Стейси Ли

Девушка с нижнего этажа

Информация от издательства

Original title:

The Downstairs Girl

На русском языке публикуется впервые

Ли, Стейси

Девушка с нижнего этажа / Стейси Ли; пер. с англ. Ю. Пугаченковой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Red Violet. Время без границ).

ISBN 978-5-00195-267-1

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Copyright © 2019 by Stacey Lee

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Моим сестрам, Лоре Ли и Алиссе Ченг, и всем неудержимым женщинам, которые держат мир на своих плечах

Один

Быть душкой — все равно что оставить дверь нараспашку. Рано или поздно какой-нибудь праздношатающийся обязательно стащит твою лучшую шляпку. У меня только одна шляпка, да и та уродливей раздавленной вороны, и если кто-то украдет это посмешище, оно будет давить ему не только на голову, но и на совесть. И все-таки свои границы нужно отстаивать. Особенно если речь идет о чьей-либо ценности.

Сегодня я попрошу прибавку.

— Будешь так таращиться на мостовую — она начнет дергаться, — одаряет меня сверкающей улыбкой Робби Уизерс. С тех пор как странствующий дантист вырвал Робби гниющий зуб и предупредил, что можно лишиться и остальных зубов, если их не чистить, Робби берется за щетку дважды в день и ждет от меня того же.

— Люди недооценивают мостовую, а ведь благодаря ей дорога становится ровнее, — отвечаю я, глядя в смеющиеся карие глаза Робби — как и его кожа, по цвету они напоминают орлиные перья. — Нам стоит чаще выражать ей свою признательность.

Робби с важным видом вытягивает руку по направлению к земле.

— Мостовая, мы вам премного благодарны, хоть на вас и сыплются лепешки. — С этими словами Робби оттаскивает меня от кучи навоза. Когда я была совсем крошкой, меня выкармливала мать Робби, упокой, Господи, ее душу. Она-то и рассказала Старине Джину о тайном подвале типографии.

Над верхушками деревьев, высаженных вдоль Уайтхолл-стрит, «хребта» Атланты, высятся величавые кирпичные и солидные каменные здания, среди которых нет-нет да и встретится дом в викторианском стиле, не желающий уступать свое место. После того как четверть века назад войска Шермана спалили город, он, словно длиннохвойная сосна, стал расти еще быстрее и теперь процветает.

— Какой-то ты сегодня странный. — Я нарочито пристально оглядываю Робби от кепки до коричневых штанин. — Ничего не забыл? — Непривычно видеть Робби без телеги с мулом, на которой он развозит заказы из магазина Баксбаума.

— У нас нет продавца. Мистер Баксбаум позволил мне постоять за прилавком, пока не найдут кого-то другого. — Робби одергивает полосатый пиджак, который и так сидит на нем как влитой.

— Да ну!

Мистера Баксбаума обожают все, независимо от цвета кожи, но в наших краях должность продавца может получить только белый.

— Если я хорошо себя проявлю, то, быть может, это станет моей постоянной работой. — Робби натянуто улыбается.

— Невозможно чего-то добиться, сидя на одном месте. Ты создан для этой работы. Я сама все собираюсь попросить у миссис Инглиш прибавку.

Робби негромко присвистывает.

— Будь миссис Инглиш хоть немного разумна, она бы согласилась. Но, конечно, местные жители не отличаются здравомыслием.

Я киваю, чувствуя, как от возмущения кровь в моих жилах начинает течь быстрее. Два года я работала помощницей модистки за те же пятьдесят центов в день. Жалкие гроши. А на дворе уже 1890 год. Да и Старина Джин слишком похудел, и мне нужно купить ему лекарство — не какие-нибудь бесполезные пилюли или порошок из конского каштана, а что-то действенное. А за все действенное нужно платить.

Мимо проезжает новшество — электрический трамвай, и когда пассажиры замечают меня, на их лицах возникает недоумение разной степени. Восточная внешность в сочетании с западной одеждой всегда заставляет людей метаться между любопытством и порицанием. Обычно они останавливаются на порицании. Мне следовало бы брать с них плату за возможность поглазеть на меня. Конечно, пришлось бы делиться выручкой с Робби, не отрывающим глаз от тротуара: шестифутовый рост моего друга тоже привлекает всеобщее внимание.

Остановившись, Робби сплющивает кепку так, что на ней можно играть в шахматы.

— Мне пора. Удачи, Джо.

— Спасибо, но и тебе она тоже пригодится.

Подмигнув мне, Робби сворачивает в узкий переулок, ведущий к задней двери магазина Баксбаума. Старина Джин говорит, что с тех пор, как я родилась, все стало только хуже. Когда старый добрый президент Хейс возвратил Югу «местное самоуправление», демократы постановили, что отныне цветному населению полагается ходить по переулкам, а это многое говорит о происходящем.

Расправляя рукава красно-коричневого платья, которые потеряли форму и висят, словно пара опустошенных легких, я прохожу еще квартал и оказываюсь у шляпной мастерской миссис Инглиш. Она располагается между свечным магазином и лавкой семян, а значит, у дверей мастерской может пахнуть либо католической церковью, либо люцерной — смотря откуда дует ветер. Но сегодня воздух еще недостаточно нагрелся, чтобы пропитаться запахами. Окна магазина чисты, словно глаза Господа, — такими я их и оставила вчера вечером, выложив на витрину пару лиловых шляпок. Лиловый сейчас в ходу.

Минуя главный вход, я, как и Робби, плетусь к задней двери. Теперь людей не так заботит, в какую дверь входят китайцы, — не то что в послевоенные времена, когда на замену рабам с плантаций в страну привезли батраков. Наверное, мы для белых что-то вроде божьих коровок: если нас мало — ничего страшного, но если слетается целый рой, становится нехорошо.

У задней двери оставлены три коробки, и я подбираю их, прежде чем войти. Заметив, что Лиззи примеряет едва законченную «изящную» шляпку, над которой я так долго корпела, я останавливаюсь на полпути. Что Лиззи делает здесь в такую рань? Обычно она еле успевает к девяти часам, когда открывается магазин, а сейчас еще нет даже восьми с четвертью.

— Доброе утро. — Я ставлю коробки на рабочий стол, уже заваленный обрезками фетра. Еще не успела высохнуть краска на афишах, возвещающих благотворительные скачки, а у нас уже полно заказов. Во время Великого поста мода не должна играть такую важную роль, но ради главного события года Бог закроет на это глаза. Хозяйка наверняка снова попросит меня задержаться или поработать без обеда, а сама улизнет, чтобы пропустить рюмочку ликера из коки. Что ж, без прибавки я на это не согласна.

— Миссис Инглиш хочет с тобой поговорить, — хрипло произносит Лиззи. Она проводит рукой по пучку петушиных перьев, которые я накрепко приладила к элегантной шляпке. Пшеничные локоны Лиззи тут и там выбиваются из-под полей.

Я снимаю длинный плащ и черную шляпу, сделанную, вероятно, неуклюжими руками Лиззи, — она оказалась непригодной для продажи, и миссис Инглиш уступила ее мне по сниженной цене. Затем повязываю кружевной фартук.

Бархатная занавеска, отделяющая мастерскую от магазина, резко съезжает в сторону, и перед нами предстает миссис Инглиш.

— Вот ты где, — раздается ее надменный учительский голос.

Я смахиваю пыль со своего серо-коричневого рабочего чепчика.

— Доброе утро, мэм. Я кое-что придумала. Почему бы вместо этих шляпок от поганки нам не носить наши последние модели? Только посмотрите, как Лиззи идет моя изящная шляпка…

Миссис Инглиш хмурится.

— Надевайте чепцы. Обе.

— Да, мэм, — отвечаем мы с Лиззи в унисон. Я набрасываю чепец на голову. О прибавке нужно поговорить сейчас, прежде чем миссис Инглиш заставит меня задержаться вечером, — тогда хозяйка не подумает, будто я так реагирую на то, что приходится перерабатывать. Я провожу ладонями по юбке.

— Миссис Инглиш…

— Джо, я больше не нуждаюсь в твоих услугах.

— Я… — До меня долетают ее слова, и я захлопываю рот. Больше не нуждается… Неужели я… Уволена…

— Мне нужна только одна помощница, и Лиззи отлично справится с этой работой.

Лиззи резко втягивает воздух. Ее обычно заспанные глаза распахиваются так, что в них может залететь мошкара.

— Лиззи, вскрывай-ка посылки. Кажется, в одной из них должна быть новая болванка для канотье, — произносит миссис Инглиш, сделав неопределенный жест рукой.

— Да, мэм. — Лиззи в поисках ножа с грохотом выдвигает ящики.

— Н-но… — Повернувшись к Лиззи спиной, я перехожу на шепот: — Миссис Инглиш, я научила ее всему. Фетровые шляпки получаются у меня вдвое быстрее, чем у нее, и я никогда не опаздываю, а еще вы говорили, что я хорошо подбираю цвета.

Я не могу потерять работу. После того как меня уволили в прошлый раз, я два года пыталась куда-нибудь устроиться надолго, а сущих грошей, которые Старина Джин зарабатывает в конюшне, нам вдвоем никак не хватит. Снова придется жить впроголодь, ощущая, что еще немного — и конец. Почувствовав, что к горлу подступают отчаянные рыдания, я принимаюсь глубоко дышать.

Нам хотя бы есть где жить. В нашем доме сухо, тепло, и с нас не требуют арендной платы — вот такое преимущество имеется у жизни в чужом подвале. А если тебе есть где жить, значит, тебе есть где строить планы и мечтать.

Миссис Инглиш вздыхает — делает она это довольно часто. Ее пышная грудь живет своей жизнью: иногда она величаво выпячивается, а иногда часто и взволнованно вздымается, например когда к нам заходит жена мэра. Сегодня корсет миссис Инглиш проходит испытание на прочность ее прерывистым дыханием. Она смотрит на меня снизу вверх прищуренными слезящимися глазами.

— Некоторым покупательницам при виде тебя становится неловко.

Каждый слог этого слова отвешивает мне пощечину — не-лов-ко, и по всему телу, от головы до пяток, словно расплавленный чугун, разливается обида. Но я же хорошо делаю свою работу. Жена адвоката назвала шелковые узлы, которые я завязала на ее шляпке, шедевральными. Чем же я так не угодила? Я всегда мою с мылом даже те места, которых не видно. Я собираю черные волосы в опрятную прическу и, благодаря Робби, каждый день чищу зубы порошком корня солодки. Я не лентяйка, как Лиззи, и не гордячка, как миссис Инглиш. Вообще говоря, в нашей троице я безобиднее всех.

— Потому что я… — Я подношу руку к щеке, гладкой и желтоватой, как азиатская степь.

— Я знаю, что ты не в силах этого изменить. Такая уж у тебя судьба. — Миссис Инглиш заглядывает мне в глаза — такие же круглые, как у нее, только сужающиеся к уголкам. — Но дело не только в этом. Ты… нахалка. — Она косится на мой чепец, и я начинаю жалеть, что назвала его шляпкой от поганки. — Ты не понимаешь, когда нужно оставить свое мнение при себе.

Миссис Инглиш откидывает голову, и кожа на ее шее собирается в складки.

— Женщины хотят слышать комплименты. А сообщать им о том, что у них болезненный вид, квадратная челюсть или широкое лицо, вовсе не обязательно.

Если бы я в какой-то шляпке становилась круглолицей, я бы предпочла узнать об этом до того, как куплю ее. Лиззи всегда высказывает свое мнение. Буквально на прошлой неделе она посоветовала даме с бугристой головой навсегда отказаться от шляпок. Тогда миссис Инглиш просто улыбнулась. Мне не терпится высказать свое мнение о мнении миссис Инглиш, но это только подтвердит ее правоту.

— Я всего лишь хотела помочь им принять верное решение. — Я изо всех сил стараюсь не выдать своего негодования, но у меня дрожит голос.

— Что ж, очевидно, что держать тебя здесь — решение неверное. Сегодня твой последний рабочий день. Не усложняй эту и без того непростую ситуацию. Я уверена, что ты без труда устроишься куда-нибудь горничной или еще кем-то в этом роде.

Горничной? Я делаю глубокий вдох. Теперь такая работа кажется недостойной, хоть я и не в том положении, чтобы привередничать.

— Но точно не помощницей в шляпной мастерской. — Миссис Инглиш вонзает булавку еще глубже. — Я уже поговорила со всеми модистками, и ни одна из них тебя не наймет.

Хотя все шестнадцать модисток, украшающих головы жительниц Атланты, соперничают между собой, они держатся друг за друга так же крепко, как и прилаживают к шляпкам ленты. Что-то с грохотом падает на пол, но извинения Лиззи, уронившей болванку для канотье, звучат откуда-то издалека. Меня занесли в черный список. Так заведено: когда прислужниц увольняют, их заносят в черный список, пусть даже они не сделали ничего, чтобы это заслужить, — только каждый день стирали руки до костей, приходили на работу ни свет ни заря, уходили за полночь, убирали за другими и терпеливо перешивали неудачные строчки. Я едва дышу.

— Н-но я…

— Не могу допустить, чтобы ты разболтала мои секреты.

Звякает дверной колокольчик, и миссис Инглиш спешит в ту часть мастерской, где располагается магазин.

Я вытираю рукавом полные слез глаза. А ведь когда-то я восхищалась добротой поверившей в меня миссис Инглиш.

Хозяйка мастерской заглядывает за занавеску со словами:

— Джо, тебя спрашивает одна дама.

Я проглатываю ком в горле.

— Меня?

Ко мне никто никогда не приходил. Да и для покупателей еще слишком рано.

— Вернее, она спрашивает «китаянку». Я сразу подумала о тебе. Поторапливайся.

Вытерев лицо, я следую за миссис Инглиш. По другую сторону дубового прилавка стоит женщина в сером костюме с небольшим турнюром и в белой блузе с высоким воротником. Из узких плеч вырастает тонкая шея, на скуластом лице выделяется острый подбородок. Рано поседевшие волосы собраны в узел.

Я вздыхаю. Это миссис Белл, моя соседка сверху. Все это время мы скрывались от издателя и его родни, но я подглядывала за ними в окна печатного цеха. Светло-серые глаза миссис Белл скользят по мне, и я почти слышу, как рушатся стены нашего подземного жилища. С улицы доносится щелканье кнута. Раздается рев мула, и остатки моих надежд улетучиваются.

Два

Дорогая мисс Ягодка!

Полгода назад рядом с нами поселилась еврейская семья. Ведут они себя престранным образом: целуют свитки, прикрепленные к дверному косяку, сооружают во дворе шалаши и ночуют в них, распевают какую-то тарабарщину и машут ветками. У нас уже голова кругом. Как нам вернуться к спокойной жизни?

Ваши мистер и миссис Респект

Мистер и миссис Респект,

можно переехать.

Ваша мисс Ягодка

— Это миссис Белл. Ну что же ты стоишь? Скажи что-нибудь. — Миссис Инглиш ставит руки на пояс. Мне кажется, даже ее застывший выпирающий бюст смотрит на меня в упор. Неужели эта женщина пришла, чтобы сдать меня под арест? Если кто-то прознал, что у нее в подвале без ее ведома живут два китайца, нас ждет тюрьма или еще что похуже. В этой части света люди сплачиваются с той же быстротой и легкостью, с какой грозовые облака затягивают небо.

— Как поживаете, мэм? — Я пытаюсь выдавить приветливую улыбку, чтобы не казаться слишком мрачной. Надо вести себя естественно. Если миссис Белл ищет китаянку, живущую у нее в подвале, то она обозналась, нас таких сотни тысяч. Непослушными пальцами я выдергиваю из корзинки веер. — Погожий сегодня день.

Миссис Инглиш, бросив на меня испепеляющий взгляд, выхватывает веер у меня из рук.

— Э-э, да, — отвечает миссис Белл, хотя за окном пасмурно. Надо сказать, что теперь, глядя миссис Белл в глаза, я понимаю, что она скорее растеряна, чем рассержена: темные брови удивленно приподняты, рот чуть приоткрыт. Сняв простенькую сизую шляпку, миссис Белл кладет ее на прилавок. — Я в восторге от того, какими узлами украшена шляпка моей подруги. Она сказала, что это творение китаянки из вашей мастерской.

Жена адвоката? Я немного успокаиваюсь. Быть может, о нашем пристанище по-прежнему никому не известно.

— Не могли бы вы сделать нечто подобное и для меня? — произносит миссис Белл, указывая на свою шляпку.

— Вообще-то у нее полно дел, — отвечает миссис Инглиш, откашлявшись. Ее взгляд падает на хорошо знакомую мне папку, лежащую у кассы. — У нас сегодня переучет.

Я сжимаю зубы. Обычно такой нудятиной мы занимаемся по пятницам, но миссис Инглиш рассчитывает, что в свой последний день я отработаю все до последнего цента. У Лиззи цифры никогда не сходятся.

— Но, — добавляет миссис Инглиш, — я сама с радостью вам помогу.

— Вы тоже умеете вязать китайские узлы? — слегка наклонив голову, спрашивает миссис Белл.

— Э-э, нет. — Хозяйка мастерской поджимает губы — так собираются края кошелька, если потянуть за веревочки. Миссис Инглиш мои узлы показались слишком вычурными, вот только она и слова не сказала, когда жена адвоката щедро оплатила работу.

— Я с удовольствием украсила бы вашу шляпку, — с опаской произношу я. Если миссис Белл пришла меня арестовать, то где же констебль? Возможно, я еще не отошла от новости об увольнении, но, судя по всему, эта женщина не намерена выкуривать меня из своего дома. Да и мысль о том, что Лиззи, вероятно, самой придется разбираться с переучетом, меня очень радует.

— Но ведь на это уйдет не один день, — возражает миссис Инглиш, многозначительно вскинув брови.

Миссис Белл складывает ладони вместе.

— О, не беспокойтесь. Пару дней я вполне могу обойтись без шляпки.

— Я справляюсь за день, — отвечаю я, храбро улыбаясь миссис Инглиш в надежде выжать хоть каплю жалости из ее каменного сердца.

Хозяйка мастерской обмахивается веером. Нас обволакивает аромат гардении.

— Я пойду вам навстречу, если заплатите наличными.

— Ах, у меня есть кое-что получше наличных. — Миссис Белл теребит поля шляпки. Воспаленные суставы кисти растягивают ткань поношенных перчаток, из которых скоро начнут высовываться подушечки пальцев. В их семье с деньгами туго. Затаив дыхание, я гадаю, что же миссис Белл хочет нам предложить, и вместе с этим начинаю опасаться, что здесь все не так просто, как кажется. — Видите ли, мой муж — владелец газеты «Фокус». В обмен на услугу мы могли бы обеспечить вам месяц рекламы, а это равноценно трем долларам. Мне сказали, узел можно получить за полтора доллара. Ваша работа окупится вдвое.

— Только чтоб на первой полосе, — холодно бросает миссис Инглиш. — И чтобы никакой рекламы конкурентов.

Миссис Белл молчит, и хозяйка мастерской решает воспользоваться своим обаянием:

— Каждое наше изделие — уникальное произведение искусства. И в шляпках, что прошли через наши руки, лучше не ездить в Нью-Йорк, а не то ваш шедевр может оказаться в музее Метрополитен. — Миссис Инглиш, которой нет равных в подхалимстве, обмахивает посетительницу веером.

Не переставая приветливо улыбаться, миссис Белл принимается наматывать на палец нитку, свисающую с рукава.

— На таких условиях мы сможем рекламировать вас лишь в течение недели.

Торг продолжается, и миссис Белл время от времени посматривает на меня. Опустив руки по швам, я пытаюсь принять непринужденный вид. Хозяйка мастерской, словно актриса, с легкостью меняет тон, а голос жены издателя остается твердым, как дубовый стол. Мне от этого становится спокойнее, хотя меня по-прежнему волнует истинная причина визита миссис Белл. Мне вспоминаются песни, под которые миссис Белл баюкала Нэйтана — он старше меня на два года — и под которые мне становилось веселей. Рассказы миссис Белл о детстве на родительской ферме невероятно увлекали меня, а ведь я бы никогда не подумала, что мне может быть интересно слушать про овец. И вот эта женщина стоит передо мной и даже не догадывается — по крайней мере, я на это надеюсь, — как много она значит для меня.

В магазин входят две девушки: на них платья моднейших пастельных оттенков и кружевные воротнички. Мисс Мелисса Ли Солтворт и мисс Линетт Калпеппер — я про себя называю их Соль и Перчинка — дочери «торгующих аристократов». Жителям Атланты не обязательно иметь громкую фамилию, чтобы обеспечить себе высокий статус, — не то что в Саванне или Чарлстоне, более старых городах. Здесь достичь высот можно с помощью одной лишь деловой жилки. Но, конечно, китайцам тут не поможет ни деловая, ни какая другая жилка.

— Доброе утро, мисс Солтворт, мисс Калпеппер. Как поживаете? — С этими словами миссис Инглиш поворачивается, чтобы позвать Лиззи.

Лиззи появляется из-за шторы.

— Ба! Доброе утро, миссис Белл! Как ваш Нэйтан? Что-то в последнее время он не привозит газеты в отцовский магазин.

— С ним все в порядке, Лиззи. Сейчас он очень занят написанием статей. Я передам ему от тебя привет.

Мордашка застывшей у прилавка Лиззи расплывается в мечтательной улыбке. Миссис Инглиш прочищает горло и многозначительно кивает в сторону Соли и Перчинки. Лиззи неспешно направляется к девушкам, как будто пол усеян лошадиными лепешками. Даже если бы в мастерской полыхал пожар, Лиззи и не подумала бы торопиться. Соль показывает на верхнюю полку, где выставлены лучшие модели, и Лиззи длинной палкой достает лиловую соломенную шляпку с вуалью. Ощущая полное бессилие, я прикусываю язык. Лиловый совершенно не подходит бледнолицей Соли.

— Две недели мы будем рекламировать только вашу мастерскую. Надеюсь, мы договорились, — произносит миссис Белл, особенно упирая на последние слова.

Миссис Инглиш кивает, глядя на меня ликующими глазами. Миссис Белл также окидывает меня взглядом. Я призываю на помощь все свое самообладание, чтобы жена издателя не сочла меня невежей.

— Вы хотели бы украсить шляпку для особого случая или планируете носить ее каждый день? — спрашиваю я, с трудом поворачивая язык.

— Мне хочется чего-то необычного, чего-то, что приковывает внимание. А шляпку я собираюсь надеть на скачки.

Соль, восхищенно рассматривающая соломенную шляпку в руках Лиззи, восклицает:

— О, как я жду дня скачек! Мы прибудем как можно раньше.

Перчинка так быстро вращает кружевной зонтик, словно под ее ногами оказался подземный ключ.

— Надеюсь, мистер К. скоро пришлет тебе приглашение.

