рагна вздрогнула:

— Этот человек во главе церкви южной Англии — просто насмешка над здравым смыслом!

— Ты скажешь это королеве Эмме? Вы ведь знакомы, ты ей нравишься, она тебя послушает.

— Ты прав, она меня выслушает, — согласилась Рагна. К словам Олдреда она сама могла добавить кое-что еще: могла сказать королеве, что Уинстен болен и болезнь постепенно сводит его с ума. Этого наверняка окажется достаточно, чтобы король не стал назначать его архиепископом.

Но Рагна понимала, что не раскроет правду ни Эмме, ни кому-либо еще. Уинстен без труда выяснит, кто воспрепятствовал его назначению, и тогда начнутся расправы. Уигельм заберет Алена, отлично сознавая, что это самое суровое наказание, которому ее можно подвергнуть.

Она посмотрела на Олдреда, и ей стало грустно. Лицо приора выражало надежду и решимость. Он хороший человек, но она не могла его поддержать. «Зато злодеи всегда добиваются своего, — мысленно посетовала она. — Дренг, Дегберт, Уигельм, Уинстен — перечислять можно долго. Возможно, так уж заведено на этом свете».

— Прости, Олдред, — сказала Рагна вслух. — Я слишком боюсь того, что Уинстен и Уигельм сделают со мною в отместку. Прости, но я не могу тебе помочь.

39

Весна 1006 г.

Мастера, трудившиеся над новой каменной церковью, сделали перерыв в разгар утра. Дочь мастера-каменотеса Клотильда принесла отцу горшок с пивом и немного хлеба. Джорджо, строитель из Рима, смочил хлеб в пиве, чтобы краюха стала мягче.

Эдгар считался первым помощником старшего мастера и в перерывах обычно заходил во времянку каменотесов, чтобы обсудить, какие работы нужно выполнить до конца дня. После двух с лишним лет общения на норманнском он вполне освоил чужой язык и говорил на нем бегло.

Клотильда со временем начала приносить пиво и хлеб не только отцу, но и Эдгару. Сейчас Эдгар отдал кусок хлеба своему новому псу Угольку — черному и усатому.

Храм возводили на участке, который шел под уклон, с запада на восток, и это обстоятельство заставило поломать голову. Чтобы пол получился ровным, пришлось рыть глубокую крипту и ставить толстые приземистые колонны, которые поддерживали восточную часть нефа.

Эдгар восторгался замыслом Джорджо. Неф предполагалось обрамить двумя продольными рядами огромных полукруглых арок, что опирались на могучие колонны, и так люди в боковых проходах могли обозреть всю ширину церкви, а на службу могла собраться многочисленная паства. Ранее Эдгар и помыслить не смел о столь дерзком замысле: он был уверен в том, что никто в Англии о таком даже не задумывался. Местные мастера тоже качали головами — и для Нормандии все это было в новинку.

Джорджо, худощавый и сварливый мужчина лет пятидесяти, был самым опытным строителем, какого Эдгар до сих пор встречал, а его воображение не ведало пределов. Завидев Эдгара, он принялся чертить палкой по земле, чтобы растолковать, как вуссуары, то есть строительные камни в арках, возможно скрепить раствором таким образом, что вместе они будут смотреться как череда расходящихся колец.

— Понимаешь? — спросил он.

— Да, конечно, — ответил Эдгар. — Неожиданно, но разумно.

— Не хвастайся, что понимаешь, если ничего не понял! — раздраженно проворчал Джорджо.

Мастер привык долго разъяснять свои мысли другим, но Эдгар, к его изумлению, схватывал многое сразу. Поневоле Эдгару вспоминались давние разговоры с отцом.

— Ты очень доступно все описываешь, — сказал он, льстя самолюбию Джорджо.

Клотильда подсунула ему блюдо с хлебом и сыром, и он жадно накинулся на еду. Девушка села напротив. Пока он продолжал обсуждать с Джорджо вуссуары, она нарочно, но как бы невзначай, свела колени вместе, а потом снова раздвинула, показывая свои сильные и смуглые ноги.

Она была привлекательной, имела неплохую фигуру и отличалась добродушием. При встречах всячески давала понять, что ей нравится Эдгар. Клотильде исполнился двадцать один год, Эдгар был всего на пять лет старше. Если коротко, девушка была хороша всем, но останавливало одно — это не Рагна.

Эдгар давно сообразил, что устроен иначе большинства других мужчин. Влюбляясь, он становился почти слепым, не замечал других женщин, кроме одной-единственной. Он хранил верность Сунгифу много лет после ее гибели, а теперь был верен женщине, вышедшей замуж за другого мужчину — точнее, за двух других мужчин последовательно. Иногда ему хотелось измениться. Почему бы, в конце концов, не жениться на этой милой девушке? Она будет с ним доброй и нежной, судя по тому, как заботится о своем отце. А он сможет каждую ночь возлегать между этими сильными и смуглыми ногами…

— Рисуем на земле полукруг того же размера, что и арка, — сказал Джорджо, — проводим радиус от центра к окружности, затем помещаем на окружность камень, точно в место, где ему предстоит лежать в арке. Те края, где камень накладывается на соседние вуссуары, нужно слегка стесать.

— Ага! — воскликнул Эдгар. — Значит, проводим еще два радиуса, по одному с каждой стороны, и так определяем правильный уклон краев камня.

Джорджо с подозрением уставился на него.

— Откуда ты это узнал? — настороженно спросил он.

Эдгар напомнил себе, что следует проявлять осмотрительность и не обижать Джорджо избытком познаний. Строители ревностно оберегали собственные «тайны», как они выражались, своего ремесла.

— Так ты рассказывал недавно, — солгал Эдгар. — А я запоминаю все твои слова.

Джорджо успокоился.

В глаза Эдгару бросились два монаха, идущие по строительной площадке. Они озирались по сторонам, разинув рты, ибо никогда раньше, судя по всему, не видели храма таких размеров. Что-то в их облике заставило Эдгара предположить, что братья — англосаксы. Но старший заговорил по-норманнски.

— Добрый день, мастер, — вежливо поздоровался он.

— Что вам нужно? — проворчал Джорджо.

— Мы ищем строителя из Англии по имени Эдгар.

Посланцы из дома, сказал себе Эдгар, к волнению в его груди примешивался страх. С какими они вестями — хорошими или дурными?

Он заметил, что Клотильда вся подобралась.

— Я Эдгар, — сказал он на родном англосаксонском, который теперь ощущался как чужой.

Монах облегченно вздохнул:

— Мы тебя обыскались.

— Кто вы и откуда?

— Мы из приорства Кингсбридж. Я Уильям, а это Атульф. Можем поговорить наедине?

— Конечно. — Когда Эдгар покидал родные края, этих братьев в монастыре не было. Значит, Олдред сумел привлечь новичков.

Он провел монахов через площадку к штабелю древесины, там было не так шумно. Все уселись, и Эдгар спросил:

— Что стряслось? Кто-то умер?

— Мы по другому поводу, — степенно ответил Уильям. — Приор Олдред решил построить новую каменную церковь.

— На полпути вверх по склону? Напротив моего дома?

— Именно там, где вы с ним предполагали.

— Работы уже начались?

— Когда мы отбывали, братья корчевали пни, а с каменоломни в Оутенхэме пошел первый камень.

— Кто будет строить?

Уильям помолчал и проронил:

— Приор надеется, что ты.

Вот оно что.

— Олдред хочет, чтобы ты вернулся домой, — продолжал Уильям, подтверждая умозаключение Эдгара. — Твой дом стоит пустым и ждет тебя. Ты станешь мастером-строителем. Нам велено выяснить, сколько здесь, в Нормандии, платят мастерам, и предложить тебе столько же. А также пообещать все, что ты потребуешь.

На самом деле Эдгару хотелось только одного. Разумеется, он не собирался распахивать сердце двум чужакам, однако было нетрудно догадаться, что в Ширинге и окрестностях все обо всех знают.

— Госпожа Рагна все еще замужем за элдорменом Уигельмом?

Уильям едва заметно усмехнулся, словно ожидал этого вопроса:

— Да.

— По-прежнему живет вместе с ним в Ширинге?

— Да.

Проблеск надежды в сердце Эдгара угас.

— Позвольте мне подумать. Вам двоим есть где переночевать?

— Поблизости есть монастырь.

— Тогда я дам ответ завтра.

— Мы будем молиться о твоем согласии.

Монахи ушли, а Эдгар остался сидеть. Он задумчиво смотрел на крепкую местную женщину, мешавшую раствор большой деревянной лопатой. Хотел ли он вернуться в Англию? Он покинул остров, не желая видеть Рагну замужем за Уигельмом. Если вернется, они будут часто сталкиваться, и каждая встреча станет пыткой.

С другой стороны, ему предлагают важную должность. Он будет мастером, старшим над всеми. Каждая мелочь в новом храме будет зависеть от его усмотрения. Он сможет возвести великолепное здание в совершенно новом стиле, который показал ему Джорджо. На это может уйти лет десять, может, двадцать или даже больше. Это дело всей жизни.

Эдгар встал с досок и направился обратно к времянке. Клотильда уже ушла. Джорджо творил образец вуссуара, чертил окружности и радиусы, о которых рассуждал недавно. Сам Эдгар намеревался взяться за деревянный каркас, так называемую опалубку, которая будет удерживать камни до того, как схватится раствор, но Джорджо подозвал его к себе.

— Тебе предложили вернуться домой, правильно?

— Как ты узнал?

Джорджо пожал плечами:

— Иначе зачем приезжать из Англии?

— Они хотят, чтобы я построил им новую церковь.

— Ты вернешься?

— Не знаю.

К удивлению Эдгара, Джорджо отложил свои инструменты.

— Позволь кое-что тебе объяснить. — Он говорил непривычно тихо, внезапно утратил весь свой задор, Эдгар никогда не видел его таким. — Я сам женился поздно. Мне было тридцать, когда я повстречал мать Клотильды, упокой Господь ее душу. — Он помолчал, и на мгновение Эдгару даже почудилось, что мастер заплачет, однако Джорджо лишь помотал головой. — В тридцать пять родилась Клотильда, а сейчас мне пятьдесят шесть. Я уже старик.

Пятьдесят шесть лет вряд ли могли считаться преклонным возрастом, но теперь было не время придираться к мелочам.

— У меня постоянно болит живот. — Вот и причина вечной раздражительности, подумал Эдгар. — Мое тело не принимает твердую пищу, приходится есть только жидкое. — Эдгару вспомнилось, как Джорджо смочил кусок хлеба в пиве, а он-то считал, что мастеру просто так нравится. — Думаю, умру я не завтра, но мне, как я прикинул, остался всего год или около того на этом свете.

«Я должен был догадаться, — укорил себя Эдгар. — Все признаки были налицо, а я не понимал. Рагна давно бы сообразила».

— Не спеши себя хоронить, мастер. Надеюсь, что ты ошибаешься.

Джорджо лишь пренебрежительно махнул рукой:

— Размышляя об остатке жизни, я понимаю, что мне дороги церковь, — он окинул взглядом строительную площадку, — и Клотильда.

Лицо Джорджо снова изменилось, и Эдгар, которому пристально смотрели в глаза, узрел обнаженную душу: мастер не побоялся открыться перед ним.

— Я хочу, чтобы кто-то позаботился о моем храме и моей дочери, когда меня не станет.

Эдгар молчал и думал. Не каждый день тебе вручают, по сути, работу и жену.

— Не уезжай, — попросил Джорджо. — Останься с нами.

Такой искренности было чрезвычайно трудно не поддаться, однако Эдгар сумел-таки выдавить:

— Мне нужно подумать.

Джорджо молча кивнул.

Миг душевной близости миновал. Мастер отвернулся и вновь взялся за рисунки на земле.

Эдгар размышлял остаток дня и большую часть ночи.

«Дождя нет, а сверху льет», — мысленно хмыкнул он. Стать мастером-строителем — к этому он всегда стремился, а сегодня ему дважды за день прямо сказали, что мечта совсем рядом. Выбирай, где становиться мастером, — здесь или дома. Пожалуй, любой выбор принес бы ему глубокое удовлетворение. Вот только ответ подразумевал не один выбор, а два, и потому-то он никак не мог заснуть, — предстояло выбрать между Клотильдой и Рагной.

Хотя, если говорить прямо, разве это выбор? Рагна вполне могла провести с Уигельмом еще лет двадцать. Даже если Уигельм умрет молодым, ее снова могут заставить выйти замуж за знатного мужчину, которого подберет король. С приближением рассвета Эдгар понял, что, вернувшись в Англию, он рискует прожить жизнь рядом с той, которую никогда не сможет назвать своей.

Может, хватит? И так уже потрачено столько лет в бесплодных ожиданиях. Оставшись в Нормандии и женившись на Клотильде, он не обрел бы счастья, зато обрел бы внутреннюю умиротворенность.

Утром он сказал монахам, что домой не поедет.

* * *

Уигельм пришел в постель Рагны теплой весенней ночью, когда на деревьях распускались почки. Скрип двери разбудил ее саму и слуг. Она слышала, как служанки заерзали на полу, как зашуршал тростник, а телохранитель Гримвальд негромко хмыкнул. По счастью, дети продолжали спать.

Он явился без предупреждения, так что у нее не было возможности заранее намазаться маслом. Уигельм лег рядом и задрал ее ночную рубашку. Она торопливо поплевала на руку, смочила себя в паху, а затем покорно раздвинула ноги.

Она давно смирилась. Это происходило всего несколько раз в году. Она просто надеялась, что больше не забеременеет. Она любила Алена, но не хотела второго ребенка от Уигельма.

На этот раз все как-то затянулось. Уигельм пыхтел и налегал, но, похоже, никак не мог добиться удовлетворения. Она не делала ровным счетом ничего, чтобы ему помочь. Из женских разговоров она знала, что, когда любви нет, другие женщины часто притворяются возбужденными, просто чтобы поскорее отделаться, но сама не могла так себя вести.

Вскоре его член обвис окончательно. Уигельм повозился еще немного и встал.

— Сука равнодушная! — прорычал он и ударил ее по лицу. Она зарыдала, ожидая побоев и зная, что телохранитель не станет вмешиваться, однако Уигельм отвернулся и вышел.

Утром левая сторона лица опухла, верхняя губа раздулась, но Рагна сказала себе, что могло быть и хуже.

Уигельм явился, когда дети завтракали. Рагна вдруг заметила, что его большой нос испещрен лиловыми прожилками: по всей видимости, он пил беспробудно, и оттого кожа будто покрылась паутинками. Это уродство было неразличимо в темноте, но при свете дня бросалось в глаза.

Он оглядел ее с головы до ног и фыркнул:

— Надо было и по второй половине двинуть, чтобы совпадало.

Рагне пришел на ум язвительный ответ, но она промолчала. Уигельм явно в опасном настроении. Неужто ее неприятности еще не закончились?

— Что тебе нужно, Уигельм? — Она ухитрилась выдавить из себя эти слова, ощущая, как трескается запекшаяся ссадина на губе.

— Мне не нравится, как ты воспитываешь Алена.

Это была старая песня, но сейчас в голосе элдормена сквозила неприкрытая злоба.

— Ему всего два с половиной года, почти младенец. У него полно времени, чтобы научиться драться.

Уигельм решительно покачал головой:

— Ты учишь его женскому образу жизни — чтение, письмо и прочая ерунда.

— Король Этельред умеет читать.

Уигельм не собирался спорить:

— Короче, я беру воспитание мальчика на себя.

Что это могло означать? От отчаяния Рагна даже предложила:

— Я дам ему деревянный меч.

— Я тебе не верю.

Многое из того, что говорил Уигельм, обычно можно было пропускать мимо ушей: он сыпал оскорблениями и проклятиями, которые мало что значили, и забывал о сказанном в считаные мгновения. Но сейчас Рагну не отпускало ощущение, что за его словами таится подлинная угроза.

— Что ты хочешь сделать?

— Я забираю Алена в свой дом.

Мысль была настолько нелепой, что сначала Рагна не восприняла ее всерьез:

— Ты спятил? Посмотри на себя! Как ты будешь ухаживать за двухлетним ребенком?

— Он мой сын. Я буду делать, что хочу.

— И задницу ему подтирать?

— Я живу не один.

Рагна недоверчиво покачала головой:

— Ты говоришь о Мегантрит? Хочешь отдать моего сына на воспитание наложнице? Ей всего шестнадцать!

— Многие девки в шестнадцать рожают.

— Но она-то не рожала!

— Зато она меня слушает, в отличие от тебя. Твоими стараниями Ален вообще забудет, что у него есть отец. Я хочу, чтобы его растили по моим правилам. Он должен стать мужчиной.

— Нет!

Уигельм шагнул к Алену, который смотрел на отца с испуганным видом. Кэт преградила ему путь. Уигельм схватил ее за плечи обеими руками, приподнял и отшвырнул к стене. Она вскрикнула, ударилась о деревянные доски и рухнула на пол.

Все дети заплакали.

Элдормен схватил Алена, и перепуганный малыш истошно завопил. Тогда Уигельм взял сына в охапку и прижал к себе левой рукой. Рагна попыталась было вырвать мальчика, но Уигельм так сильно ударил ее по голове, что на мгновение она лишилась чувств.

Когда очнулась, лежа на полу, то увидела уходящего Уигельма. Ален по-прежнему болтался у него под мышкой, вопил и дрыгал ногами.

Рагна с трудом поднялась и поплелась к двери. Уигельм зашагал через двор к своему дому. Рагна была слишком потрясена всем случившимся, чтобы бежать за ним, к тому же она понимала, что ничего не добьется, что ее просто поколотят — снова.

Она оглянулась. Кэт сидела на полу, потирая голову под копной черных волос.

— Сильно тебе досталось?

— Вроде бы ничего не сломала. А тебе, госпожа?

— Голова болит.

Тут заговорил Гримвальд:

— Чем я могу помочь?

Рагна не удержалась от язвительной усмешки:

— О, просто продолжай нас охранять, как обычно.

Телохранитель вышел наружу, топая ногами.

Дети все еще плакали. Женщины стали их утешать.

— Не могу поверить, что он забрал Алена, — проговорила Кэт.

— Он хочет, чтобы Мегантрит вырастила из мальчика неотесанного мужлана, совсем как его отец.

— Это не должно сойти ему с рук.

Рагна кивнула. Нет, спускать подобное обращение она не собиралась.

— Я с ним разберусь. Попробую воззвать к разуму, если там есть к чему взывать.

Сама она сомневалась в успехе этой затеи, но сдаваться без боя было нельзя.

Она вышла на двор и направилась к дому Уигельма. Ален громко плакал, поэтому Рагна вошла без стука.

Уигельм и Мегантрит вдвоем держали Алена и пытались его успокоить. Едва увидев Рагну, малыш закричал:

— Мама!

Поддавшись порыву, Рагна метнулась было к нему, но Уигельм ее остановил.

— Не тронь! — прорычал он.

Рагна покосилась на Мегантрит. Невысокого роста, пухленькая, та была бы хороша собой, если бы не вечно скривленные губы — верный признак алчности. Но все же она женщина: неужели она откажется отпустить ребенка к матери?

Рагна протянула руки к Алену.

Мегантрит повернулась к ней спиной.

Рагна ужаснулась такому поступку, и ее сердце наполнилось отвращением.

С усилием она отвела взгляд от Алена и заговорила с Уигельмом, изо всех сил стараясь произносить слова спокойно и рассудительно:

— Мы должны все обсудить.

— Нечего тут обсуждать. Я приказываю, ты подчиняешься.

— Так ты будешь держать Алена пленником в своем доме? Хорош воин, который даже на двор не выходит.

— Не неси чушь! Конечно, он будет выходить наружу.

— Значит, он будет встречаться со своими братьями, играть с ними, присоединится, когда те пойдут домой, и каждый день тебе придется заново его у меня отнимать. А в твои отлучки, которые случаются довольно часто, кто станет забирать маленького мальчика из семьи и терпеть его пинки и вопли?

Уигельм выглядел растерянным. Очевидно, он обо всем этом не задумывался. Но потом его лицо прояснилось.

— Я буду брать его с собой.

— И кто присмотрит за ним в дороге?

— Мегантрит.

Рагна взглянула на наложницу. Та явно опешила от такого поворота дел, но поспешно прикрыла рот ладонью, чтобы не ляпнуть лишнего.

— Завтра я уезжаю в Кум, — продолжал Уигельм. — Ален поедет со мной. Пора привыкать к жизни элдормена.

— Ты намерен взять двухлетнего ребенка в четырехдневное путешествие?

— Ну да. Что тут такого?

— А что будет, когда ты вернешься?

— Там поглядим. Но с тобой он точно жить больше не будет.

Рагна все-таки не сдержала слез:

— Пожалуйста, Уигельм, умоляю тебя, не делай этого. Забудь обо мне, но пожалей своего сына.