Щеки Соли вспыхивают — точь-в-точь закатное солнце под белым облаком кудрей. Перчинка уверена, что мистер Квакенбак, сын финансиста, потерявшего состояние на долларах Конфедерации, «сохнет» по мисс Солтворт и желает просить ее руки. Имя Квакенбаков по-прежнему имеет некоторый вес, чего не скажешь о кошельках членов семейства, а мистер К. смазлив настолько, что может пробудить интерес в сердце даже самой привередливой красавицы. Будь я такой же богачкой, как Соль, охотник за наживой вроде мистера К. получил бы от меня лишь хорошую оплеуху. Да и Старина Джин говорит, что мистер К. уступает в красоте своей лошади редкой масти: пегая с белыми пятнами, но с черной гривой и черным же хвостом.

Миссис Белл поворачивается к девушкам:

— Дамам также предлагается приглашать кавалеров. Мы как раз печатали афиши.

— Да, но порядочная женщина на это не пойдет, — возражает миссис Инглиш.

Улыбка сходит с лица миссис Белл.

— Собранные деньги пойдут на нужды Общества улучшения положения женщин. Полагаю, в этом случае дама может себе позволить отправить приглашение мужчине.

Соль, к моему облегчению, возвращает лиловую шляпку Лиззи.

— Но это же такой дерзкий шаг! А если мужчина откажет? Я бы чувствовала себя униженной.

— Не откажет. — Перчинка заправляет выбившуюся черную прядь под бархатную шляпку, которую я доделала буквально на прошлой неделе.

— Было бы чудесно, — вздыхает Лиззи, так крепко сжимая лиловую шляпку, что мне кажется, будто я слышу стоны соломинок.

Я надеюсь, что миссис Инглиш отчитает Лиззи, но вместо этого хозяйка мастерской с улыбкой смотрит на кассу. Видимо, припоминает, сколько заказов мы получили благодаря скачкам. У меня в груди начинает расти крошечный пузырек надежды, будь она неладна.

Свои последние часы в мастерской я трачу на то, чтобы придумать, как украсить шляпку миссис Белл. Помнится, как-то летом, когда из-за скверной погоды нельзя было выходить из подвала, Везунчик Йип, один из моих дядюшек, научил меня искусству вязания узлов. Для этого нужен только шелковый шнурок и пальцы.

Спереди на простенькой фетровой шляпке миссис Белл выступает небольшой козырек, а сзади ее поля приподняты, чтобы помещалась прическа. Я решаю немного оживить эту унылую конструкцию и завязываю шнурок в форме розочек и анютиных глазок. Чтобы оттенить цветы листиками, я добавляю к украшению зеленые ленты.

В первый раз меня уволили, когда я полировала перила в роскошном особняке семейства Пэйн — Старина Джин работал там с тех пор, как двадцать лет назад впервые ступил на американскую землю. Там я выросла: сперва помогала в конюшне, иногда составляла избалованной дочери Пэйнов компанию в играх, а потом меня повысили до горничной. У меня на пальцах еще не высохла олифа, а миссис Пэйн уже вырвала у меня тряпку и указала на дверь: «Уходи».

Миссис Инглиш хотя бы объяснила, за что увольняет меня. Не то чтобы ее слова звучали убедительно, но это все же лучше, чем ничего.

Лиззи заходит за занавеску. Я слышу ее шумные вздохи у себя за спиной. Бабочка, которую я вывязываю, выскальзывает у меня из рук, и я смотрю на Лиззи мокрыми глазами.

— Ты что-то хотела?

— Уволить нужно было меня. Я не люблю эту работу так, как ты.

Я выдыхаю, жалея, что Лиззи почти не дает мне поводов для ненависти.

— Вот набьешь руку, и тогда тебе точно понравится.

Лиззи бросает взгляд на занавеску, за которой, судя по шуму, полно покупателей. Но вместо того чтобы выйти к ним, Лиззи валится на стул.

— Готова поспорить, что подготовка к скачкам пройдет как по маслу.

Скрестив пальцы, Лиззи задирает плечи.

Я невольно задумываюсь о том, что мир был бы намного лучше, если бы все могли делать то, что хочется. Мне нравится шить шляпы. И я не хочу быть прислугой избалованной южанки. Лиззи не нравится шить шляпы. Она сама хочет быть избалованной южанкой. А что до миссис Инглиш, ее жизнь была бы куда проще, если бы она оставила в мастерской меня и выгнала Лиззи. По крайней мере, я принесла бы ей неплохую выручку.

Еще пара витков, и моя бабочка готова: расправила крылышки и готова улететь. Когда мне остается сделать последние штрихи, возвращается миссис Белл.

— Такой красоты я и представить не могла, — произносит миссис Белл, поворачивая голову перед зеркалом. — И эту прелесть ты сделала так быстро!

Я еле сдерживаюсь, чтобы не взглянуть на реакцию миссис Инглиш, которая, стоя рядом со мной, заканчивает подсчеты в кассовой книге.

— Благодарю вас, мэм. Хорошо бы вам всегда добавлять в свой наряд что-то цветное, потому что…

Миссис Инглиш громко прочищает горло.

Я прикусываю язык, вспомнив, что такие высказывания и загубили мою карьеру.

— Ну… Потому что нам всем это к лицу.

Миссис Белл с улыбкой протягивает мне пять центов.

— Я… Я не могу это принять, — бормочу я. Время от времени мне дают на чай, но я и так слишком многим обязана миссис Белл, и мне неловко брать у нее деньги. Улыбка начинает сползать с лица миссис Белл, и я понимаю, что веду себя подозрительно. Мне приходится взять монетку. — Спасибо.

— Пусть Бог никогда не оставит тебя, — тихим голосом произносит миссис Белл.

Теперь мне снова начинает казаться, что ей известно про нас со Стариной Джином. А что, если она таким образом дает мне понять, что ничего не имеет против нынешнего положения дел? Но к чему тогда такие слова? Или она думает, что мы никогда больше не увидимся? Вдруг она все же решила нас выгнать?

По лицу миссис Белл невозможно ничего прочитать. Она снова любуется украшенной шляпкой, глядя на себя в зеркало.

Три

Сунув мне в руку две пятидесятицентовые монеты, миссис Инглиш захлопывает ящик кассы.

Я сжимаю монетки натруженными пальцами.

— Спасибо. Мэм, может быть, вы измените свое решение? — Мне становится неловко от того, какое отчаяние звучит в моем голосе, но мне ведь казалось, что в шляпном деле меня ждет большое будущее. Шитье шляп — способ заявить о себе, не произнося ни слова. К тому же модистки могут обеспечивать себя сами, и им вовсе не обязательно выходить замуж. Примерной китайской жене полагается готовить, рожать сыновей и быть готовой «хлебнуть горя». А его в моей тарелке и так навалено с лихвой.

— Я буду работать вдвое прилежнее и постараюсь не высказывать свое мнение так часто, и…

— Джо, мне просто невыгодно держать тебя из экономических соображений.

Достав носовой платок, миссис Инглиш промакивает им влажную шею, а затем начинает обмахиваться им, словно пытается стереть мой образ из поля зрения. Мне вспоминается ужасное слово на букву У, которым сопровождалось мое первое увольнение. Но вместо «уходи» миссис Инглиш произносит:

— Удачи.

Тяжелым, словно ящик кирпичей, грузом у меня на сердце лежит разочарование. У меня дрожит подбородок, но я поплотнее надвигаю шляпку и спешу к станции Юнион, кирпичному зданию с полукруглой аркой. Чем быстрее я доберусь до дома, тем раньше смогу подслушать разговоры миссис Белл, чтобы понять, было ли ее появление в магазине случайностью или нет.

Строительство железной дороги, соединяющей Атланту с Чаттанугой, положило начало разделению нашего города на шесть округов. Если представить Атланту в виде пирога, мы живем ближе к его центру. Под наблюдением мужчины в форме шумная толпа повозок, телег и пешеходов пересекает железнодорожный переезд. Я прибавляю шагу, чтобы перейти, пока переезд не закроется. Какая-то женщина отворачивается, поднеся к лицу носовой платок, и я понимаю, что делает она это не потому, что боится вдохнуть копоть.

Ступив на пути, я чувствую покалывание в ступнях; мой взгляд устремляется туда, где живут янки[1]. К северу от линии Мэйсона — Диксона даже собаки обучены хорошим манерам, а в Нью-Йорке все женщины такие модницы, что меняют шляпки по несколько раз на дню. Будь я хорошей модисткой, могла бы открыть свою мастерскую на Мэдисон-сквер.

— Хамка, — фыркаю я. На десять слов, вылетающих изо рта Лиззи, я едва могу произнести одно, и в такие дни я еще считаю себя очень разговорчивой. Китайцы не могут позволить себе хамство, особенно те из них, кто пытается вести скрытный образ жизни.

— Ой! — Перейдя через пути, я чуть не налетаю на старичка, примостившегося на деревянном ящике. Мужчина вздрагивает, и с его головы соскальзывает сложенная из газеты шапочка. — Простите. — Я поднимаю шапочку, но старичок и не думает взять ее у меня.

— Па, ты цел? — Шапочку из газеты у меня вырывает девушка с обожженным на солнце лицом.

Желтоватые глаза старика прилипли ко мне, словно две капли клея. Я замечаю открытые рюкзаки, грязь под ногтями, и мне приходит на ум, что эти двое — бездомные. Придав шапочке прежнюю форму, девушка аккуратно водружает ее отцу на голову.

Вдруг в этой парочке я вижу нас со Стариной Джином: нам приходится просить милостыню, и у нас нет даже приличных шляп, чтобы защититься от солнца. «Прошу, пусть до этого не дойдет», — взываю я разом к христианскому Богу и к духам предков. Сверху на меня равнодушно смотрит небо. Сегодня на нем нет ни закатных отблесков, ни вуали облаков — не то что вчера. Тонкая полоска пара напоминает высунутый язык. Мне ужасно хочется взмыть к небу и стереть эту дымку с его поверхности.

Словно самый обычный карманник, я несусь по переулкам, стараясь не занимать много места и не привлекать внимания. В пятидесяти ярдах от Уан-Лаки-стрит, где располагается типография и дом семьи Белл, есть небольшая роща. Убедившись, что меня никто не видит, я бегу в гущу зарослей, где под разлапистыми ветвями виргинских можжевельников таится люк. Я поднимаю его крышку, но петли не скрипят — мы следим, чтобы они всегда были смазаны. Крутая лестница ведет в один из двух туннелей, по которым можно попасть в подвал дома на Уан-Лаки-стрит.

Старина Джин, нахохлившись, словно птица, сидит у большой деревянной катушки, которую мы используем в качестве стола. Он вернулся домой раньше обычного. С подслушиванием придется повременить. Да и сейчас семейство Белл, наверное, ужинает на кухне, расслышать их разговоры можно только тогда, когда они собираются в типографии.

— Добрый вечер, отец.

Темные штаны и рубашка, первоначальный цвет которых уже и не вспомнить, в последнее время висят на Старине Джине мешком. Он выводит ровные китайские иероглифы, которые мне предстоит переписать. С тех пор как дядюшки уехали, мы говорим по-английски, но Старина Джин хочет, чтобы я не забыла родной язык ради будущего мужа, которого он надеется мне найти.

Старина Джин приподнимает редкие брови. Хотя в подвале мы разговариваем едва слышно, он понимает, что я рассержена. Теперь мне становится вдвойне досадно, ведь я не могу рассказать о постигшей меня несправедливости подобающим тоном. Замочив рукава, я чересчур рьяно намываю руки и лицо водой из ведра. Затем, упираясь коленями в стол, сажусь на перевернутый цветочный горшок, который служит мне стулом.

Старина Джин выложил на тарелку ломтик ветчины, кусочек сыра, кунжутную булочку и поставил рядом мисочку с персиковым джемом. Ноэми — жена Робби и кухарка Пэйнов — всегда дает Старине Джину еды с собой. Мы едим только простые блюда, которые не источают подозрительных ароматов.

— Лучше поберечь гнев до завтра, хм?

Я вздыхаю. Старина Джин знает, на какие клапаны нужно нажать, чтобы помочь мне выпустить пар.

— Миссис Инглиш уволила меня.

Пока я рассказываю, как было дело, Старина Джин прихлебывает горячий ячменный отвар, вставляя в паузы свое мелодичное хм, благодаря которому я говорю чуть медленнее и не так возмущенно. Это хм звучит так часто, что я уже не обращаю на него внимания. Наверное, Старина Джин приобрел эту привычку, проводя много времени с лошадями. «Хм?» — его способ показать, что ему важно мнение кобыл и жеребцов.

— Теперь мне прямая дорога на хлопкопрядильные фабрики, — бормочу я. Туда берут всех, кто готов долгими часами сучить нитки и наматывать их на катушки. Но, конечно, на такой работе можно остаться без пальца или, того хуже, лишиться жизни, поэтому фабрики и называют «опасным производством».

Старина Джин, ужаснувшись, делает слишком резкий вдох и разражается приступом кашля, а я начинаю жалеть о сказанном. Мне кажется, что кто-то схватил Старину Джина за плечи и трясет его, пытаясь вытряхнуть из карманов мелочь. Думаю, во всем виновата сырость. Когда идут затяжные дожди, из угла Старины Джина доносится запах плесени.

Сделав два шага, я оказываюсь на «кухне» и беру чайник, стоящий на угольной печке. Дым из нее выходит в ту же трубу, что и дым из камина в типографии, поэтому мы топим только тогда, когда в камине горит огонь. На наше счастье, жена издателя, страдающая артритом, предпочитает тепло.

Я наливаю еще ячменного чая. Старина Джин кивает в знак благодарности; его вытянутое лицо покраснело и перекосилось. Седые волосы растрепались из-за судорог.

— Робби сказал, что какие-то из новых микстур хорошо помогают от кашля.

— Лучшая микстура — это время. — Старина Джин скользит взглядом по паре старых рабочих ботинок, стоящих у стены, — там мы прячем деньги. Мы всегда были бережливы, но в последнее время Старина Джин стал по-настоящему скуп. В прошлом месяце я потеряла четвертак — он провалился в дыру в кармане, — и Старина Джин не мог спать целую неделю. — Нужно копить на твое будущее.

— Наше будущее.

Старина Джин мне не родной отец, но я уже не представляю свою жизнь без него. Кем бы ни были мои родители, они наверняка знали, что Старина Джин — самый надежный холостой китаец во всей Атланте, и поэтому оставили меня с ним. В Китае Старина Джин был школьным учителем, поэтому передал мне все свои знания. Несколько дядюшек, которых Старина Джин пустил жить с нами, — батраки, копатели канав и бурильщики — по очереди присматривали за мной, но кормившей меня матери Робби платил именно Старина Джин. И он же остался со мной, когда остальные разъехались.

Старина Джин цедит чай, и его дыхание понемногу выравнивается.

— Да, на наше будущее. — Медленно вдохнув, Старина Джин отставляет чашку. — Как ты смотришь на то, чтобы снова устроиться к Пэйнам?

Я слишком громко фыркаю, но лицо Старины Джина остается невозмутимым.

— Ты серьезно?

Старина Джин кивает:

— Сможешь каждый день видеться с Ноэми.

— Это было бы чудесно, но…

— И сможешь кататься на Картофелине.

У меня в памяти всплывает образ нашей вороной кобылы. Старина Джин еле уговорил мистера Пэйна, чтобы тот не позволил старшему конюху Джеду Криксу застрелить Картофелину — еще жеребенка, — когда ее из-за хромоты отвергла мать. Мистер Пэйн сжалился, отдал Картофелину Старине Джину и даже разрешил ему за отдельную плату держать лошадь в поместье.

— Она уже совсем большая, — добавляет Старина Джин. — Очень умная, как и ты.

Если не брать в расчет чувство неловкости от возвращения туда, откуда тебя уволили, особняк Пэйнов — прекрасное место: его окружают великолепные пейзажи, там обильно кормят, да и хозяйка обычно очень добра, хоть и редко бывает дома. Конечно, Кэролайн, дочь миссис Пэйн, во многом отличается от матери, но ее отправили учиться в пансион.

Старина Джин вертит чашку, разглядывая ее содержимое.

Захочет ли миссис Пэйн снова меня нанять?

— Никто не станет класть в корзину тухлое яйцо, которое однажды уже выбросили.

Старина Джин переводит безмятежный взгляд на керосиновую лампу, висящую под потолком, и мне кажется, что он сперва додумывает какую-то свою мысль и только потом до его сознания долетают мои слова. Но через мгновение он произносит:

— Ты никогда не была тухлым яйцом.

Словно в подтверждение своих слов Старина Джин шумно принюхивается. Тут его тело снова начинает содрогаться, но он крепко сжимает челюсти, чтобы не выпустить кашель наружу. Старина Джин поднимается со своего табурета и ставит его на место. Кивнув мне вместо пожеланий доброй ночи, Старина Джин бредет к своей «обители».

Я наскоро навожу порядок и ухожу в свой угол: он распложен под типографией и отгорожен занавеской, на которой Старина Джин вышил лошадей. Когда дядюшки уехали, Старина Джин предложил мне перебраться туда, где он живет сейчас, в тихий закуток под домом, но мне нравится мой угол, застеленный ковриком, который я сплела из старой фланели. К тому же мне совсем не хотелось расставаться с переговорной трубой, ведь только с ее помощью я могу подслушивать разговоры семейства Белл.

Натянув ночную рубашку и толстые носки, я тянусь через возвышение, которое служит мне кроватью. Я достаю шерстяной кляп из отверстия, расположенного над подушкой: когда оно закрыто, звук с нашего конца переговорной трубы не может донестись до ушей Беллов.

Из трубы вылетает легкий ветерок, колеблющий пламя керосиновой лампы, что стоит на деревянном ящике — он играет роль моей прикроватной тумбочки. До меня доносится эхо размеренных шагов мистера Белла. Точные математические расчеты мне неизвестны, но Старина Джин считает, что «слышимое» пространство расположено вокруг рабочего стола, а он находится почти над моим углом.

Беллы спорят. Я молюсь, чтобы их разговор не был связан с тем, что в подвале завелись крысы.

— Тысяча шестьсот подписчиков, а этот ни на что не годный «Трубач» уже преодолел отметку в три тысячи. Черт бы побрал эту тетушку Эдну с ее нелепой колонкой советов, — гремит голос издателя. — Это просто позор.

Голос мистера Белла имеет только два уровня звучности: громкий и очень громкий. Я представляю его пунцовое полное лицо с мешками под сверкающими гневом глазами.

Я задерживаю дыхание. Мне грустно слышать огорченный голос мистера Белла, но, по крайней мере, для нас со Стариной Джином еще не все кончено.

Тираж газеты «Фокус» сократился, когда недавно в нем появилась смелая статья Нэйтана. В ней он выступил против предложения разделить трамваи Атланты по расовому признаку. А тираж издания «Трубач», наоборот, взлетел до небес благодаря колонке советов. Овчарка Беллов по кличке Дера — это сокращение от Выдержка — звонко гавкает и принимается стучать хвостом. Дере не стали купировать хвост, как это происходит с большинством овчарок. Мне нравится думать, будто сам Бог, Великий Пастырь, повелел, чтобы хвост Деры остался нетронутым.

— Можно добавить больше картинок, — предлагает Нэйтан, произнося последнее слово как катинок. Хотя родители Нэйтана — выходцы из Новой Англии, сам он слегка растягивает слова, отчего из них порой выпадают звуки. Старина Джин говорит, что в моей речи тоже проскальзывает южный акцент. — У «Трубача» на страницу приходится по меньшей мере две штуки.

— Пустая трата места. Картинки нужны только детям.

В комнате наступает тишина. Даже хвост Деры становится неподвижным. Я почти чувствую, как у Нэйтана повышается температура, и стремлюсь к нему всем сердцем. Нэйтан — мой старинный друг, пусть даже он об этом не догадывается. У нас много общего: например, мы оба любим земляной орех (Нэйтан называет его арахисом), терпеть не можем репу и очень хотим быть услышанными.

Пол царапает какой-то деревянный предмет: наверное, Нэйтан опустился на один из стульев, стоящих у рабочего стола. Я представляю, что он, чтобы скрыть свое разочарование, начинает набрасывать политическую карикатуру, которая легко могла бы попасть в журнал «Шалун».

— Что с твоей статьей про гриб, поражающий гикори? — громогласно спрашивает мистер Белл. — Люди хотят знать, почему их деревья перестали расти.

— Жду, пока гриб поразит и меня, — бурчит Нэйтан. Если у меня когда-нибудь будет муж, надеюсь, он окажется таким же находчивым, как Нэйтан, только не таким ворчливым.

— А если тебе непременно нужна статья о паразитах, — продолжает Нэйтан, — позволь мне написать разоблачение Билли Риггса. У «Конституции» кишка тонка, чтобы рассказать всю правду.

В статьях газеты «Конституция» Билли называли «дельцом», но Беллы считают, что он торгует грязными секретами. В прошлом году один молодой человек, который получил в наследство целое состояние, сколоченное на продаже бурбона, повесился, когда какой-то недоброжелатель растрезвонил, что богатый наследник предпочитает обществу дам мужскую компанию. Беллы заподозрили в покупке и продаже этой тайны Билли Риггса.

Мистер Белл громко фыркает:

— Может, мне скоро придет конец, но я не хочу оказаться прикованным к позорному столбу!

— Да, да, — раздается мягкий голос миссис Белл. Я еще сильнее напрягаю слух. Иногда трудно понять, есть ли в комнате миссис Белл, ведь ходит она едва ли не тише, чем пищит комар. — А вот если ты пропустишь утренний поезд, скандала точно не миновать. Пора ложиться.

Весной мистер Белл постоянно ездит в Нью-Йорк на встречи со спонсорами «Фокуса». Сверху доносится негромкое ворчание, и вслед за ним — удаляющиеся шаги издателя.

Привычка подслушивать — признак дурного тона. Но я подслушиваю разговоры семейства Белл с тех пор, как у меня есть уши, так что не думаю, что теперь могу что-то с собой поделать. Их голоса так часто успокаивали меня одинокими вечерами и позволяли мне почувствовать, что я тоже часть их семьи. Аболиционисты, что построили этот дом, поступили очень предусмотрительно, замаскировав верхний конец переговорной трубки под вентиляцию. Но они и подумать не могли, что кто-то вроде меня будет использовать это приспособление, чтобы подслушивать. Кто мог предположить, что после отмены рабства в страну привезут китайцев, которые не только станут трудиться на плантациях, но и заново отстроят Юг.

По полу шелестит веник — это миссис Белл ведет еженощную борьбу с угольной сажей. Я представляю, как связка соломы исчезает под столом, перемещаясь к ножному печатному станку и наборной кассе. Слышится гавканье Деры, гоняющейся за метлой.

— Давай лучше я.

— Мне нравится подметать. Пожалуйста, не перечь отцу. Если в Нью-Йорке ничего не выйдет, будет уже неважно, что ты напишешь.

— Что значит «если ничего не выйдет»?

Я задерживаю дыхание, сжав пальцами край фланелевой ночнушки.

— Многие из наших северных спонсоров отказались от идеи поддерживать местную газету. Если к апрелю мы не сможем снова набрать две тысячи подписчиков, все кончено.

— Но апрель настанет всего через месяц. Нам придется набирать по сотне подписчиков в неделю. Это невозможно.

— Кажется, пора перебираться к тетушке Сюзанне…

— Мы не какие-то там сеятели люцерны. Мне даже слово люцерна противно — настолько оно нелепо звучит. Спонсоры должны дать нам больше времени.

Я ковыряю дырку на носке. Мне никогда не приходило в голову, что Беллы могут куда-то переехать. Неужели миссис Белл потому и пришла к миссис Инглиш? Чтобы попрощаться со мной таким скрытным образом?

— Что такого есть у «Трубача», чего нет у нас? — спрашивает Нэйтан.

— Советы от тетушки Эдны, — с усмешкой отвечает миссис Белл и, судя по шуршанию веника, начинает мести еще энергичнее. — Что ж, может быть, мы обретем новых подписчиков на скачках.

Скачки — первое событие года, на котором девушки на выданье могут показать себя, и ни одна представительница высшего света этого шанса не упустит. Мы, низы общества, можем довольствовать и тем, что посмотрим на лошадей, вот только билет стоит целых два доллара.

— Что ты сказала?

Я прижимаюсь правым ухом к отверстию.

— Я сказала, что, быть может, мы обретем новых…

— Да нет же, до этого. Советы тетушки Эдны. Будь у нас колонка советов, мы могли бы расширить круг читателей. Что, скажем, интересно женщинам? Секреты стирки?

Я слышу негромкий недовольный возглас Нэйтана. Кажется, миссис Белл его ущипнула.

— Иногда ты такой же несообразительный, как твой отец. — Дера согласно гавкает. — Женщинам хватает советов по ведению хозяйства и от тетушки Эдны. Кто-то должен писать на более животрепещущие темы. Например, как заставить мужа прислушаться к тебе. Или что делать, если мясник пытается околпачить тебя, продав несвежее мясо.

Околпачить. Отличное слово, вот только я не уверена, что колпакам по нраву, когда их доброе имя связывают с надувательством. Добавлю это слово в колонку со словами на букву О — я вывожу их мелом на стене. Мистер Пэйн отдал Старине Джину словарь, в котором не хватает раздела с буквой О, поэтому я сохраняю такие слова здесь.

— Почему бы тебе не написать такую статью? — спрашивает Нэйтан.

— Мне все равно придется обсудить это с твоим отцом.

Нэйтан тяжело вздыхает:

— Тогда забудем об этом.

Наверху становится тихо, и я затыкаю переговорную трубку. Мы следим, чтобы отверстие не оставалось открытым, если нас нет рядом.

Если Беллам придется закрыть газету, они уедут, а ведь мы с ними почти сроднились. Старина Джин может даже решить, что настало время найти мне мужа с «мясистым носом» — считается, что такие люди притягивают богатство. Холостые китайцы так страдают без жен, что тратят сотни долларов, лишь бы привезти их из Китая. Многие из этих девушек младше меня, а ведь мне всего семнадцать. Меня ждет смотр носов и столько горя, сколько я только смогу выхлебать.

Четыре

Дорогая мисс Ягодка!

Я бесприданница, к тому же у меня столько волос над верхней губой, что можно подумать, будто там лежит дохлый хорек. Однако один джентльмен клянется мне в любви. Могу ли я ему верить?

Усатая невеста

Милая невеста!

Иногда любовь возникает будто бы из ниоткуда, и никакие волосы на лице не могут защитить вас от нее.

Ваша мисс Ягодка

Наутро я надеваю красно-коричневое платье и ботинки из козлиной кожи. Затем по западному туннелю я прохожу в сторону люка под кедрами, и мне в лицо ударяет запах сырой земли и дерева. Должно быть, аболиционистам пришлось нелегко, когда они прорывали и укрепляли все эти подземные ходы. Но, как говорит Старина Джин, у великих людей есть воля, а у никчемных — одни лишь желания.

Откинув крышку люка, я выбираюсь наружу.

Вокруг меня — раскидистые ветви виргинских можжевельников; деревья умеют хранить секреты так же хорошо, как и защищать от снега. На востоке за хвоей виднеется дом Беллов, на севере — постоялый двор, а на юге — содовый завод. Прежде чем выйти из рощицы, я убеждаюсь, что меня никто не видит. По рукам пробегают мурашки. Хорошенько осмотревшись, я не замечаю ни души.

Вдруг, пронзительно крикнув и напугав меня до смерти, с куста слетает ворона.

— Ах ты старая каркалка, — шепчу я, переводя дух. Как будто больше заняться нечем, кроме как пугать приличных девушек, прячущихся за деревьями. Уж лучше бы на месте вороны была летучая мышь: в Китае считается, что они приносят удачу. В этих краях летучие мыши выходят из зимней спячки позднее, чем обычно. Наверное, ждут, когда созреют персики.

Надвинув нелепую шляпку так, чтобы лица было почти не видно, я бреду к главному торговому району города. Будь у меня мать, она бы наверняка волновалась, зная, как свободно я хожу по улицам одна. На мое счастье, когда я была помладше, Старина Джин разрешал мне носить брюки, ведь в них намного удобнее работать в конюшне. А еще он позволил мне научиться основам самообороны у Молотка, еще одного дядюшки, которого я помню и который рос с шаолиньскими монахами. Чтобы полностью овладеть искусством Шаолиня, требуется много лет самоотверженного труда, но однажды, применив удар, которому меня научил Молоток, я чуть не сломала Везунчику Йипу лодыжку. Пусть сегодня мне повезет так же, как тогда ему.

К трем часам дня я предложила свои услуги в двух дюжинах разных мест. За это время у меня перед носом захлопнулось семнадцать дверей и одно окно; дважды я натыкалась на объявления о наборе «горничных», в обязанности которых входила совсем не уборка комнат; я подвернула ногу, когда какая-то старуха спустила на меня своего пса; а еще я почти устроилась в красильную мастерскую, но, увидев, что я хромаю, хозяйка тут же передумала меня нанимать. И все-таки я считаю, что мне повезло: на Везунчика Йипа тоже однажды спустили собаку, и та разодрала ему колено. Он был не слишком удачлив, несмотря на свое прозвище.

Уверенность, которую я ощущала утром, осыпается на тротуар.

Завидев вдалеке пьяную компанию, я сворачиваю на соседнюю узкую улицу, которую обычно обхожу стороной из-за запаха. Хотя в «переулке туш» мясная лавка соседствует с моргом, мне кажется, что весь смрад исходит из расположенного чуть дальше здания суда, где еще ни один китаец не выиграл ни единого дела. Один из осевших домишек содрогается и будто бы кашляет, выплевывая куски отслоившейся краски, всякий раз, когда какая-то женщина ударяет молотком по гвоздю, чтобы прибить вывеску к балке. Свободная комната. Перила у входной двери покрыты ржавчиной, в нескольких окнах напрочь отсутствуют стекла. Кто станет платить за жизнь в такой развалине?

Я прикусываю язык, чтобы не высказать свои истинные мысли вслух.

— Сколько берете за комнату? — спрашиваю я у женщины. Вообще китайцам запрещается владеть жильем или арендовать его — Старина Джин и его товарищи ютились в жалких лачугах еще до моего рождения, — но за хорошую цену люди могут закрыть глаза на это правило.

Обернувшись и увидев меня, женщина прищуривается.

— Для тебя слишком дорого. Разведешь тут вшей. Да и где ваша шайка — там курят черную смолу. — С этими словами женщина скрывается в доме, хлопнув дверью.

Глубоко вдохнув, я расслабляю пальцы со впившимися в ладонь ногтями. Все равно я не собираюсь здесь жить. Хуже может быть только на Коллинз-стрит, но Старина Джин не допустит, чтобы мы оказались в этих бандитских трущобах. Я ковыляю дальше, аккуратно, но быстро переставляя ноги.

Прилавки с едой у железнодорожного переезда облепили люди — слетелись, словно пчелы на мед. Когда на тротуаре становится слишком тесно, все небелые пешеходы перебираются на мостовую. Старина Джин всегда учил дядюшек уступать — река, огибая камни, выбирает самый быстрый путь, — но меня он никогда не заставлял ходить по мостовой.

Прислонившись к фонарному столбу, я вытягиваю ногу и принимаюсь дышать, сосредоточившись на подвернутой лодыжке. Молоток говорил, что мы можем перемещать энергию по телу, направляя дыхание в определенную точку. Аромат сарделек так и подбивает меня расстаться с десятицентовой монетой, которую я захватила на крайний случай. Я усиленно сопротивляюсь и отворачиваю голову к объявлению, висящему на ближайшем здании. То, что я прочла, наверняка взволновало бы девушек вроде Соли и Перчинки.

МИСТЕР И МИССИС УИНСТОН ПЭЙН

приглашают всех жителей Атланты на скачки, которые состоятся на ипподроме Пидмонт-парк. Участникам предстоит преодолеть расстояние в одну милю, а победитель получит 300 долларов.

КОГДА: суббота, 22 марта

СТОИМОСТЬ: билеты по 2 доллара, все средства будут переданы Обществу улучшения положения женщин

СПОНСОРАМ: Заявки на оказание спонсорской помощи одному из двенадцати участников принимаются до 15 марта. Ждем ваших писем с пометкой «Скачки» по адресу: Пичтри-стрит, 420. Спонсор победителя получит год бесплатной рекламы в газете «Конституция».

ВАЖНО: Поддерживая Общество улучшения положения женщин, хотим напомнить, что дамы тоже могут приглашать кавалеров.

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ: Пребывание на скачках в состоянии алкогольного опьянения строго запрещено.

Так странно, что, устраивая скачки, миссис Пэйн решила перевернуть все с ног на голову и предлагает дамам приглашать кавалеров. Я не считала ее человеком прогрессивных взглядов, хотя однажды она и наняла на работу китаянку. В особняке Пэйнов скоро начнутся хлопоты. Поэтому Старина Джин, наверное, думает, что работы хватит и для меня.

Лодыжка перестает пульсировать, и я продолжаю свой путь к переезду. У станции Юнион спинкой к спинке расставлены пары скамеек, чтобы пассажиры могли отдохнуть в ожидании поезда. Я замечаю комок бело-серого меха, и мои ноги останавливаются сами собой. Овчарка стучит хвостом по поношенным ботинкам хозяина, сидящего на ближайшей скамейке.

Ну и ну, это же Нэйтан Белл.

— Проходите, проходите! — размахивая флажками, выкрикивает мужчина, регулирующий движение.

Вместо того чтобы перейти через пути — их в общей сложности семь, — я прячусь за брошенной телегой со сломанным колесом и плотнее натягиваю шляпку. Нэйтан, конечно же, никогда меня не видел, и исправлять это я не собираюсь. Меня поражает такое совпадение — Нэйтан встретился мне на следующий день после того, как я виделась с его матерью, — хотя китайцы верят, что всё, даже совпадения, предрешено заранее.

Мне надо спешить. Вокруг снуют люди, переезд по-прежнему открыт. Но любопытство не дает мне сдвинуться с места. Я всегда ограничивалась лишь беглым взглядом в окна типографии. Мне кажется, что Нэйтан беззвучно выносит приговор остатку сигары, что лежит на дороге, но затем окурок сносит ветром, а взгляд Нэйтана остается прикован к той же точке. На самом деле он ловит каждое слово двух склонившихся друг к другу девушек, которые сидят за его спиной.

Нэйтан… подслушивает? И не просто подслушивает, а еще и что-то записывает. Вот это по-настоящему дерзко. Да, я и сама иногда подслушиваю, но сейчас это неважно. А может, Нэйтан пишет статью? Но точно не о грибе-паразите.

Я обхожу телегу спереди. Нэйтан быстро двигает карандашом, зажав его длинными тонкими пальцами и нахмурив прямые темные брови. Молоток, который еще в детстве навсегда лишился бровей, говорил, что люди с таким низким лбом предпочитают оставаться в тени. Мне всегда казалось, что в лице Нэйтана нет ничего примечательного. Но чем дольше я его разглядываю, тем интереснее оно становится: волевой подбородок, глубоко посаженные светло-серые глаза, которые поглощают больше, чем излучают, и прямой нос, который сослужит добрую службу, поддерживая очки — они однажды потребуются Нэйтану, если он и дальше будет так мельчить. Поля строгой коричневой шляпы из фетра еще как-то сохраняют форму, а вот тулья совсем обвисла. Выбор головного убора может многое рассказать о человеке.

Громкий лай возвращает меня в реальность. К моему ужасу, Дера бежит в мою сторону, но из-за лохматой челки нельзя понять, куда она смотрит, да и вообще есть ли у этого существа глаза. Через полминуты Дера уже напрыгивает на меня, гавкая и порыкивая так, словно обнаружила самую большую овцу в мире. Поразительно, как животное без глаз может быть таким метким. И почему я так неравнодушна к собакам? У меня снова подворачивается нога, и я жалею, что не купила сардельку. Молоток любил повторять: «С соперником нельзя бороться; его надо кормить».

Я пытаюсь уклониться в одну сторону, затем в другую, но ботинок на подвернутой ноге цепляется за шпалу. Я лечу прямо на пути. Поспешно поднимаюсь, опасаясь встречи с зубами, которые могут прокусить мое тело, словно куриную ножку. Слышится звук рвущейся ткани. Мои чулки почему-то стали мокрыми. Боже, неужели у меня кровь?

Нет. Меня… лижут.

— Хватит! Пожалуйста, — молю я овчарку.

— Дера! Отстань сейчас же! — произносит Нэйтан голосом, от которого может пригнуться трава.

Лизание прекращается. Я, словно в тумане, понимаю, что Нэйтан оттаскивает собаку от меня. Вокруг нас стучат копыта и скрипят колеса.

— Что на тебя нашло? Простите, мисс. — Нэйтан поднимает глаза на меня, и сквозь знакомый смущенный взгляд, с которым на меня обычно смотрят, проступает любопытство.

Стянув перчатку, я принимаюсь ощупывать ногу, которая, хвала небесам, еще не отвалилась. А вот мои светло-желтые чулки разодраны. Почувствовав на оголенной ноге взгляд Нэйтана, я одергиваю платье, а сын издателя отводит глаза. Дера же скачет вокруг нас, как будто пытается взлететь; ее язык развевается, словно розовый флажок.

Прежде чем я успеваю вежливо попрощаться и сбежать, Нэйтан выпаливает:

— Прошу прощения, мисс. Обычно Дера ведет себя так только со знакомыми людьми.

По моей спине пробегает холодок. Дера меня знает. Должно быть, она унюхала во мне человека, живущего рядом, — так же, как и я чувствую знакомый запах лимонного мыла и типографской краски, исходящий от Нэйтана. Слава богу, животные не разговаривают, хотя им наверняка есть что сказать.

Дежурный по переезду машет флажками в нашу сторону.

— Проходите! Сейчас переезд закроется на десять минут.

Овчарка принимается бегать кругами, словно хочет согнать нас с путей, а поводок начинает обматываться вокруг нас, подталкивая Нэйтана ко мне. Лицо Нэйтана искажает гримаса, обнажающая зубы, которые точно понравились бы Робби и которыми мне не следует любоваться с такого близкого расстояния. Когда меня обволакивает его энергия — такая же теплая и подрагивающая, как рельсы, которые уже начали гудеть, — по коже пробегают мурашки. Мы вот-вот столкнемся, но тут Нэйтан отпускает поводок и хватает собаку за ошейник.

— Вот зараза. Пора сшить из тебя коврик.

Я выпутываюсь из ослабшего поводка.

— Освободите пути! Поезд близко! — Дежурный звонит в колокол, и через рельсы пролетают последние повозки. Небо заволакивают клубы дыма.

Мы поспешно сходим с путей, но где моя перчатка? Осталась лежать между шпалами, всего в десяти шагах от меня. Какой толк от одной перчатки? Придется купить новую пару, а ведь я копила на шляпку, которая заменит недоразумение, которое я ношу сейчас. Я еще могу успеть.

Меня останавливает чья-то рука.

— Вы что, головой ударились? — недовольно произносит Нэйтан.

Я сбрасываю его руку.

Паровозный свисток пробивает в воздухе дыру, в которую улетают все остальные звуки, даже лай Деры. Я убегаю, переставляю ноги так быстро, как только могу.

Пять

Домой я возвращаюсь на четверть часа позже обычного: я шла окольными путями на случай, если Нэйтан решит пойти за мной. Будь к моим ногам привязана веревка, я сплела бы потрясающий замысловатый узор, петляя по району. Вдруг я осознаю, что Дера легко может взять мой след, а значит, совсем не важно, какой дорогой я шла. С другой стороны, все эти годы она чувствовала мой запах, исходящий из подвала, но еще ни разу меня не выдала. Вероятно, мой запах для собаки — просто часть домашней обстановки, и мы все можем жить, как жили.

Я пытаюсь отмыть грязь, которая за день осела на ладонях, но мыло выскальзывает из рук. Когда я ополаскиваю руки водой из кувшина, немного бесценной жидкости проливается на пол мимо ведра.

Старина Джин, который каждый вечер вторника ходит в общественную баню, уже выложил маринованные томаты с парой куриных ножек на мою выщербленную тарелку, накрыв ее миской.

Опустившись на кровать, я снимаю порванные чулки. Мне на глаза попадается слово опереточный, то есть «такой, что нельзя воспринимать всерьез», а под ним красуется окорок, «мясо с ноги барашка». Моя стена надо мной издевается. Как и переговорная труба, которую мне так и хочется открыть. Я уверяю себя в том, что ничего страшного не произошло. Дера не сможет учуять меня через трубу.

Я вытаскиваю шерстяной кляп.

Дера лает так громко, будто находится в паре дюймов от моей головы. Отпрянув от трубы, я спотыкаюсь о свой матрас.

— Дера, отойди от стены, — произносит Нэйтан. Я в ужасе смотрю на трубу, словно овчарка может прыгнуть в вентиляционное отверстие и скатиться вниз.

Неужели она меня унюхала? За все пять лет, что она живет у Беллов, такое случается впервые. Я тянусь за кляпом, но звук скребущих лап постепенно затихает. На первый план снова выходит голос Нэйтана:

— Кто же знал, что есть столько мнений насчет того, как пригласить кавалера на скачки?

Дера гавкает откуда-то издалека.

— Мне понравилась идея той, что постарше, с волосами на подбородке: «Нужно крепко засесть у него в мозгах — словно маковое зернышко в зубах, — и тогда он пойдет на все, лишь бы тебя достать». — Нэйтан безупречно пародирует ирландский акцент. Затем добавляет своим обычным голосом: — А ты что думаешь, Дера?

На этот раз овчарка молчит.

— Тебе пришлась по душе девушка с птичьей клеткой? — Тут Нэйтан принимается шепелявить, словно ему недостает зуба: — «Лошади воняют. Уж лучше я буду собирать тлю со своих азалий». — Нэйтан ухмыляется. — Мне нравится, как слово азалия прокатывается по языку. К тому же оно дает букве З шанс выйти из тени. Буква З переживает непростые времена с тех пор, как Зак Тейлор[2] покинул свой пост.

Я еле сдерживаю смех.

— Нет, я остановлюсь на маковом зернышке. Тетушка Эдна вполне могла бы выдать такую фразу.

Значит, Нэйтан подслушивал, чтобы написать колонку советов? Но представлять себя как маковое зернышко? Чушь. В объявлении четко сказано, что дамы могут приглашать кавалеров. Зачем все усложнять? Так всегда с этими ухаживаниями. Никто никогда не идет напролом и не говорит откровенно о том, что думает, и всем приходится исполнять хитроумный танец, чтобы просто пройтись по комнате.

Но Беллам нужно что-то, что будет отличать их от тетушки Эдны, если «Фокусу» необходимо набрать две тысячи подписчиков к апрелю. Зачем выпускать на скачки вторую лошадь, если можно выпустить дракона, который не только летает, но и ест лошадей на завтрак. Атланта считается столицей Нового Юга, городом, который первым вступит в двадцатый век. Местные женщины, по крайней мере белые, уже выходят на демонстрации за принятие поправки, которая дала бы им право голосовать, ведь с внесением Пятнадцатой поправки это право получили небелые мужчины. Они, без сомнения, готовы к колонке, в которой будут затрагиваться более серьезные злободневные темы. Кто-то должен известить всех, что грядут перемены. Кто-то, кто знает и высшие, и низшие слои общества, кто видел его изнутри и снаружи.

Кто-то вроде… меня. Если я такая нахалка, то, возможно, из меня получился бы хороший автор колонки советов. Я за прогресс, и у меня есть свое мнение, как и у всех вокруг. И не считая Беллов, если кто и разбирается в делах «Фокуса», то это я. Я могла бы не только помочь им остаться на плаву, но и устроить все так, чтобы мы со Стариной Джином преспокойно жили здесь дальше. Никто не узнает, кто я. Истину лучше доносить не посмертно, а анонимно.

Старине Джину это не понравится. Он заставлял дядюшек следовать целому своду правил, чтобы остаться незамеченными: говорить тихо, выходить на улицу по одному, ничего не выбрасывать в мусоросжигательную печь Беллов. Но я сделаю это и для Старины Джина тоже. Он не должен узнать. Сейчас ему едва хватает времени на чтение новостей.

Сердце бешено стучит в моей груди. Я стану тетушкой Эдной для семейства Белл.

Шесть

Я иду на половину Старины Джина, где в ящиках хранятся обрывки старой ткани и письменные принадлежности. С ящиком для бумаги приходится повозиться, но наконец он мне поддается. Быстро достав один лист, я крадусь обратно в свой угол.

Сильнее всего потолок трясется вечером в среду и в субботу, потому что в четверг и воскресенье выходят свежие выпуски «Фокуса», но сегодня наверху тишина. Вместо керосиновой лампы я зажигаю восковую свечу, которую вставила в треснутую чашку. На бетонных стенах появляются очертания моей тени. Я наблюдая за тем, как моя темная сестра-близнец вертит ручку пальцами. На чье имя писать письмо?

Сперва я думаю про миссис Белл, но отказываюсь от этой идеи. Она получит мое таинственное письмо слишком скоро после нашей встречи в шляпной мастерской, а это может вызвать ненужные подозрения. Тогда остается Нэйтан: хоть мы с ним и столкнулись нос к носу, он не услышал от меня ни слова по-английски. Да, я напишу ему. Мистер Белл не единожды озвучивал сомнения, что из Нэйтана выйдет хороший издатель. Может быть, я помогу Нэйтану убедить отца в том, что он умеет мыслить прогрессивно — ведь именно такими идеями славится «Фокус».