— Я уже его пожалел! Я доверился кучке женщин, которые растят неженку! Если бы не я, он, когда вырос, проклял бы своего отца. Все, он остается здесь.

— Прошу тебя…

— Хватит, я сказал! Убирайся.

— Уигельм, очнись!..

— Мне выкинуть тебя за дверь?

Рагна содрогнулась от одной только мысли об очередном избиении. Она опустила голову, всхлипнула, медленно повернулась и пошла к двери. Снова посмотрела на Алена, который вопил не замолкая и протягивал к ней руки. Сделав над собой усилие, она отвернулась и вышла.

* * *

Потеря младшего сына оставила дыру в сердце Рагны. Она постоянно думала об Алене. Заботится ли Мегантрит о том, чтобы он ходил в чистом и досыта ел? Здоров ли он или подцепил какую-нибудь детскую хворь? Может, просыпается по ночам и плачет от тоски по маме? Пришлось заставить себя выбросить сына из головы хотя бы ненадолго, иначе она рисковала сойти с ума. Нет, она вовсе не отказалась от него, никогда не откажется, но когда король с королевой прибыли в Винчестер, Рагна решила действовать по-другому — и отправилась ко двору.

К тому времени она не видела Алена уже месяц. Отлучка в Кум стала предвестием весенней поездки по владениям, и всюду элдормен таскал ребенка с собой. Судя по всему, он намеревался как можно дольше не возвращаться в Ширинг.

Уинстен до сих пор находился в Кентербери, ибо споры вокруг того, кто должен стать новым архиепископом, неумолимо затягивались, так что оба брата не почтили посещением королевский двор, и это обстоятельство порадовало Рагну.

Однако она предпочла не выносить свое дело на открытые судебные слушания. Несмотря на охватившее ее отчаяние, какие-то остатки былой разумности в ней еще сохранялись. Открытые слушания непредсказуемы. Окрестная знать вполне могла занять сторону Уигельма. Рагна сказала себе, что гораздо надежнее будет переговорить обо всем тихо.

После торжественной службы в соборе в пасхальное воскресенье епископ Альфаг задал пир для владетелей, собравшихся в Винчестере. Рагну тоже пригласили, и она осознала, что ей представилась отличная возможность. Исполненная надежд, она снова и снова повторяла слова, которые собиралась сказать королю.

Пасха считалась важнейшим праздником церковного года и была, кроме того, королевским праздником, так что люди обыкновенно наряжались в лучшую одежду и надевали самые дорогие свои украшения. Рагна поступила так же.

Дом епископа был богато обставлен резными дубовыми скамьями, стены покрывали яркие шпалеры. В очаг бросили пахучие яблоневые ветки, от которых приятно тянуло сладковатым дымком. Стол уставили чашами в серебряной оправе и бронзовой посудой.

Королевская чета тепло встретила Рагну, что ее подбодрило. Она сразу рассказала, что Уигельм забрал у нее Алена. Королева Эмма сама была матерью, родила сына и дочь в первые четыре года брака с Этельредом, а потому непременно должна была посочувствовать Рагне.

Но Этельред прервал Рагну, прежде чем она закончила первую часть подготовленной речи:

— Я все знаю. По пути сюда мы случайно встретили Уигельма с ребенком.

Это была новость для Рагны, причем скверная.

— Мы обо всем подробно поговорили, — продолжал король.

Снова накатило отчаяние. Рагна рассчитывала, что ее история потрясет короля с королевой и пробудит в них сострадание. Но, к сожалению, Уигельм успел первым. Этельред уже слышал его историю, с этим придется считаться.

С другой стороны, нужно стоять на своем. Этельред правитель опытный, он должен знать, что нельзя верить всему услышанному.

— Милорд король, — решительно произнесла Рагна, — не пристало разлучать двухлетнего ребенка с матерью.

— Да, это слишком жестоко, и я высказал свое недовольство Уигельму.

— Ты права, Рагна, — вставила королева Эмма. — Твой сын того же возраста, что и наш Эдуард, если бы кто-то посмел отнять его у меня, это разбило бы мне сердце.

— Соглашусь, любовь моя, — ответил Этельред. — Но я не вправе указывать своим подданным, какие порядки надлежит иметь в семье. Обязанность короля — это покровительство, справедливость и честные деньги. Воспитание детей дело, увы, частное.

Рагна открыла было рот, чтобы возразить. Король, кроме всего перечисленного, подавал пример достойного поведения и мог порицать непослушных владетелей, если те слишком уж увлекались. Но Эмма быстро покачала головой, и Рагна поняла, что возражать не стоит. Немного подумала и осознала, что Эмма права. Когда правитель говорит так веско и строго, с ним не подобает спорить. Настойчивость лишь оттолкнет Этельреда. Смириться было тяжело, но она сумела спрятать разочарование и гнев.

Склонив голову, она сказала:

— Как будет угодно, милорд король.

Надолго ли ее разлучили с Аленом? Неужто навсегда?

Кто-то другой завладел вниманием королевской четы, и Рагна отошла в сторонку, стараясь не расплакаться. Положение казалось безнадежным. Если и король не поможет ей вернуть сына, то кто с этим справится?

Уигельм и Уинстен обладали всей властью в здешних местах, в том-то и беда. Им сходило с рук что угодно. Уинстен был умен, Уигельм полагался на силу, и вдвоем они были готовы бросить вызов королю и закону. Имейся хоть крохотная лазейка, позволившая бы их ослабить, Рагна воспользовалась бы ею без малейших сомнений. Но казалось, что ничто на свете не способно их остановить.

Подошел Олдред, и Рагна спросила:

— Твои люди уже вернулись из Нормандии?

— Пока нет, — ответил он.

— Сколько уже прошло? Несколько месяцев?

— Видно, отыскать Эдгара оказалось непросто. Строители часто перемещаются, отправляются туда, где для них есть работа.

Только сейчас она осознала, что приор выглядит каким-то встревоженным и рассеянным.

— Что случилось?

Олдред уклонился от прямого ответа:

— Я все понимаю, королям положено избегать прямого столкновения, если есть возможность. Но иногда король должен править!

Рагна разделяла чувства приора, однако хорошо понимала, что подобными словами не следует бросаться при королевском дворе. Она беспокойно огляделась. По счастью, рядом никого вроде бы не было.

— Так что произошло?

— Уинстен ухитрился рассорить монахов Кентербери, сложилась компания противников Альфага, а Этельред колеблется, не желая распрей с монахами.

— Полагаю, ты просил его вмешаться и объявить, что Уинстен не годится в архиепископы? По сути, навязать Альфага монастырской братии? Правильно?

— Ну да. Я всегда думал, что королю надлежит блюсти мораль!

— Эти монахи живут очень далеко от Ширинга и попросту не ведают того, что знаем об Уинстене все мы.

— Твоя правда, госпожа.

Внезапно Рагна припомнила одно обстоятельство, которое могло изрядно навредить Уинстену. Она почти забыла об этом слухе из-за тоски по Алену.

— А что, если…

Она запнулась. Не так давно она решила хранить все в тайне, опасаясь расправы. С другой стороны, Уигельм сотворил наихудшее, выполнил угрозу, на которую долго намекал, и забрал ребенка Рагны. Что ж, его жестокость принесла последствия, которых он, несомненно, не предвидел: он утратил всякую власть над женой.

Осознав это, она вдруг почувствовала, что освободилась из-под гнета. Отныне она станет делать все, что в ее силах, чтобы навредить Уигельму с Уинстеном. Конечно, это опасно, но она готова рискнуть. Братья должны наконец поплатиться за все свои грехи.

— Что, если ты сможешь доказать монахам, что Уинстен не годится в архиепископы?

Олдред насторожился:

— Что ты имеешь в виду?

Рагна снова помедлила. Она желала ослабить Уинстена, но продолжала его бояться. Все, пора заканчивать со страхом! Она наскребла в груди остатки мужества:

— У Уинстена срамная болезнь.

Рот Олдреда приоткрылся от изумления.

— Господи пресвятый, спаси и помилуй! Это правда?

— Да.

— Откуда ты узнала?

— Хильди заметила у него на шее опухоль, обычную для этой хвори. Агнес, его любовница, умерла от того же.

— Это все меняет! — возбужденно воскликнул Олдред. — А король знает?

— Никто не знает, кроме меня и Хильди. Ты третий.

— Надо сказать Этельреду!

Рагна спохватилась — страх-то не отпускал, сколько себя не перебарывай:

— Будет лучше, если Уинстен не узнает, кто всех оповестил.

— Я скажу королю, не упоминая твоего имени.

— Постой. — Олдред рвался уйти, но Рагна думала вслух, подбирая наилучшее решение: — Будь осторожен с королем. Этельред знает, что ты сторонник Альфага, так что он может расценить твое обвинение как противодействие его воле.

Олдред посмурнел:

— Но нельзя же такое утаивать!

— Конечно нет, — согласилась Рагна. — Однако я, кажется, знаю способ получше.

* * *

Епископ Уинстен и архидьякон Дегберт часто посещали собрания в доме капитула, на которых монахи обсуждали повседневные дела монастыря и собора. Вообще гостей обычно на такие собрания не звали, но брат Эаппа предложил сделать исключение, а казначей Сигефрит, ставший верным союзником Уинстена, поддержал. После Пасхи епископ и казначей отправились на собрание вместе.

После общей молитвы Сигефрит, обыкновенно возглавлявший собрания, заявил:

— Нужно решить, что делать с прибрежным пастбищем. Местные выгоняют туда свой скот, но место принадлежит нам.

Уинстена это совершенно не интересовало, однако он притворился, что внимательно слушает и в целом озабочен превратностями монашеской жизни.

Брат Фортред, монах-лекарь, отозвался:

— Мы же не используем выпас сами, так что местных нельзя винить.

— Верно, — согласился Сигефрит, — но если мы допустим, чтобы луг сделался общим достоянием, в будущем, когда он понадобится нам для себя, могут возникнуть некоторые затруднения…

Брат Уигферт, только что вернувшийся из Винчестера, перебил казначея:

— Братья, простите, что вот так вмешиваюсь, но есть кое-что гораздо более важное, о чем, как я считаю, нужно поговорить незамедлительно.

Сигефрит вряд ли мог отказать ему после столь убедительного начала:

— Хорошо. Мы слушаем тебя, Уигферт.

Уинстен оживился. Он долго решал, не отбыть ли в Винчестер на Пасху — ведь там король, и все происходит так близко к дому… В конце концов он предпочел остаться в Кентербери, чтобы не пропустить ничего мало-мальски значимого, но теперь был рад послушать свежие сплетни.

— Как вам известно, я побывал при королевском дворе, — сказал Уигферт. — Многие донимали меня расспросами по поводу того, кто станет следующим архиепископом Кентерберийским.

Сигефрит насупился:

— С чего бы людям задавать тебе этот вопрос? Или ты хвастался своими мнимыми полномочиями? Ты же просто сборщик податей!

— Так и есть, — подтвердил Уигферт. — Но когда ко мне обращаются, я обязан выслушать, иначе выйдет невежливо и недостойно монашества.

Почему-то Уинстена начали терзать скверные предчувствия.

— Да ладно вам! — встрял он, раздосадованный этим пустячным спором. — О чем тебя спрашивали, брат… брат…

Он сообразил, что не помнит, как зовут монаха, побывавшего в Винчестере.

— Милорд, мы с тобой хорошо знакомы. Меня зовут Уигферт.

— Ну да, разумеется. Так о чем тебя спрашивали?

Уигферт поджал губы, посмотрел исподлобья на епископа — и выдал:

— Меня спрашивали, почему мы терпим епископа Уинстена. Мол, он совсем не годится в архиепископы Кентерберийские.

Вот, значит, как?

— Не им судить! — презрительно бросил Уинстен. — Только папа присуждает пыльник.

Уигферт недоуменно уточнил:

— Ты хотел сказать — паллий?

Уинстен понял, что оговорился. Расшитый пояс, которым папа римский одаривал новых архиепископов в знак своего расположения, звался именно паллием[54].

— Я так и сказал! — Смущенный, Уинстен не желал признавать свою ошибку.

— Брат Уигферт, — позвал казначей, — а тебе не объясняли, почему возражают против епископа Уинстена?

— Объясняли.

Мгновенно стало тихо, и беспокойство Уинстена усилилось. Он не ведал, что сейчас будет сказано, и в этом неведении таилась опасность.

Уигферт многозначительно оглядел капитул и повысил голос, чтобы все братья наверняка его услышали:

— Епископ Уинстен болен срамной болезнью.

Началось сущее столпотворение, все заговорили одновременно.

Уинстен вскочил:

— Это ложь! Наглая ложь!

Сигефрит тщетно пытался угомонить братьев, но те успокоились, лишь когда утомились от собственных криков.

— Епископ Уинстен, — казначей повернулся к гостю, — тебе есть что сказать?

Умом Уинстен сознавал, что нужно сохранять хладнокровие, вот только сердце требовало спорить и карать.

— Да, я скажу! У брата Уигферта есть жена и ребенок в деревне Тренч на западе Англии, так что этот блудливый монах не заслуживает доверия!

Уигферт равнодушно заметил:

— Даже будь это смехотворное обвинение правдой, оно никак не проясняет состояние здоровья епископа.

Уинстен сразу понял, что ошибся, вздумав напасть на противника. Он исходил из библейского правила «око за око», но это было зря. Неужели он теряет хватку? Что с ним творится, в самом деле?

Он медленно сел:

— Откуда другим знать о моем здоровье?

Едва эти слова слетели с его уст, он догадался, что снова сделал ошибку. В споре нельзя задавать вопросы — так ты отдаешь преимущество сопернику.

Уигферт не упустил такую возможность:

— Епископ Уинстен, твоя любовница, Агнес из Ширинга, умерла от срамной болезни.

Уинстен растерянно молчал. Агнес не была его любовницей — он пользовал ее разве что от случая к случаю. Он знал, что женщина умерла, об этом сообщил в письме дьякон Итамар. Но дьякон не вдавался в подробности, а сам Уинстен не счел нужным уточнить.

— Один из признаков такой болезни, — продолжал Уигферт, — спутанность рассудка: забываются имена, люди путаются в словах. Как ты, когда говорил о пыльнике вместо паллия. Постепенно становится хуже, и страждущий сходит с ума.

Уинстен наконец обрел голос:

— Неужели меня осудят за то, что я ненароком оглотнулся?

Монахи засмеялись, и Уинстен выругался про себя: он хотел сказать, что оговорился, но язык его подвел — и прилюдно унизил.

— Я не схожу с ума! — взревел он гневно.

Уигферт еще не закончил:

— Самый же верный признак болезни — большая красная шишка на лице или на шее.

Рука Уинстена невольно метнулась к горлу, и епископ сообразил, что этим движением приговорил себя.

— Не пытайся спрятать свой нарыв, милорд.

— Это просто прыщ! — Уинстен неохотно опустил руку.

— Дайте взглянуть. — Брат Фортред подошел к Уинстену, и епископ замер в неподвижности: прогонять лекаря было бы очередной ошибкой.

Фортред выпрямился:

— Мне доводилось видеть подобные язвы раньше, на лицах несчастнейших среди грешников этого города. Очень жаль, милорд епископ, но Уигферт говорит чистую правду. У тебя проказа шлюх.

Уинстен вскочил:

— Я выясню, кто пустил эту мерзкую ложь! — Было приятно узреть страх на лицах монахов. — Выясню и убью! Слышите? Я его убью!

* * *

Весь долгий обратный путь в Ширинг Уинстен бесился — осыпал проклятиями Дегберта, кричал на владельцев таверн, лупил служанок и безжалостно нахлестывал свою лошадь. То обстоятельство, что он постоянно забывал очевидное, злило его еще сильнее.

Вернувшись домой, он схватил Итамара за грудки и прижал дьякона к стене:

— Кто-то клевещет, что у меня срамная болезнь! Кто этот мерзавец?

Детское лицо Итамара побелело от ужаса.

— С чего ты взял, милорд? — выдавил он. — Клянусь, я ничего такого не слышал.

— Но кто-то же рассказал Уигферту из Кентербери.

— Может, он сам придумал?

— От чего умерла та женщина? Ну, вдова старосты? Как там ее?..

— Агнес? От столбняка.

— От какого столбняка, болван?

— Да не знаю я! Ее хватил столбняк, на лице появился огромный нарыв, потом она спятила и умерла! Сказали — столбняк, я и повторяю.

— Кто ее лечил?

— Хильди.

— А это кто?

— Повитуха.

Уинстен отпустил Итамара:

— Приведите эту повитуху.

Итамар поспешил прочь, а Уинстен снял дорожную одежду, вымыл руки и лицо. Никогда прежде с ним такого не случалось. Если все удостоверятся, что у него постыдная болезнь, власть и богатство ускользнут, как дым. Надо подавить всякие слухи, а первым делом наказать тех, кто их распускает.

Итамар вернулся вместе с невысокой седовласой женщиной. Уинстен смотрел на нее и гадал, кто она такая и зачем дьякон ее привел.

— Это Хильди, повитуха, которая ухаживала за Агнес, когда та хворала.

— Как же, как же! — Уинстен улыбнулся с притворным радушием: — Я знаю, кто она. — Он вспомнил, что эту женщину брал с собой в охотничий домик Уилвульфа, чтобы она приняла роды у Рагны. Повитуха держалась чопорно, однако, в отличие от большинства людей, которых призывали к Уинстену, страха не выказывала. Пожалуй, такую не возьмешь ни угрозами, ни даже побоями.

Он сделал грустное лицо:

— Я скорблю по бедолажке Агнес.

— Ее нельзя было спасти, — сказала Хильди. — Мы молились за нее, но наши молитвы остались без ответа.

— Расскажи, как она умерла, — угрюмо велел епископ. — Говори правду, не надо лживых прикрас.

— Как прикажешь, милорд епископ. Она жаловалась на усталость и твердила, что, мол, голова все время болит. Потом стала путаться в мыслях, а на лице у нее вскочила здоровенная шишка. Потом она потеряла рассудок, подцепила лихорадку и умерла.

Перечень пугал, в нем присутствовали почти все симптомы, упомянутые Уигфертом. Однако Уинстен усилием воли подавил страх:

— Кто-нибудь навещал Агнес, пока она хворала?

— Нет, милорд епископ. Люди боялись заразиться.

— С кем ты обсуждала ее болезнь?

— Ни с кем, милорд епископ.

— Ты уверена?

— Совершенно уверена.

Уинстен подозревал, что она лжет, и решил проверить.

— У нее была проказа шлюхи? — спросил он в лоб и с удовлетворением заметил промельк испуга на лице повитухи.

— Насколько я знаю, милорд епископ, такой болезни не существует, — быстро поправилась Хильди, но теперь Уинстен уже не сомневался, что она лжет. Впрочем, что толку на нее давить?

— Спасибо, что утешила меня в моем горе. Можешь идти.

«Эта Хильди себе на уме», — подумал он, когда повитуха вышла.

— Она не похожа на женщин, падких на скандальные сплетни, — сказал епископ, обращаясь к Итамару.

— Верно, милорд.

— Но с кем-то она наверняка поделилась.

— Она дружит с дамой Рагной.

Уинстен с сомнением покачал головой. Рагна с Агнес ненавидели друг друга. Рагна осудила на смерть мужа Агнес, а потом Агнес отомстила, предупредив владетелей Ширинга о намерении Рагны бежать.

— Может, они примирились на смертном одре?

Уинстен задумался:

— Не исключено. Кто нам ответит на этот вопрос?

— Думаю, та служанка-норманнка, Кэт.

— Рагна сейчас в Ширинге?

— Нет, уехала в Оутенхэм.

— Тогда я навещу Кэт.

— Она ничего тебе не скажет, милорд.

Уинстен снисходительно усмехнулся и посоветовал:

— Не спеши с выводами.

Выйдя из дома, он направился вверх по склону, ко двору элдормена. Силы внезапно вернулись, а разум очистился от того смятения, которое в последние дни сделалось постоянным спутником епископа. Чем дольше он размышлял, тем все больше уверялся в том, что имеется некая связь между Агнес, Хильди, Рагной и Уигфертом из Кентербери.

Уигельм по-прежнему где-то пропадал, и на дворе было тихо. Уинстен двинулся прямиком к дому Рагны. Три служанки присматривали за детьми вдовы.

— Добрый день, — поздоровался епископ. Он знал, что ему нужна самая красивая из троих, но не мог вспомнить ее имени.

Она испуганно воззрилась на него:

— Зачем ты пришел, милорд?

Чужеземный выговор напомнил ему, кто она такая.

— Ты Кэт, верно?

— Госпожи Рагны нет дома.

— Жаль, а я-то пришел поблагодарить ее.

Кэт немного успокоилась.

— Поблагодарить? — повторила она недоверчиво. — За что же?

— За доброту к бедняжке Агнес в ее последние мгновения.