Однажды Нэйтан станет отличным издателем, возможно, не таким харизматичным, как отец, но таким же твердым в своих убеждениях. Хоть Нэйтан и ворчун, он, в отличие от отца, идет по жизни легко, словно знает, что существует далеко не один способ оставить после себя след.

Мистеру Нэйтану Беллу

Лаки-стрит, дом 1

Атланта, Джорджия

Уважаемый мистер Белл!

Многие годы я являюсь постоянной читательницей «Фокуса». Особое удовольствие мне доставляют ваши обстоятельные статьи, которые свидетельствуют не только о вашей готовности бороться за справедливость, но и о пытливости вашего ума (из последних могу выделить следующие статьи: «Зловонная комбинированная канализация: смывайте на свой страх и риск» и «Уволенные рабочие обувной фабрики не пришлись впору»).

Ваши публикации превосходят по качеству статьи многих более крупных изданий, однако есть тема, которую «Фокус», к сожалению, не освещает: женщины. В «Атланта Джорнал» есть женская страница. В газете «Конституция» регулярно пишут о том, как создать уют дома. Даже в «Трубаче» есть популярная колонка советов от тетушки Эдны. Издания наподобие «Домашнего журнала для леди» как никогда пользуются спросом.

Женщинам нужно больше информации. «Фокус» может им ее дать.

С этой целью я предлагаю вам свою ручку и сердце. Я всю жизнь прожила в Атланте и считаю себя самой обычной женщиной. Мне не нужны деньги. Осознание того, что я, вероятно, помогаю своим сестрам в Атланте, будет достойной платой за мой труд. Чтобы вам было проще принять решение, прилагаю пример моей заметки.

ДАМЫ ПРИГЛАШАЮТ КАВАЛЕРОВ НА СКАЧКИ ЗА ИЛИ ТПР-Р-ОТИВ?

Спонсоры скачек объявили, что «дамы могут приглашать кавалеров», однако снова пошли пересуды о том, разумно ли проводить такие «нетрадиционные» мероприятия.

Мне кажется, существует множество ситуаций, когда то, что сказано, сильно отличается от того, что мыслится. Например, если кого-то спрашивают: «Тебе нравится мой огуречный пирог?», он может ответить: «Да, очень», даже если этот пирог напоминает ему плевок аллигатора. И если затем тот, кто пробует пирог, похвалит его пышность, тот, кто готовил пирог, ответит: «О, пустяки», хотя на самом деле ему будет очень приятно.

Но все же скачки не относятся к ситуациям такого порядка. Развешанным повсюду объявлениям все равно, что вы о них подумаете. Они говорят прямым текстом. Почему считается, что дама, решившая пригласить кавалера на скачки, «жертвует своей репутацией», когда она всего лишь исполняет волю организаторов мероприятия? Когда о притворстве речи не идет, слова следует принимать за чистую монету, иначе они могут утратить свою ценность. Поэтому, дамы, снимайте шоры, пока вашего жеребца не выбрал кто-то другой.

Если вам интересно мое предложение, просто напечатайте эту статью, и я буду знать, что вы ждете новый материал. Будучи человеком непубличным и в силу профессиональных причин мне не хотелось бы раскрывать свою личность.

Искренне ваша…

Я встряхиваю рукой, пытаясь придумать себе псевдоним. Мне вспоминается наша лошадь Картофелина. Иногда я ласково называла ее ягодкой. Кажется, это нежное слово подойдет, чтобы чуть смягчить вызывающий тон статей, которые я собираюсь написать. «Мисс Ягодка», — вывожу я витиеватым почерком. А затем осторожно открываю отверстие переговорной трубы. По полу чиркает ножка стула. Слышатся мерные шаги Нэйтана, который бродит от одной стены к другой, и цоканье когтей Деры. Она лает, но, к моему огромному облегчению, не в сторону вентиляции.

В моей голове проносится мысль о том, что человек, которому я пишу, сейчас тоже что-то пишет этажом выше, и моя тень тут же садится прямее. Если бы тени умели улыбаться, я бы увидела на стене отражение своей улыбки.

Я запечатала лист бумаги свечным воском. Сгорая от нетерпения доставить письмо адресату, я готова сейчас же вскочить с места, но нужно дождаться вечера.

Я слишком взволнована, чтобы есть, поэтому, надеясь найти еще одну пару перчаток, начинаю рыться в ящиках, которые Старина Джин хранит у себя в комнате. Дядюшки увезли свои скудные пожитки с собой, но кое-что от них все-таки осталось: например, любимая подушка Везунчика Йипа и двуструнная скрипка Молотка, на которой он по понятным причинам играл очень редко.

Не обнаружив перчаток, я навожу в ящиках порядок, и тут мне на глаза попадается свернутый в трубочку ковер. Он так долго стоял в углу, что теперь кажется частью стены. Мы могли бы подстелить его под наш стол, чтобы Старине Джину с дряхлыми суставами было мягче сидеть.

Ковер сопротивляется, когда я пытаюсь вытащить его из угла: выплевывает облачко пыли, заставляя меня чихнуть. Развернув его, я с удивлением обнаруживаю внутри какие-то вещи: темно-синий костюм с аккуратными французскими швами, плотную льняную рубашку с воротником, пальто из некрашеной шерсти и пару почти не ношеных черно-белых ботинок. Теперь понятно, почему ковер оказался таким тяжелым.

Кто бы ни носил эти вещи, он был выше, чем Молоток или Везунчик Йип, и отличался худощавостью. Одевался он явно элегантнее, чем обычный работяга. Возможно, он был картежником. Но тогда Старина Джин ни за что не позволил бы ему жить с нами. Но он, кажется, был очень дорог Старине Джину, — ведь если нет, почему бы не продать эту одежду?

Расстилая ковер под столом, я слышу приближающиеся шаги Старины Джина. Он, начисто вымытый и распространяющий аромат кедра, вешает куртку и кепку на крючок. Увидев синий ковер, Старина Джин хмурится, а затем проводит по нему ногой.

— Он хорошо сюда подходит, но ты, как вижу, слишком увлеклась и не поела.

— Мне не хотелось. — Мой тихий голос звучит радостнее, чем обычно, поэтому я принимаюсь отгрызать мясо от косточки. — Бери, мне с двумя не справиться. — Я показываю ножом на вторую куриную ножку.

— Съешь одну — станешь кособокой.

Я жду, когда на лице Старины Джина дрогнет хоть один мускул, но этого не происходит. Иногда сложно понять, шутит он или нет.

— Еще я нашла какую-то одежду и пару ботинок. Чьи они?

Старина Джин наливает себе чай, стоя у печки, и даже не поворачивается в мою сторону.

— Одного из дядюшек. Ты его не помнишь.

— Что ж, это очень хорошие вещи. За одни ботинки можно получить десять долларов.

Старина Джин вытирает руки полотенцем, висящим у печки, и усаживается на свой табурет.

— Я с этим разберусь. — Наклонившись в мою сторону, Старина Джин делает вид, будто достает у меня из уха колокольчик — эти темно-фиолетовые красавцы растут вдоль изгороди Пэйнов. Старина Джин расплывается в улыбке. — Миссис Пэйн будет ждать тебя завтра, чтобы поговорить о работе.

Я верчу цветок в руках.

— Что за работа?

— По будням. Камеристкой. У Кэролайн.

— Кэролайн? — Меня будто окатили холодной водой.

— Она вернулась из пансиона в прошлом месяце.

Я корчу гримасу.

— Ты знал.

— Я догадывался.

— Но из меня не выйдет камеристки.

От моего презрительного тона неодинаковые уши Старины Джина начинают дергаться. Он переплетает пальцы и несколько раз встряхивает руками — считается, что этот жест отгоняет неприятности.

Я вздыхаю. Полевой цветок не возмущается, когда на него мочится лошадь. Он благодарен ей за влагу. Я должна быть благодарна Старине Джину за его любовь и готовность помочь. Я целый день обивала пороги в поисках хоть какого-то заработка, но когда мне на голову сваливается шанс устроиться в приличное место, я веду себя так, словно увидела волосатого паука.

— Прости, отец.

Похрустывая суставами, Старина Джин вытягивает ноги.

— Кэролайн повзрослела, и ты тоже, хм? — произносит он мягким голосом, но я знаю, что он видит меня насквозь.

Маринованный помидор оказывается таким кислым, что приходится запивать его водой. Из глубин памяти всплывают ощущения, которые я испытала, когда во время игры в прятки меня закрыли в ржавом мусорном баке. Дело было в поместье Пэйнов. К тому времени, когда меня наконец отыскал Старина Джин, я описалась и сорвала голос. Ну и что, что Кэролайн тогда было семь лет, а мне пять. Хоть множество гадких детей становятся благовоспитанными взрослыми, я сомневаюсь, что Кэролайн из их числа. Таракан всю свою жизнь остается мерзким, отвратительным насекомым.

Почувствовав на себе взгляд Старины Джина, я пытаюсь расслабить нахмуренный лоб.

— Если меня возьмут на работу, то, наверное, я смогу пойти на скачки.

На сияющее лицо Старины Джина всего за долю секунды набегают тучи. Он что-то от меня скрывает, так же как и я — от него. В последний раз я чувствовала это, когда он сказал мне, что Везунчик Йип переехал в «дом получше». Только потом я узнала, что Везунчик Йип получил билет в один конец до Китая. И что уехал он в урне.

Поднявшись, Старина Джин проводит руками по животу. К куриной ножке он так и не притронулся.

— Сегодня без шахмат. Надо пораньше лечь.

— Хорошо, — отвечаю я, хотя мне не вполне ясно, хочет ли Старина Джин, чтобы я легла раньше, или это ему нужно отдохнуть. — Я все уберу.

Я смотрю, как Старина Джин уходит на свою половину, но тут мрачные воспоминания о Кэролайн снова вытесняют все мысли из моей головы. Подойдя к ведру и взяв щетку, я начинаю избавляться от охватившей меня тревоги и намываю тарелки до скрипа. Затем, уединившись в своем углу, я привожу себя в порядок. Остатки ячменного отвара не только очищают кожу, но и придают блеск волосам. Наконец, спрятав письмо для Нэйтана за пояс, я несу использованную воду и ночной горшок в сторону восточного туннеля.

Чтобы попасть к «конюшенному» выходу — как и к выходу под деревьями, — нужно пройти мимо печки, но выводит он к стойлам полусгоревшей конюшни с обвалившейся крышей. Должно быть, эта конюшня сослужила рабам хорошую службу в борьбе за свободу: с нее открывается хороший обзор, а поблизости расположен колодец с ключевой водой. Мне так и слышится запах обугленной древесины, вот уже двадцать пять лет витающий в воздухе после печально известного похода Шермана к морю. Восстановить сгоревшую конюшню было невозможно, однако она выстояла.

И я тоже выстою. Работать камеристкой Кэролайн очень выгодно с экономической точки зрения, как сказала бы миссис Инглиш. Мне очень повезло найти новую работу сразу же после того, как я потеряла предыдущую, тем более что работать мне предстоит в доме самой влиятельной семьи Атланты.

Быть может, учеба в пансионе сделала малопривлекательный характер Кэролайн чуть лучше: торчащие нитки обрезаны, необработанные края прострочены. Мне нельзя ударить в грязь лицом.

Безоблачное небо сменило дневные цвета на темно-фиолетовое одеяние. Вездесущий запах канализации ударяет в ноздри не так сильно, как обычно. Во время дождя содержимое сточных канав всякий раз переливается через край и растекается по улицам, но сейчас, к счастью, погода становится суше. Убедившись, что меня никто не видит, я быстро выливаю грязную воду в желоб у края дороги.

Оставив ведро и горшок у конюшни, я крадусь к дому Беллов. С противоположной стороны улицы меня замечает компания мужчин, которые, судя по возбужденным голосам, уже успели пропустить по стаканчику. Сперва присвистывает лишь один из них, но скоро к нему присоединяются улюлюкающие товарищи. По телу разливается страх. Я направляюсь прямо к крыльцу Беллов, рассчитывая, что мужчины отстанут от меня, если увидят, что я иду в определенное место.

Высвисты затихают, и мужчины уходят своей дорогой. Вознося молитвы, чтобы стук сердца не выдал моего присутствия, я опускаю письмо в почтовую прорезь на двери Беллов.

Начало положено.

Семь

Мы со Стариной Джином, сидя в десятирядном трамвае Симуса Салливана, плывем вверх по Пичтри-стрит; вялые шаги мула выбиваются из бешеного ритма, который выстукивает мое сердце. Большинство пассажиров — и белых, и черных — сгрудились у небольшой угольной печки в начале вагона. Я предлагала Старине Джину сесть вперед, но он отказался. Считается, что на отапливаемых передних сиденьях должны располагаться самые хилые пассажиры, к которым Старина Джин и не думает себя причислять.

Пока Старина Джин обменивается любезностями с миссис Вашингтон, гувернанткой, я рассматриваю свои измочаленные рукава, просовывая палец в дыру на шве. Жаль, я не додумалась примерить свою старую форму горничной вчера вечером, когда у меня еще было время, чтобы исправить положение.

— У Люси сегодня тоже важный день: первый раз идет в семинарию Спелмана. Ей очень повезло, — медленно произносит миссис Вашингтон своим переливчатым голосом. Ее веснушчатое лицо, оттененное очаровательным ярко-желтым капором, сияет.

В моей душе просыпается тоска. Семинария Спелмана открылась всего несколько лет назад, но уже получила репутацию отличной школы для небелых девочек. Старина Джин учил меня математике, китайскому и философии с тех пор, как мне исполнилось пять. С английским и историей дела обстояли сложнее, но здесь мне на помощь пришли бракованные партии газет и разговоры Беллов. Когда мне было двенадцать, Старина Джин пытался устроить меня в старшую школу для девочек, но там сказали, что меня примут только в школу для цветного населения. Старина Джин тогда решил, что негоже мне занимать место кого-то из чернокожих ребят, ведь школа и так не могла вместить всех желающих.

Старина Джин украдкой смотрит на меня, сидящую с натянутым, словно кожа на новых ботинках, видом.

— Думаю, Везение ездит на рабочей лошадке по кличке Радость.

— Везение ездит на рабочей лошадке по кличке Радость, — повторяет миссис Вашингтон и запрокидывает голову. — Ха! Отлично сказано. Люси и правда много работает, и это ей только в радость.

Один из темнокожих ребятишек звенит в оглушительно бряцающий колокольчик. Дети всегда спорят, решая, чья очередь позвенеть подошла теперь. Трамвай останавливается.

— Право голоса для женщин! — раздается за нашими спинами. Все оборачиваются.

Мимо нас проезжает пара безопасных велосипедов, за которыми следует колонна белокожих женщин с желтыми лентами на груди. Все женщины разного возраста, но каждая из них скандирует лозунг с выражением твердости на лице. Некоторые из них толкают перед собой коляски, а одна даже бьет в барабан, чтобы все шли в ногу.

Солидного вида дама, сидящая перед нами, шепчет своим дочерям:

— Неужели им больше нечем заняться, кроме как подражать мужчинам?

Одна из девочек тянет себя за косы медового цвета.

— А можно и нам завести такой велосипед, мама? Наверное, на них так весело кататься.

В отличие от велосипедов с огромным передним колесом, их безопасная версия с цепным приводом оснащена шинами и тормозами, поэтому во время остановки больше не нужно спрыгивать на землю. А значит, на таких велосипедах могут ездить и женщины.

Мамаша фыркает в ответ.

— На них ездят только распущенные девушки. Не дай бог я когда-нибудь увижу тебя верхом на этой штуковине.

Трамвай везет нас мимо опрятного дома в колониальном стиле, который выглядит прямо-таки убого на фоне храма, построенного на греческий манер. Пичтри-стрит — главное средоточие высшего общества Атланты; здесь живет так много миллионеров, что, бросив камень, можно задеть сразу троих. Несколько лет назад, чтобы отделить этот островок достатка от остальных районов Северной Атланты, из двух соседствующих ломтиков города-пирога сформировали особый округ. Не все куски пирога одинаковы на вкус.

Дзинь-дзинь! Трамвай подъезжает к нашей остановке — от особняка Пэйнов нас отделяет один квартал, — и Салливан тянет мула за поводья.

— Кто выходит, не задерживаемся! — гаркает Симус.

Старина Джин с непринужденным видом проводит ногой под пустой скамейкой. Он идет по жизни, одним глазом всматриваясь вдаль, а другим отыскивая упавшие монеты. Затем он подает мне руку — точь-в-точь птичья лапка, выглядывающая из рукава поношенной куртки. Вообще-то мы со Стариной Джином одного роста, но сегодня мне кажется, что я выше. Его плечи словно бы стали острее, чем обычно, и даже ребра как будто сильнее выпирают из-под рубашки. Он превращается в скелет.

Мы идем вперед; подол моей серой юбки на целый дюйм выше щиколотки, а швы рукавов постепенно впиваются в подмышки. Если придется быстро сбежать, ретироваться по верхушкам деревьев у меня не выйдет.

Когда я вижу яблони, высаженные на лужайке перед особняком Пэйнов, у меня в груди появляется странное чувство. Оглядываясь назад, я понимаю, что дни, когда я работала в конюшне, были самым беззаботным периодом моей жизни, если не брать в расчет присутствие Кэролайн, но даже она не может испортить эти воспоминания. Время от времени мы с ней играли: она была мамой, а я — капризным ребенком; она была капитаном корабля, а я сидела на веслах и довольно часто оказывалась за бортом. Но мы росли, а вместе с нами росло и высокомерие Кэролайн, и вскоре ее шалости превратили каждый мой день в кошмар.

Моя жизнь стала проще, когда мне исполнилось двенадцать: Кэролайн отправили в пансион в Бостоне. Миссис Пэйн решила, что я уже слишком взрослая, чтобы вычищать стойла, и перевела меня в дом. Ветер перемен задул еще через год, когда из Эксетерской академии вернулся Мерритт, брат Кэролайн. Неожиданно меня уволили.

К главному входу ведет вымощенная дорожка, вдоль которой стоят фонарные столбы — таких не встретишь даже на Уайтхолл-стрит. Мы со Стариной Джином сворачиваем на другую дорожку, ведущую на задний двор, где расположена белая беседка, крытая красной черепицей, как и остальные постройки в поместье. В беседке стоит безопасный велосипед, прислоненный к колонне. Дутые шины, блестящая металлическая рама, красное кожаное сиденье — велосипед выглядит совсем новым. Он, конечно, очень красив, но миловидная лошадка не всегда хороша в деле.

Чувствуя, как у меня тяжелеют ноги, я иду за Стариной Джином к двери, ведущей на кухню. Старина Джин стучится, и через секунду на пороге появляется Этта Рэй, экономка и главная по прислуге. Она расплывается в улыбке, похлопывая меня по спине жилистыми руками. Ее возраст выдает лишь пара печеночных пятен на темной коже и седина на висках.

— Ты растешь так же быстро, как разлетаются слухи.

— Рада вас видеть, Этта Рэй.

Не совершая ни одного лишнего движения, Этта через пахнущую луком судомойню ведет меня на кухню. Старина Джин, сняв шляпу, следует за нами. Он очень редко бывает на кухне и никогда не заходит в остальную часть дома.

— Не наступите на скорлупу. Ноэми сломала щипцы для орехов, и ей пришлось взять молоток. Теперь здесь ужасный беспорядок.

Кухня почти не изменилась. На стене между раковиной и плитой аккуратными рядами висят медные сковороды и кастрюли. У плиты, помешивая овсянку, стоит Ноэми.

— Доброе утро, Ноэми.

Ноэми стучит ложкой о край кастрюли. Синяя эмалированная посуда ярко выделяется на фоне чугунных горшков, в которых готовится еда для слуг.

— И тебе доброе утро, — отвечает Ноэми, растягивая слова так, что можно заслушаться, и выбрасывая то одну, то другую согласную. Здесь, на Юге, буквы не слишком много значат ни для белого, ни для цветного населения — будто скорлупки пекана, рассыпанные по полу. От улыбки очаровательное лицо Ноэми оживает: острые скулы, золотистая кожа, густые брови, доставшиеся ей от португальских предков. Распространяя запах мыла, Ноэми целует меня в щеку.

— Я тебе очень рада, но, — она осекается, — ты уверена, что хочешь бороться с дикобразом?

Из-под чепца Ноэми выглядывает озорной завиток черных жестких волос, и она принимается поправлять прическу.

— Что-то ты в последнее время слишком редко ешь! — Этта Рэй толкает Старину Джина локтем.

Старина Джин поднимает руку.

— В мои годы человеку много не надо…

— Вот, возьми. — Этта Рэй берет шишковатыми пальцами горсть орехов со стола, за которым я так много раз обедала. — Это маленькие шарики жира. Можешь съесть хоть все, что тут лежат.

Старина Джин слишком вежлив, чтобы отказаться, хотя от пекана у него всегда першит в горле.

От аромата персика у меня ускоряется пульс. В украшенном лепниной дверном проеме, который ведет в столовую, появляется миссис Пэйн. Она крутит на пальце золотое обручальное кольцо. Всем известно, что если бы миссис Пэйн приняла все поступившие ей предложения руки и сердца, ей не хватило бы пальцев на все обручальные кольца.

— Ну что ж. — Миссис Пэйн медленно обводит меня взглядом. Даже если она желает мне зла, определить это по ее лицу невозможно. Я гадаю, выдает ли что-нибудь мое лицо. Ведь это меня уволили без объяснения причин.

— Старина Джин, благодарю вас за то, что привели к нам Джо. — Миссис Пэйн всегда отличалась безупречными манерами, но, думаю, если понадобится, она побежит быстрее многих.

— Не стоит. — С этими словами Старина Джин кланяется и, быстро улыбнувшись мне, уходит.

Я делаю реверанс.

— Рада нашей встрече, мэм.

Миссис Пэйн плавным шагом подходит ко мне. Она немного ниже меня, но я ощущаю себя одуванчиком в тени розы. В ее лице нет ничего необычного — водянистые голубые глаза, вытянутый нос, чересчур аккуратные губы, — но благодаря изящной шее и благородной осанке она вполне могла бы стать королевой.

Я расправляю плечи: так я могу произвести впечатление человека с хорошей осанкой, хотя и сутулюсь. Плечи, как и мостовую, недооценивают, а ведь они помогают нам держаться на плаву. Мои плечи со своей задачей справились.

— Все так же мила, словно июньский персик, — произносит миссис Пэйн, растягивая последнее слово. Как и у других женщин ее круга, у нее есть привычка упирать на некоторые слова, будто бы для того, чтобы выжать из них весь сок.

Миссис Пэйн ведет меня вглубь дома.

— Ты ведь помнишь, где что находится?

— Да, мэм.