Уинстен ждал, как поведет себя Кэт. Если примется отрицать, что ее госпожа ходила к Агнес, тогда надо будет выяснять, врет она или нет. Однако Кэт просто промолчала.

— Это очень мило с ее стороны.

После долгого молчания Кэт проронила:

— Агнес не заслуживала такой доброты.

Попалась! Уинстен спрятал улыбку. Его догадка оказалась верной. Рагна ходила к Агнес и, должно быть, заметила признаки срамной болезни, которые ей растолковала Хильди. Как всегда, во всем виновата эта норманнская стерва.

Хотелось запрыгать от радости, но он сдержался:

— Я крайне ей признателен, раз уж сам был далеко и не мог утешить мою дорогую Агнес. Передай своей госпоже мои слова, ладно?

— Конечно, милорд. — Кэт ошеломленно моргнула.

«Вот так, — мысленно воскликнул Уинстен. — Со мной все в полном порядке, смекалка никуда не делась».

Он кивнул служанке и ушел.

* * *

Уигельм вернулся через неделю, и Уинстен навестил брата на следующее утро.

На дворе элдормена Ален носился с тремя другими сыновьями Рагны, и все мальчишки открыто радовались тому, что снова оказались вместе. Потом из дома Уигельма вышла Мегантрит и позвала Алена обедать.

Мальчик заупрямился, а когда Мегантрит стала настаивать, попросту убежал. Ей пришлось гнаться за ним. Двухлетнему малышу было не удрать от взрослого, так что Мегантрит быстро изловила Алена и схватила в охапку. Малыш завопил, задрыгал ногами, попытался ударить наложницу.

— Я хочу к маме! — кричал он на весь двор.

Раздосадованная Мегантрит унесла его в дом.

Уинстен последовал за нею.

Уигельм вострил кинжал с длинным лезвием на точильном камне и раздраженно поглядывал на вопящего сына.

— Что опять стряслось? — проворчал он сердито.

Мегантрит ответил столь же сварливо:

— Не знаю, он мне не сын.

— Это все Рагна виновата. Ей-богу, зря я на ней женился. Здорово, брат. Вы, священники, поступаете мудро, оставаясь холостыми.

Уинстен присел на скамью:

— Я подумал, что пора, наверное, избавиться от Рагны.

Уигельм так и вскинулся:

— Неужто?

— Три года назад было нужно ввести ее в семью, чтобы никто не помешал тебе стать элдорменом. Но теперь ты в своем праве, и все приняли тебя, даже король.

— Ну да, я нужен Этельреду, — хмуро кивнул Уигельм. — Викинги опять нападают на южное побережье. Этим летом сражений будет больше.

Мегантрит усадила Алена за стол и дала ему намазанный маслом кусок хлеба. Мальчик успокоился.

— Следовательно, в Рагне больше нет нужды, — продолжал Уинстен. — Хуже того, она превратилась в помеху. Ален не забудет о ней, пока она рядом. А еще она подглядывает за нами. Сдается мне, это она распустила слух, что у меня проказа шлюх.

Уигельм понизил голос:

— Убьем ее?

Уинстен вздохнул: братец верен себе.

— Это чревато разбирательством. Проще ее отодвинуть.

— Развестись, что ли?

— Да. Это должно быть легко.

— Королю Этельреду не понравится.

Уинстен пожал плечами:

— И что с того? Мы сопротивляемся ему годами. Он облагает нас вирой, а мы все равно не платим.

— Я буду рад ее выпроводить.

— Так сделай это. И прикажи ей покинуть Ширинг.

— Тогда я снова женюсь.

— Не спеши, пусть король свыкнется с твоим разводом.

Мегантрит, которая подслушивала, тут же спросила:

— Значит, мы сможем пожениться?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Уигельм.

Уинстен осадил наложницу:

— Уигельму нужны сыновья, а ты, похоже, бесплодна.

Это было жестоко, и на глаза Мегантрит навернулись слезы.

— Вовсе нет! А когда я стану женой элдормена, ты будешь относиться ко мне уважительно.

— Договорились. Как только коровы начнут откладывать яйца.

* * *

Наконец-то Рагна была свободна.

Она грустила и радовалась одновременно. У нее отняли Алена, рядом не было Эдгара, зато Уигельм с Уинстеном остались в прошлом.

Прожив под их властью почти девять лет, она лишь теперь осознала, насколько подавленной чувствовала себя все это время. На словах у местных женщин прав было больше, чем у норманнок, и важнее всего считалось право владеть собственностью, но на деле выяснилось, что никто не спешит соблюдать законы.

Рагна уведомила Уигельма, что не намерена отказываться от долины Оутен. Она хотела остаться в Англии, по крайней мере до тех пор, пока гонцы Олдреда не вернутся из Нормандии. Вот когда узнает, что с Эдгаром и каковы его помыслы, тогда и определится со своим будущим.

Она написала отцу, изложив последние события, и доверила это письмо людям, которые четырежды в год привозили ей деньги из Нормандии. Граф Хьюберт наверняка рассердится, но Рагна не смела даже предполагать, во что выльется его гнев.

Вместе с Рагной Ширинг покидали Кэт, Гильда и Винтрит. Она попросила шерифа Дена одолжить двоих воинов в сопровождение. Когда обустроится на новом месте, наймет собственных телохранителей.

Ей не разрешили попрощаться с Аленом.

Уехали рано утром, почти без суеты. Многие женщины вышли из домов проводить Рагну. Все они осуждали Уигельма за развод.

Миновав город, Рагна повернула в сторону Кингсбриджа.

40

Лето 1006 г.

Рагна поселилась в доме Эдгара.

Так предложил Олдред, которого она спросила, как владельца земли, где бы можно было обосноваться в Кингсбридже. Приор ответил, что держит дом пустым в надежде на возвращение Эдгара, а пока вполне может уступить. Ни один из них не сомневался, что Эдгар пожелает жить с Рагной — если, конечно, вернется домой.

По размерам дом ничем не отличался от большинства других, но выстроен был куда основательнее. Швы между наружными досками были щедро проложены шерстью, пропитанной смолой, как на лодках, и дождь не проникал внутрь даже в самую скверную погоду. В дальнем конце имелась вторая дверь, выводившая в загон для животных. В торцах были дыры для отвода дыма, благодаря чему дышалось гораздо легче.

Рагна ощущала во всем дух Эдгара — ему было свойственно такое сочетание дотошности и изобретательности, присущее этому дому.

Она вспомнила, что бывала здесь раньше — в тот раз, когда Эдгар показывал ей ларец для хранения подаренной книги. В углу стояла стойка с инструментами, рядом со столом помещались бочонок с вином и хранилище для сыра, а Бриндл вертелся под ногами и вилял хвостом… Теперь все исчезло. Еще вспомнилось, как Эдгар держал ее за руки, пока она рыдала.

Где он сейчас? Куда его закинула судьба?

Обустроившись, она каждое утро надеялась, что именно сегодня вернутся монахи с новостями, но никаких известий не поступало. Нормандия большая, и кто знает, где Эдгар осел? А вдруг он отправился в Париж или даже в Рим? Вдруг монахи заблудились или их ограбили и убили? В конце концов, вдруг им настолько понравилось в Нормандии, что они решили не возвращаться в Англию?

Вдобавок, даже если допустить, что они отыскали Эдгара, он ведь может отказаться от приглашения Олдреда. Не исключено, что он женился и прямо сейчас учит своего ребенка говорить на норманнском… Рагна твердила себе, что не стоит предаваться бессмысленным надеждам.

Однако она не собиралась жить как бедная и отвергнутая женщина. Она богатая и могущественная, все это должны видеть. Она наняла швею, повара и трех телохранителей, купила трех лошадей и взяла конюха ухаживать за ними. Начала строить конюшню, амбар и второй дом — по соседству, для новых слуг. Еще закупила в Куме утварь, посуду и шпалеры на стены. Будучи в городе, заказала местному корабелу лодку, на которой собиралась плавать из Кингсбриджа в Оутенхэм, и велела построить большую залу в Оутенхэме.

Немного погодя она намеревалась навестить Оутенхэм и удостовериться, что Уигельм не пытается отнять у нее те владения, но пока сосредоточилась на своей новой жизни в Кингсбридже. В отсутствие Эдгара главной достопримечательностью этого места была школа Олдреда. Осберту исполнилось семь, близнецам, соответственно, — пять, и все трое шесть дней в неделю учились по утрам заодно с тремя послушниками и стайкой окрестных мальчишек. Кэт не хотела подпускать своих дочерей к образованию — опасалась, что девочки наберутся лишних мыслей и забудут о своем скромном происхождении, — однако сыновья Рагны, возвращаясь домой, охотно делились с девчонками полученными знаниями.

Ален, конечно, не шел из головы: Рагна постоянно беспокоилась — сыт ли он, здоров ли, устает ли за день, когда его укладывают спать. Да, по прошествии времени эти вздорные мысли становились менее назойливыми, но в глубине души она продолжала тосковать. Более того, она отказывалась признавать, что их с Аленом разлучили навсегда. Что-нибудь точно случится. Этельред может передумать и велит Уигельму вернуть ребенка матери. Или сам Уигельм погибнет. Каждую ночь она воображала ту или иную благоприятную возможность — и заливалась слезами.

Рагна возобновила знакомство с Блод, рабыней Дренга. Они хорошо ладили, и это было поистине удивительно для людей, настолько далеких друг от друга по положению. Рагне нравилось серьезное отношение Блод к жизни, а еще их объединяла привязанность к Эдгару. Блод варила эль, готовила и заботилась об Этель, жене Дренга. К счастью, как она сама призналась Рагне, ей почти не приходилось торговать телом.

— Дренг говорит, что я слишком старая, — поведала она с кривой усмешкой, когда Рагна зашла в таверну за бочонком эля.

— Сколько тебе лет? — спросила Рагна.

— Думаю, двадцать два. Я всегда была слишком угрюмая, чтобы нравиться мужчинам. Он купил новую рабыню — денег-то прибавилось из-за рынка. — Они стояли возле пивоварни, и Блод указала на девушку в коротком платье, вышедшую к реке за водой. Эта девушка ходила с непокрытой головой, так что все понимали: она рабыня и шлюха. Густые темно-рыжие волосы волной ниспадали ей на плечи. — Это Мейрид. Она из Ирландии.

— Совсем молоденькая.

— Ей лет двенадцать. Меня привезли сюда в том же возрасте.

— Бедняжка.

Блод снисходительно хмыкнула.

— Если мужчины готовы платить за утехи, им нужно что-то такое, чего они не получают дома.

Рагна присмотрелась к новой рабыне Дренга и обратила внимание на выпирающий живот.

— Она что, в положении?

— Угу, многие уже заметили, только Дренг ничего не видит. Он как слепой, честное слово. Когда узнает, будет в ярости. Мужчины не захотят платить обычную цену за беременную.

За показной деловитостью Блод Рагна уловила заботу о юной Мейрид и порадовалась тому, что за новой рабыней кто-то приглядывает.

Она заплатила за эль, и Блод выкатила полную бочку из пивоварни.

Между тем из курятника вышел Дренг с несколькими яйцами в корзине. С годами он растолстел и хромал сильнее обычного. Он коротко кивнул Рагне — теперь, когда она впала в немилость, большего она, по его мнению, не заслуживала — и прошел мимо. Дышал он тяжело, хотя физическим трудом почти не занимался.

Подошла Этель. Она тоже выглядела нездоровой. Рагна знала, что ей под тридцать, но казалось, что женщина куда старше. Причина заключалась не только в десятилетней жизни под кровом Дренга — настоятельница Агата уверяла, что Этель снедает некий внутренний недуг, лишавший ее сил.

Блод встревожилась:

— Тебе что-нибудь нужно, Этель?

Женщина покачала головой, забрала у Дренга корзинку с яйцами и снова скрылась за дверью таверны.

— Если я не прослежу, никто ее не пожалеет, — объяснила Блод.

— А что насчет невестки Эдгара?

— Квенбург-то? Да плевать она хотела на мачеху. — Блод покатила бочку в гору: — Я доставлю эль тебе домой.

Рагна некоторое время наблюдала, как крепкая рабыня управляется с бочкой, а потом направилась к себе.

Возле ее дома приор Олдред присматривал за смешанной компанией монахов и наемных работников, которые расчищали площадку под строительство новой церкви. Завидев Рагну, шагавшую следом за Блод, он поспешил навстречу.

— Скоро тебе придется потесниться, — сказал он Блод. — Я хочу поставить таверну на рынке и отдать ее одному мужчине из Мьюдфорда.

— Дренг будет недоволен.

— Он всегда чем-то недоволен, — усмехнулся Олдред. — Поселение разрослось, две таверны в самый раз. А в рыночные дни и четырех маловато.

— Подобает ли монастырю владеть таверной? — благочестиво осведомилась Рагна.

— У нас не будет шлюх! — сурово отрезал Олдред.

— Экие вы молодцы, — язвительно заметила Блод.

Рагна краем глаза углядела двух монахов, что въехали на мост верхом на лошадях. Братия Кингсбриджа вообще не сидела на месте, особенно теперь, когда монастырь владел собственностью по всему югу Англии, но что-то в этих двоих заставило ее сердце забиться чаще. Одежда грязная и потрепанная, лошади выглядели утомленными. Эти двое явно проделали долгий путь.

Олдред проследил за взглядом Рагны и проговорил дрожащим от возбуждения голосом:

— Неужели это Уильям и Атульф наконец-то возвратились из Нормандии?

Если и так, Эдгара с ними не было. Рагна ощутила боль разочарования — настолько сильную, будто ее ударили плетью.

Олдред поспешил навстречу монахам, Рагна и Блод последовали за ними.

Братья спешились, и Олдред обнял их обоих:

— Вы благополучно вернулись домой! Хвала Всевышнему!

— Аминь, — ответил Уильям.

— Вы нашли Эдгара?

— Да, хотя поиски отняли много времени.

Рагна затаила дыхание.

— И что же он решил?

— Он отклонил приглашение, — сказал Уильям.

Рагна прижала ладони ко рту, чтобы не застонать вслух.

— Причину объяснил?

— Нет.

Рагна обрела голос:

— Он женат?

— Нет…

В голосе монаха прозвучала запинка.

— Что такое, брат?

— В том городе, где он живет, поговаривают, что он скоро женится на дочери мастера-каменотеса и со временем сам станет мастером.

Рагна все-таки расплакалась. Все уставились на нее, но она ничуть не стеснялась.

— Значит, он начал новую жизнь? — выдавила она между всхлипами.

— Так и есть, миледи.

— И не желает ее бросать?

— Так это выглядело. Право, мне жаль.

Рагна разрыдалась в голос, отвернулась и поспешила вверх по склону, к своему дому. Внутри упала на застеленный тростником пол и завыла от разрывавшего сердце горя.

* * *

— Я возвращаюсь к Шербур, — твердо сказала Рагна Блод неделю спустя.

Был теплый день, дети плескались на мелководье у берега реки. Рагна сидела на скамье возле таверны и жадно пила свежесваренный эль. На пастбище рядом с таверной паслась отара овец, за ними зорко присматривал крупный пес, а пастух, Теодберт Косолапый, сейчас находился внутри.

Блод, которая принесла Рагне полную кружку, задержалась поболтать.

— Ты себя опозоришь.

— Не обязательно. — Рагна твердо решила, что не будет считать себя побежденной сама и никому другому не позволит. Пусть все в Англии сложилось не так, как она когда-то мечтала, это не повод предаваться унынию. Впереди у нее длинная жизнь, и она собиралась прожить эту жизнь, дыша полной грудью.

— Когда думаешь отбыть?

— Уж точно не завтра. Мне нужно заглянуть в Оутенхэм, а вообще я намерена обзавестись двумя домами, здесь и в Оутенхэме, и каждый год или два возвращаться в Англию, чтобы лично приглядеть за своим имуществом.

— Чего ради? Не проще ли кого-то нанять, а самой сидеть сложа руки и считать деньги?

— Нет, на такое я не соглашусь. Я всегда верила, что мне предназначено стать правительницей, вершить правосудие и нести людям благополучие.

— Обычно правят мужчины.

— Обычно не значит всегда. Вдобавок мне никогда не нравилось бездельничать.

— А я никогда не пробовала.

Рагна усмехнулась:

— Уверена, тебе это будет не по душе.

Квенбург, жена Эрмана и Эдбальда, прошла мимо с корзиной свежей рыбы, некоторые серебристые рыбины еще вертели хвостами. Наверное, несет улов рыботорговцу Букке. Квенбург, насколько помнила Рагна, всегда отличалась склонностью к полноте, но к двадцати годам заметно обрюзгла, утратила очарование юности, и теперь никто не назвал бы ее привлекательной. Впрочем, братья Эдгара, похоже, были всем довольны, и их диковинный брачный союз длился уже девять лет.

Квенбург остановилась перекинуться словечком со своим отцом Дренгом, который как раз вышел из амбара с деревянной лопатой в руках. «До чего же удивительно, — сказала себе Рагна, — видеть, как люди, вроде бы злые и неприятные, проявляют к кому-то искреннюю привязанность».

Ее размышления прервал гневный вопль из таверны. Мгновение спустя вышел Теодберт, завязывая на ходу пояс.

— Она в тягости! — прорычал он. — Я не заплачу ни пенни за шлюху на сносях!

Дренг поспешил к нему, не выпуская из рук лопату:

— Чего шумишь? Что стряслось?

Теодберт повторил, обильно пересыпая речь бранью.

— Я ничего не знал! — возмутился Дренг. — Я заплатил за нее целый фунт на рынке в Бристоле, еще даже года не прошло.

— Давай обратно мой пенни!

— Вот зараза! Ничего, я ее вразумлю!

Рагна вмешалась:

— Это ты виноват, Дренг, что она забеременела. Как ты не понимаешь?

Дренг скривился:

— Миледи, девки тяжелеют, когда им нравится трахаться, это всем известно. — Он порылся в кошеле на поясе и вручил Теодберту серебряный пенни: — На, выпей кружку эля, друг мой, забудь о шлюхе.

Теодберт забрал деньги и двинулся к пастбищу, свистнув своему псу.

— А мог бы приговорить бочонок эля и остаться на ночь, — кисло сказал Дренг. — И порезвиться со шлюшкой с утра. Плакали мои денежки.

Он тяжело вздохнул и, хромая, вошел в таверну.

— Какой же глупец! — воскликнула Рагна. — Если он вынуждает девушку отдаваться мужчинам, она почти наверняка рано или поздно понесет. Любой разумный человек это знает.

— А кто сказал, что Дренг разумен? — подивилась Блод.

— Надеюсь, он не сильно ее накажет?

Блод пожала плечами.

— Закон гласит, что нельзя без веских оснований убивать или калечить рабов, — настаивала Рагна.

— Дренг скажет, что основания у него были.

— Я стану возражать.

Изнутри раздался крик, полный боли, затем донеслось гневное пыхтение и приглушенные рыдания. Женщины дружно встали и шагнули было к двери, но остановились в нерешительности.

— Если это все… — проговорила Блод, вслушиваясь в тишину.

Мейрид снова закричала, пронзительнее прежнего.

Они ворвались внутрь.

Мейрид валялась на полу, прикрывая руками живот. Ярко-красная кровь заливала ее рыжие волосы, струясь из раны на голове. Дренг стоял над нею, сжимая лопату обеими руками, и что-то нечленораздельно выкрикивал. Его жена Этель испуганно вжалась в уголок.

— Немедленно прекрати! — потребовала Рагна.

Дренг врезал лопатой по телу Мейрид.

— Прекрати! — повторила Рагна.

Краем глаза она заметила, что Блод схватила дубовое ведро, висевшее на крючке за дверью. Когда Дренг вновь занес лопату, собираясь ударить Мейрид, Блод вскинула тяжелое ведро над головой.

Тут Дренг пошатнулся. Выронил лопату, прижал руку к груди.

Блод опустила ведро.

Дренг застонал, рухнул на колени:

— Господи, как же больно!

Рагна застыла в недоумении. Почему ему больно? Не его же били и мучили. Может, и вправду Господь прогневался наконец на грешника?

Дренг повалился навзничь, упал лицом на каменную оградку очага. Рагна метнулась к нему, схватила за лодыжки и оттащила от огня. Он не шевелился. Кое-как она перевернула тело. Он разбил нос, когда упал, и весь рот и подбородок были в крови.

Дренг не двигался.

Она положила руку ему на грудь. Похоже, не дышит, и биения сердца не чувствуется…

Рагна повернулась к Мейрид:

— Сильно поранилась?

— Голова жутко болит. — Она медленно села, по-прежнему держа одну руку на животе: — Но ребенок вроде не пострадал.

От двери донесся голос Квенбург:

— Отец! Отец! — Квенбург вбежала внутрь, бросив корзину с рыбой, и присела на корточки рядом с Дренгом: — Отец, отзовись!

Дренг молчал.

Квенбург покосилась на Блод.