Особняк Пэйнов — образцовый дом южных богачей, в котором нужды семьи подчинены жажде угодить гостям. Так южанам видится их долг перед Господом. Взять хотя бы столовую. Стулья из черного ореха привезены из Италии, вот только отодвинуть их от стола сложнее, чем оттащить телят от кормушки. Позолоченные обои притягивают пыль, словно магнит — железо. А от одного взгляда на люстру, которую нужно разбирать каждую неделю для промывки и полировки, у меня начинают болеть руки.

Из столовой мы проходим в главный зал, откуда по лестнице можно попасть к спальням. Миссис Пэйн приподнимает плиссированные юбки и начинает подниматься, едва касаясь ступеней. Родители миссис Пэйн, коннозаводчики, растили дочь в южных традициях, и она, должно быть, перестала сутулиться тогда же, когда перестала сосать палец.

— Итак, Джо, что отличает нас от животных?

— Мы умеем открывать банки с соленьями?

Миссис Пэйн улыбается:

— Вера, дитя мое. Воскресная служба по-прежнему начинается в девять. Тебе там всегда рады.

— Спасибо, мэм.

Пэйны приглашают всю прислугу на воскресные службы в свою частную церковь. Когда ты богат, как Пэйны, Бог сам приходит к тебе. Но мне сразу же разонравилось бывать на службах, когда священник сказал, что Сатана уже зацепил меня одним когтем, ведь я родилась язычницей, и что мне придется молиться вдвое больше, чтобы избежать адских мук.

Стены увешаны фотографиями Кэролайн и Мерритта. В детстве Мерритт носил платьица, и они с Кэролайн — кудрявые ангелочки с невинным взглядом — походили на двух сестер. Но чем выше они становились, тем больше дьявольщины появлялось в их глазах.

— Мерритт сейчас забирает новую лошадь в Вирджинии, — продолжает щебетать миссис Пэйн. — Он готовится к свадьбе, ты слышала?

— Вы с мистером Пэйном, наверное, очень рады.

— Это исключительно удачная помолвка, — весело отвечает миссис Пэйн, и мне кажется, что таким же тоном она могла бы рассуждать и о мебели.

Мерритт стоял на этой самой лестнице, когда его мать меня уволила. Ему тогда было всего семнадцать, и он был одет в ужасно пышную рубашку, выпущенную поверх узких брюк, — такая тогда была мода. Воздух был таким влажным, что им можно было напиться, и я закатала рукава так высоко, как только смогла.

У меня подкашиваются ноги, и я хватаюсь за перила. А что, если меня уволили из-за Мерритта? Теперь он помолвлен, и я могу вернуться в особняк Пэйнов. Но я всегда знала свое место.

Я поторапливаюсь, чтобы догнать миссис Пэйн. Когда мы оказываемся на третьем, самом верхнем этаже и до нас долетает запах обшивки из красного дерева, у меня сводит живот. Удивительно, но даже легчайший аромат может причинить боль. Я вспоминаю, как Кэролайн обвинила меня в том, что я потеряла ее брошку. Я целый час ползала на четвереньках, пытаясь ее отыскать, пока Кэролайн не показала мне шляпку, на которой была приколота та самая брошь.

— Мне хотелось посмотреть, как быстро ты заметишь, — сказала она, смеясь.

Из-за двери высовывается голова Кэролайн с рассыпанными по гладким щекам каштановыми волосами. Затем появляется и тело в полупрозрачной ночной рубашке. Кэролайн расцвела: теперь у нее округлые плечи, пышная грудь и бедра, которые запросто могут взбудоражить сердца. У меня никогда не будет такого тела, и неважно, сколько орехов я съем.

Кэролайн обводит меня холодным взглядом глубоко посаженных глаз.

— Прическа у тебя, конечно, ужасная. Надо переделать. Хорошая камеристка не станет пытаться затмить собой госпожу.

Как всегда, само очарование. Я потратила пол-утра на то, чтобы заплести косу набок — такую прическу я называю «водопад над скалистым выступом». Мне так и хочется запрыгнуть на перила и скатиться вниз, пока еще не поздно.

— А теперь займись делом и принеси мне поесть. Что-нибудь посытнее, днем я поеду кататься верхом.

— Кэролайн, — вмешивается миссис Пэйн, — мы еще ни о чем не договорились. Пожалуйста, собери вещи, которые ты хочешь отдать нуждающимся. Общество улучшения положения женщин завтра отправит их по назначению.

Кэролайн вздергивает кончик носа.

— Я уже перебрала все вещи.

— А что насчет велосипеда?

— Это такая безвкусица. Не понимаю, зачем ты вообще его купила.

— Велосипеды сейчас в ходу. Конечно, ничто никогда не заменит скорость и красоту лошадей, но велосипед даст твоему телу полезную нагрузку.

Кэролайн резко выдыхает, и из глубины ее горла вылетает неприличный звук. Накинув пеньюар, она удаляется в спальню, и легкая ткань струится вокруг ее ног, словно дым.

Миссис Пэйн ведет меня в гостевую спальню; ее движения почему-то утратили плавность. На лице миссис Пэйн не осталось и следа от всегдашнего сдержанного выражения, словно ее дочь своими словами возмутила водную гладь. Закрыв за нами дверь, миссис Пэйн медленно выдыхает.

— Теперь, Джо, у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что ты справишься с этой работой. Меня лишь немного беспокоит, что вы с Кэролайн вместе росли. Но вы друг другу неровня. Понимаешь?

— Конечно, мэм, — отвечаю я, хотя ее слова обжигают меня, как уксус, пролитый на обгоревшую кожу. — Надеюсь, я никогда, эм, не позволяла себе лишнего?

— Нет. Но теперь вы обе взрослые барышни, и мне важно, чтобы мы все понимали свое положение.

— Да, мэм. — Это я усвоила еще с тех пор, когда научилась принимать хоть какое-то положение.

Миссис Пэйн со вздохом опускает плечи.

— Замечательно. Ты будешь работать с понедельника по пятницу. Жалованье — пять долларов в неделю. Полагаю, тебя это устраивает?

Это намного больше того, что мне платила миссис Инглиш, к тому же у Пэйнов кормят. В этом доме гордятся хорошим отношением к прислуге. Но я все равно предпочла бы остаться на старой работе, ведь она дарила мне надежду на будущее.

— Да, мэм. Спасибо.

Миссис Пэйн достает из платяного шкафа черное платье и бежевые чулки.

— Правила не изменились: в конце недели оставляй свою форму в корзине для грязного белья, и наша прачка ее выстирает. В твои обязанности входит содержать в чистоте комнаты Кэролайн, приглядывать за ее гардеробом и за ней самой, а также сопровождать ее, если она куда-то идет. Можешь взять одну из моих старых амазонок. Думаю, костюмы Кэролайн будут тебе велики.

Вновь распахнув дверцы шкафа, миссис Пэйн достает бархатный жакет и подходящую юбку. Среди костюмов для верховой езды висят брюки с заплатами на коленях.

Заметив мой любопытный взгляд, миссис Пэйн снова поворачивается к шкафу.

— Тебя привлекло что-то из вещей?

— Я просто увидела… Эм… Бриджи для верховой езды.

В детстве мы с Кэролайн ездили на лошадях в обычных седлах — она в платьях до колена, а я в мальчишеском комбинезоне, — но теперь нам полагается использовать дамское седло. Как и всем приличным девушкам.

— О, мне казалось, мы их кому-то отдали. — Вынув брюки из шкафа, миссис Пэйн расправляет ткань тонкими пальцами. — Когда-то я демонстрировала лошадей покупателям на родительской ферме.

Старина Джин рассказывал, что «ферма» занимала участок более чем в сто акров и что на ней разводили чуть ли не лучших лошадей на всем Юге. Кажется, лошади — единственная тема, которая заставляет глаза миссис Пэйн сиять, хоть она и отказалась от прогулок верхом из-за травмы.

— Ты бы хотела их носить?

— О, я не могу…

— Вещи нужны для того, чтобы их использовать.

— Спасибо, мэм. Я лучше держусь в обычном седле, чем в дамском.

— Я тоже. В дамском седле тело скручивается, и приходится сидеть в неестественной позе. Я уверена, что спина у меня болит как раз из-за дамского седла, что бы мне ни говорили врачи. Думаю, так тебе будет легче поспевать за Кэролайн.

Миссис Пэйн хмурится, словно воспоминание о дочери вызвало у нее целую волну мыслей. Наконец она выдавливает улыбку.

— Конечно, люди могут принять тебя за суфражистку.

— О, этого точно не произойдет, — с жаром отвечаю я. — Чтобы быть суфражисткой, нужно сперва стать гражданином.

Без записи в метрической книге мы со Стариной Джином не смогли доказать городским властям, что я родилась здесь. Старина Джин предположил, что для найденыша могут сделать исключение, но конторский служащий прохрипел мне в лицо:

— Нет, для вас никаких исключений.

Улыбка сползает с лица миссис Пэйн, и небольшой, напоминающий бусину бугорок в центре верхней губы — у меня точно такой же — разглаживается. В Китае считается, что «жемчужина» под губой притягивает удачу.

— Что ж, как бы то ни было, у женщин есть куда более важные заботы, чем выборы. Например, воспитание детей. Тут, я думаю, ты со мной согласишься?

— Конечно, мэм, — скромно отвечаю я. Будь я настоящей нахалкой, я указала бы миссис Пэйн на то, что многие женщины не могут воспитывать детей, ведь они очень рано вдовеют из-за фабрик вроде той, которой владеет ее муж.

Миссис Пэйн ухмыляется:

— Суфражистки хотят равенства, но я давно оставила эти романтические представления. Бойтесь своих желаний. Лучше довольствоваться своей судьбой, ведь всегда найдется тот, кому намного хуже.

В случае миссис Пэйн наберется целая толпа тех, кому живется не так сладко, как ей. Я опускаю глаза.

— Да, мэм.

— Я не хочу, чтобы Кэролайн появлялась где-либо одна. — Голос миссис Пэйн становится резче. — Если ослушаешься, будешь уволена. Тебе все ясно?

— Да, мэм.

Миссис Пэйн тут же уходит. Я торопливо расплетаю косу и переодеваюсь. Но даже застегнув последнюю пуговицу и спрятав каждый непослушный волосок под чепчик — такой же носит Ноэми, — я чувствую себя обнаженной. Кэролайн чем-то похожа на весеннюю погоду: на случай грозовых облаков лучше носить с собой зонтик. Настроение миссис Пэйн, напротив, почти всегда напоминает зиму. Поговаривали, что, когда Кэролайн была совсем крошкой, у миссис Пэйн случился приступ меланхолии и она целый год жила с родителями в Саванне. Понять миссис Пэйн невозможно, можно лишь помнить, что расслабляться в ее присутствии не стоит, ведь все меняется очень быстро.

Восемь

Дорогая мисс Ягодка!

Природа не наделила меня плавными изгибами, которые нынче в моде. Руки у меня словно палки, а вместо груди — бочонок. При этом от корсета я сразу багровею. Как же мне стать красавицей?

Мисс Бочка

Дорогая мисс Бочка!

Пышные рукава помогают скрыть отсутствие талии, а украшения придают свой шарм груди. Оставьте китовые усы китам: так будет лучше и для вас, и для животных. Лучший способ стать более привлекательной — принять себя такой, какая вы есть, ведь тогда ваш разум откроется для творчества и радости.

Искренне ваша, мисс Ягодка

При виде моей накрахмаленной формы Ноэми кивает.

— Добро пожаловать обратно. Да начнется веселье. — С этими словами она протягивает мне метлу.

Пока Ноэми кружит по кухне, сервируя поднос для Кэролайн, я сметаю в кучу скорлупу пекана.

— Мистер Мерритт хочет, чтобы на ужин в честь его помолвки подали пекановый пирог. — Чугунные глаза Ноэми скользят по крюку, торчащему из стены. — Любители пекановых пирогов обычно не из тех, кто их готовит. Я расколола только половину орехов, но гляди. — Ноэми показывает мне усыпанную волдырями ладонь.

— Можно я попробую? — Отставив метлу, я берусь за молоток и принимаюсь колоть орехи. Первый удар чуть не раздробил мне большой палец. От второго на столе остается вмятина.

Ноэми, глядя на меня, приподнимает одну бровь.

— Отлично. Когда закончишь, у нас, возможно, не будет пеканового пирога, зато будет охапка дров.

Я про себя благодарю Ноэми, которая помогала мне переносить всю детскую жестокость Кэролайн, ведь сама не понаслышке знала, с чем я имею дело. Мать Ноэми была кормилицей Кэролайн.

В дверь просовывается голова Этты Рэй. По дому без ее ведома не может пролететь даже сквозняк.

— Смешками делу не поможешь. Ноэми, если придет Соломон, скажи ему, чтобы откатил велосипед к сараю, где стоят ящики с вещами для нуждающихся.

Взгляд Ноэми становится задумчивым.

— Да, мэм.

Ноэми протягивает мне поднос с дымящейся овсянкой, кувшином сливок, миской мелкого мерцающего тростникового сахара и кофейником.

— Лучше поспешить, пока дикобраз не выпустил иголки.

Поднимаясь по лестнице, я стараюсь нести поднос так, чтобы расплескать как можно меньше кофе, но это так же сложно, как тащить живого поросенка.

— Мисс? — кричу я, стоя у закрытой двери Кэролайн. Вцепившись в поднос мертвой хваткой, я захожу в комнату.

Кэролайн сидит за туалетным столиком. Комната в пастельных тонах изменилась: теперь она оклеена обоями с павлиньими перьями, и мне кажется, что на меня смотрят сотни глаз. На пол волнами спадают бирюзовые гирлянды. Там, куда устремлены все глаза павлиньих перьев, стоит горшок с африканской фиалкой, которая выпустила один-единственный бутон. Мне ли не знать, каково ей сейчас.

Я ставлю поднос на стол у окна.

Не отрываясь от зеркала, Кэролайн одаряет меня взглядом, от которого вполне может лопнуть стекло.

— Овсянка совершенно не сытная. Сытная еда — это яйца. Или бекон. Ты впустую потратила мое время. Все такая же нерасторопная, как я посмотрю.

Стиснув зубы, я напоминаю себе, что это всего лишь работа. Работа, за которую мне платят деньги, которые я нигде больше не смогу получить и которые мне очень пригодятся, если «Фокус» закроется. Стараясь не смотреть в зеркало, отражающее насмешливое лицо Кэролайн, я поднимаю поднос и несу его обратно к двери.

— Смотри, чтобы желток не растекся, чтобы был как солнышко. Я ем только такие яйца.

Видимо, потому, что сама она далеко не солнышко.

— Непременно, мисс. — Я выскальзываю из комнаты.

Я почти роняю поднос на старый кухонный стол. Ноэми, стоящая у раковины, даже не поворачивается в мою сторону и продолжает оттирать кастрюлю из-под овсянки.

— Мисс Кэролайн желает позавтракать беконом и яйцами с желтками как солнышко, — выпаливаю я и беру мытье кастрюли на себя.

Ноэми медленно кивает, словно ничуть не удивлена. Она ставит сковороду на плиту, и вскоре от запаха скворчащего жира у меня начинает урчать живот. Что-то за окном привлекает внимание Ноэми.

— Ты когда-нибудь каталась на велосипеде?

— Нет. — Повесив чистую кастрюлю на стену, я подхожу к Ноэми. За окном Соломон, дворецкий мистера Пэйна, катит велосипед по дорожке. — Я пока не готова сломать ногу.

— Ты же умеешь ездить верхом. Управлять велосипедом, наверное, куда легче. С велосипеда не так высоко падать, да и объезжать его не нужно. Видишь ли, если мне какая-то мысль пришла в голову, мне очень трудно от нее избавиться. Если у тебя есть велосипед, можно не ждать трамвай, а ведь они часто набиты так, что не продохнуть. А еще, будь у меня велосипед, я могла бы навестить своего бедного больного братца, и никто бы мне ничего не сделал.

Ноэми редко говорит о брате, которого, по словам Робби, она навещает каждую неделю, пытаясь вбить библейские истины в его охваченную недугом голову. Но я не видела, чтобы женщины толпами ездили на велосипедах, не говоря уже об их темнокожих сестрах. Я беру поднос, на котором уже выложены два яйца с идеальными желтками, четыре ломтика бекона и свежезаваренный кофе.

— Мне кажется, эта штуковина стоит приличных денег. Думаешь, мистер Пэйн отдал бы тебе велосипед Кэролайн? Она собирается пожертвовать его нуждающимся.

Ноэми ставит на поднос крошечную солонку. Перечница остается на кухне, ведь на перец у Кэролайн аллергия. Вместо ответа Ноэми выталкивает меня из кухни.

— Иди, пока она снова не передумала.

— Уложи мне волосы в ньюпортский узел, — приказывает Кэролайн, по-прежнему сидя в пеньюаре. — И побыстрее. Я не собираюсь опоздать на прогулку из-за тебя.

— Да, мисс.

Пока я разглаживаю волосы Кэролайн щеткой из рисового корня, она смазывает лицо огуречно-глицериновым кремом. Толстую румяную кожу Кэролайн, скорее всего, унаследовала от отца, а не от луноликой матери.

Почувствовав на себе мой взгляд, Кэролайн хмурится. Зеркало не самый надежный друг, моя госпожа. Да и Молоток любил повторять, что лучше смотреть в окно, чем в зеркало, ведь тогда ты видишь только себя и то, что у тебя за спиной.

— Не смей его трогать. Он очень дорогой.

Этикетка на баночке с кремом обещает избавить кожу от веснушек, сделав ее «мягкой, гладкой и белой». Но веснушки Кэролайн по-прежнему бросаются в глаза, словно восклицательные знаки.

— Да, мисс. — Я собираю тяжелые волосы Кэролайн на затылке и укладываю завитушки у лба.

— Ноэми воспитана не лучше коровы, но она сносно готовит. Конечно, не так, как ее мать, но кто вообще может сравниться со своей дорогой матушкой? Тебе повезло, что ты сирота. — Голубые глаза Кэролайн вызывающе смотрят на меня из зеркала.

Поразительно, с какой ловкостью она раздает пощечины сразу трем людям — своей матери, Ноэми и мне, и все это одним ударом. Но я стараюсь пропустить ее пустяковые замечания мимо ушей. Песня о том, что у меня нет матери, звучит с тех пор, как Кэролайн начала сгонять Ноэми с коленей ее мамы. Вспомнив слова миссис Пэйн о том, что мы с Кэролайн неровня, я еле сдерживаю смех. Можно подумать, Кэролайн когда-нибудь позволит мне об этом забыть.

Кэролайн швыряется приказаниями, словно камнями. «Напудри мне шею». «Достань веер. Нет, не этот, коровья твоя голова. Неужели не видишь, что он сломан?» «Застегни мне ботинки».

И так будет продолжаться всю жизнь? Скучные поручения, перемежающиеся ударами под дых? Здесь совсем не то что в шляпной мастерской: нет никакого видимого результата, нечем гордиться и, конечно, не приходится рассчитывать на благодарность. Такая работа мне противна, а ведь мой первый день еще не закончился.

Я подаю Кэролайн ботинки, в которые она вставляет свои призрачно-белые ноги. Блестящие, словно скрипка, ботинки Кэролайн с тисненым узором сшиты из такой темной кожи, что кажутся почти черными. Готова поспорить, что их привезли из Италии.

Когда мы — Кэролайн в темно-синей амазонке и я в бриджах миссис Пэйн — выходим из особняка, меня не радует даже яркое солнце.

Старина Джин кормит Фредерика, коня Кэролайн, пеканами, а Картофелина в это время пытается слизать кепку с его головы. С нашей последней встречи кобыла выросла по крайней мере на восемь дюймов, а белое пятно в форме кувшина у нее на лбу превратилось в звезду. Пушистые ворсинки, торчавшие во все стороны, теперь лежат гладко, словно на стройные ноги Картофелины пролили чернила.

Я поглаживаю звезду на лбу у лошади.

— Кто у нас первая красавица на всей Пичтри-стрит? Робби понравились бы твои зубы. Старина Джин, дай-ка мне орехов.

Старина Джин качает головой.

— Картофелине мы орехов не даем. Мы на диете, хм? — Он похлопывает кобылу по шее.

— На диете? Но она в отличной форме. — Я глажу переднюю левую ногу Картофелины, на которой еще виден изгиб — причина ее юношеской хромоты, — но она кажется мне сильной и гибкой. Массаж и упражнения Старины Джина сотворили чудо.

Как только Старина Джин помогает Кэролайн устроиться в седле, Фредерик начинает трястись и фыркать. Старина Джин говорит: чтобы понять лошадь, нужно понять самого себя. Нельзя заставить лошадь слушаться, если у тебя в голове творится полная неразбериха. Наверное, поэтому Фредерик пытается стряхнуть с себя Кэролайн, словно раскаленный уголь.

Наконец Фредерик успокаивается, и Кэролайн прикрывает нос рукой.

— Кажется, у меня разыгралась аллергия.

Она всегда быстро реагировала на происходящее и умом, и телом.

Старина Джин протягивает Кэролайн вожжи.

— Но сегодня нет ветра, так что за шляпы можно не переживать.

— Да, будет досадно, если Джо потеряет этот чудесный лоскут. — Кэролайн усмехается, глядя на мою несуразную шляпку. Затем она переводит глаза на костюм ее матери с перетянутым на талии бархатным жакетом, который сидит на мне как влитой. Кэролайн быстро отворачивается, но я успеваю заметить, что она насупилась, надув веснушчатые щеки.

Я перекидываю ногу через седло, и во мне впервые за день просыпается радостное волнение. Я уже несколько месяцев не ездила верхом. Кажется, что ковбойское седло Старины Джина, купленное за доллар, сделали специально для меня.

— Но! — кричит Кэролайн, щелкнув вожжами, а ведь я еще не успела вставить ногу в стремя.

Вспомнив наказ миссис Пэйн, я ударяю Картофелину каблуками, и лошадь срывается с места. У меня перехватывает дыхание от того, какой резвой стала наша кобыла; в ее шаге не чувствуется и намека на былую хромоту. Мир для нее — это мяч, который она может пинать и на котором может подпрыгивать, наслаждаясь послеполуденной прохладой. Мы довольно быстро догоняем Кэролайн, которая скачет по Пичтри-стрит на север.

Слишком прямая осанка и приподнятый подбородок моей госпожи без слов говорят о ее отношении к той, что едет за ней, но я бы запросто обменяла спину Кэролайн на ее лицо. По крайней мере, у спины нет рта. Кэролайн кивает и машет тем, кого считает достойными такой чести, в том числе беременной женщине.

Кэролайн чихает, а затем двумя пальцами вытягивает из перчатки вышитый носовой платок. Я немного подгоняю Картофелину, и теперь еду вровень с Кэролайн.

— Мисс, не хотите остановиться?

Она пренебрежительно машет рукой.

— Миссис Неттлс выглядит так, словно проглотила целую планету. Если мужчины и вправду сильный пол, почему тогда они не рожают детей?

— Потому что тогда им пришлось бы вязать, я полагаю.

— Ха! — Кэролайн снова вырывается вперед, а я не могу надивиться тому, что наш разговор обошелся без оскорблений.

Мы едем в тени магнолий и красных дубов, что растут по всей Атланте. Деревьям ничего не стоит численно превзойти людей. Если бы тень можно было разлить по бутылкам и продавать по пять центов, Атланта была бы богаче самого Нью-Йорка.

Наконец мы останавливаемся на пустыре у церкви, чтобы напоить лошадей.

— Ой, тьфу! — Кэролайн вертится в седле, осматривая землю, а Фредерик наклоняет голову.

— Все в порядке, мисс?

— Кажется, я потеряла платок. Не думаю, что где-то далеко. Найди его.

Картофелина жадно глотает воду, и я спешиваюсь, пытаясь вспомнить, когда Кэролайн доставала платок в последний раз. Примерно квартал назад. Кэролайн вскрикивает, и Картофелина дергает ушами. Листья, окурки, какие-то бумажки, лошадиные лепешки… ага! Вот он, лежит в пятидесяти футах от меня, съежившись, словно птица. Я поспешно подбираю платок Кэролайн, пока на него никто не наступил, и возвращаюсь обратно.

Картофелина стоит в одиночестве и, опустив морду в воду, делает свое грязное дело. Я не сразу прихожу в себя. Кэролайн обвела меня вокруг пальца. Маслянистый запах обмана — вот и все, что от нее осталось. Миссис Пэйн предостерегала меня, но я позволила Кэролайн меня обхитрить с той же готовностью, с какой уселась бы сейчас на садовые качели. Я настолько глупа, что даже поверила, будто у нас с Кэролайн могут быть нормальные отношения. В очередной раз проклиная свою работу, я сажусь в седло.

За церковью домов на Пичтри-стрит становится меньше, а деревья начинают расти гуще. Я сворачиваю на ближайшем перекрестке, высматривая светлого жеребца Кэролайн. Справа начинаются высокие заросли травы, переходящие в луг. Вряд ли Кэролайн направилась туда: слишком много пыльцы для такого аллергика.

Проездив по Пичтри-стрит еще четверть часа и не обнаружив ни следа Кэролайн или Фредерика, я возвращаюсь к месту водопоя. Эта змея каким-то образом ускользнула от меня. Церковные часы отзванивают половину второго. За церковью начинается мрачное неуютное кладбище.

Кладбище.

— Мертвые умеют хранить секреты, — произношу я, подгоняя Картофелину.

Обычно мы обходим это кладбище стороной, но не потому, что боимся призраков. Много лет назад ходили слухи, что один китаец с «бешеными глазами» изнасиловал здесь белую женщину. Когда на месте преступления появилась жена сторожа с дробовиком в руках, мужчина убежал, и после этого все китайцы лезли из кожи вон, чтобы не выглядеть бешеными.

На земле вдоль мощеной дорожки виднеются свежие следы копыт. Я треплю Картофелину по шее.

— Все оказалось куда проще.

В зарослях папоротника наобум раскидано несколько надгробий, словно людей хоронили на том же месте, где их застала смерть. На мшистом ковре виднеются зловещие снежинки — цветки кизила, а холодный воздух напитан влагой. Статуи мучеников и святых со страшными гримасами и корявыми руками заставляют меня прибавить шагу. Как можно рассуждать о вечном покое? В таком месте просто невозможно уснуть.

Неудивительно, что прошлые камеристки Кэролайн продержались совсем недолго.

Земля становится суше, и следы видны уже не так отчетливо. Вскоре справа от нас возникает единственный на все кладбище склеп из белого камня. На нем высечена фамилия Инноченти. У входа в склеп высятся два ангела, а сама постройка со всех сторон окружена густыми зарослями. Тут-то и стоит Фредерик, привязанный к толстому стволу, а рядом с ним — пегий жеребец необычной окраски: в белых пятнах и с черной гривой.

Я уже видела этого коня. Его зовут Жулик, и он принадлежит мистеру Квакенбаку, возлюбленному мисс Солтворт. Бедная Соль. Неужели он ее отверг? Или он просто играет в прятки, укрывшись за чужими юбками?

Из склепа доносится чей-то голос, а за ним раздается отчетливое хихиканье Кэролайн.

Я морщу нос. Готова поспорить, что обитатели этой гробницы мечтают о переезде. Ангелы смотрят вдаль мертвыми глазами, предаваясь грезам прямо на рабочем месте.

Я зарываю все виденное поглубже в память. Затем бесшумно увожу за собой Картофелину, оставив грешников наедине с их причудами.

Девять

Я поджидаю Кэролайн на выходе с кладбища, и вскоре она появляется с мечтательной улыбкой на губах. Ее настроение не могу испортить даже я, с натянутым видом стоящая посреди вымощенного камнем церковного двора. Мистера К. нигде не видно.

— Вот ты где.

— Надеюсь, прогулка принесла вам отдохновение, мисс.

Или погрузила в пучину разврата.

Кэролайн щурится, глядя на меня. Мы едем в тишине, которую нарушает лишь позвякивание сбруи. Только когда мы подъезжаем к водопою, Кэролайн наконец прерывает молчание:

— Я люблю кататься одна. Если тебе дорога твоя работа, ты ничего не скажешь моей матери. Только представь: у тебя будет целый час, который ты сможешь потратить на свое усмотрение, а тебе за это еще и заплатят.

Я обдумываю, как мне быть. Возможность кататься на Картофелине каждый день выглядит заманчиво, хоть я и знаю, что ни к чему хорошему это не приведет. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Конечно, миссис Пэйн уволит меня, если узнает. Но если я расскажу ей всю правда, Кэролайн непременно придумает, как превратить мою жизнь в кошмар.

Пора прижать змею ботинком к земле, пока она не нанесла решающий укус.

— Как мне кажется, на кладбище люди обретает нетление, а не… растление.

Крошечные глаза Кэролайн становятся еще меньше — словно сжались два кулака.

— Ах ты мерзкая шпионка!

Хоть я и действую решительно, мое сердце сжимается от моей же дерзости.

— Думаю, мисс Солтворт будет любопытно узнать, кому еще пришелся по вкусу ее лакомый кусочек.

Кэролайн судорожно втягивает воздух. У нее побледнели даже дальние зубы.

— Ты знаешь Мелли-Ли?.. Ты не посмеешь.

— Я хочу справедливости. Меня наняли, чтобы быть вашей камеристкой, а не чтобы сносить ваши злобные выходки. Будьте справедливы по отношению ко мне и занимайтесь чем вам угодно. И еще: прическу я буду носить на свое усмотрение. Договорились?

Скрестив руки на груди, Кэролайн смотрит на плывущие в ручье листья таким взглядом, что я не удивилась бы, если бы вода начала закипать. Издав краткое ржание, Фредерик снова склоняет голову, чтобы попить. Бросив взгляд в сторону кладбища, Кэролайн поворачивается ко мне. Ее глаза пропитаны злобой вперемешку со смирением.

— Договорились.

Когда я подвожу лошадей к конюшне, то вижу, как Старина Джин, перегнувшись через низкую изгородь, окружающую поместье, что-то говорит цирковому пони, хозяин которого прислонился к стволу огромного дуба.

У меня едва не отваливается челюсть. Это же Билли Риггс, делец, торговец грязными секретами. Сегодня на нем та же шляпа, в которой он позировал перед фотографом «Конституции»: бордовый, как и костюм Билли, полуцилиндр с узкими полями. Его темно-каштановые локоны чем-то похожи на куниц, что спешат скорее забраться в норку. Пока гнедая лошадка перетаптывается на тротуаре, Билли Риггс перочинным ножом кромсает толстую кору дерева.

При виде Старины Джина Картофелина начинает ржать, и Билли, стоящий от нас в ста шагах, поднимает глаза. Он опускает нож, и черты его лисьего лица заостряются: оно принимает почти ликующее выражение. Его глаза медленно изучают мое лицо.

— Так-так-так, кто это тут у нас? — доносятся до меня слова Билли.

Заметив настороженный взгляд Старины Джина, я спешу к конюшне.

Приняв безразличный вид, я оставляю лошадей у коновязи — Старина Джин займется ими позже.

Затем я обхожу сарай сзади. Там я натыкаюсь на велосипед Кэролайн, соседствующий с горой ящиков с самыми разными предметами: от треснувшей посуды до шляп. Видимо, все это Пэйны хотят отдать нуждающимся. Заглянув в щель между досками, я вижу, что Старина Джин и Билли все еще беседуют. Билли наставляет нож на Старину Джина, и у меня из горла вместе с выдохом вырывается свист. Старина Джин остается невозмутим.

Резким движением руки Билли складывает свой нож и прячет его в рукав. Усевшись на гнедую лошадку, он гонит ее прочь от поместья Пэйнов.

Что этому дельцу нужно от Старины Джина? Мой названый отец явно хотел показать, что мы с ним никак не связаны, но не думаю, что ему это удалось. Всем в Атланте известно, что если два китайца одновременно оказываются в одном месте, это происходит совсем не случайно. Встряхивая затекшими руками и ногами, я пытаюсь восстановить дыхание, чтобы заставить энергию снова двигаться по телу. Так меня учил Молоток.

Должно быть какое-то объяснение. Я просто расспрошу Старину Джина. Решено.

Я обхожу велосипед Кэролайн, и мне на глаза попадается шляпа, лежащая в одном из ящиков с обносками. Превосходный капор цвета верблюжьей шерсти с рюшами и пышными бантами из розового шелка. Будучи только сшитой, такая шляпа должна стоить по меньшей мере восемь долларов, а миссис Инглиш попросила бы за нее все восемь пятьдесят. Вдруг миссис Пэйн уступит мне ее за полцены?

В конце дня я приношу капор в кабинет миссис Пэйн, где она часто проводит время, записывая что-то в своем дамском ежедневнике. Раньше я обожала эту комнату, ведь здесь на книжной полке стояли сборники сказок. А потом Кэролайн заперла в кабинете стайку котят, которые набедокурили там похлеще термитов в мешке с опилками. Кэролайн свалила вину на меня. Книги оказались испорчены. Миссис Пэйн все же поверила мне, а не своей дочери, и Кэролайн тогда прошептала мне на ухо: «Ненавижу тебя».

Оторвавшись от записей, миссис Пэйн переводит взгляд на шляпу в моих руках.

— Я хотела бы купить ее, мэм.

В глазах миссис Пэйн загораются искорки любопытства.

— А ну, примерь-ка.

Сняв кружевной чепчик, я водружаю капор на голову.

Миссис Пэйн встает из-за стола и по-модному завязывает розовые ленты у меня под подбородком, а затем перебрасывает мою косу вперед.

— Пусть это будет мой тебе подарок.

— Ч-что? Но нет, я не могу его принять. Я хотела попросить вас отложить шляпу до тех пор, пока у меня не появятся деньги…

— Я уже отдала Ноэми велосипед Кэролайн. Шляпа твоя. Она все равно немного поистрепалась.

— Благодарю вас, мэм. Вы очень щедры.

Миссис Пэйн опускает глаза. Проходит несколько неловких секунд, и она грациозно складывает руки перед собой, словно греет их о чашку с чаем. Уголки ее улыбающихся губ чуть подрагивают.

— Что ж, Джо, увидимся завтра.

Как только мы со Стариной Джином выходим за ограду поместья Пэйнов, я выпаливаю:

— О чем ты говорил с Билли Риггсом?

Старина Джин морщится.

— Этот черепаший сын, — выцеживает он сквозь зубы китайское ругательство, — возомнил, будто один китаец должен денег его отцу.

— О ком речь?

— Этот человек уехал еще до твоего рождения. — В карих глазах Старины Джина вдруг появляется сероватый отблеск — так сверкают крупинки железа в руде. — Если встретишь этого выродка, держись от него подальше. Ты же не хочешь почувствовать вонь, которую он источает, хм?

Подъезжает трамвай, и мы втаскиваем в него усталые тела, расположившись рядом с другими работягами. Мимо нас по улице проносятся совсем другие люди. Они ездят в экипажах с блестящими сиденьями, и их взгляд праздно блуждает по сторонам.

Старина Джин усаживается рядом со мной.

— По дороге из бани я встретил одного из близнецов Шетландов.

Он говорит о Шетландах, которые работают на владельца дома Беллов. Они объявляются только тогда, когда семья издателя вовремя не платит за аренду.

— Уже третий раз за год.

Старина Джин кивает:

— Если Беллов выселят, на месте дома построят фабрику.

Владеть фабрикой куда выгоднее, чем обычным домом. Когда дом снесут, нам придется уйти. Я вспоминаю про переулок туш, и у меня внутри все сжимается. Куда нам податься? Южане очень не любят, когда рядом с ними селятся китайцы, — Везунчик Йип был тому живым доказательством. Половину его тела покрывали лоснящиеся розоватые шрамы, которые остались у него после пожара: какие-то злодеи подожгли лачугу Везунчика Йипа, когда он работал на строительстве железной дороги. Китайцам, выбравшим такой путь, приходилось жить в тени, вот только найти тень было не так-то просто.

Заметив, что я хмурюсь, Старина Джин цокает языком.

— Не бойся. Я кое-что предпринял, чтобы обеспечить нам достойное будущее, пусть даже оно ждет нас не в Атланте.

Эти слова Старины Джина останавливают поток мыслей в моей голове. При всех недостатках Атланты уехать отсюда, оставив позади яркое солнце, пологие холмы и ласкающие ветра, будет нелегко. За семнадцать лет, что я провела в этом городе, его улицы и закоулки отпечатались на карте моих вен.

— О чем ты?

— В Огасте живет немало китайцев. Быть может, там мы найдем тебе мужа.

Холостые китайцы приезжают в Огасту, штат Джорджия, что лежит в пятидесяти милях к западу от Атланты, чтобы рыть канал. У меня во рту вдруг становится кисло.

— Мне совсем не хочется замуж.

Старина Джин обеспокоенно морщится.

— Нет дела благородней материнства. Моей матери было всего шестнадцать, когда она вышла замуж, но она вырастила двух достойных сыновей.

С этим трудно поспорить. В отличие от других дядюшек, Старина Джин не принадлежит к числу батраков, которых привезли в Миссисипи в годы Реконструкции Юга. Он происходит из рода ученых-бюрократов, возникшего вместе с династией Цинь. Его мать была знатной женщиной, которая полностью посвятила себя сыновьям и к которой жены отца Старины Джина относились с большим почтением.

— Чем ты будешь заниматься, если у тебя не будет семьи? Шляпами?

У меня опадают плечи. Благодаря шляпам я могла оставить в мире свой след, но миссис Инглиш позаботилась о том, чтобы меня не взяли ни в одну мастерскую города.

— Кажется, этого я еще сама не знаю. Молоток говорил, что сверчок счастлив тогда, когда поет свою песню, помнишь?

Старина Джин кивает:

— Молоток не любил копать канавы. Ему все зрелища подавай.

Молоток мог пройти по натянутому канату с завязанными глазами. Я это сама видела. Он уехал на север, где надеялся поступить на службу в передвижной музей со зверинцем, ярмаркой и ипподромом — всем этим заведовал Ф. Т. Барнум.

— Конечно, не всегда легко найти любимую работу.

— Знаю. Но у тебя же получилось.

— Я ведь говорил тебе, что мне очень повезло, хм? Как бы то ни было, хороший муж сможет тебя обеспечить, пока ты не найдешь себе дело по душе. Мы выберем тебе носатого жениха.

Приложив одно ухо к стене, я надеюсь услышать хотя бы намек на то, что мисс Ягодка скоро явит себя миру. Грохот печатного станка заглушает разговор, но вот Нэйтан решает сделать перерыв.

— Потрясающе, — произносит он. — Есть в этом что-то… восточное.

— Да, — раздается голос его матери. — Его сделала китаянка.

Речь об украшении на шляпке. Я стараюсь сидеть неподвижно, и у меня начинает болеть шея.

— Правда? Я недавно налетел на одну китаянку. Точнее, Дера на нее налетела.

— Как она выглядела?

— Явно была напугана.

— Как и та, что связала этот узел. Что еще ты можешь про нее сказать?

— Даже не знаю, мама. — В голосе Нэйтана слышится раздражение. — У нее два глаза, две ноги…

Я стискиваю зубы, вспомнив, что Нэйтан видел мои голые ноги.

— О, прекрасно, а то я на секунду испугалась, что тебе встретилась трехногая китаянка. Если нас, к примеру, ограбят, как ты опишешь злоумышленника полиции? Девушка, которую видела я, хороша собой, она, кажется, твоя ровесница, ростом в пять футов с небольшим, а еще у нее кроткие глаза каштанового цвета. У нее гладкая кожа — думаю, модистки умеют защищаться от солнца, — а все движения у нее очень осторожные. Она не пыталась выставить себя напоказ, как это делают иногда молодые люди. Перестань смеяться. Ну, что скажешь?

— Думаю, что если нас когда-нибудь ограбят, то с полицией говорить будешь ты.

— В городе не так много китайцев, особенно после истории с бешеным насильником. Ты, конечно, был совсем маленьким и не помнишь.

— Я читал отцовские статьи.

Я наконец выдыхаю. Насильника с бешеными глазами так и не поймали, зато задержали другого мужчину, который был очень похож на преступника, если не брать в расчет десятидюймовую разницу в росте. Несчастного освободили — вернее, освободилась его душа, когда тело вздернули на вековом дубе. После этого почти все оставшиеся в Атланте китайцы поспешили уехать.

— Думаю, мы говорим об одном человеке, — произносит Нэйтан.

— Я не запомнила ее имени. Наверное, можно спросить у миссис Инглиш. Мне любопытно узнать об этой девушке.

Мне приходится постараться, чтобы не ахнуть. Молоток часто говорил, что если люди связаны между собой, потоки их энергии начинают стремиться друг к другу, пока разум пытается найти закономерности. Вот почему Старина Джин строго-настрого запрещал дядюшкам нарушать правила. Мы оставляем следы не только на земле.

Оставила ли я еще один след, написав статью от имени мисс Ягодки? Да. Кажется, послать письмо Беллам было очень плохой идеей.

Десять

Хоть мое тело и сопротивляется, я запрыгиваю в трамвай и иду мимо скамеек, приглядываясь, нет ли в руках у кого-нибудь из пассажиров выпуска «Фокуса», и надеясь услышать слово ягодка. Девяносто процентов меня ужасно боятся, что Беллы примут мое предложение, но этот страх заглушают оставшиеся — тщеславные, как это ни прискорбно, — десять процентов. Сидящий передо мной мужчина читает «Трибун Саванны», одну из немногих «цветных» газет, которые продаются в Атланте. Дворецкий, расположившийся сбоку от меня, разворачивает выпуск «Конституции» и прижимает газету к себе, когда я пытаюсь подсмотреть. На худой конец экземпляр «Фокуса» будет в доме у Пэйнов. Они подписаны на все газеты, кроме «цветных» и еврейских.

Воздух насквозь пропитан мелкими каплями, словно само утро плюет мне в лицо. Каждый раз, когда трамвай дергается, мне кажется, что у меня вот-вот сломается рука или нога. Старина Джин, напротив, совершенно не обращает внимания на тряску и спокойно жует кусочек имбиря. Пытаясь унять дрожь, я подвигаюсь ближе к Старине Джину. Главное — не испортить новую прическу а-ля «дерзкие облака»: из-под «одолженной» мне шляпки выглядывают закрученные пряди.

— Мне придется остаться у Пэйнов на ночь, — произносит Старина Джин, стараясь не смотреть в мои удивленные глаза. В последнее время он работал допоздна, но ночевал всегда дома. — Мерритт привезет нового арабского жеребца. Мистер Крикс хочет, чтобы я в случае чего был на подхвате.

Мерритт, как и его сестра, всегда любил быстрых лошадей. Появление арабского скакуна наверняка взволнует кобыл, которые сейчас переживают течку.

— Где ты будешь спать?

— В сарае рядом с комнатой мистера Крикса есть свободный закуток.

— В сарае ужасный сквозняк.

— Если замерзну, уйду спать в конюшню.

— С твоим кашлем лучше поменьше дышать пылью.

— Да, я уже не скакун, а хрипун. — Старина Джин смеется над собственной шуткой, но вот у него перехватывает дыхание, и я одариваю его пристальным взглядом.

— Тебе доплатят за сверхурочную работу? Нельзя допустить, чтобы Пэйны сели тебе на шею.

Конечно же никто Старине Джину доплачивать не станет. Мы должны быть благодарны судьбе уже за то, что у нас есть хоть какая-то работа.

— Какое-то вознаграждение мне положено.

Надеюсь, это вознаграждение достойно того, чтобы жертвовать ради него здоровьем.

Мы добираемся до поместья, и Старина Джин, проводив меня до дверей кухни, сбегает, пока его не попытались накормить. Взглянув в окно, я замечаю Ноэми, склонившуюся над чем-то в саду.

Я выкладываю на тончайшую тарелку политые медом булочки с корицей — каждая из них размером с кулак. Готова поспорить, что даже моя несговорчивая госпожа не откажется от такого завтрака.

Не успев дойти до третьего этажа, я уже слышу голоса Кэролайн и ее матери и по тому, с какой скоростью они перебрасываются репликами, понимаю, как обстоят дела. Видимо, спорить они предпочитают по утрам. Для них это что-то вроде доения коров. Меня вдруг поражает мысль о том, что деньги могут избавить простых людей от множества бед, но в то же время они открывают новые пути страданий.

Поставив поднос на пристенный столик, я жду у дверей спальни Кэролайн, пока страсти немного улягутся. На стене висит картина: на вершине холма стоит лошадь с поднятым хвостом и навостренными ушами. У подножия холма пасется стадо черных овец, которых охраняет грозная с виду собака. Должно быть, у художника очень разболелась рука, пока он наносил все эти мелкие мазки, но что-то в этой картине меня задевает.

У меня в голове звучит голос Старины Джина. Такую роскошную лошадь вряд ли выпустили бы на свободу, словно птицу, хм? Ноэми, наверное, задумалась бы, почему все овцы на картине черные и почему им закрыт ход на вершину холма. Ни четыре года кровавых боев между штатами, ни двадцать пять лет Реконструкции не дали ответа на этот вопрос. Мне эта картина кажется чрезвычайно банальной — Нэйтан обожает это слово. Неужели художник не мог изобразить то, на что люди обычно не обращают внимание? Например, ветер. Ведь если бы люди постарались его рассмотреть, он, возможно, перестал бы быть невидимым.

Услышав, что разговор затихает, я вхожу в комнату.

— Доброе утро, мэм, доброе утро, мисс.

Миссис Пэйн вырывает у Кэролайн, лежащей в кровати, горшок с африканской фиалкой, и на персиковые юбки хозяйки дома просыпается немного земли. Она быстрыми движениями смахивает грязь на пол.