— Вы его убили! — Она вскочила на ноги: — Ты, грязная рабыня, я прикончу тебя!

Она кинулась на Блод, но Рагна схватила Квенбург сзади за обе руки:

— Уймись!

Квенбург перестала вырываться:

— Она убила его! Ударила вон тем ведром! — Она ткнула пальцем в дубовое ведро, которое Блод все еще держала в руке.

— Я никого не била, — возразила рабыня и повесила ведро обратно на крючок за дверью. — Это твой папаша развлекался.

— Лгунья!

— Он лупил Мейрид лопатой.

— Она говорит правду, Квенбург, — подтвердила Рагна. — Твой отец бил Мейрид лопатой, а потом случился какой-то припадок. Он упал лицом вниз на очаг, и я вытащила его из огня. Но он уже был мертв.

Квенбург словно обмякла. Рагна перестала ее держать, и она в слезах резко опустилась на пол. «Вот, пожалуй, единственный человек, который оплачет Дренга», — сказала себе Рагна.

Несколько деревенских жителей втиснулись в дверь и теперь таращились на труп хозяина. Затем вошел Олдред, увидел тело на полу, перекрестился и вполголоса пробормотал короткую молитву.

Рагна занимала самое высокое положение, однако владельцем деревни считался Олдред, так что именно ему полагалось устанавливать справедливость. Но его не интересовали ссоры из-за старшинства, он подошел к Рагне и спросил:

— Что тут случилось?

Она рассказала.

Этель на негнущихся ногах выступила из своего угла:

— Что мне теперь делать?

— Сама решай, — отозвался Олдред, — таверна достанется тебе.

Рагна сообразила, что не подумала об этом.

Квенбург внезапно встрепенулась:

— Ничего подобного! — Она встала. — Отец хотел, чтобы таверна перешла ко мне.

Олдред нахмурился:

— Он ее завещал?

— Нет, но всегда так говорил.

— Не считается. Наследовать должна вдова.

— Она не справится! — презрительно бросила Квенбург. — Сам погляди, ее шатает. А я справлюсь, тем более что Эрман с Эдбальдом мне помогут.

Рагна была уверена, что Эдгар не одобрит такую жадность:

— Квенбург, у вас с Эрманом и Эдбальдом есть пруд с рыбой, водяная мельница и наемные работники, которые трудятся на полях. Ты и вправду хочешь лишить вдову средств к существованию?

Квенбург промолчала.

— Но мне точно не хватит сил, — пролепетала Этель. — Я не справлюсь.

— Я помогу тебе, — неожиданно сказала Блод.

— Ты? — Этель опешила.

— А куда деваться-то? Теперь ты моя хозяйка и владелица таверны.

— И моя хозяйка тоже, — добавила Мейрид, вставая с пола.

— Я освобожу вас обеих, клянусь.

Наблюдавшие у двери жители одобрительно загудели — было принято считать, что тот, кто отпускает рабов на волю, совершает благочестивый поступок.

— Многие свидетели слышали твою клятву, Этель, — сказал Олдред. — Если ты вдруг передумаешь, лучше сделай это прямо сейчас.

— Я никогда не передумаю.

Блод обняла Этель, Мейрид прильнула к ней с другого бока.

— Мы втроем будем управлять таверной и заботиться о ребенке Мейрид, — заявила Блод. — Мы заработаем больше денег, чем Дренг когда-либо мечтал!

— Верно, — поддержала ее Этель. — Надеюсь, мы сможем.

* * *

Уинстен осознал, что находится в каком-то странном месте. Он озадаченно огляделся. Летний день, вокруг незнакомая рыночная площадь, люди вокруг покупали и продавали яйца, сыр, шляпы и обувь. Он видел церковь, достаточно большую, чтобы принять ее за собор. Рядом стоял чудесный на вид дом. Напротив располагались строения, смахивавшие на монастырь. На холме за рыночной площадью виднелся частокол — должно быть, место обитания какого-то богатого тана, не исключено, что элдормена. Он испугался. Неужели заблудился? Он не мог вспомнить, как сюда попал, и по телу пробежала крупная дрожь.

Какой-то незнакомец поклонился ему:

— Доброе утро, епископ.

Вот как, подумал Уинстен, он что, епископ?

Незнакомец присмотрелся к нему и благожелательно спросил:

— С тобой все в порядке, милорд?

Неожиданно все стало на свои места. Он епископ Ширинга, храм — это собор, в котором он служит, а дом рядом — его собственный.

— Все хорошо, — отрезал он сурово.

Незнакомец, в котором Уинстен опознал мясника, поставлявшего говядину к его столу уже двадцать лет, быстро ушел.

Смятенный и напуганный, Уинстен поспешил к себе домой. В доме ждали двоюродный брат, архидьякон Дегберт, и соборный дьякон Итамар. Жена Итамара, Эангит, разливала вино по чашам.

— У Итамара есть новости, — поведал Дегберт.

Итамар нетерпеливо заерзал, дожидаясь, пока служанка расставит чаши на столе и уйдет.

Уинстен, разозленный собственной слабостью, прогнал ее взмахом руки:

— Не томи, выкладывай.

— Альфага избрали архиепископом Кентерберийским.

Уинстен ожидал, что так и будет, но все равно в груди внезапно вспыхнула безумная ярость. Не в силах ее сдержать, он схватил со стола попавшуюся под руку чашу и выплеснул ее содержимое в лицо Итамару. Не удовлетворившись этим, он перевернул стол. Эангит закричала, и Уинстен двинул ей кулаком по голове. Она упала и какое-то время лежала без движения, он даже подумал, что убил ее. Затем женщина пошевелилась, вскочила и выбежала из дома. Итамар последовал за нею, вытирая лицо рукавом.

— Брат, прошу тебя, успокойся, — негромко произнес Дегберт. — Выпей вина. Может, ты голоден? Принести что-нибудь поесть?

— Лучше заткнись! — прорычал Уинстен, но все-таки сел и выпил вина, поднесенного Дегбертом.

Когда стало понятно, что бесчинств больше не будет, Дегберт мрачно напомнил:

— Ты обещал сделать меня епископом Ширинга.

— Самое время для этого, — фыркнул Уинстен. — Разве место освободилось?

Дегберт криво усмехнулся, не слишком убежденный таким оправданием.

— Это все Рагна, — процедил Уинстен. — Это она распустила глупый слух, будто у меня срамная болезнь. — Гнев начал закипать снова. — Мы слишком многое ей позволяли. Забрали только одного ребенка, а троих оставили, вот она и мстит. Надо было придумать что-то похуже. Надо было определить ее к Мэгс, чтобы она ублажала всех подряд, пока какой-нибудь вонючий моряк не наградит ее проказой шлюх!

— А ты слышал, что она была поблизости, когда умер мой брат Дренг? Подозреваю, что это она его убила. Говорят, будто с ним случился какой-то припадок, когда он колотил свою рабыню, но я уверен, что без Рагны тут не обошлось.

— Мне плевать, кто прикончил Дренга, — буркнул Уинстен. — Брат или не брат, он был полным тупицей. И ты тоже тупица. Проваливай!

Дегберт ушел, а Уинстен остался один.

Что-то было не так. Он впал в ярость, узнав новости, которые лишь подтвердили ожидания. Он чуть не убил жену священника. Хуже того, чуть ранее он напрочь позабыл, где находится и кто он такой.

«Я схожу с ума», — сказал он себе, и эта мысль наполнила его ужасом. Как такое вообще возможно? Он был умным и безжалостным, всегда добивался своего, вознаграждал союзников и беспощадно уничтожал врагов. Подступающее безумие ужасало настолько, что сама мысль об этом казалась невыносимой. Он крепко зажмурился и ударил кулаками по столу перед собой.

Возникло ощущение падения, как будто он спрыгнул с крыши собора. В любой миг он мог врезаться в землю внизу и разбиться, а значит, умереть. Изо всех сил он пытался удержаться от крика.

Когда чудовищный прилив чувств миновал, Уинстен задумался о прыжке с крыши. Он ударится оземь, познает мгновение нестерпимой боли, а затем все прекратится. Но какую кару ему назначат за грех самоубийства?

Он был священником и мог уповать на прощение на небесах. Вот только самоубийство все равно остается самоубийством.

Можно покаяться в грехах, отслужить службу и умереть в благодати, верно?

Нет, неверно. Он умрет грешником.

Дегберт вернулся с расшитой накидкой, которую Уинстен надевал на службы.

— Тебя ждут в соборе, — сказал он. — Или доверишь мне прочитать проповедь?

— Сам справлюсь, — проворчал Уинстен, вставая.

Дегберт набросил накидку ему на плечи.

Уинстен нахмурился.

— Что-то меня беспокоило некоторое время назад, но не могу вспомнить, что именно, — пожаловался он.

Дегберт промолчал.

— Да и ладно, — махнул рукой Уинстен. — Вряд ли это важно.

* * *

Этель умирала.

Рагна сидела в таверне поздно ночью, за одним столом с Блод, Мейрид и новорожденной дочкой молодой рабыни, Бригит. Последние посетители уже давно, пошатываясь, выбрели за дверь. На столе тускло чадил фонарь. Этель лежала с закрытыми глазами. Ее дыхание было неровным, лицо посерело. Настоятельница Агата сказала, что ангелы ее призвали и она откликнулась на их зов.

Блод и Мейрид собирались растить ребенка вдвоем.

— Нам не нужны мужчины, мы сами горазды, — сказала Блод, и Рагна ничуть не удивилась: жизнь, которую волей обстоятельств приходилось ранее вести этим двоим, изрядно их закалила. Впрочем, было и кое-что еще. Рагна догадывалась, что свою неутоленную страсть по Эдгару Блод перенесла на Мейрид. Конечно, это всего лишь догадка, так обстоит дело или нет, выяснять она точно не станет.

Вскоре после рассвета Этель тихо скончалась. Не было ни криков, ни хрипов — она просто перестала дышать.

Блод и Мейрид раздели ее и омыли тело. Рагна спросила у рабынь, что они собираются делать теперь, когда Этель обещала их освободить, но не успела. Выяснилось, как заверил Олдред, что она все-таки составила завещание. При желании они могли вернуться на родину, но решили, похоже, держаться вместе.

— Я не могу возвратиться в Ирландию с младенцем на руках и без денег, — объяснила Мейрид. — Я знать не знаю, где в Ирландии мой дом. Это деревушка на побережье, вот и все. Если и есть какое-то название, я никогда его не слышала. Даже не вспомню, сколько дней я пробыла на ладье викингов, прежде чем попасть на рынок в Бристоле.

Рагна, конечно, могла бы дать ей немного денег, но куда она подастся с этими деньгами?

— А что насчет тебя, Блод?

Вторая рабыня задумчиво покачала головой:

— Уже десять лет, как меня забрали из моего дома в Уэльсе. Все мои подруги наверняка замужем и с детьми, а живы родители или нет, никак не проверить. Да и валлийский как-то подзабылся… Никогда не думала, что скажу это, но мне почему-то кажется, что мой дом теперь тут.

Рагну объяснение убедило, но не полностью. Обе рабыни что-то недоговаривали. Неужели Блод и Мейрид настолько привязались друг к другу, что не желают расставаться?

Слух о смерти Этель быстро разошелся по деревне, и вскоре пожаловала Квенбург со своими двумя мужьями. Мужчины выглядели смущенными, но Квенбург вела себя как хозяйка.

— Как вы посмели ее мыть? Это моя обязанность, это я падчерица!

— Они всего лишь хотели помочь, Квенбург, — проговорила Рагна.

— А мне начхать! Таверна теперь моя, и я хочу, чтобы эти рабыни ушли отсюда.

— Они больше не рабыни.

— Это если Этель сдержала свое обещание.

— В любом случае ты не вправе выгонять их из дома.

— Почему? Кто мне запретит?

— Я, — коротко ответила Рагна.

Квенбург нахмурилась:

— Эрман, ступай и приведи приора. — Муж подчинился. — Пока ждем, рабыни пускай посидят снаружи.

Рагна не стерпела:

— Или ты подождешь снаружи, пока Олдред не подтвердит, что таверна теперь твоя.

Квенбург набычилась.

— Ну же. Я жду. Иди, не то будет хуже.

Квенбург неохотно вышла, Эдбальд последовал за женой.

Рагна опустилась на колени рядом с телом Этель, Блод и Мейрид сделали то же самое. Вскоре появился Олдред с серебряным крестом на шее. Квенбург с мужьями вошла следом. Приор перекрестился и помолился, а затем вынул из мешочка на поясе небольшой лист пергамента.

— Это последняя воля и завещание Этель, — сказал он. — Записано мною в ее присутствии и засвидетельствовано двумя монахами.

Из всех присутствующих читать умели только Олдред и Рагна, поэтому остальные приготовились слушать.

— Как она и клялась, Этель дает волю Блод и Мейрид.

Рабыни крепко обнялись. Конечно, без мертвого тела поблизости они радовались бы шумнее, но не подлежало сомнению, что они счастливы.

— Дальше всего одно условие, — продолжал Олдред. — Этель завещала все свое мирское имущество, включая таверну, свободной женщине Блод.

Бывшая рабыня разинула рот.

— Мне? — недоверчиво переспросила она.

— Да.

Квенбург вспылила:

— Да что ж такое-то?! Мачеха украла таверну моего отца и отдала ее валлийской шлюхе?

— Именно так, — скромно заметил Олдред.

— Ты правильно все описала, — прибавила Рагна.

— Это противоестественно!

— Неужели? — Рагна выгнула бровь. — Когда Этель умирала, за нею ухаживала Блод, а не ты.

— Нет! Нет! — Квенбург вылетела из таверны, продолжая сыпать проклятиями. Эрман и Эдбальд, потупившись, вышли за женой.

Вопли Квенбург стихли в отдалении.

Блод покосилась на Мейрид:

— Ты же останешься и поможешь мне, правда?

— Конечно.

— Я научу тебя готовить. Но больше никакого блуда.

— А ты поможешь мне с младенцем.

— Разумеется.

Слезы брызнули из глаз Мейрид, и ирландка молча кивнула.

— Все будет хорошо. — Блод взяла Мейрид за руку: — Мы будем счастливы.

Рагна была рада за них, но что-то ее грызло.

Пусть не сразу, но она сообразила, в чем дело.

Она им завидовала.

* * *

Каждые несколько месяцев мастер-каменотес Джорджо посылал Эдгара в Шербур за припасами. Поездка занимала два дня, но больше нигде нельзя было раздобыть железо для инструментов, свинец для окон[55] и известь для раствора.

На сей раз, перед самым отъездом, Клотильда его поцеловала и велела поспешить вернуться. Он до сих пор не предлагал ей руку и сердце, но все относились к нему так, как если бы он стал членом семьи Джорджо. Эдгару не слишком-то нравилось такое незаметное превращение в жениха Клотильды без сватовства и всего прочего, казалось, это какая-то игра. Но все же он не настолько сильно огорчался, чтобы разругаться и уйти.

Через несколько часов после того, как он прибыл в Шербур, Эдгара разыскал местный воин — сказал, что мастера требует к себе граф Хьюберт.

Эдгар встречался с графом лишь единожды — когда прибыл в Нормандию почти три года назад. Тогда Хьюберт принял его радушно и, охочий до подробностей из жизни любимой дочери, долго говорил с Эдгаром об Англии, а затем посоветовал ему, куда обратиться, чтобы найти работу в строительстве.

Сейчас, шагая по склону холма к замку, Эдгар вновь восторгался размерами этого сооружения. Замок превосходил величиной собор Ширинга, самое большое здание, какое Эдгар когда-либо видел.

Слуга провел мастера в большое помещение наверху. Граф Хьюберт, которому перевалило за пятьдесят, о чем-то беседовал в дальнем конце залы с графиней Женевьевой и своим сыном Ричардом, который выглядел лет на двадцать.

Хьюберт, низкорослый и порывистый в движениях, сильно отличался от высокой и статной Рагны, которая явно пошла в мать. Но у графа были рыжевато-золотистые волосы и глаза цвета морской волны — на вкус Эдгара, сущее расточительство небес для мужчины, — и Рагна сполна унаследовала эту непреодолимую привлекательность.

Слуга мановением руки остановил Эдгара у двери, но Хьюберт перехватил его взгляд и утвердительно кивнул.

Эдгар ожидал, что граф, как и прежде, отнесется к нему дружелюбно, однако чем ближе он подходил, тем яснее становилось, что Хьюберт злится и настроен крайне воинственно. Эдгар поневоле задался вопросом, что могло случиться, чтобы отец Рагны настолько рассвирепел.

— Скажи мне, Эдгар, — произнес Хьюберт громко, — верят ли англосаксы в христианский брак?

Эдгар понятия не имел, о чем идет речь, поэтому ответил в меру своих способностей и понимания:

— Милорд, они христиане, хотя не всегда подчиняются заповедям. — Хотел было добавить: «Как и норманны», но спохватился. Он уже не подросток, чтобы бросаться такими заявлениями.

— Да они варвары! — вмешалась Женевьева. — Дикари!

Похоже, что-то случилось с их дочерью.

— Что-то не так с дамой Рагной? — настороженно справился Эдгар.

— Мне донесли, что ее отодвинули!

— О! Я этого не знал.

— Что, черт возьми, это означает?

— Это означает развод.

— Вот так, без всякой причины?

— Да, милорд. — Следовало убедиться, что Эдгар понял правильно: — Выходит, Уигельм отодвинул Рагну?

— Да! А из твоих слов я заключаю, что в Англии так принято!

— Верно, милорд.

Эдгару хотелось прыгать и скакать. Рагна больше не замужем!

— Я написал королю Этельреду, — изрек граф. — Потребовал с него возмещение. Почему он допускает, что его подданные ведут себя как домашние животные?

— Не знаю, милорд. Король повелевает, но далеко не все его повеления исполняются.

Хьюберт фыркнул, очевидно сочтя эти слова слабым оправданием.

— Милорд, мне очень жаль, что мои соотечественники так себя опозорили, — сказал Эдгар.

Он лгал — и знал, что лжет.

41

Сентябрь 1006 г.

Рагна перекроила собственную жизнь, постаралась насытить дни событиями, чтобы не горевать постоянно из-за разлуки с Эдгаром и Аленом. В Михайлов день она отправилась в Оутенхэм на своей новой лодке собирать подати.

На веслах сидели два крепких гребца. Рагна взяла с собой свою лошадь Астрид, чтобы перемещаться по долине Оутен верхом. Еще ее сопровождали новая служанка Осгит и молодой черноволосый воин по имени Кеолвульф — оба из Кингсбриджа. По пути эти двое явно приглянулись друг другу и болтали, посмеиваясь, всякий раз, когда им казалось, что хозяйка не смотрит в их сторону, а потому несколько пренебрегали своими прямыми обязанностями. Впрочем, Рагна проявляла снисходительность — она-то знала, каково это — любить. «Будем надеяться, — повторяла она себе, — что Осгит и Кеолвульф никогда не узнают тех страданий, которыми может обернуться любовь».

Новую большую залу в Оутенхэме пока не достроили, однако старый дом Эдгара на каменоломне пустовал, и Рагна поселилась там вместе с Осгит и Кеолвульфом. Этот дом навевал приятные воспоминания, а по соседству не было другого жилья, не считая дома каменотеса Габа.

Гребцы остались на ночлег в деревенской таверне.

Рагна провела суд, но жалоб было немного: стояла чудесная, счастливая пора, когда урожай уже собран, люди сыты, а на деревьях полным-полно краснобоких яблок, да и викинги поленились в этом году забраться дальше побережья. А когда люди довольны, у них меньше поводов для ссоры и происходит меньше преступлений. Обыкновенно именно стылой зимой мужья душили своих жен и резали ножами соперников, а по весне женщины, изнемогая от голода, воровали у соседей, чтобы прокормить своих детей.

Было приятно увидеть, что канал Эдгара поддерживают в должном состоянии, следят, чтобы берега не осыпались, однако Рагна досадовала на привычку деревенских кидать мусор в воду. Канал не был проточным, и мусор скапливался в нем, из-за чего кое-где от воды попахивало, как в нужнике.

Чтобы покончить с этим, она ввела строгие правила. А для того чтобы ее распоряжения точно исполнили, прогнала Дудду и назначила нового старосту, одного из старейшин деревни, разбитного владельца таверны Энфрида. Вообще такие люди, как он, считались наиболее подходящими: таверны зачастую были средоточием деревенской жизни, а их хозяева обладали немалым влиянием. Кроме того, добродушного Энфрида в деревне ценили за отзывчивость и веселый нрав.

Присев на скамью возле таверны и взяв в руки кружку сидра, Рагна обсудила с Энфридом свои доходы с каменоломни, существенно снизившиеся после отбытия Эдгара.

— Оно и понятно, — степенно проговорил Энфрид. — Эдгар из тех, кто просто не может делать плохо. Найди нам другого такого же, госпожа, и мы станем продавать больше камня.

— Такого, как Эдгар, не сыскать, — ответила Рагна с печальной улыбкой.

Дальше заговорили о ящуре, погубившем с десяток овец, Рагна держалась мнения, что не следовало пасти животных на сырой глинистой почве. А затем беседа оборвалась: Энфрид вдруг наклонил голову, явно прислушиваясь, и мгновение спустя Рагна тоже разобрала перестук лошадиных копыт — приближался отряд, десятка три, наверное, причем не галопом и даже не рысью, а усталой поступью. Сразу стало понятно, что едет некто знатный со свитой — и едет издалека.

Осеннее солнце, багровея, понемногу клонилось к закату, значит, гости, вне сомнений, заночуют в Оутенхэме. Вообще в деревнях к таким вот незваным гостям относились со смешанными чувствами. Путники расплачивались серебром, покупая еду и питье и оплачивая постой, но нередко они напивались в стельку, приставали к местным женщинам и затевали драки.

Рагна с Энфридом встали. Вскоре показались всадники. Отряд уверенно двигался по деревне, а впереди всех ехал Уигельм.

Рагна испугалась. Этот мужчина посадил ее под замок, потом изнасиловал, потом украл у нее ребенка. Какую новую пытку он для нее придумал?

Она стиснула зубы. Что ж, до сих пор она как-то с ним справлялась — справится и теперь.

Уигельма сопровождал племянник Гарульф, сын Уилвульфа от Инге. Ему исполнилось двадцать пять, но Рагна считала, что ума с возрастом в нем не прибавилось. Светлобородый и широкоплечий, он походил на Уилвульфа статью, присущей мужчинам в этом роду, и Рагна моргнула: подумать только, она успела побывать замужем за двоими из их рода.

— Что здесь нужно Уигельму? — негромко произнес Энфрид.

— Одному Богу известно, — с дрожью в голосе отозвалась Рагна. — Или скорее дьяволу.

Уигельм натянул поводья:

— Не ожидал тебя встретить, Рагна.

Она почувствовала некоторое облегчение. Его слова показывали, что встреча застала врасплох их обоих, следовательно, любое зло, которое он замыслит, будет сиюминутным поступком, а не плодом длительных приготовлений.

— Уж не знаю, чему ты удивлен. Вообще-то я владею долиной Оутен. А тебя что сюда привело?

— Я элдормен Ширинга, я объезжаю свои владения и намерен остановиться на ночлег в этой деревне.

— Оутенхэм приветствует тебя, элдормен Уигельм, — холодно произнесла Рагна. — Прошу в таверну, промочи горло с дороги.

Уигельм не торопился спешиваться:

— Твой отец пожаловался королю Этельреду.

Рагна усмехнулась, полностью восстановив самообладание:

— Еще бы! Ты совершил постыдное деяние.

— Этельред наложил на меня виру в сто фунтов серебром за то, что я расстался с тобой без его разрешения.

— Славно.

— Но я не стал платить. — Уигельм расхохотался и наконец спешился.

Остальные тоже послезали с лошадей. Те, кто помоложе, принялись расседлывать животных, а воины постарше устремились в таверну. Рагне очень хотелось уйти домой, однако она сознавала, что нельзя бросать Энфрида — старосте одному будет трудно поддерживать порядок с такой-то оравой, а вот ее чужаки, может быть, и послушают.

Она прошлась по деревне, стараясь не попадаться на глаза Уигельму. Велела молодым воинам отвести лошадей на ближайший выпас. Выбрала, где Уигельму и его свите предстояло ночевать, сознательно предпочитая дома пожилых — или семей с маленькими детьми, но не те, где проживали юные девушки. Постой оплачивался: хозяину дома полагалось платить пенни за ночлег четырех мужчин, и в эту цену входил завтрак, который хозяин делил с гостями.

Деревенский священник Драка, разводивший мясной скот, забил молодого бычка и продал тушу Энфриду, который развел костер за таверной и зажарил мясо на вертеле. Ожидая кормежки, гости поглощали эль: Энфрид опустошил два бочонка и открыл третий.

Чужаки хриплыми голосами распевали песни, прославлявшие насилие и похоть, а затем начали задираться. Рагна уже подумала было, что драки не избежать, но тут Энфрид подал говядину с хлебом и луком, и гости угомонились. После еды они разошлись по отведенным им домам, и Рагна наконец сочла возможным удалиться.

Она вернулась в дом на каменоломне. Осгит и Кеолвульф плотно заперли дверь. Все улеглись на полу, накрывшись накидками, — одеяла имелись, но в доме было достаточно тепло. Кеолвульф занял место у двери, как и полагалось телохранителю, но Рагна заметила, как он поглядывает на служанку, и без труда догадалась, что среди ночи эти двое наверняка окажутся ближе друг к другу.

Она долго лежала без сна, раздумывая над неожиданным прибытием Уигельма, но в конце концов провалилась в беспокойный сон.

Проснулась она с ощущением, что проспала совсем недолго. Села и огляделась, хмуря брови и гадая, что ее разбудило. В свете очага было видно, что Осгит и Кеолвульфа в доме нет: эти двое явно ускользнули в лес, желая уединения, и сейчас, должно быть, предаются утехам среди кустов в лунном свете.

Рагна возмутилась. У всякой снисходительности есть пределы. Служанка с телохранителем должны были охранять свою госпожу, а вместо этого улизнули от нее под покровом ночи. Она прогонит обоих, когда вернется в Кингсбридж.

Снаружи донеслось пьяное бормотание. Видимо, Габ снова хорошенько погулял, а его бессвязный лепет ее и разбудил. Хорошо, что дверь в дом надежно заперта… Лишь теперь Рагна сообразила, что Осгит с Кеолвульфом, когда выбирались, должны были оставить дверь открытой.

Пьяный голос приближался, и Рагна его узнала. Это был не Габ, а Уигельм.

Ее пробрал озноб. Элдормен отыскал дом бывшей жены, просто пройдя вдоль канала. Поистине чудо, что он в таком состоянии не свалился в воду и не утонул.

Она метнулась к двери, чтобы задвинуть засов, но опоздала на мгновение. Едва она коснулась тяжелой деревянной перекладины, дверь распахнулась, и в дом вошел Уигельм.

Рагна отпрянула, испуганно вскрикнув.

Уигельм был босиком и без плаща, несмотря на холодную осеннюю ночь. Ни пояса, ни меча, ни кинжала — это не могло не радовать. Он выглядел так, будто встал с постели и не потрудился как следует одеться.

От него сильно пахло элем.

Он таращился на Рагну с таким видом, словно отказывался узнавать. Его шатало, и она поняла, что он в стельку пьян. На миг ей подумалось, что он прямо сейчас свалится и захрапит, но тут озадаченное выражение исчезло с его лица, и он, запинаясь, проговорил:

— А, Рагна… Я искал тебя.

«Я больше не могу этого вынести, — подумала Рагна. — Не желаю снова страдать от этого человека. Я хочу умереть».

Она попыталась скрыть свое отчаяние:

— Пожалуйста, уходи.

— Ложись давай.

— Я буду кричать. Габ и его жена услышат. — На самом деле она не знала, так это или нет, ведь дома стояли довольно далеко друг от друга.

Ее угроза не подействовала, но по иной причине.

— И что? — Он пренебрежительно фыркнул. — Я элдормен.

— Убирайся из моего дома!

Он сильно толкнул Рагну. Она не устояла на ногах и упала на пол. До чего же он сильный, даже когда пьян. От удара о пол у нее перехватило дыхание.

— Заткнись и раздвинь ноги.

Она заставила себя говорить спокойно:

— Ты не можешь так поступать, я больше не твоя жена.

Он подался вперед, рассчитывая, верно, навалиться на нее, но в последний миг Рагна успела откатиться в сторону, и он рухнул на пол. Когда она приподнялась, чтобы встать, он быстрым движением схватил ее за руку и притянул к себе.

Пытаясь вырваться, она дернула ногой и, сама того не желая, врезала коленом ему в пах. Он сдавленно ахнул.

Тогда Рагна согнула вторую ногу, оба ее колена оказались на его животе, затем прижала к полу обе руки Уигельма. Трезвым он, конечно, без труда бы высвободился, но теперь это оказалось ему не под силу.

Как все поменялось! Впервые Уигельм был в полной ее власти.

Что же делать?

Он помотал головой, зажмурился и вдруг выдавил:

— Не могу дышать.

По всей видимости, ее колени стиснули ему легкие, Рагна и не подумала переместиться — с него ведь станется вырваться, если она его пожалеет.

Уигельм содрогнулся всем телом, пахнуло блевотиной, из уголков его рта потекла слюна, а руки и ноги словно обмякли.

Рагне доводилось слышать о пьяных мужчинах, которые задыхались в собственной рвоте. Как вспышка, пришло осознание: умри Уигельм здесь и сейчас, она сможет вернуть Алена, и никто не скажет, что малыша должна растить Мегантрит. Рагна воодушевилась, она бы помолилась о смерти Уигельма, но такая молитва казалась кощунственной.

Правда, элдормен не хотел умирать. Его рот был забит рвотой, но он дышал носом и жадно втягивал воздух.

Сможет ли она убить его?

Это грешно и опасно. Она станет преступницей, пусть рядом никого нет, но однажды ее так или иначе могут разоблачить.

Она отчаянно желала ему смерти.

Год в заточении, неоднократное насилие, похищение ее ребенка… Вломившись к ней в дом этим вечером, он лишний раз доказал, что ее страдания никогда не закончатся, покуда он жив. Значит, деваться попросту некуда, все должно решиться прямо тут.

«Господи, к Тебе взываю и на Твою милость предаюсь!..»

Она осторожно отняла руки. Уигельм не пошевелился.

Она закрыла ему рот, положила на губы свою левую ладонь и крепко прижала.

Он продолжал дышать через нос.

Тогда она сдавила ему ноздри большим и указательным пальцами правой руки.

Теперь он не мог дышать, но все еще был жив. Рагна сказала себе, что можно, наверное, передумать, ослабить хватку, перевернуть Уигельма, промыть ему рот… Глядишь, он выживет.

И снова станет к ней приставать.

Размышляя обо всем этом, она продолжала прижимать ладони к его лицу и ждать, не отводя взгляда. Как долго человек способен протянуть без воздуха? Рагна не имела ни малейшего понятия.

Он снова вздрогнул, но как-то вяло, будто утратил волю к сопротивлению. Рагна давила коленями, зажимала ему рот и нос.

Уигельм замер. Неужели наконец-то умер?

В доме было тихо. Угли в очаге тлели беззвучно, в тростнике на полу никто не шуршал. Рагна прислушалась: снаружи тоже не доносилось ни шороха.

Внезапно Уигельм открыл глаза, и от потрясения она вскрикнула.

Он глядел прямо на Рагну. Попытался дернуть головой, но она крепко надавила обеими руками, мешая ему вырваться.

В его пьяном взгляде застыл страх. Он боялся за свою жизнь, но не мог двигаться, как будто угодил в дурной сон.

— Вот каково это, Уигельм, — тихо сказала она, и ее голос звенел от возбуждения. — Вот каково ощущать себя беспомощным перед убийцей.

Его голова застыла в неподвижности, глаза закатились.

Рагна не отнимала ладоней. Он и вправду мертв? Она едва могла поверить, что мужчина, который так долго ее истязал, навсегда покинул этот мир.

Все же набралась храбрости и убрала руки. Его лицо не изменилось. Положила ладонь ему на грудь — и не ощутила сердцебиения.

Она его убила.

«Господи, спаси и сохрани!»

Рагна вдруг поняла, что ее всю трясет. Дрожали руки и плечи, а в ногах была такая слабость, что хотелось немедленно лечь.

Она велела себе успокоиться. Сейчас требовалось решить, как все представить остальным. Никто не поверит в ее невиновность. Элдормен, ее заклятый враг, скончался среди ночи, а рядом почему-то оказалась она одна… Все улики против нее.

Отныне она — убийца.

Дрожь унялась, и Рагна встала.

Как поступить? Главная улика, разумеется, — его тело в ее доме. Нужно куда-то переместить труп. Но куда же?

Ответ напрашивался сам собой — в канал.

Пьяные спутники Уигельма наверняка решат, что он пошел отлить. В изрядном подпитии он легко мог оступиться, упасть в канал и утонуть. Так обычно и случается с бражничающими дурнями.

Но никто не должен видеть, как она избавляется от тела. Надо спешить, пока Осгит с Кеолвульфом не утомились от игрищ плоти и не вернулись, пока кто-то из запойных спутников Уигельма не задался вопросом, куда пропал элдормен, и не решил отправиться на поиски.

Она взяла мертвеца за ногу. До чего же тяжелый! Потребуется больше усилий, чем она предполагала. Рагна перетащила тело на ярд и остановилась перевести дух. Нет, так не пойдет, уж больно Уигельм здоров. Его тело сейчас лежало мертвым грузом — в буквальном смысле.

Неужто такая малость разрушит все ее радужные помыслы? Астрид паслась на выпасе поблизости, можно сходить за лошадью, но это отнимет драгоценное время, да и риск попасться с поличным возрастет. Разумнее положить Уигельма на что-то, удобное для волочения — на доску какую-нибудь…

Тут она вспомнила об одеялах. Взяла одно, расстелила на полу рядом с телом. Кое-как перекатила Уигельма на одеяло. Затем потянула за край. Тоже тяжело, но легче, чем за ноги.

Рагна протащила тело по полу и выволокла за дверь. Огляделась по сторонам и никого не увидела. В доме Габа было темно и тихо. Осгит и Кеолвульф, похоже, до сих пор развлекались в лесу, а пропавшего Уигельма никто не искал. Рагну окружали разве что ночные твари — в деревьях ухала сова, какой-то грызун прошмыгнул неподалеку, а краем глаза она заметила стремительно промелькнувшую летучую мышь.

Она решила, что обойдется без Астрид, и, прилагая немалые усилия, потащила Уигельма по тропинке. Перемещение сопровождалось шорохом — по счастью, недостаточно громким для того, чтобы его расслышали в доме Габа.

Тропинка полого тянулась вверх, и Рагна быстро начала задыхаться. Она позволила себе перевести дыхание, а затем снова взялась за одеяло. Оставалось совсем чуть-чуть.

Вот и канал. Она подтянула тело к краю и столкнула вниз. Ночную тишь разорвал громкий всплеск, от потревоженной воды пахнуло мусором и гнилью. Затем поверхность успокоилась. Уигельм лежал в воде лицом вниз. Рядом плавала дохлая белка.

Рагна вновь огляделась. Дыхание с хрипом вырывалось из ее груди. Сбросить труп в канал мало, ведь он находится близко к ее дому, и это неминуемо вызовет подозрения. Надо отогнать его подальше.

Будь у нее веревка, она бы накинула петлю ему на ногу и оттащила бы Уигельма ближе к реке. Но веревки не было.

Можно взять снаряжение для верховой езды. Астрид на выпасе, но седло и прочая упряжь лежали в доме.

Рагна вернулась, сложила одеяло и сунула под другие. Хотелось верить, что грязь на ткани не бросится в глаза. Потом взяла поводья и направилась обратно к каналу. Там по-прежнему не было ни души.

Она влезла в воду, схватила труп за волосы, набросила поводья на шею мертвецу и потянула. Затем медленным шагом двинулась в сторону деревни.

На задворках разума блуждала ликующая мысль: Уигельм окончательно побежден, и теперь она волочит его за собой, как тупое животное.

Она вглядывалась в тени под деревьями, опасаясь того, что в любое мгновение может натолкнуться на какого-нибудь случайного зеваку или дозорного. В лунном свете сверкнули желтые глаза, и сердце Рагны пропустило удар, но она сообразила, что это всего лишь кошка.

Ближе к деревне послышались какие-то возгласы. Она выругалась себе под нос. Похоже, отсутствие Уигельма заметили.

До каменоломни все еще рукой подать. Чтобы рука отдохнула, она перекинула поводья в другую, развернулась и пошла спиной вперед, наугад, а потому дважды споткнулась — и снова взяла поводья в уставшую руку. Очень некстати заболели и ноги.

Среди домов замелькали огни факелов. Судя по всему, люди Уигельма начали искать элдормена. Хорошо, что они вряд ли успели протрезветь, вон какие голоса пьяные, но все-таки кто-то из них мог случайно заметить Рагну. Если ее поймают с поличным — с трупом в канале, — никто не усомнится в том, что это она его убила.

Рагна продолжила путь. Один из воинов, с факелом в руке, подошел к каналу. Рагна замерла, наблюдая за бестолковыми перемещениями факела. Что ей делать, если воин приблизится? Какую историю поведать, чтобы обосновать труп Уигельма с поводьями на шее?

К счастью, факел скрылся в отдалении. Убедившись, что воин ушел, Рагна продолжила движение.

Она миновала один деревенский дом, другой — и решила, что все, хватит. Уигельм вряд ли твердо стоял на ногах после выпитого, люди предположат, что он просто брел в темноте, не разбирая дороги, и в итоге очутился у канала.

Она сняла поводья с шеи мертвеца и вытолкнула тело на середину канала.

— Отправляйся в ад! — пробормотала она и поспешила обратно к каменоломне.

Вокруг домов Габа и Эдгара все было спокойно. Вот бы любовники не успели вернуться в ее отсутствие! Рагна совершенно не понимала, как бы она стала объясняться с Осгит и Кеолвульфом.

Она на цыпочках вошла в дом. Там никого не было.

Рагна легла на пол и закрыла глаза.

«Думаю, обошлось», — сказала она себе.

Она знала, что должна стыдиться содеянного, но на самом деле ее переполняла радость.

Сон упорно не шел. Она снова и снова прокручивала в голове ночные события — с того мгновения, когда услышала пьяное бормотание Уигельма, до расставания с телом в канале. Спрашивала себя, удалось ли ей сделать так, чтобы смерть элдормена признали несчастным случаем в подпитии. Не осталось ли на трупе следов, способных навести на подозрения? Или, может, ее кто-то видел, но пока молчит? А вдруг ее отсутствие в доме было замечено?

Послышался скрип двери: Осгит и Кеолвульф вернулись. Рагна притворилась крепко спящей. Засов встал на место с глухим стуком — слишком поздно, подумала она обиженно. Дальше были осторожные шаги, приглушенное хихиканье и какие-то шорохи. Судя по звукам, Кеолвульф снова улегся напротив двери — чтобы никто не мог проникнуть в дом, миновав телохранителя.

Вскоре шорохи стихли, ночную тишину нарушало лишь размеренное дыхание спящих.

Эти двое ни о чем не подозревали. Неожиданно Рагна осознала, что их проступок ей только на руку. Они наверняка станут утверждать, что неотлучно провели в доме всю ночь, а не крутили шашни в лесу. Эта их нечестность обеспечивала нужные доказательства ей самой.

Скоро наступит новый день — счастливый день, первый день в мире без Уигельма.

Рагна почти не осмеливалась думать об Алене. Теперь, когда Уигельм мертв, она вернет своего ребенка. Никто не захочет, чтобы его растила Мегантрит, раз Уигельма больше нет рядом и некому стало запугивать людей. Впрочем, Уинстен, как пить дать, попытается учинить что-нибудь назло Рагне. Пусть Уигельм сдох, но его брат-епископ все еще жив. Болтали, правда, будто Уинстен спятил, но всем известно, что безумцы особенно опасны…

Наконец Рагна задремала — и очнулась от стука в дверь. Стучали вежливо, но настойчиво.

— Миледи! Это Энфрид.

«Вот и последствия пожаловали», — подумала Рагна.

Она встала, отряхнула платье и пригладила волосы:

— Впусти его, Кеолвульф.

В дверном проеме мелькнуло серое небо — уже светало. Вошел Энфрид, краснолицый и пыхтящий: он явно не привык ходить быстро.

— Уигельм пропал! — объявил он с порога.

Рагна подобралась.

— Где его видели в последний раз? — деловито спросила она.

— Он пил в моей таверне с Гарульфом и прочими, когда я ушел спать.

— Его искали?

— Да, воины бродили по деревне половину ночи, окликая по имени.

— Я ничего не слышала. — Рагна повернулась к слугам: — А вы?

Осгит покачала головой:

— Ничего, миледи. Всю ночь было тихо.

Рагна решила подтолкнуть любовников ко лжи:

— Кто-нибудь из вас выходил ночью наружу — помочиться или зачем-то еще?

Осгит снова качнула головой, а Кеолвульф твердо произнес:

— Я не покидал своего места у двери.

— Верно. — Рагна спрятала довольную усмешку. Теперь им будет трудно отвертеться от сказанных слов. — Что ж, уже светло, надо собрать людей на поиски.

Двинулись в деревню. Когда пересекали канал, в голову полезли мрачные мысли, но Рагна их прогнала. У дома священника остановились, и она постучала в дверь. В церкви колокольни не было, но Драка владел ручным колокольчиком. Когда бритоголовый священник выглянул, Рагна попросила у него этот колокольчик. Драка не стал возражать, и она принялась созывать народ звоном.