— Доброе утро, Джо.

В отличие от матери Кэролайн даже не пытается скрыть свое недовольство: по ее щекам расплылись два красных пятна, рот скривился, а глаза превратились в щелки. Кажется, я ошибалась насчет булочек с корицей, которые от испуга перестали источать аромат. Я ставлю поднос на стол и наливаю кофе.

Миссис Пэйн натягивает сияющую улыбку.

— Джо, мы как раз обсуждали, могут ли беспородные лошади соревноваться с породистыми. Ты, дочь Старины Джина, наверняка знаешь об этом все.

Здравый смысл подсказывает мне, что лучше помалкивать, но тут в разговор встревает Кэролайн:

— Она точно знает все о том, что значит быть беспородной.

Подавая чашку кофе Кэролайн, я многозначительно смотрю ей в глаза, чтобы напомнить о нашем уговоре. В ее взгляде сквозит ненависть, и мне начинает казаться, что вместо того, чтобы сделать наши отношения чуть более теплыми, я обрекла нас жить в вечной зиме. Опустив глаза, Кэролайн берет чашку.

— Думаю, что при должном уходе и хорошей подготовке любая лошадь может себя проявить. Древность рода тяготит лишь людей. — С этими словами я поднимаю с пола подушки и несу их к открытому окну, чтобы вытрясти пыль.

Кэролайн шумно втягивает кофе.

— Вот видишь, мама. Камеристка со мной согласна. Так что Жулик может участвовать в скачках.

Жулик, конь мистера К.? Он будет участвовать в скачках? Я лишний раз ударяю по подушке. От осознания того, что я невольно заняла сторону Кэролайн, у меня начинает колоть в боку.

Из-за края чашки выглядывают злорадствующие глаза Кэролайн, и мне хочется забрать свои слова назад. Озвучивать свое мнение рискованно потому, что иногда приходится отдавать взамен намного больше, чем рассчитывал.

Миссис Пэйн вздыхает:

— Спонсоры платят немалые деньги, чтобы их имя было связано с определенной лошадью. Никто из них не захочет поддерживать Жулика.

Кэролайн лениво сползает с кровати и усаживается за стол.

— А вдруг тебе понравится предложение суфражисток Атланты и тогда ты сможешь поручить Жулика им? — Затем, вскинув кулак, Кэролайн взвизгивает: — Равные избирательные права для всех!

Миссис Пэйн чуть слышно фыркает.

— Не дай бог они смогут наскрести достаточно денег, чтобы претендовать хоть на что-то. — С невозмутимым видом она поворачивается к двери. — Скоро придут твои друзья. Джо, у тебя прелестная прическа. Может быть, сделаешь Кэролайн такую же?

Кэролайн, запачкав губы сахаром, отрывает зубами кусок булочки. Что-то мне подсказывает, что ей не очень-то сладко.

В зале, где Пэйны принимают гостей, золотые занавески ниспадают на ковры молочного цвета. Позолоченный рояль отражает полуденный свет, льющийся из окон. В этой комнате никак нельзя причмокивать губами или выискивать у себя вшей. Мебель расставлена так, что каждого гостя видно как на ладони, а с мягчайших диванов, медленно затягивающих сидящего внутрь, совершенно не хочется вставать.

Ноэми разливает лимонад по стаканам и подает их девушкам, устроившимся за круглым столиком. Когда она отходит в сторону, я узнаю две бархатные шляпки, которые сшила собственными руками.

У меня глаза вылезают из орбит, когда я узнаю в девушках мисс Солтворт и мисс Калпеппер. На них яркие, словно петуньи, розово-фиолетовые платья. Сладкий сиреневый аромат духов Соли смешивается с запахом лимонного масла для мебели и сигарного дыма.

Что ж, мир не перевернулся с ног на голову. Считается, что старые монеты тяжелее новых. Так и Кэролайн — по крайней мере, Кэролайн, которую я знаю, — общалась только с теми девушками, чьи семьи накапливали богатство на протяжении многих поколений. Но, наверное, за несколько лет, проведенных в пансионе, она утратила связь со старыми знакомыми и нуждается в новых приятелях. Любопытно, но я не помню, чтобы у Кэролайн было много друзей.

Круглолицая Соль распахивает рот от удивления.

— Ну надо же, это Джо! Что ты здесь делаешь?

Темные глаза Перчинки скользят по моему форменному платью. В отличие от фигуристой Соли, Перчинка тонка, точно скрипичная струна, и говорит она глубоким низким голосом.

— О! Да она же горничная.

Перемены в моей судьбе вываливаются на всеобщее обозрение, будто дохлый голубь, упавший на ковер.

— Рада видеть вас, мисс Солтворт и мисс Калпеппер.

— Ты новая камеристка Кэролайн? — Соль всегда была на полшага позади от Перчинки.

— Боюсь, что да, — произносит Кэролайн, прежде чем я успеваю ответить.

Ноэми подмигивает мне.

— Кэролайн! — Перчинка откидывается на спинку стула. — Если бы я знала, что Джо ищет работу, я наняла бы ее не раздумывая.

У меня в груди просыпается надежда, но тут Перчинка добавляет:

— Если, конечно, у меня бы не было моей Марты.

Соль пухлым пальчиком оттягивает белокурый завиток и отпускает его.

— И я бы наняла Джо, если бы у меня не было моей Люси. Стоит мне вспомнить шляпки, которые делала Джо… А какие прически она умеет заплетать!

Перчинка потирает тонкие руки.

— Я кое-что придумала. Пусть Джо сделает Мелли-Ли прическу. Что скажешь, Кэролайн?

Моя госпожа, которая согласилась только на свой любимый ньюпортский узел, кривит губы в угрюмой улыбке.

— Конечно. Джо, принеси-ка расческу и шпильки.

Вернувшись, я вижу, что к девушкам присоединилась миссис Пэйн. Не теряя безупречной осанки, она сдает карты. Она не облокачивается на спинку стула — не то что Кэролайн. И в отличие от Соли, чьи колени под розовой клетчатой юбкой подрагивают, словно две лягушки под пледом, хозяйка дома умеет сидеть спокойно.

Расчесав пышную шевелюру Соли, я начинаю сооружать прическу.

Когда я была маленькой, Везунчик Йип и Молоток разрешали мне заплетать им косы — главным образом для того, чтобы я не мешала им играть в китайские шахматы. Когда Везунчик Йип обнаруживал, что я воздвигла на его голове «лестницу в небо», его лицо становилось красным, а Молоток за любую прическу благодарил меня поклоном.

Мне часто приходило в голову, что кто-то из них двоих — мой отец, но я быстро прогнала эту мысль. В своем стремлении к добродетельной и гармоничной жизни Молоток мог соперничать со многими монахами, а Везунчик Йип был предан своей семье настолько, что отправлял в Китай каждый заработанный цент.

Соль поводит плечами, и прядь ее волос выскальзывает у меня из рук. Стиснув зубы, я возвращаюсь к работе.

— Если прическа будет мне к лицу, — выпаливает Соль, — я, быть может, приглашу мистера К. на скачки.

Кэролайн переводит отстраненный взгляд на пустую птичью клетку.

Миссис Пэйн выкладывает выигрышную комбинацию.

— Как бы мне хотелось, чтобы такой силой духа обладало больше девушек. С тех пор как миссис Вордсворт запретила своим дочерям приглашать молодых людей, никто больше не решается. Красотки Атланты такие несмелые.

Соль и Перчинка неловко переглядываются. Не на каждую ступеньку здешнего общества получится взобраться с помощью денег: звание красотки Атланты можно только унаследовать. Перчинка тасует колоду, отставив локти и оттопырив большие пальцы.

— Мисс Ягодка тоже призывает дам приглашать кавалеров. Ты видела новую колонку советов в «Фокусе», Кэролайн?

Коса снова выходит неровной, но теперь в этом нет вины Соли. Беллы опубликовали мою статью? Трясущимися пальцами я вцепляюсь в косу и начинаю скручивать ее.

— Она пишет, что женщинам нужно «снять шоры», пока их «жеребца» не выбрал кто-то другой. Слишком громкое заявление, не так ли? — смеется Перчинка и почти роняет колоду.

Кэролайн морщится, словно лимонад оказался слишком кислым.

Миссис Пэйн незаметным движением возвращает в колоду карту, упавшую ей на колени.

— Возьми у мистера Пэйна экземпляр «Фокуса».

— Да, мэм, — отвечаю я, закрепив косу Соли.

На этот раз я почти взлетаю по ступенькам.

Одиннадцать

На втором этаже, где располагается кабинет мистера Пэйна, царит тишина. Почти каждый день мистер Пэйн просыпает раньше самой Этты Рэй и дотемна остается на фабрике. Дверь в кабинет мистера Пэйна закрыта. Рядом с ней висит телефон, который раньше всегда пугал меня своим неожиданным звоном. На всякий случай я стучу, но никто не отзывается.

Кабинет мистера Пэйна ничуть не изменился с тех пор, как я была здесь в последний раз. В одном конце комнаты стоит письменный стол из добротного южного дуба и огромный стул, хотя рост мистера Пэйна едва переваливает за пять с половиной футов. Мрачные стены пропитаны запахом табачного дыма и масла иланг-иланга, которым мистер Пэйн укладывает курчавые волосы. Вдохнув этот аромат, я вдруг вспоминаю о своей первой встрече с мистером Пэйном. Старина Джин пришел сюда, чтобы обсудить какие-то дела, а я увязалась следом. Мне тогда было четыре или пять лет.

Из носа и ушей мистера Пэйна валил сигарный дым.

— Ты мальчик или девочка?

Я носила штаны, и мои волосы были коротко острижены, так что сомнения мистера Пэйна весьма объяснимы.

— Девочка, — ответила я. — А вы человек или дракон?

Мистер Пэйн выпучил глаза, и я испугалась, что он меня съест. Но он хрипло усмехнулся и наставил на меня сигару.

— У нее на лице написано, что она попадет не в одну передрягу. Помяни мои слова, Старина Джин.

Отогнав воспоминание, я подхожу к столу. Среди нескольких газет, сложенных стопкой, «Фокус» оказывается второй снизу. Когда я разворачиваю выпуск, на бумаге остаются влажные следы от пальцев. На первой полосе жирным шрифтом напечатано следующее:

НОВАЯ КОЛОНКА СОВЕТОВ ОТ МИСС ЯГОДКИ — ОНА ЗНАЕТ ВСЕ

Под заголовком Нэйтан поместил рисунок: силуэт женщины в старомодной шляпе, украшенной махровыми розами; дама потрясает страусиным пером. Мне становится смешно при виде талии, которую подчеркивает штриховка, и изящного контура рук, которые совсем не похожи на палки, торчащие у меня из плеч. Да, Нэйтан, я ни капли не похожа на образ, возникший в твоей голове, и надеюсь, ты никогда не узнаешь, как я выгляжу на самом деле. О вчерашнем недобром предчувствии можно забыть. Я подпрыгиваю на носочках и взвизгиваю. Люди прочтут мои слова, мои слова. Прижав газету к груди, я дважды обхожу письменный стол.

Рядом с моей статьей красуется реклама шляпной мастерской миссис Инглиш. Быть может, миссис Инглиш наслаждается тем, как Лиззи, ее лучшая работница, еле переставляет ноги и неуклюже обрабатывает края ткани, используя клейстер вместо иголки с ниткой.

Мое внимание привлекает еще одна реклама. Производители «Эликсира долголетия» обещают избавление «от всех недугов, включая расстройство желудка, кашель, печеночные пятна, зубную боль, летаргию, диарею, вросшие ногти, бородавки и, главное, импотенцию. Если за три дня ваша проблема не решится, мы без лишних вопросов вернем вам пятьдесят центов. Ищите наш эликсир в магазине Баксбаума».

Сжав газету в руке, я спускаюсь по лестнице. А что, если «Эликсир долголетия» поможет Старине Джину? Вообще-то я не верю в такие чудодейственные снадобья, но магазин Баксбаума отвечает за качество своих товаров.

Подавая газету миссис Пэйн, я пытаюсь придать своему лицу обыкновенное спокойное выражение. Кэролайн нагибается, чтобы прочитать статью, и ее глаза постепенно сужаются.

Я в это время возвращаюсь к прическе Соли. Она и Перчинка очень быстро разделались с сэндвичами, и Ноэми приносит еще один полный поднос.

— Еще яичного салата, мисс?

Перчинка берет два сэндвича.

— Можно было бы добавить побольше перца.

— Да, мисс, — почтительным тоном отвечает Ноэми.

— У меня на перец аллергия, — гаркает Кэролайн, не отрываясь от газеты.

— Вовсе необязательно класть перец во все подряд, Линни. — Соль тянется за сэндвичем, и прядь, которую я пытаюсь заплести ей за ухо, выскальзывает у меня из рук. — Ноэми может подать нам хоть древесную стружку, и я уверена, что мы проглотим ее с большим удовольствием.

Ноэми наклоняет голову и шепчет:

— Благодарю вас, мисс.

Миссис Пэйн постукивает по выпуску «Фокуса» указательным пальцем.

— Новая колонка — прямо-таки то, что доктор прописал. — С этими словами она встает со стула. — Простите, дамы, мне придется вас оставить.

— Что ты задумала, мама? — спрашивает Кэролайн.

— Хочу купить как можно больше выпусков «Фокуса» к сегодняшнему собранию красоток Атланты. Мелли-Ли, вам непременно стоит пригласить мистера К. — И миссис Пэйн выплывает из комнаты.

Я вплетаю ажурную ленту в прическу Соли, а в голове у меня плетется кружево мыслей. Кажется, сегодняшний выпуск будет раскуплен полностью. Конечно, куда важнее, чтобы читатели оформляли долгосрочную подписку, и все-таки мисс Ягодка с самого начала установила высокую планку.

Я держу зеркало перед Солью, которая испытывает свою шею на прочность, пытаясь рассмотреть прическу со всех сторон. Из ее кудряшек получился скорее горячий ключ, а не водопад.

— О, о! — восклицает Соль, прижимая к сердцу зажатый в руке сэндвич.

— Ну держись, мистер К., — шепчет Перчинка.

Взглядом Кэролайн впору остужать нагревшийся лимонад.

— Если я услышу еще хоть слово о мистере К., мне придется выпить что-нибудь от головной боли.

Перчинка переводит зеленые глаза на Соль и качает головой.

Соль поглаживает руку Кэролайн.

— Не сердись на меня.

Знай Соль, как сильно мисс П. озабочена мистером К., то не стала бы так манерничать. Размышляя о своей колонке в «Фокусе», я незаметно для себя выполняю одно поручение за другим. Подходит время прогулки, и Кэролайн стремглав летит в сторону кладбища, а я прихожу в себя, когда она уже скрылась из виду. Наверное, необходимость развлекать зазнобу собственного любовника только усиливает томление.

Картофелина несет выдающуюся, но загадочную ведущую колонки советов туда, куда ей вздумается.

Луг Шести шагов получил свое название после трагической дуэли, один из участников которой повернулся, пройдя шесть шагов вместо десяти, и выстрелил своему сопернику в голову. Поговаривают, что дух погибшего до сих пор витает на этом месте, и поэтому Старина Джин любил приводить сюда «почтенных сыновей и дочерей» конюшни: все поле было в нашем распоряжении. Старина Джин уверял меня, что привидение с простреленной головой ничего не видит, ничего не слышит и не чувствует запахов, а потому шансы повстречать его крайне малы.

— А вдруг у головы есть свой собственный дух? — спросила я, но на это у Старины Джина не было ответа.

Мы проезжаем мимо небольшой рощицы и брошенной пролетки, которая уже давно не двигалась с места. Когда-то Старина Джин с ее помощью подсаживал меня на лошадь.

— Не бойся, — успокаивал он меня, когда я забиралась наверх. — Я рядом, хоть иногда ты меня и не видишь.

Воспоминания о времени, проведенном на лугу, сладкие на вкус и отливают золотом.

Луг постепенно захватили заросли яркого сассафраса и камнеломки, которые теперь напоминают молодые деревца. Когда у меня начались менструации, Старина Джин сказал мне лишь, что любой луг превращается в несуразные заросли, на смену которым обязательно приходит прекрасный лес. Эти слова меня тогда очень смутили. Иногда даже Старина Джин не мог заменить мне мать.

Картофелина издает радостное ржание. Она бывала здесь раньше, но без меня. Старина Джин стал объезжать ее уже после того, как миссис Пэйн меня уволила.

— В следующей статье я, наверное, напишу, что делать, если ты влюбилась в чужого избранника. И озаглавлю текст так: «Зачем покупать свинью, если сардельки раздают бесплатно?» — Я лукаво улыбаюсь, и, готова поклясться, Картофелина тоже смешливо фыркает. — Или, может, стоит написать о том, что помощниц модисток вносят в черный список? «Осторожно: шляпницы!»

Картофелина скребет землю копытом: видимо, ей стало скучно.

— Ладно, что это мы все обо мне. Покажи-ка, на что ты способна. — И, хорошенько ударив Картофелину по бокам, я кричу: — Пошла!

Ответив мне трубным ржанием, Картофелина срывается с места с такой скоростью, что мое дыхание остается где-то позади. Подо мной колышется тысяча фунтов мышц и костей.

— У-ух! — Я раскачиваюсь, словно перо на шляпке, стараясь удержаться в седле.

Через несколько мгновений мне удается поймать ритм Картофелины, и нам обеим становится легче. Мы проносимся через плотные заросли бересклета, огибая лужи с плавностью сокола, кружащего в воздушных потоках. Луг становится мелькающей желто-зеленой лентой, а ветер впечатывает в мое лицо улыбку.

Вдруг раздается пронзительный крик. Буквально из ниоткуда рядом с нами возникает гнедой конь с хорошо очерченной клиновидной головой. Я чуть не выпадаю из седла, узнав во всаднике Мерритта, брата Кэролайн. Он щелкает хлыстом.

— Пошел! Джо, давай кто быстрее до пролетки!

Его улыбка искрится озорством — он словно кот, играющий с перышком. Мерритт пошел в мать — он очень хорош собой, и от этого мое нутро связывается в замысловатый узел. Почему мне встретился именно он, именно Мерритт Пэйн?

Пока я отгоняю одолевающие меня воспоминания, гнедой жеребец — должно быть, это новый арабский скакун Мерритта — уносится далеко вперед, будто шквалистый ветер. Картофелина устремляется за ним. У меня начинают гореть бедра: так отчаянно я пытаюсь не слететь с лошади. Грохот копыт распугивает дроздов, которые ходят по земле в поисках жучков.

Мы все еще пытаемся догнать Мерритта, и я вытягиваюсь так далеко вперед, как только мне позволяет длина ног, а моя пятая точка начинает подпрыгивать на седле. Мне следовало нестись в обратном направлении, но Мерритт меня уже заметил. Мне нужно убедиться, что он ничего не расскажет матери. Арабский скакун навостряет чуткие уши, прислушиваясь к шагам Картофелины. Когда мы почти нагоняем Мерритта, его конь поддает скорости, и мне кажется, что даже его дерзко развевающийся хвост насмехается над нами.

Во мне разгорается дух соперничества.

— Мы же не позволим этому клиноголовому нахалу нас обойти? — Я еще глубже вжимаю каблуки в бока Картофелины, и она рывком сокращает отрыв. — Умница девочка!

Но тут в двадцати ярдах от нас мелькает мутная лужа, и мы, пытаясь ее обогнуть, сбавляем скорость. Почувствовав, что мы отстали, жеребец тоже замедляет ход. Лошади мало чем отличаются от людей. Некоторые лучше собираются в сложных ситуациях. Чем больше заказов поступало в нашу шляпную мастерскую, тем быстрее я работала, чего не скажешь о Лиззи, которая при любых обстоятельствах ползала как улитка.

Объехав лужу, мы снова устремляемся вперед, ведь от пролетки нас отделяют всего две сотни ярдов. Услышав, что мы приближаемся, скакун ускоряется.

Я припадаю к шее Картофелины. Увлекшись гонкой, я не замечаю, как у меня слетает шляпа; теперь мои волосы развеваются, словно черный стяг.

— Ну же, ягодка, вперед! — кричу я, приготовившись преодолеть последние пару ярдов.

Мы несемся, как будто за нами бежит человек с ножом. Но Мерритт взмахивает хлыстом, и арабский скакун первым оказывается у пролетки.

— Вот молодец! — выкрикивает Мерритт, подбрасывая шляпу.

Задыхаясь, я склоняюсь над шеей Картофелины: она перешла на шаг и вывалила язык. К нам подъезжает Мерритт. Его лицо расплывается в злорадной ухмылке, а арабский скакун под ним гарцует. За четыре года, что я не видела наследника Пэйнов, он подрумянился, словно пирог в печи, как сказала бы Ноэми. Куртка больше не висит мешком на худощавом тельце: серая ткань плотно облегает мускулистые плечи. Когда Мерритту было семнадцать, его усы представляли собой жалкое зрелище, но теперь они красуются над его верхней губой — точь-в-точь стрелки восхитительных напольных часов, застывшие на без четверти четыре.

Мерритт перебрасывает одну ногу через седло.

— Это была нечестная схватка, — произносит он воодушевленным тоном, который звучит в его голосе всегда, даже если разговор идет о дожде. — У кобыл маловато силенок. Хотя за эту быстроногую красотку можно получить кругленькую сумму, если Старина Джин захочет ее продать.

— Да, сэр, — отвечаю я, думая о том, что Старина Джин скорее согласится продать себя самого, чем Картофелину. Наверное, можно сказать Мерритту, что Кэролайн послала меня по делу… на пустой луг, где обитает привидение…

— Это Амир.

Арабский скакун оказался чуть выше Картофелины; у него мощная шея, а его задние ноги напоминают стволы берез. Вскидывая голову и фыркая, он вышагивает с важным видом — так делают все жеребцы, когда на них смотрят кобылы. У Картофелины сейчас нет течки, и она равнодушно щиплет маргаритки.

— Его имя означает «повелитель», и он быстрее шляпы, которую сорвал ураган. Другим коням остается только глотать пыль из-под его копыт.

— Он заявлен на скачки?

— Да, мэм. И я даже пригласил Джонни Форчуна в качестве жокея.

— Джонни Форчуна?

— Он лучший наездник страны. — Серые глаза Мерритта поблескивают, словно медали. — Он держится на коне, как птица на изгороди. Ничто не может выкинуть его из седла. Папа этому, конечно, не рад — к чему эти игры, когда можно работать? — но ведь скачки устраивает мама.

Мистер Пэйн надеется передать фабрику сыну, но Мерритта всегда больше интересовали развлечения, а не бумага.

— Что ж, удачи. Мне нужно…

— Я слышал, что теперь ты стережешь мою сестренку?

Я пытаюсь взять себя в руки.

— Где она? — Мерритт оглядывается по сторонам с притворным беспокойством. — Здесь нет ни одного мягкого дивана, на котором она могла бы пристроить свой изнеженный зад.