Деревенские, уже успевшие проснуться, потянулись на лужайку между церковью и таверной, за ними понемногу стали подходить остальные, подпоясываясь и протирая сонные глаза. Спутники Уигельма зевали, явно плохо соображая после вчерашней попойки.

Когда собрались все, солнце уже поднялось над рекой.

Рагна заговорила громко, чтобы слышали все:

— Разделимся на три отряда. — Ее тон не подразумевал возражений. Она указала на священника: — Драка, возьми нескольких человек и проверь западное пастбище, до самого берега реки. — Затем Рагна остановила взгляд на местном пекаре, человеке надежном и сметливом: — Вильмунд, ты с воинами отправляйся на восточную пашню. Опять же, дойдите до самого канала. — Если пекарь проявит дотошность, именно он наткнется на труп. Последним Рагна выбрала Гарульфа, которого требовалось отослать подальше: — Гарульф, веди остальных на север, в лес. Полагаю, твой дядя где-то там. Заблудился спьяну и дрыхнет под кустом.

Люди засмеялись.

— Все, вперед!

Три отряда ушли.

Рагна знала, что ей следует вести себя как обычно.

— Хочу завтракать, — сказала она Энфриду, хотя была слишком взволнована, чтобы ощущать голод. — Подай эль, хлеб и яйца.

Она вошла в таверну. Жена Энфрида принесла кувшин и буханку хлеба, быстро сварила яйцо. Рагна пригубила эль и заставила себя поесть. Стало лучше, несмотря на недосып.

Как поступят воины Уигельма, когда тело будет обнаружено? Ночью казалось, что они должны прийти к очевидному умозаключению: элдормен погиб, свалившись пьяным в воду. Но теперь Рагна видела иные возможности. Заподозрит ли кто-то злой умысел? Если да, что будет предпринято? К счастью, в деревне больше не было никого, равного по положению Рагне, чтобы бросить ей вызов.

Как она и надеялась, тело отыскал Вильмунд. Однако Рагна никак не ожидала, что тело человека, которого она собственноручно убила, вызовет у нее такое потрясение.

В деревню Уигельма принесли Вильмунд и один из воинов, Бада. Едва Рагна увидела тело, ее охватил ужас от содеянного.

Прошлой ночью она сначала изнемогала от страха, пока Уигельм был жив, а потом испытала несказанное облегчение, когда он умер. Теперь она вспомнила, что задушила Уигельма и смотрела ему в лицо, пока жизнь капля за каплей покидала его тело. Среди ночи она не ощущала ничего, кроме ужаса, но сейчас, когда нахлынули воспоминания, ей вдруг стало тошно от осознания своей вины.

Она много раз видела мертвых, но сейчас все было по-другому. Она чувствовала, что вот-вот упадет в обморок или разрыдается — или просто закричит.

Рагна велела себе успокоиться. Она должна провести расследование, и ей нужно показать всем свою рассудительность. Нельзя, чтобы люди решили, что она спешит принять очевидную причину смерти. И нельзя обнажать свой страх.

Она велела положить тело на накрытые досками козлы в церкви и послала гонцов за остальными поисковыми отрядами.

Деревенские собрались в маленькой церкви, переговариваясь негромко из уважения к мертвецу. С бледного лица Уигельма и с его одежды капала вода.

Первым Рагна опросила Гарульфа, самого высокопоставленного в окружении Уигельма:

— Прошлой ночью тебя видели в таверне, за одним столом с дядей. — Ей самой ее голос казался неестественно спокойным, но в толпе никто вроде не кривился. — Ты видел, как Уигельм заснул?

Гарульф, потрясенный и напуганный, слишком растерялся, чтобы внятно ответить на простой вопрос:

— Э… Погоди… Не знаю… По-моему, я заснул раньше…

Рагна дала подсказку:

— Ты видел его потом?

Он почесал щетину на подбородке:

— После того как лег? Нет, я спал. Хотя погоди… Он, видно, вставал. Еще споткнулся об меня, и я даже проснулся.

— Ты разглядел его лицо? Это точно был он?

— Да, я видел его лицо при свете очага и голос слышал.

— Что он сказал?

— Да так… Мол, пойдет подлить водички в канал Эдгара.

Кто-то засмеялся, но быстро спохватился: на дознании по поводу смерти смех звучал неуместно.

— И ушел?

— Да.

— Что было дальше?

Гарульф справился с растерянностью и отвечал уже толковее:

— Меня опять разбудили — дескать, Уигельм слишком долго мочится.

— И что ты сделал?

— Снова заснул.

— То есть больше ты дядю не видел?

— Живым — нет.

— По-твоему, что случилось?

— Свалился в канал и утонул, чего гадать-то.

Толпа одобрительно загудела, и Рагна мысленно похвалила себя. Гарульф мыслит правильно, и люди с ним согласны, пусть и дальше думают, что никто их к такому выводу не подталкивал.

Она оглядела церковь:

— Кто-нибудь из вас видел Уигельма после того, как он вышел из таверны среди ночи?

Ответом было молчание.

— Насколько мы можем судить, причиной смерти элдормена стал несчастный случай.

К удивлению Рагны, Бада, воин, помогавший перенести Уигельма в церковь, ей возразил:

— Я не верю, что он утонул.

Рагна опасалась чего-то подобного, но постаралась скрыть страх и придать лицу заинтересованное выражение:

— Продолжай, Бада. Что заставляет тебя сомневаться?

— Я видел утопленников раньше. Когда их достают из воды, обычно изо рта выливается много жидкости. Это вода, которую они вдыхают и которая их убивает. А вот Уигельм был сухим.

— Любопытно, но я не понимаю, как это правильно истолковать. — Рагна повернулась к пекарю: — Что скажешь ты, Вильмунд?

— Я ничего не заметил, — ответил пекарь.

— Зато я заметил, — стоял на своем Бада.

— Хорошо, Бада. Что, по-твоему, это означает?

— Что он умер до того, как очутился в воде.

Рагна вспомнила, как зажимала Уигельму рот и нос, лишая воздуха. Картина всплывала перед ее мысленным взором, как она ни старалась от нее избавиться.

— Что же тогда? Как он умер?

— Может, кто-то убил его, а затем бросил тело в воду. — Бада с вызовом оглядел церковь: — Тот, кто ненавидел элдормена, или кто считал, что элдормен чем-то его обидел.

По сути, он косвенно обвинял Рагну. Все знали, что она ненавидела Уигельма. Если обвинение будет предъявлено прямо, жители деревни — в этом она была уверена — займут ее сторону. Однако Рагна не хотела, чтобы все зашло настолько далеко.

Она встала и неторопливо обошла тело. С трудом заставила себя говорить ровно и уверенно:

— Подойди ближе, Бада. Смотри внимательно.

Все затихли.

Бада подчинился.

— Если он не утонул, то как его убили?

Бада молчал.

— Ты видишь раны? Следы крови? Синяки? Лично я ничего такого не вижу.

Внезапно в голову пришла пугающая мысль: поводья, за которые она тащила труп по каналу, могли оставить красную полосу на шее. Рагна присмотрелась к горлу мертвеца, но, к своему облегчению, никаких полос не заметила.

— Так что, Бада?

Воин насупился, но ничего не ответил.

— Люди, можете подойти ближе. Кто угодно, прошу. Осмотрите тело. Ищите признаки насилия.

Несколько человек шагнули вперед и тщательно оглядели мертвого Уигельма, а затем, один за другим, отступили, качая головами.

— Бывает порой, что человек просто падает замертво, особенно если много лет напиваться каждый вечер подряд, — проговорила Рагна. — Быть может, Уигельма хватил какой-то припадок, когда он мочился в канал. Быть может, он умер и потом упал в воду. Гадать можно долго, но, насколько я вижу, на теле нет никаких признаков насилия. Все согласны?

В толпе снова утвердительно забормотали.

Лишь Бада упорствовал:

— Болтают, будто у мертвого выступает кровь, если убийца коснется тела своей жертвы.

Рагну пробрал озноб. Она тоже такое слышала, хотя воочию никогда не видела и не верила этим слухам. Сейчас ей придется проверить суеверие на истинность.

— Ты хочешь прикоснуться к телу? — недоуменно спросила она Баду.

— Хочу, чтобы ты прикоснулась, — без обиняков ответил Бада.

Рагна стиснула зубы, подавляя страх, и притворилась совершенно спокойной:

— Что ж, смотрите все. — К сожалению, ее голос чуть дрогнул, и это испортило впечатление.

Она высоко воздела правую руку, затем медленно ее опустила.

Молва гласила, что кровь начинает идти из носа, рта и ушей жертвы.

Рагна поочередно коснулась этих мест, а потом приложила руку к сердцу Уигельма.

Она долго не отнимала ладонь. В церкви было тихо. Мертвое тело студило руку. Ноги подкашивались.

Ничего не произошло.

Труп не пошевелился, кровь не потекла.

Чувствуя себя родившейся заново, она сняла руку с тела, и толпа дружно выдохнула от облегчения.

— Ты хочешь проверить кого-то еще, Бада?

Воин молча помотал головой.

— Итак, Уигельм утонул, упав пьяным в канал. Таково мое решение. Дознание закончено.

Люди потянулись к выходу из церкви, оживленно переговариваясь. Рагна прислушалась и уловила общее одобрение: никто не ставил под сомнение ее слова.

Но убедить деревенских — это половина дела. Теперь нужно разобраться с Ширингом. Следует удостовериться, что ее история, признанная жителями Оутенхэма, разойдется по городским тавернам и борделям.

А для этого надо попасть в город как можно скорее.

Среди тех, кто способен доставить неприятности, выделялись Гарульф и Бада. Однако Рагна придумала, как задержать их в Оутенхэме.

Она обратилась к воинам:

— Вам двоим я поручаю позаботиться о теле элдормена. Теперь ступайте к плотнику Эдмунду и скажите ему, что я велела сделать гроб для Уигельма. Он должен закончить работу сегодня вечером, крайний срок — завтра утром. Затем вы должны сопроводить тело в Ширинг для захоронения на кладбище у собора. Все ясно?

Бада покосился на Гарульфа.

— Ясно, — проворчал Гарульф, похоже, довольный тем, что нашелся кто-то, раздающий указания.

Сам Бада продолжал хмуриться, и Рагне пришлось надавить:

— Бада, тебе тоже ясно?

Он пошел на попятную:

— Да, миледи.

Рагна решила отбыть немедленно, никого не предупреждая. Она тихо сказала:

— Кеолвульф, отыщи гребцов и приведи их в каменоломню.

Телохранитель, нахальный в силу молодости, не преминул уточнить:

— А зачем?

— Твое дело не спрашивать, а выполнять мои распоряжения, — строго и с укоризной сказала ему Рагна.

— Слушаюсь, миледи.

— Осгит, идем со мной.

Вернувшись в дом, она велела Осгит собрать вещи. Когда вернулся Кеолвульф, она поручила юноше оседлать Астрид.

— Мы обратно в Кингсбридж? — спросил один из гребцов.

Рагна не хотела непредвиденных вмешательств.

— Да, — ответила она негромко — и почти не солгала.

Когда все было готово, она двинулась вдоль канала в сопровождении своих слуг. На берегу села в лодку и велела гребцам переправить ее на противоположный берег реки. Мужчины слышали, как Кеолвульфа недавно отчитали за дерзость, и ничего выяснять не отважились.

Когда причалили, Рагна свела Астрид с лодки:

— Кеолвульф и Осгит пойдут со мной. А вы двое ждите меня с лодкой в Кингсбридже.

С этими словами Рагна повернула лошадь в сторону Ширинга.

* * *

Рагна изрядно волновалась по поводу возвращения своего ребенка.

Она не видела Алена шесть месяцев — очень долгий срок для малыша. Теперь ему уже три года. Может, он признает мамой Мегантрит? Вспомнит ли он Рагну? Когда его заберут, станет ли он плакать по Мегантрит? Нужно ли рассказывать ему, что его отец мертв?

Ей не пришлось отвечать на эти вопросы сразу по прибытии в Ширинг. Приехали затемно, уже вечером, ибо поиски и дознание в Оутенхэме заняли большую часть дня. Маленькие дети спали, а взрослые готовили ужин. Рагна решила не будить Алена. Из совместной жизни с Уигельмом она помнила, что мужу иногда взбредало в голову навестить сына поздно вечером, и он неизменно требовал разбудить ребенка. Ален сонно скулил, пока его не укладывали обратно, а Уигельм принимался осыпать Рагну упреками, что она настраивает сына против него. На самом же деле заботливый родитель просто выбрал бы иное время. Рагна поклялась не допускать подобной ошибки. Она отправится на двор элдормена утром.

— Заночуем у шерифа Дена, — сказала она своим слугам.

Ден сидел на дворе вместе со своей женой Уилбург и ждал, пока в большой зале приготовят ужин.

— Я только что из Оутенхэма, — начала Рагна. — Уигельм умер вчера ночью.

— Хвала Всевышнему! — воскликнула Уилбург.

Ден всегда умел выделять главное.

— Как он умер? — спросил он спокойно.

— Напился пьяным, упал в канал и утонул.

— Ожидаемо, — кивнул шериф. — Жаль, что ты тоже была там. Пойдут гнусные слухи, тебя будут подозревать.

— Знаю. Но на теле не нашли следов насилия, и местные уверены в том, что это несчастный случай.

— Хорошо.

— Пустите переночевать?

— Разумеется. Иди устраивайся, а потом мы с тобой обсудим, что будет дальше.

Ден выделил пустующий дом — быть может, тот же самый, в котором она в первый и единственный раз возлегла с Эдгаром четыре года назад. Она помнила каждую подробность той близости, но вот дом напрочь забыла. И вдруг поняла, что снова остро тоскует по Эдгару.

Велев Осгит с Кеолвульфом разжечь огонь и разложить вещи, Рагна вернулась в дом Дена.

— Утром я намерена забрать своего сына, — сказала она. — Больше нет причин оставлять его с наложницей Уигельма.

— Разумно, — одобрила Уилбург.

— Согласен, — поддержал и Ден.

— Прошу, госпожа, садись, — пригласила Уилбург, поставив на стол кувшин вина и три кружки.

— Надеюсь, король Этельред поддержит меня, — задумчиво проговорила Рагна.

— Уверен, что поддержит, — отозвался Ден. — Честно сказать, у него довольно других хлопот, чтобы вмешиваться в твою жизнь.

Рагна как-то упустила из вида прочие заботы короля:

— Что ты имеешь в виду?

— Прежде всего, надо решить, кто станет элдорменом.

До сих пор Рагна была слишком занята — то сокрытие тела, то дознание, то дорога до Ширинга, а еще ее неотступно преследовали мысли об Алене. Но теперь, когда Ден заговорил о будущем, она осознала, что это и вправду насущный вопрос, от которого напрямую зависит очень многое. Хорошо бы как следует все обдумать.

— Я скажу королю, что выбор невелик, — прибавил Ден, — и напрашивается сам собой.

Рагна не могла догадаться, к чему он клонит:

— Какой же?

— Мы должны вместе править Ширингом — мы с тобой.

Рагна опешила настолько, что утратила дар речи и долго молчала. Но в конце концов выдавила:

— Почему?

— А ты сама прикинь. Наследник Уигельма — Ален. Твоему сыну достанется город Кум. Между тем король постановил, что Уигельм наследует Уилвульфу, так что все земли Уилвульфа тоже переходят Алену. — Ден помолчал. — Твой маленький сынишка теперь — один из богатейших людей Англии.

— Ну да. — Рагна почувствовала себя глупо: — Я что-то запамятовала.

— Ему два года, правильно?

— Теперь скорее три, — вмешалась Уилбург.

— Да, ему три года.

— Значит, ты станешь управлять всеми его владениями по крайней мере ближайшие десять лет. В дополнение к твоей долине Оутен.

— Если король одобрит.

— Верно, однако я не сомневаюсь, что так и будет. Каждый знатный человек в Англии будет внимательно следить за Этельредом. Знати нравится, когда богатство передается от отца к сыну, они сами не прочь оставить все своим сыновьям.

Рагна пригубила вино:

— Разве король во всем потакает знати? Думаю, что нет, но он должен как-то умасливать знатных, чтобы не допускать распрей…

— Вот именно.

— Но кого же назовут новым элдорменом?

— Полагаю, Этельред выбрал бы тебя. Ты богата, у тебя благородное происхождение, и ты доказала, что умеешь судить справедливо. Недаром тебя прозвали Рагной Праведной.

— Но женщина не может быть элдорменом.

— Увы. Она не может собирать воинов и вести их против викингов.

— Это ты готов взять на себя?

— Я хочу предложить королю следующее: передать полномочия мне на срок, пока Ален не достигнет совершеннолетия. Я буду оберегать Ширинг от викингов и продолжу собирать королевские подати. А ты станешь вершить суд от имени Алена в Ширинге и Куме, а также в Оутенхэме, и заниматься повседневными делами. Так все получат, что хотят, — и король, и знать.

Рагна прислушалась к себе. Она не жаждала богатства — возможно, потому, что никогда не испытывала недостатка в деньгах, — но стремилась к власти, желая творить добро. Она давно чувствовала, что это ее предназначение. И вдруг выяснилось, что она вот-вот станет правительницей Ширинга.

Она поняла, что всем сердцем жаждет будущего, описанного Деном. Осталось лишь решить, как лучше действовать.

— Мы можем сделать больше. — Рагна прогнала все прочие мысли и сосредоточилась: — Помнишь, как поступили Уинстен с Уигельмом после того, как убили Уилвульфа? Они присвоили полномочия уже на следующий день. Никто не успел придумать, как их остановить.

Ден задумался:

— Да, ты права. Конечно, им все равно требовалось королевское одобрение, но власть уже была в их руках, и Этельред затруднился их сместить.

— Мы должны провести суд завтра утром — на дворе элдормена, перед большой залой. Объявим горожанам, что мы с тобой берем на себя — нет, уже взяли на себя — попечение над осиротевшими владениями в ожидании решения короля. — Рагна поморщилась: — Скорее всего, возражать будет только епископ Уинстен.

— Он болен и теряет рассудок, люди это знают, — откликнулся Ден. — Он утратил силы, которыми когда-то обладал.

— Не помешает в этом убедиться, — твердо сказала Рагна. — Когда пойдем на двор, возьми всех своих людей во всеоружии, чтобы припугнуть недовольных. У епископа нет воинов, он никогда не нуждался в них, если что, брал у братьев. А теперь остался без братьев и без воинов. Он станет шуметь, конечно, но пусть тявкает сколько влезет.

— Верно подмечено. — Ден смотрел на Рагну с легкой улыбкой на лице.

— Что такое?

— Ты только что доказала, что я сделал правильный выбор.

* * *

Утром Рагне не терпелось увидеть Алена.

Она заставила себя не торопиться. Предстояло чрезвычайно важное общественное действо, а она давно поняла, что главное — произвести правильное впечатление. Она тщательно вымылась, как подобало знатной даме. Позволила Осгит уложить ей волосы в изысканную прическу, в сочетании с высокой шляпой эта прическа заметно прибавляла ей роста. Надела самую роскошную свою одежду, чтобы выглядеть как можно более солидно и властно.

Но потом уже перестала себя сдерживать и опередила шерифа Дена.

Горожане стекались на холм ко двору элдормена. Было понятно, что новости успели разойтись по городу. Несомненно, Осгит и Кеолвульф вчера вечером вдосталь насплетничались о событиях в Оутенхэме, потому половина горожан, не меньше, узнала эту историю именно в том виде, как ее изложила Рагна. Но люди хотели узнать больше.

Ден написал королю накануне вечером, перед сном, и гонец уже уехал. Пройдет некоторое время, прежде чем поступит ответ: Ден не ведал, где сейчас находится король, и гонцу могли потребоваться недели на поиски.

Рагна направился прямиком к дому Мегантрит.

Она сразу увидела сына. Он сидел за столом и ел кашу ложкой под присмотром своей бабушки Гиты и Мегантрит, а также двух служанок. Рагну ожидало потрясение: она вдруг поняла, что Ален больше не младенец — он стал выше ростом, темные волосы отросли, лицо потеряло младенческую пухлость. Нос и подбородок у него были в точности как у всех мужчин из рода Уигельма.

— О, Ален, как ты изменился! — воскликнула она и расплакалась.

Гита с Мегантрит испуганно обернулись.

Рагна подошла к столу и села рядом с сыном. Ален задумчиво смотрел на нее своими большими голубыми глазами, и было непонятно, узнал он ее или нет.

Гита и Мегантрит молчали.

— Ты меня помнишь, Ален? — спросила Рагна с замиранием сердца.

— Мама, — ответил он деловито, как если бы искал нужное слово и был удовлетворен тем, что нашел его, а затем сунул в рот очередную ложку каши.

Облегчение накатило волной.

Рагна вытерла слезы и повернулась к другим женщинам. Глаза Мегантрит были красными — видно, наложница долго рыдала, — а вот Гита вряд ли уронила хоть одну слезинку, но и ее лицо было неестественно бледным, а губы подрагивали. По-видимому, новости достигли и двора. Уигельм был злодеем, но Гита рожала его и растила, а Мегантрит он возвысил как свою любовницу, и обе женщины его оплакивали, каждая по-своему. Рагна им не сочувствовала: они тоже были причастны к той жестокой затее, когда Алена бессовестно отняли у матери. Нет, они не заслуживали сострадания.

Рагна твердо произнесла:

— Я пришла забрать моего ребенка.

Никто не возразил.

Ален отложил ложку и перевернул миску, показывая, что та пуста.

— Все, — сказал он и поставил миску обратно на стол.

Гита выглядела поникшей. Все ее хитрости и уловки в конце концов обернулись ничем, и это, похоже, сильно ее изменило.

— Мы были жестокими с тобой, Рагна. С нашей стороны было неправильно отнимать у тебя ребенка.

Такого Рагна не ожидала — и не была готова принять ее раскаяние за чистую монету.

— Надо же, как удобно! — фыркнула она. — Поняла, что я все равно его заберу, верно?

— Прошу, не уподобляйся нам. Не лишай меня моего единственного внука.

Рагна не ответила. Она глядела на Алена, который не сводил с нее глаз.

Она подалась к нему, а он вытянул руки, чтобы его подняли. Она посадила его себе на колени. Мальчик был тяжелее, чем она помнила, теперь уже на руках долго не поносишь. Он прижался к ней, положил голову ей на грудь, и она ощутила тепло его маленького тела через шерсть платья. Погладила сына по волосам, и тут от ворот донесся многоголосый гомон.

Рагна догадалась, что прибыл Ден со своими воинами. Она встала, продолжая обнимать Алена, и пошла на шум.

Ден шагал по двору в сопровождении вооруженных мужчин. Рагна присоединилась к нему. У большой залы ожидала толпа горожан.

Они остановились у дверей и повернулись лицом к людям.

Впереди встали рядком все влиятельные особы города, в том числе епископ Уинстен, и Рагна не поверила своим глазам, когда его увидела: он исхудал, постоянно сутулился, а руки у него дрожали, как у дряхлого старца. Его лицо, когда он уставился на Рагну, выражало беспредельную ненависть, но было ясно — Уинстен слишком слаб, чтобы впредь строить козни, казалось, он сам это понимает и оттого злится еще сильнее.

Помощник Дена Уигберт громко хлопнул в ладоши.

Гомон стих.

— Люди! — произнес Ден. — Мы хотим сделать объявление.

42

Октябрь 1006 г.

Король Этельред вершил суд в соборе Винчестера, перед толпой владетелей, закутанных в меха, — надвигалась зима.

К искренней радости Рагны, он подтвердил все, что предлагал шериф Ден.

Гарульф пытался возражать, его возмущенные вопли эхом отражались от каменных стен.

— Я сын элдормена Уилвульфа и племянник элдормена Уигельма! А Ден простой шериф, в нем нет и капли благородной крови!

Можно было ожидать, что собравшиеся в соборе таны согласятся с ним, ведь все они хотели, чтобы их сыновья наследовали отцам во власти. Однако большинство танов отмолчалось.

Этельред напомнил Гарульфу:

— Ты потерял половину своего воинства в одном сражении в Девоне.

«У королей долгая память», — подумала Рагна. Таны одобрительно загудели: они тоже помнили тот разгром.

— Больше такого не будет! — пообещал Гарульф.

Король кивнул:

— Верно, потому что тебе впредь не водить войско в битву. Элдорменом станет Ден.

Гарульфу хватило ума сообразить, что спорить бесполезно, и он заткнулся.

«Дело не только в проигранной битве, — размышляла Рагна. — Семья Гарульфа добрый десяток лет снова и снова бросала вызов королевской власти: не подчинялась приказам, отказывалась платить виру. Долго казалось, что им все на свете сходит с рук, но теперь уже очевидно, что их вольница закончилась. Все же справедливость существует, хотя жаль, конечно, что на ее восстановление потребовалось столько времени».

Королева Эмма, сидевшая рядом с королем, наклонилась и что-то прошептала мужу. Тот кивнул и обратился к Рагне:

— Слышал, тебе вернули твоего сына, дама Рагна.

— Так и есть, милорд король.

Этельред возвысил голос:

— Никто не смеет покушаться на детей дамы Рагны.

Король всего-навсего подтвердил свершившийся факт, но было приятно и полезно, что королевское решение прозвучало прилюдно. Это внушало уверенность в будущем.

— Благодарю, милорд король, — сказала она.

После суда новый епископ Винчестерский задал пиршество. Среди гостей был и предыдущий епископ Альфаг, прибывший из Кентербери. Рагне очень хотелось поговорить с ним по поводу Уинстена, которого за все прегрешения следовало лишить епископства, а единственным человеком, который мог отнять сан у церковника такого положения, был архиепископ Кентерберийский.

Она гадала, как лучше устроить встречу, но Альфаг подошел к ней сам.

— Миледи, в прошлый раз ты мне сильно помогла, — начал он.

— Да? Не уверена, что понимаю.

— Это ведь ты распустила слух о постыдной болезни епископа Уинстена.

— Я пыталась сохранить свое участие в тайне, однако Уинстен, похоже, все равно узнал.

— Что ж, я благодарен тебе, ибо этот слух помешал ему стать архиепископом Кентерберийским.

— Всегда рада помочь.

— Значит, ныне ты осела в Кингсбридже?

— Там мой дом, но я много путешествую.

— С тамошним приорством все хорошо?

— Просто отлично! — Рагна улыбнулась: — Девять лет назад это была деревушка под названием Дренгс-Ферри, в ней насчитывалось всего пять или шесть домов. А теперь это город, оживленный и процветающий, и всем этим местные обязаны приору Олдреду. Он замечательный человек. Кстати, это он первым предупредил меня, что Уинстен метит в архиепископы.

Рагна думала попросить Альфага избавиться от Уинстена, но действовать следовало осторожно. Архиепископ, в конце концов, мужчина, а все мужчины терпеть не могут, когда женщины указывают, как им поступать. Раньше она порой забывала об этом, и многие ее начинания проваливались. Поэтому теперь Рагна зашла издалека:

— Надеюсь, милорд, ты посетишь Ширинг до возвращения в Кентербери.

— Есть какая-то особая причина?

— Горожане обрадуются твоему приезду. А ты сам, если захочешь, сможешь пообщаться с Уинстеном.

— Как его здоровье?

— Не слишком хорошо, но я не вправе судить, конечно, — проговорила она с показным смирением. — Тебе лучше составить собственное мнение.

Рагна знала, что мужчины редко сомневаются в правильности суждений, вынесенных самостоятельно.

Альфаг кивнул:

— Так и порешим. Я навещу Ширинг.

* * *

Побудить его приехать в город — это только начало.

Архиепископ Альфаг был монахом, поэтому остановился он в аббатстве Ширинга. Рагна сокрушенно вздохнула: она-то хотела, чтобы Альфаг выбрал епископский дом — и вдоволь налюбовался на Уинстена при личном общении.

Уинстену полагалось пригласить Альфага отобедать, однако Рагне донесли, что епископ передал через архидьякона Дегберта неискренние извинения: мол, он и рад бы уважить архиепископа, но не считает возможным отрывать гостя от монашеских бдений. По всей видимости, Уинстен спятил не окончательно: бывая в здравом уме, он проявлял привычные хитрость и изворотливость.

Рагна попросила шерифа Дена пригласить архиепископа к себе и поговорить за столом насчет Уинстена, но ее ждало новое разочарование: теперь уже Альфаг отказался. Он и вправду умерщвлял плоть, как подобало монахам, а потому предпочел изысканным угощениям тушеного угря с чечевицей в компании монастырской братии под чтение отрывков из жития святого Свитуна.

Рагна начала опасаться, что двое церковников могут вообще не встретиться, и тогда все ее замыслы пойдут прахом. Однако архиепископу, который посещал какой-либо город, полагалось провести службу в местном соборе в воскресенье, а Уинстен был обязан присутствовать, поэтому, к ее облегчению, соперники наконец-то сошлись лицом к лицу.

На службе было многолюдно: собрался едва ли не весь город. Уинстен выглядел скверно, даже хуже, чем когда Рагна видела его на следующий день после смерти Уигельма: совсем поседел, ходил, опираясь на трость. К сожалению, этого было недостаточно, чтобы его прогнать: добрая половина епископов, знакомых Рагне, отличалась преклонным возрастом и едва стояла на ногах.

Рагна верила в христианские ценности и признавала заслуги религии в развитии общества. Обычно о таком она не задумывалась, но, бывая на службах в храме, неизменно проникалась ощущением важности человеческого удела в Божьем творении.

На сей раз она не могла полностью сосредоточиться, и ее мысли то и дело обращались к коварному Уинстену. Она боялась, что епископ вполне может выстоять службу, никак не проявив своего безумия. Он выполнял все положенные действия механически, как затверженный урок, и пока не допускал ошибок.

Она наблюдала за преподнесением Святых Даров и думала о том, что Иисус пожертвовал собой ради прощения грешников. Сама Рагна уже открылась Олдреду, созналась в убийстве перед приором, который одновременно был священником и монахом. Он сравнил ее с ветхозаветной Юдифью, которая отрезала голову ассирийскому полководцу Олоферну[56]. Прибавил, что история учит: даже убийца может рассчитывать на прощение, — наложил епитимью и даровал отпущение грехов.

Служба продолжалась, а Уинстен по-прежнему вел себя прилично. Рагна расстроилась. Она заманила Альфага в Ширинг, но, судя по всему, это было напрасно.

Священники двинулись к дверям храма. Внезапно Уинстен отступил в сторону и присел на корточки. Альфаг озадаченно воззрился на него. Епископ задрал подол своей мантии — и испражнился на каменный пол.

Лицо Альфага выражало неподдельный ужас.

Все заняло несколько мгновений. Уинстен встал, поправил мантию и присоединился к процессии.

— Так гораздо лучше, — сообщил он.

Люди оторопело глядели на то, что он оставил позади.

Рагна удовлетворенно вздохнула:

— Прощай, Уинстен.

* * *

В Кингсбридж Рагну сопровождал архиепископ Альфаг, возвращавшийся в Кентербери. С ним было приятно разговаривать: он был умен, образован, верил истово, но проявлял терпимость к инакомыслию. Более того, он был знаком с нежными латинскими стихами Алкуина[57], на которых Рагна выросла. Только теперь она осознала, что отвыкла читать стихи. Поэзию вытеснили из ее жизни насилие, роды и годичное заточение. Быть может, скоро настанет время, когда она снова сможет читать стихи.

Альфаг немедленно изгнал Уинстена, но, пребывая в растерянности относительно дальнейшей судьбы безумного епископа, спросил совета у Рагны, и та посоветовала временно заключить Уинстена в охотничьем домике, где когда-то сама провела целый год. Такое стечение обстоятельств изрядно забавляло.

Дорога в Кингсбридж воспринималась как возвращение домой, и это было странно, ведь она прожила в здешних краях малую часть своей жизни. Тем не менее именно здесь она чувствовала себя в безопасности. Быть может, причина состояла в том, что городом управлял Олдред. Он уважал закон и справедливость, не пытался судить обо всем с точки зрения личного интереса или интересов приорства. Вот бы все на свете были такими, как настоятель Кингсбриджа!

Она заметила огромную яму в земле на том месте, где Олдред намеревался поставить новую церковь. Вокруг громоздились штабеля бревен и груды камней. Похоже, Олдред решил, что отсутствие Эдгара — не повод откладывать строительство.

Рагна поблагодарила Альфага за компанию и направилась к своему дому, стоявшему напротив строительной площадки, а архиепископ двинулся дальше, туда, где высились строения монастыря.

По зрелом размышлении она решила не перебираться в бывший дом Уилфа в Ширинге. Ей куда больше нравилось в Кингсбридже, а заниматься повседневными вопросами владений можно где угодно.

Недалеко от дома, который все больше и больше приобретал черты, подобающие двору элдормена, Астрид радостно зафыркала. Мгновение спустя навстречу выбежали дети — четверо сыновей Рагны и две дочери Кэт. Рагна спрыгнула с седла и обняла ребятишек.

Ее переполнили странные чувства, которые она затруднилась было определить, но потом поняла, что просто счастлива.

Такого не случалось уже давно.

* * *

Деревянное здание, служившее когда-то монастырем, теперь сделалось домом Олдреда. Настоятель приветствовал архиепископа, а Альфаг дружески пожал ему руку и поблагодарил за помощь в обретении сана.

— Уж прости, милорд, — не удержался Олдред, — но не могу не сказать, что мною двигало стремление угодить Господу, а не услужить тебе.

— Это еще более лестно. — Альфаг с улыбкой сел на скамью, отказался от вина и взял горсть орехов: — Ты был прав насчет Уинстена. Он совсем обезумел.

Олдред вопросительно приподнял бровь.

— Он наложил кучу на службе в соборе Ширинга.

— На глазах у всех?

— Вот именно. На глазах у клира и нескольких сотен прихожан.

— Господь всемогущий! — перекрестился Олдред. — Хоть извинился?

— Просто сказал, что так гораздо лучше.

Олдред рассмеялся, но тут же спохватился:

— Прости, милорд, но это и вправду смешно — и грустно.

— Я его изгнал. Пока епископа замещает архидьякон Дегберт.

Олдред нахмурился:

— Я невысокого мнения о Дегберте. До меня он возглавлял здешний монастырь.

— Знаю. Я сам ему не верю и сразу предупредил, чтобы на епископство он не надеялся.

Приор удовлетворенно кивнул:

— А кого же ты прочишь на место Уинстена?

— Я думал о тебе.

Олдред опешил:

— Но я же монах.

— Я тоже, — ответил Альфаг.

— Но как же… монастырь и все остальное… Я ведь настоятель…

— Сын мой, Господь явно хочет, чтобы ты двигался дальше.

Олдред покачал головой. Жаль, что у него не было времени подготовиться к такому разговору. Быть епископом — это большая честь и широкие возможности нести слово Божье. Но разве возможно покинуть Кингсбридж? Как же новая церковь, как же сам город? Кто позаботится о них, когда займет его место?

Перебраться в Ширинг… Сможет ли он осуществить свою мечту там? Сможет ли превратить тамошний собор в средоточие познания и обучения? Сначала придется как-то справиться со священниками, обленившимися и погрязшими в разврате при попустительстве Уинстена. Да, разумеется, можно прогнать всех этих священников и заменить их монахами, по примеру Эльфрика, предшественника Альфага в Кентербери. Но монахи Ширинга подвластны настоятелю Хильдреду, давнему врагу Олдреда. Нет, переезд в Ширинг отбросит дело на годы назад.

— Признаться, я польщен и горд оказанной честью, милорд архиепископ, но вынужден отказаться. Я не могу покинуть Кингсбридж.

Альфаг не стал прятать досаду:

— Горько это слышать, сын мой. Ты способен далеко пойти, однажды, полагаю, обретешь мой сан, но тебе никогда не подняться высоко, если будешь отсиживаться в Кингсбридже.

Олдред призадумался. Немногие священнослужители остались бы равнодушными к таким раскладам. Внезапно его посетила новая мысль.

— Милорд, — проговорил он, рассуждая вслух, — а возможно ли перенести епархию в Кингсбридж?

Альфаг неопределенно повел плечами, свыкаясь с этим новшеством:

— Конечно, я располагаю властью так поступить, но у тебя нет достаточно большой церкви.

— Я строю новый храм, просторный и величественный. Пойдем покажу.

— Я видел яму, когда въезжал в город. Сколько времени займет строительство?

— Службы можно начинать задолго до того, как стройка окончательно завершится. Крипту уже выкладывают. На первых порах службы можно проводить там.

— Кто отвечает за строительство?

— Я звал Эдгара, здешнего строителя, но он отказался. Мне нужны норманны, они славятся своим мастерством.

Альфаг все еще сомневался:

— Пока идет стройка, ты согласен наезжать в Ширинг по крупным праздникам — на Пасху, мидсоммер, Рождество? Скажем, шесть раз в год?

— Да, милорд.

— Я готов вручить тебе письмо с обещанием сделать Кингсбридж епархией, когда ты достроишь новую церковь. Годится?

— Конечно.

Альфаг улыбнулся:

— А ты умеешь торговаться, сын мой. Это радует.

— Спасибо на добром слове, милорд. — Внутренне Олдред ликовал: епископ Кингсбриджа — в сорок два года!

— Ладно. — Альфаг тяжко вздохнул: — Все же, как быть с Уинстеном?

— Где он сейчас?

— Под замком в старом охотничьем домике Уилвульфа.

Олдред нахмурился:

— Негоже держать епископа в заточении.

— Согласен. К тому же сохраняется опасность того, что Гарульф или Дегберт попытаются его выкрасть.

Лицо Олдреда прояснилось.

— Придумал! Я знаю подходящее местечко.

* * *

Под вечер Рагна стояла на мосту Эдгара, вслушивалась в неумолчное журчание реки и любовалась пламенеющим закатом, вспоминая тот день, когда прибыла сюда впервые — измученная, замерзшая, промокшая, в грязной одежде, отчаянно желавшая отыскать крышу над головой на ночь, но сильно смущенная видом неказистой деревеньки. Как все изменилось!

На берегу Острова прокаженных неподвижно стояла цапля, таращась в воду, похожая на каменное надгробие. Пока Рагна наблюдала за птицей, на реке появилась лодка, быстро идущая вверх по течению. Рагна прищурилась, заслонила глаза ладонью. Четверо гребцов, на носу одинокая фигура. Должно быть, везут кого-то в Кингсбридж: уже слишком поздно, чтобы плыть дальше, скоро стемнеет.

Лодка пристала к берегу у таверны. Рагна разглядела черного пса, который замер на носу рядом с одинокой фигурой, вся поза животного выражала настороженность. В облике гостя вдруг почудилось что-то знакомое, сердце почему-то забилось чаще. Чем-то этот незнакомец смахивал на Эдгара, но она вполне могла ошибиться, принять желаемое за действительное.

Она поспешно покинула мост, спустилась к берегу, очутилась в глубокой тени деревьев. Теперь, когда закатное солнце ее не слепило, она видела гораздо лучше. Путник спрыгнул с лодки — пес молча последовал за ним — и стал привязывать веревку. Наконец Рагна поняла: это и вправду он.

Осознание было сладостным и почти болезненным. Она узнала широкие плечи, уверенность в движениях, ловкость рук и поворот головы. Ее захлестнула радость, настолько сильная, что даже перехватило дыхание.

Рагна двинулась к таверне, подавляя порыв побежать. Затем остановилась, пораженная ужасной мыслью. Сердце уверяло, что ее возлюбленный вернулся и отныне все будет хорошо, но разум твердил иное. Она вспомнила тех двух монахов, которых отправляли за Эдгаром в Нормандию. Старший из них, Уильям, тогда сказал, что Эдгар, по слухам, собирался жениться на дочери каменотеса и со временем стать мастером. Наверняка так и случилось, ведь это Эдгар, он всегда добивается своего. Причем Рагна ничуть не сомневалась, что он никогда не бросит женщину, на которой женился.

Но если он женат, то почему вернулся?

Теперь радость в сердце вытеснил страх, но она заставила себя идти дальше. Уже можно было разглядеть, что на Эдгаре плащ тонкой шерсти, оттенка рдяной осени и дорогой на вид, судя по всему, в Нормандии он не бедствовал.

Эдгар привязал лодку и повернулся. Рагна как раз успела подойти достаточно близко для того, чтобы рассмотреть столь знакомый цвет глаз. В его лицо она вглядывалась столь же пристально, как та цапля в воду. Промелькнула тень беспокойства, и она поняла, что Эдгар, подобно ей самой, гадал, пережила ли их любовь трехлетнюю разлуку. Затем он что-то прочел в ее глазах, догадался о ее чувствах — и расплылся в улыбке, которая осветила все его лицо.

Мгновенно она оказалась в его объятиях. Он обнял ее так сильно, что стало больно. Она прижала ладони к его щекам и страстно поцеловала в губы, жадно вдыхая подзабытый, но такой знакомый запах его тела. Не размыкала объятий долго-долго, словно смакуя восторг телесного соприкосновения.

Наконец отпустила и проговорила:

— Я люблю тебя больше жизни.

— Очень рад, — тихо ответил он.

* * *

В ту ночь они были близки пять раз.

Эдгар и не подозревал, что такое вообще возможно. Они познали друг друга, потом повторили, потом задремали, а когда проснулись, то сплелись снова. Среди ночи мысли Эдгара блуждали, он думал об архитектуре, о Кингсбридже, об Уинстене с Уигельмом, затем вспомнил, что наконец-то воссоединился с Рагной, и она здесь, рядом, обоим опять захотелось нежности, и так случился четвертый раз.

Разговаривали они тихо, чтобы не разбудить детей. Эдгар рассказал Рагне о Клотильде, дочери мастера-каменотеса.

— Знаешь, я повел себя непорядочно, хоть и не желал ей зла, — грустно поведал он. — Мне следовало открыться ей с самого начала, признаться, что никогда не женюсь, даже если посулят королевский трон. Я лукавил перед самим собой, притворялся, что она мне нравится, и смотрел на нее с желанием, а она принимала мой обман за чистую монету. — Он всмотрелся в лицо Рагны: — Быть может, зря я этим с тобою делюсь, прости.

— Мы должны рассказывать друг другу все, — возразила она. — Что побудило тебя вернуться?

— Твой отец. Он так разозлился, когда узнал, что Уигельм тебя бросил! Накинулся на меня, будто я был в этом виноват. А я просто радовался, что вы развелись.

— Почему ты так долго добирался сюда?

— Мой корабль унесло ветром, очутились в самом Дублине. Я боялся, что викинги убьют меня из-за дорогого плаща, но они приняли меня за богатого человека и пытались продать мне рабов.

Она крепко его обняла:

— Я так рада, что ты уцелел.

Сквозь ставни пробивался серый утренний свет.

— Олдред нас упрекнет — по его меркам, мы предаемся блуду.

— Люди, спящие вместе, вовсе не обязательно блудят.

— Согласен. Но в нашем случае ни Олдред, ни кто другой в Кингсбридже не усомнится в том, чем мы занимались.

Она хихикнула:

— По-твоему, все настолько очевидно?

— Угу.

Рагна вдруг стала серьезной:

— Мой любимый Эдгар, ты женишься на мне?

Он счастливо улыбнулся:

— Конечно. Давай сделаем это прямо сегодня.

— Мне нужно одобрение Этельреда. Я не хочу обижать короля. Придется потерпеть.

— Пока он узнает, пока ответит — это недели две-три. Хочешь сказать, все это время мы будем жить по отдельности? Я с ума сойду!

— Не все так страшно. Если мы дадим клятву друг другу, и все это узнают, никто не упрекнет нас в совместном проживании — разве что Олдред. А он, я полагаю, нахмурится, но шум поднимать не станет.

— Ты уверена, что король одобрит твое прошение?

— Почти уверена. Вот был бы ты хотя бы из мелкой знати…

— Я простой строитель.

— Ты богатый человек и достойный подданный, а я могла бы одарить тебя кое-какими владениями и сделать таном. Терстан из Лордсборо недавно скончался, ты мог бы занять его место.

— Эдгар из Лордсборо, значит?

— Тебе нравится?

— Ты нравишься мне больше, — сказал он.

И они прильнули друг к другу в пятый раз.

43

Январь 1007 г.

На строительной площадке собралось множество людей. Большинство копало землю и подносило материалы. Мастера, выписанные Эдгаром из Англии, Нормандии и других краев, возводили мастерские и ставили навесы, под которыми могли работать с деревом и камнем в любую погоду. Сам храм обзавелся нижним рядом стены в день Благовещения, 25 марта, когда стало понятно, что строительному раствору больше не грозит опасность от ночных морозов.

Эдгар поставил неподалеку собственную мастерскую, где чертил схемы прямо на земле. Пергамент был слишком дорогим удовольствием, поэтому поступили проще: выкопали неглубокую яму, размерами двенадцать на шесть футов, залили ее раствором, а дальше мастер, работая то линейкой, то острым металлическим наконечником, то циркулем, нарисовал в растворе все колонны и арки, которые предполагалось построить. Со временем раствор серел, поэтому новые рисунки можно было наносить прямо поверх старых, хотя царапины оставались годами.

Рядом с мастерской Эдгар построил временный домик, по сути, крышу на четырех столбах, чтобы дождь не отрывал от работы. Он как раз стоял на коленях и глядел на линии в растворе, когда появилась Рагна.

— Прибыл гонец от короля Этельреда, — сказала она.

Эдгар встал, сам не свой от волнения:

— Что говорит король?

— Он говорит: да!

* * *

Олдред беседовал с настоятельницей Агатой, пока прокаженных кормили обедом. Сестра Фрит возблагодарила Господа за ниспосланную пищу, а затем страждущие, мужчины и женщины вместе, столпились у стола с деревянными мисками.

— Не толкайтесь! — надсаживалась Фрит. — Еды хватит на всех. Последние голодными не останутся!

Ее никто не слушал.

— Как он? — спросил Олдред.

Агата пожала плечами:

— Грязный, жалкий, безумный — как большинство из них.

Став епископом, Олдред разогнал всех приспешников Уинстена из ширингского собора, в том числе архидьякона Дегберта, который в итоге отбыл деревенским священником в Уигли. Вместо них пришли монахи из Кингсбриджа, старшим над которыми сделали брата Годлеова. А по дороге домой Олдред забрал бывшего епископа Уинстена из охотничьего домика и отвез в обитель на Острове прокаженных. Сейчас Уинстен, заодно с прочими, явился за едой.

Облаченный в лохмотья, худой и сгорбленный, он был весь в грязи, от головы до босых ног. Должно быть, он мерз, но старался этого не показывать. Монахиня наполнила его миску густой мясной похлебкой с овсом, и он быстро съел все, что было в миске, вылавливая кусочки мяса черными от грязи пальцами.

Потом его взгляд на мгновение прояснился, он узнал Олдреда — и направился к нему и настоятельнице.

— Меня не должно быть здесь. Произошла ужасная ошибка.

— Все в порядке. — Олдред не знал, насколько Уинстен его понимает, и старался говорить просто: — Ты причинил много зла, убивал, мошенничал и блудил, похищал людей. Тебя отправили сюда за твои грехи.

— Но я же епископ Ширингский! Я стану архиепископом Кентерберийским! Все решено, слышите? — Уинстен заозирался по сторонам: — Где я? Как я сюда попал? Не могу вспомнить…

— Я привез тебя. И ты больше не епископ. Епископ перед тобой.

Уинстен заплакал:

— Это несправедливо! Так не должно быть.

— Господь воздает по заслугам. Прими и смирись.

* * *

Рагна с Эдгаром поженились в Ширинге.

Празднество устроил элдормен Ден. В это время года свежей еды было мало, и Ден велел угощать гостей соленой говядиной с бобами, а еще выкатил десяток бочек эля и сидра.

Прибыли важные люди со всего запада Англии, и почти весь город собрался на вершине холма. Эдгар бродил между гостями, здоровался, принимал поздравления и обнимался с теми, кого не видел много лет.

На торжестве присутствовали дети Рагны, все четверо. «К концу дня у меня будут жена и четыре пасынка», — подумал Эдгар — и подивился этому ощущению.

Гул голосов как-то изменился, послышались восхищенные возгласы. Эдгар обернулся, увидел Рагну — и на мгновение будто забыл, как дышать.

На ней было платье насыщенного темно-желтого цвета с расклешенными рукавами, отделанными узорчатой тесьмой, а сверху она накинула другую одежду, без рукавов, темно-зеленой шерсти. Ее шелковый головной убор отливал каштановым — любимый оттенок! — и в ткань вплетались золотые нити. Великолепные рыжевато-золотистые волосы ниспадали на плечи водопадом. В тот миг она показалась Эдгару прекраснейшей на свете.

Она подошла и взяла руки Эдгара в свои. Он смотрел в глаза Рагны, цвета морской волны, и не верил, что обрел такое сокровище.

— Я, Эдгар из Кингсбриджа и Лордсборо, беру тебя, Рагна из Шербура и Ширинга, в свои жены и клянусь любить тебя, заботиться о тебе и быть верным до конца своих дней.

Рагна ответила тихо, с улыбкой на губах:

— Я, Рагна, дочь графа Хьюберта Шербурского и владетельница Ширинга, Кума и долины Оутен, беру тебя, Эдгар из Кингсбриджа и Лордсборо, в свои мужья и клянусь любить тебя, заботиться о тебе и быть верной до конца своих дней.

Олдред, в епископской мантии и с большим серебряным наперсным крестом, благословил их брак на латыни.

Новобрачным полагалось поцеловаться. Эдгар давно этого ждал и не собирался торопиться. Они целовались и раньше, но теперь впервые сделают это как муж и жена, и все будет иначе, ведь они обещали любить друг друга вечно.

Он взглянул на жену. Та разгадала его намерения — это случалось довольно часто — и покорно ждала с улыбкой на устах. Эдгар медленно наклонился и припал к ее губам. Все захлопали в ладоши.

Он обнял ее обеими руками и нежно притянул к себе, ощущая, как она прижалась к его груди. Они приоткрыли губы и нерешительно соприкоснулись языками, исследуя друг друга, словно в первый раз, как подростки. Эдгар почувствовал, как Рагна подалась ему навстречу всем телом, а зеваки захохотали и разразились одобрительными выкриками.

Накатила страсть, усмирить которую оказалось непросто. Он хотел осязать каждый дюйм ее тела — и точно знал, что она испытывает схожее желание. На мгновение он забыл о зрителях и поцеловал ее, будто они были одни, но громкий смех и радостные вопли заставили его спохватиться, и в конце концов он прервал поцелуй.

Она не отводила взгляда, и Эдгар испугался, что не сдержится и расплачется.

— До конца дней! — пробормотал он, повторяя последние слова клятвы.

На ее глазах выступили слезы.

— До конца наших дней, любимый!

Выражение благодарности

Так называемые темные века оставили после себя мало свидетельств — мало сохранилось записей и изображений, а почти все здания тогда строились из дерева, которое сгнило за тысячу лет. Перед автором открывается простор для догадок и произвольных толкований — простор куда шире того, с которым имеют дело, обращаясь к предшествующей эпохе Римской империи или к последующей эпохе Средневековья. Соответственно, выражая благодарность моим консультантам, я не могу не отметить, что не всегда следовал их советам.

В первую очередь благодарю Джона Блэра, Дэйва Гринхала, Николаса Хайэма, Карен Джолли, Кевина Лихи, Майкла Льюиса, Генриетту Лейзер, Гая Пойнтса и Леви Роуча.

Как обычно, в исследованиях мне помогал Дэн Старер из Отдела исследований при авторской ассоциации Нью-Йорка.

Выражаю признательность за помощь в поездках Раймонду Армбристеру из церкви Святой Марии в Сихэме, Веронике Дюбуа из Руанского собора, Фанни Гарб и Антуану Верни из Музея гобеленов Байе, Дайан Джеймс из церкви Святой Троицы в Грейт-Пакстон, Эллен Мари Несс из Музея кораблей викингов, Урдии Сиаб, Мишелю Жанну и Жану-Франсуа Кампарио из аббатства Фекан.

Было приятно познакомиться с Дженни Эшби и командой «Инглиш компэнионс».

Благодарю своих редакторов Брайана Тарта, Чериз Фишер, Джереми Треватана, Сьюзан Опи и Филлис Гранн.

Из членов семьи и друзей черновик рукописи читали и давали мне советы Джон Клэр, Барбара Фоллетт, Мари-Клэр Фоллетт, Крис Маннерс, Шарлотта Квелч, Иэн Тернер и Ким Тернер.

Примечания

1

Тан (также тэн) — дворянский титул в англосаксонской Англии. Танами именовались владетели, получавшие земли от короны и обязанные при необходимости нести военную службу и уплачивать подати в королевскую казну. Помимо короля, наделять своих соратников землями и тем самым превращать в танов имели право также эрлы (англосаксонские графы). Титул и полномочия тана считались наследственными, но наследование предусматривало королевское одобрение. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Барбит — щипковый струнный инструмент, разновидность лиры.

3

Тралл (также трэлл) — в англосаксонской Англии раб или зависимый человек.

4

В англосаксонской Англии титул знатного человека, власть которого в конкретной местности не зависела от одобрения короны. Элдормены собирали ополчения и предпринимали военные походы, вершили суд и взимали подати. Позднее этот титул был вытеснен титулом «эрл» (граф).

5

Здесь и далее под «англами» и «англичанами» имеются в виду англосаксы — преобладающее население острова Англия в тот исторический период, о котором идет речь. На остров они прибыли с континента (завоевание длилось почти два столетия) и оттеснили на север и запад местные племена кельтов-бриттов.

6

Праздник середины лета, обычно приурочивался к летнему солнцестоянию; также календарная дата годового аграрного цикла, день расчетов крестьян с землевладельцами.

7

В британской и ирландской традиции четверные, или квартальные (англ. quarter days) дни делили год на четыре отрезка. В эти дни, приуроченные к религиозным праздникам, близко к равноденствиям и солнцестояниям, полагалось нанимать слуг, начинать или продолжать после перерыва учебу и выплачивать подати и ренту.

8

Следует отметить, что в описываемую эпоху Михайлов день отмечали, скорее, 11 октября (так называемый старый Михайлов день), а дата 29 сентября утвердилась постепенно благодаря распространению католицизма (это дата освящения римской базилики Святого Михаила в V в.). Также нужно различать Михайлов день в православии и католицизме — в православном календаре архангела Михаила чествуют 21 ноября.

9

Согласно представлениям той эпохи, один акр равнялся по площади участку земли, который человек был в состоянии вспахать за один день при помощи плуга.

10

Имеется в виду мушмула разновидности Mespilus germanica, чрезвычайно популярная в свое время в Западной Европе.

11

В григорианском и юлианском календарях «нулевой» год отсутствует, что до сих пор провоцирует некоторое количество «арифметических» споров вокруг летоисчисления (достаточно вспомнить недавние обсуждения точной даты начала XXI столетия).

12

По сей день эта расхожая точка зрения преобладает, поскольку опирается на принятое летоисчисление (первый год новой эры = первый год земной жизни Христа). Однако в библеистике сегодня принято относить рождение Христа к VI–IV вв. до н. э.

13

Букв. «хранителя», от лат. Armarium — хранилище (ларец) для книг.

14

Имеется в виду Евлалия из Мериды, раннехристианская мученица, пострадавшая от гонений при римских императорах Диоклетиане и Максимиане. Житие святой (так называемая «Секвенция святой Евлалии») датируется приблизительно 880 г. и считается древнейшим из сохранившихся житийных текстов на старофранцузском языке.

15

Элегия анонимного автора, один из блестящих образцов древнеанглийской поэзии (существует современный русский перевод В. Г. Тихомирова).

16

Согласно многочисленным апокрифам, этот человек («Благоразумный разбойник») на кресте раскаялся и искренне уверовал в божественность Иисуса; тем самым он стал первым праведником, очутившимся в раю.

17

В североевропейской традиции висы — разнообразные подвески и кулоны.

18

Авторское допущение: Скади не входила в «общепринятый» северный пантеон, и вряд ли героиня, при всей своей начитанности, могла отождествлять себя с этой великаншей-«повелительницей лыж».

19

Историческая область в устье рек Рейн, Маас и Шельда; позднее здесь возникли Бельгия и Нидерланды. В 800–1000 гг. эта приморская область неоднократно подвергалась набегам викингов.

20

Ин. 21:17.

21

По всей видимости, подразумевается сражение с викингами в 987 г., когда воины ярла Оттира, согласно «Англосаксонской хронике», разграбили этот портовый город.

22

Староста в англосаксонской Англии — «рив», а представитель короля в конкретной местности — иначе «главный староста» («рив местности») — звался шерифом.

23

Анонимное сочинение на греческом языке, некоторые Отцы Церкви приписывали его апостолу Варнаве. Позднее было отнесено к апокрифам, но важно не путать это сочинение с псевдоапокрифическим Евангелием от Варнавы, составленным приблизительно в XV столетии.

24

В прозвище, которого удостоился этот король от подданных, заложена саркастическая шутка, поскольку его имя означает «разумный, опирающийся на благие советы».

25

Помимо монет достоинством в 1 пенни, в англосаксонской Англии имели хождение монеты в 2 пенни, которые назывались пенсами (мн. ч. от «пенни»).

26

Имеется в виду святая Агата Сицилийская, раннехристианская мученица, которую принуждал к браку римский префект; согласно «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, когда Агата отвергла ухаживания, ее обвинили в «запретном богопочитании» и посадили в тюрьму, где она впоследствии и скончалась от пыток.

27

Имеется в виду святой Бриок (Бриак), ирландец по происхождению, прибывший в Бретань вместе с валлийскими монахами в V в. Римско-католическая церковь причисляет его к семи святым основателям Бретани, окрестившим этот полуостров.

28

В англосаксонской Англии округа (ширы, будущие графства) делились на «сотни»; согласно одной из версий, под «сотней» подразумевалось, что эта территория должна при необходимости представить сотню мужчин с вооружением в ополчение.

29

То есть гостию — хлебец из пресного теста, должным образом освященный и ставший тем самым частью Святых Даров.

30

Правило (или Правила) святого Бенедикта — книга заповедей монастырской жизни, составленная Бенедиктом Нурсийским, устав западного монашества. На русский язык переведена как «Устав преподобного Венедикта».

31

По Библии Вавилон считался воплощением порока и разврата.

32

Wilmundus Pistor (лат.) — Вильмунд-пекарь.

33

Ин. 8:11.

34

Имеются в виду «Беседы на Евангелия» Отца Церкви Григория I Великого.

35

В литургическом каноне завершающая служба, иначе комплеторий.

36

Согласно «Дигестам» (своду римского права, составленному в Византии), простые воины притязали на одежду казненных. Впоследствии эта игра в кости под распятием вошла в визуальный канон христианства и часто изображалась на иконах.

37

Мф. 5:39.

38

В западном литургическом каноне рассветная служба.

39

Мк. 2:17.

40

Имеется в виду королевство бриттов на юге Шотландии.

41

Мф. 7:7–8.

42

В Античности подросток — близкий, интимный друг взрослого мужчины.

43

По преданию, святого Себастьяна, обвиненного в проповедовании христианства, расстреляли из луков. Свадьба в Кане Галилейской — евангельский эпизод, первое чудо Иисуса, претворившего воду в вино (Ин. 2:1–11).

44

Праздник на 50-й день после Пасхи, в этот день вспоминают о сошествии Святого Духа на апостолов.

45

Старое англосаксонское название — в честь торжественных белых одеяний паствы и клира — праздника Пятидесятницы, который приобрел современное название лишь после норманнского завоевания Англии.

46

Согласно Евангелию от Марка (Мк. 6:3).

47

Имеется в виду сочинение Альдхельма, настоятеля монастыря в Мальмсбери и епископа Шерборна: в приложении к своему трактату «Послание к Ацирцию, или Книга о седмицах, размерах, загадках и управлении поэтическим даром» (ок. 700) он опубликовал ровно 100 стихотворных загадок на латыни.

48

См. библейскую книгу Иисуса Навина.

49

В «Англосаксонской хронике» просто говорится, что Эдуард погиб, когда навещал Эльфриту и Этельреда. Версии о заговоре против короля приводятся в сочинениях видных церковников, писавших значительно позднее; так, Генрих Хантингдонский (XII в.) уверял, что Эльфрита зарезала короля собственноручно.

50

Имеется в виду конунг Свейн Вилобородый, король Дании, Норвегии и Англии. Набеги под его началом обернулись для Англии колоссальными суммами выкупа «на умиротворение» викингов, а в 1013 г. он разорил южную часть острова и чуть было не взял Лондон, Этельред бежал, и Свейна в том же году провозгласили королем Англии.

51

Письмо строчными буквами — в противоположность маюскульному, то есть письму прописными буквами. Островное минускульное письмо сложилось в Ирландии, откуда миссионеры принесли его в Англию, от традиционного это письмо отличается прежде всего крупными буквицами.

52

Принято считать, что первый документально зафиксированный набег викингов на Англию случился в 793 г.

53

Так у автора, но имеется в виду ирландское слово «álainn» («элейн»).

54

Эта традиция возникла на исходе IV столетия, причем паллием отмечали не всех епископов, это был знак особого отличия. Обычай наделять паллием архиепископов, то есть старших епископов на конкретной территории, сложился лишь в VIII в., и каждому новоизбранному полагалось лично прибыть в Рим — или же паллий доставляли ему особые посланники папы.

55

Имеются в виду витражные окна, которые изготавливались с применением свинца (для перемычек между узорами).

56

Иф. 13:1-10.

57

Англосаксонский богослов и поэт, один из ближайших сподвижников Карла Великого, автор почти 400 назидательных, панегирических, агиографических и литургических стихотворений на латыни.

Content

Кен Фоллетт
Вечер и утро

Часть первая. Свадьба. 997 год н. э

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая. Судилище. 998 год н. э

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть третья. Убийство. 1001–1003 годы н. э

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Часть четвертая. Город. 1005–1007 годы н. э

38

39

40

41

42

43

Выражение благодарности

Примечания