— Она наносит визит.

— Это я понял. Кому?

— Друзьям.

Видимо, безвременно ушедшим. К своему ужасу, я сама загоняю себя в ловушку.

— Чудесно. Если бы она наносила визиты врагам, то, боюсь, потратила бы на это целый месяц.

Я откашливаюсь. Ни для кого не секрет, что Кэролайн принадлежит к числу девушек, которые многим нравятся, но которых почти никто не любит. Мерритт, поигрывая пальцами, растягивает губы в ухмылке, а я пытаюсь придумать хоть что-нибудь.

— Джо, не хочу тебя расстраивать, но женские склоки сейчас волнуют меня меньше всего на свете.

— Что вы хотите сказать?

Мерритт вздыхает:

— Отец хочет, чтобы я взялся за ум, остепенился и, главное, начал работать. Я должен постоянно торчать на фабрике. А моя невеста, Джейн Бентли из Бостона, — ужасная зануда. Она хочет остаться в Атланте на скачки, а значит, мне придется ее повсюду сопровождать. Это несправедливо. Мне всего двадцать один год, и мне еще столько раз предстоит, — тут глаза Мерритта становятся чуть шире, — свернуть не туда.

Даже в детстве Мерритт был тем еще бабником: хватал соседских девчонок за косички и целовал их в щеки.

— Вот если бы Джейн была хоть немного похожа не тебя. Помнишь Чаттахучи?

У меня начинают гореть щеки. Когда мне было одиннадцать, а Мерритту пятнадцать, ему в голову взбрело, что он сам должен поймать свой ужин. Отец брал его рыбачить на реку Чаттахучи, но Мерритт принес оттуда только насморк. К вечеру Мерритт не вернулся домой, и миссис Пэйн отправил меня на поиски.

Я обнаружила Мерритта у подножия водопада: он бросал камешки в воду. Бедный мальчик насквозь промок.

— Я забыл крючки.

Из воды выпрыгнула рыбина. Надо сказать, что форели там водилось так много, что поверхность заводи представляла собой извивающееся серебристое месиво.

— Есть и другие способы поймать рыбу.

— Я пытался, — проскулил Мерритт. — Они слишком скользкие.

Звонкое ржание Картофелины возвращает меня в реальность.

Мерритт сдвигает шляпу — такие носят заядлые картежники — на затылок, обнажив каштановые, словно беличья шкурка, волосы, отливающие золотом.

— Я все делал неправильно. Ловить рыбу голыми руками — все равно что пытаться схватить смазанную жиром свинью. Ты показала мне, как хватать рыбу, чтобы сразу же бросать ее на берег. И мы поймали пять штук, — усмехается Мерритт.

— Меня этому научил Старина Джин, сэр. Рыбу нужно всего лишь повернуть в противоположную сторону.

— Я тебе не сэр. Просто Мерритт. Так меня зовут друзья. — Водянистые глаза изучают мое лицо.

Это из-за него меня уволили. Не думаю, что наследник Пэйнов так же безнравственен, как многие мужчины при деньгах, но излишняя осторожность в общении с господином еще ни одной служанке не повредила.

— Прощайте, сэр.

Картофелина уносит меня прочь. Я оглядываюсь, и Мерритт, смотрящий нам вслед, отвешивает мне поклон.

Двенадцать

Милая мисс Ягодка!

Мой муж жует с открытым ртом, хотя вот уже шестнадцать лет я прошу его перестать. Он говорит, что это произойдет, если я перестану хлюпать, когда ем суп. Но ведь я это делаю для того, чтобы не обжечься. Пожалуйста, помогите нам, пока мы не убили друг друга.

С наилучшими пожеланиями, ваша вечно хлюпающая читательница

Уважаемая вечно хлюпающая читательница!

Рекомендую вам мешать суп две минуты и только потом приступать к трапезе. Так вы убережете себя не только от ожога, но и от необходимости постоянно наблюдать, как челюсти вашего супруга перетирают пищу. Никто не ест суп круглый год, поэтому вы окажетесь в выигрыше, приняв предложение мужа.

Искренне ваша, мисс Ягодка

Я торчу у водопоя уже четверть часа, а Кэролайн все нет. Наверное, она не услышала бой церковных часов. Или услышала, но решила, что приходить вовремя совсем не обязательно. Или, быть может, ее похитила стая кенгуру, и скоро нам под дверь подсунут записку с требованием выкупа.

Я разворачиваю Картофелину в сторону кладбища.

Когда идешь мимо могил, звуки и запахи всегда становятся ярче. Казалось бы, Смерти, которая уже почтила своим присутствием каждую из этих душ, здесь больше делать нечего. Но китайцы считают, что душа умершего соединяется с душами предков и что духи могут проказничать, если их не задобрить. Так что за всеми этими надгробиями меня может поджидать масса неприятностей. Нельзя терять бдительности.

Измученные каменные ангелы у склепа Инноченти умоляюще смотрят на меня глазами без зрачков. Фредерик с Жуликом так и стоят за гробницей, привязанные к деревцам. Бедняжка Соль и не подозревает, что ее возлюбленный опускает перо в хорошо знакомую ей чернильницу.

Удостоверившись в том, что стая кенгуру не тронула Кэролайн, я уже готова развернуть Картофелину в сторону водопоя, но, услышав доносящийся из склепа голос, застываю на месте.

— Она согласна, чтобы Жулик участвовал в скачках. Но тебе до них все равно не будет дела, ведь рядом с тобой будет мисс Солтворт.

Жулик запрокидывает голову, и его черная грива разлетается в стороны, словно брызги волны. Этот конь прекрасно сложен, у него очень сильные задние ноги, но обладает ли он хладнокровием, без которого не добраться до финишной черты?

— Она для меня никто. — Я думала, что мистер К. разговаривает бархатным баритоном, но он оказался обладателем мягкого тенора — такой голос вполне мог бы принадлежать заклинателю змей, таким голосом можно разогнать мрачные тучи. — Скоро вся ее семья переедет в Нью-Йорк, ей придется принять, что я не могу следовать за ними. И тогда мы обо всем расскажем твоим родителям.

Разговор сменяется любовным воркованием, и я поспешно уезжаю, пока у меня не начали гореть уши.

В пятницу вечером, ровно в пять часов, миссис Пэйн дает мне три доллара, которые я прячу в карман на поясе красно-коричневого платья. Старине Джину придется провести выходные в поместье Пэйнов. Ноэми заворачивает в платок кусочек сыра и крекеры, чтобы я отнесла их Старине Джину — он не пришел на обед.

— Сыр поможет ему набрать хоть немного жира.

Набросив плащ, я спешу в конюшню. В загоне мужчина с хлыстом в руке и с торчащими, словно кленовые стручки, ушами проверяет арабского скакуна в деле. Крошечный нос мужчины почти скрывает плотно надвинутая жокейская шапочка. Должно быть, это Джонни Форчун, лучший наездник страны. Он обращает на меня прищуренные черные глаза, даже не пытаясь скрыть неодобрение. За жеребцом и жокеем наблюдают Мерритт и мистер Крикс, старый ковбой с ужасно длинными ногами, с усами в форме подковы и в шляпе.

Не спуская глаз с дуба, под которым стоял Билли Риггс, я перелезаю через невысокую изгородь, чтобы осмотреть ствол. Чуть ниже уровня глаз Билли вырезал на коре два квадрата: на одном из них четыре точки, а на другом — пять. Наверное, это кости со счастливыми числами. Рисунок получился совсем маленьким, но я буду вспоминать о нем всякий раз при взгляде на это дерево.

Вбежав в конюшню, я не обнаруживаю Старину Джина и поэтому захожу в соседнюю дверь, за которой расположен хлев. По весне Старине Джину иногда приходится помогать скотнику выхаживать новорожденных козлят и ягнят. В хлеву очень тепло, а блеяние и мычание животных сливается в плавную мелодию. К моему удивлению, Старина Джин, повернувшись спиной к двери, застыл в стойке всадника. Я думала, он перестал выполнять эти изматывающие упражнения, когда Молоток уехал. Он держит стойку целую минуту и только потом выпрямляет ноги.

— Если решила подкрасться к старику, то, наверное, не стоит приносить с собой такой пахучий сыр, хм?

— Я хотела убедиться, что ты съешь хоть что-нибудь, — отвечаю я, протянув Старине Джину сверток с едой.

Он со вздохом принимает его.

— Спасибо, Джо.

Развернув платок, Старина Джин предлагает мне угоститься.

Я качаю головой:

— Это всё для тебя. И я не уйду, пока ты не доешь.

Усевшись на тюк сена, Старина Джин откусывает совсем крошечный кусочек — я сомневаюсь, что он вообще доберется до желудка. Старина Джин замечает мой взгляд и чуть подвигается в сторону, освобождая мне место рядом с собой.

— Давай я расскажу тебе историю, хм?

Я нехотя сажусь рядом.

— Один земледелец, у которого не удался урожай, послал сына купить персик, чтобы приманить летучих мышей, приносящих удачу и богатство. И сын отыскал плод цвета заходящего солнца. Персик был такой большой, что юноша не мог обхватить его обеими руками так, чтобы пальцы соприкасались.

Старина Джин притворяется, будто держит в руках невидимый шарик.

— По пути домой сын земледельца проходил мимо озера. В нем среди лотосов плавала русалка с золотыми волосами и с глазами чистыми, как водная гладь. Заметив юношу, русалка подплыла к берегу. Она посмотрела на парня с такой страстью, что тут же вскружила ему голову. Но приглянулся русалке не сын земледельца. — Старина Джин вытягивает костлявые руки и начинает говорить высоким тонким голосом: — «Мне нужен этот персик. Я давно мечтала попробовать такой фрукт».

Я еле сдерживаю смешок.

— «Что ты дашь мне взамен?» — спросил сын земледельца. «Поцелуй», — ответила русалка. И юноша дрожащими руками передал ей персик.

— Ну и дурак, — шепчу я. — Дай угадаю. Русалка взяла персик, но парня целовать не стала, летучих мышей призвать не получилось, и урожай земледельца погиб. Конец?

— Пока что да, — бормочет Старина Джин.

Он наклоняет ко мне одно ухо и ждет, когда я раскрою ему скрытый смысл истории.

— На самом деле дурочка я? Или русалка?

— Ты слишком поддаешься чувствам, и это мешает тебе думать. А русалка — это я, хоть мне и не нужен персик, хм?

Представив Старину Джина с вывернутыми внутрь коленями и со всклоченной бородой в образе русалки, я принимаюсь хохотать. Вскоре узкое лицо Старины Джина расплывается в улыбке, и вот уже мы с ним раскачиваемся взад и вперед, как в тот раз, когда мы забавы ради пытались удержать равновесие на бревне. Но когда смех Старины Джина сменяется кашлем, вся моя веселость улетучивается.

Откуда-то издалека доносится ржание Амира, как будто конь пытается вклиниться в разговор.

Старина Джин отпивает воды из фляги и закручивает крышку.

— Справишься одна дома? — Старина Джин проводит ладонью по губам, словно пытается стереть гримасу боли, а не капли воды.

— Дом под моим присмотром будет в полном порядке. — Я ослепительно улыбаюсь, несмотря на переполняющие меня тревоги.

Амир снова издает ржание, но на этот раз не так настойчиво — кажется, он начал уставать.

— Как тебе новый жокей?

Старина Джин пожимает плечами, и ткань его куртки натягивается.

— Умеет заставить лошадь набрать скорость, но не может заставить ее показать характер.

Старина Джин снова замирает в стойке всадника.

— Ты забыл про сыр.

— Съем его позже. Он и так уже слишком долго ждал своего часа.

Проходя по вымощенной камнем дорожке, я замечаю Ноэми, которая пытается кататься на велосипеде вдоль сарая.

— Вот приноровлюсь, и это станет в сто раз веселее, чем устраивать лягушачьи бега. И даже, наверное, интереснее, чем ездить верхом, — произносит Ноэми, поигрывая густыми бровями.

— Ну это вряд ли.

— Есть только один способ это выяснить. О нет, я забыла. — Ноэми подносит руку к щеке. — Ты пока не готова сломать ногу.

Сверкающий, словно яблоко в карамели, велосипед и правда выглядит потешно.

— После недели, проведенной рядом с дикобразом, я, наверное уже готова ломать ноги.

Джо Куань, скорее всего, не стала бы так рисковать, но мисс Ягодка открыта будущему, в том числе и новомодной технике.

— Если эта штука не встанет на дыбы, я готова попробовать.

Я расстегиваю плащ и откладываю его на пень. Взявшись одной рукой за руль велосипеда, я кладу вторую на треугольное сиденье. Моя ладонь почти скользит по гладкой коже. Седло прикреплено к раме железными пружинами, чтобы ездока не сильно трясло на кочках. Часть заднего колеса закрывает металлическая пластина: благодаря ей тело велосипедистки не будет насильно «освобождено» от юбок. У меня в голосе зарождается тревожная мысль: а что, если велосипеды называют машинами свободы именно по этой причине?

— Говорят, что сперва нужно прокатиться, не ставя ноги на педали, — так ты научишься держать равновесие. — Ноэми вытягивает руки вперед, как будто это ноги. — Для этого нам нужен склон.

И дом, и конюшня расположены у подножия небольшого пригорка, на котором мы и стоим.

Я разворачиваю велосипед по направлению к конюшне. Если мне суждено свалиться, я предпочитаю сломать ногу поближе к Старине Джину, чтобы ему не пришлось бежать мне на помощь издалека. Ноэми крепко держит велосипед за седло, пока я взбираюсь на него. Рама так сильно выгнута книзу, что мне не приходится задирать ногу, чтобы перекинуть ее на противоположную сторону, — это совсем не то что садиться на лошадь. Я зажимаю юбки ногами, чтобы они не могли доставить мне ни малейших хлопот.

Велосипед оказывается совсем не легким. Мисс Ягодка уверяет Джо Куань, что такой вес делает стального коня более устойчивым: фрегат качает намного меньше, чем обычную лодку. Джо Куань возражает, что большая масса может быть связана со смертельной опасностью: это знает каждый муравей, над которым заносится нога прохожего. Мисс Ягодка не обращает на это никакого внимания и вцепляется в руль. Справа к рулю прикреплена какая-то рукоятка.

— Это тормоз, — подсказывает Ноэми. — Его нужно сжать, чтобы остановиться.

Я решаю попробовать, и рычаг поддается мне не сразу.

— А это что такое? — Я провожу пальцем по куску железа размером с дверную ручку, приделанному на руле слева.

— Это звонок. Гляди. — Ноэми легонько хлопает по небольшому язычку, и молоточек ударяет по металлу, издав приятное уху дзинь!

— Зачем это?

— Для того, чтобы вызывать прислугу, ясное дело.

— И кто придет на этот звон?

Только произнеся эти слова, я замечаю, что уголки губ Ноэми ползут вверх. Эта девушка та еще озорница.

Я медленно отрываю от земли одну ногу, затем вторую. Тут я заваливаюсь в сторону, но удерживаю равновесие.

Ноэми помогает мне снова расположить велосипед по центру.

— Осторожнее, Август.

— Ты… назвала велосипед?

— Дать имя — значит относиться с уважением. Если ты собираешься доверить кому-то свою жизнь, то лучше с самого начала вести себя по-хорошему.

Я опять валюсь в сторону, и Ноэми проворно ловит меня.

— А, ты назвала его Августом, потому что это имя значит «почитаемый»?

— Нет, я назвала его в честь месяца, самого сильного месяца в году. Август приносит с собой беспощадную жару. Даже коровы в полях могут превратиться в вяленое мясо.

— Июль тоже никого не щадит.

Ноэми так высоко задирает одну бровь, что я жду, когда она полетит в меня, словно молния.

— Август, будь добр ко мне.

Я снова поднимаю ноги, и вот сила тяжести уже несет меня под горку. Несколько раз я касаюсь ступнями земли, но вскоре начинаю катиться.

— Ноэми, получилось! Я еду!

— Потому что я тебя держу, дурная твоя голова.

— Тогда отпускай!

Ноэми разжимает пальцы, и велосипед набирает скорость.

Август вихляет то в одну, то в другую сторону, но я мертвой хваткой держусь за руль. Передо мной с отчаянным писком разбегаются цыплята. Через мгновение я лечу по дороге быстрее, чем капля слюны. Прежде чем я успеваю куда-нибудь шлепнуться, например на мостовую, я зажимаю тормоз, и хитроумная машина, потряхиваясь, останавливается.

Я упираюсь ногами в землю и поворачиваюсь к Ноэми.

— Ты видела? — спрашиваю я, задыхаясь. — Я летела.

— Ты едва проехала десять ярдов. — Ноэми жестом показывает, что мне пора слезать.

— Да, Август, ты и вправду силач.

Я отвожу велосипед обратно к сараю, и теперь на него садится Ноэми. Сначала она помогает себе ступнями, потом пару раз проезжает с горы, оторвав ноги от земли, и наконец, нащупав педали, едет в сторону дома. Она прирожденная велосипедистка.

Ноэми скрывается за поворотом. Немного подождав, я решаю пойти за ней.

Свернув во внутренний двор, я замедляю шаг. Ноэми стоит перед миссис и мисс Пэйн, выставив велосипед наподобие щита. Судя по тому, как искривлены побелевшие губы Кэролайн, Август произвел глубокое впечатление.

Тринадцать

Солнце клонится к западу, и я начинаю зябнуть, несмотря на то что последние четверть часа не стою на месте. Судя по тому, что распущенные волосы миссис Пэйн не выправлены из-под воротника пальто, одевалась она в спешке.

— Мало того, что ты отдала мою шляпу камеристке, так ты к тому же отдала этой наглой черной хабалке мой велосипед?

Лицо Кэролайн начинает покрываться пятнами, хотя она единственная из нас вышла на улицу без плаща.

— Велосипед я одолжила Ноэми на время. Посуди сама, Кэролайн. Ты ведь хотела от него избавиться.

— Если бы я знала, что велосипед окажется у нее, я бы оставила его себе.

Ноэми крепко сжимает руль, и костяшки ее пальцев растягивают кожаные перчатки.

— Простите, мэм. Я не хотела доставить вам неудобства.

Ноэми так низко наклонила голову, что сразу же перестала быть самой высокой из всей троицы.

— Я сказала, что ты можешь брать велосипед. Порядочные женщины всегда держат свое слово.

Глаза миссис Пэйн поблескивают, как два револьвера.

Кажется, будто само время сдерживает возмущенный вздох. Презрительная мина застыла на лице Кэролайн, словно муха, попавшая в студень. Если начать ее выковыривать, все станет только хуже.

Взгляд Ноэми упирается в землю.

— Я с радостью заплатила бы за велосипед.

Мы все смотрим на Ноэми круглыми глазами.

— Сколько он стоит, мисс? — обращает она своей вопрос к банту, который я повязала на талии Кэролайн.

— Отец купил его за сто долларов.

Я, потрясенная, закашливаюсь, и все, кроме Ноэми, поворачиваются ко мне.

— Ты что-то хотела сказать, Джо? — спрашивает миссис Пэйн.

— Простите, мэм, но за сто долларов можно купить лошадь. Конечно, она будет не из лучших, но у нее будет четыре ходячие ноги.

Гнев Кэролайн вдруг прорывается наружу — будто лопнула неисправная лампочка.

— С каких это пор мнение прислуги имеет значение? У нее душа еще темнее, чем у негритянки, и я не понимаю, зачем ты вообще ее наняла.

Миссис Пэйн высвобождает волосы из-под воротника.

— Довольно, Кэролайн. Быть может, это научит тебя задумываться о ценности вещей, прежде чем их отвергать. И да, велосипед стоил около восьмидесяти долларов, но он тогда был совсем новым.

— Мэм, я заплачу, — произносит Ноэми совершенно невозмутимым тоном. — Я настаиваю.

Я качаю головой, глядя на Ноэми, но она даже не смотрит в мою сторону.

По лицу Кэролайн пробегает тень улыбки.

— Половину сейчас, половину через неделю.

Вытянув из рукава нитку, Кэролайн сдувает ее с пальцев.

Безобразие. У Ноэми нет лишних восьмидесяти долларов. То, насколько далеко готовы зайти богатеи, лишь бы обделить неимущих, поражает воображение. Даже мисс Ягодке нечего сказать.

Ноэми прочищает горло.

— Мэм, как вы смотрите на то, чтобы не выплачивать мне жалованье, пока не наберется нужная сумма?

Взгляд миссис Пэйн скользит по Кэролайн, по Ноэми и останавливается на мне. Она застегивает пальто и вдруг становится ниже. Словно борьба с Кэролайн выжала из нее все соки. Миссис Пэйн крутит обручальное кольцо — это ее старая привычка. Она одаривает Ноэми вымученной улыбкой.

— Не имею ничего против. Что ж, доброго вам вечера.

Покачав головой, миссис Пэйн возвращается в дом.

— А теперь отвези его на место, поняла? — Кэролайн тычет пальцем в сторону сарая, как будто Ноэми, работающая у Пэйнов всю жизнь, не знает, где он расположен. — На велосипедах ездят только потаскухи, — шепчет она вслед удаляющейся Ноэми.

Ноэми идет по Пичтри-стрит с таким видом, словно от нее зависит вращение земного шара. Руки, обтянутые перчатками, сжаты в кулаки, а подол коричневого клетчатого платья не смеет запутаться в ногах. Когда мы доходим до трамвайной остановки, Ноэми и не думает сбавить шаг. Обернувшись, она смотрит, как я трушу следом, чтобы ее догнать.

— Сегодня Робби развозит заказы на другом конце города, а мне хочется прогуляться. Тебе необязательно идти со мной.

Раз Робби развозит заказы, значит, он не получил должность продавца. Я ничего об этом не говорю — есть и другие насущные вопросы, — но мисс Ягодка непременно должна написать об этой несправедливости. Я упрямо иду за Ноэми, пытаясь отдышаться.

— Ты не спрашивала моего мнения, но я выдам его тебе абсолютно бесплатно.

— Валяй.

Я собираюсь рассказать ей о том, как неразумно тратить деньги, которых у нее нет, на ненужные ей вещи назло людям, которых ей лучше не злить. Но при виде сурового выражения ее лица я тут же отказываюсь от этой идеи.

— Не бери в голову.

Ноэми вздыхает:

— Мамы нет уже почти десять лет, а Кэролайн все не меняется.

Мать Ноэми, кормилица Кэролайн, умерла, когда мне было семь. Ее хоронили хмурым октябрьским днем. Мне тогда казалось, что мир становится холоднее и бесчувственнее, а в скрежете лопаты мне слышалось щелканье ястребиных когтей. Кэролайн уговорила родителей, чтобы ее тоже привели на похороны, хотя дело было на кладбище для цветного населения. Но когда священник начал панихиду, Кэролайн так громко заплакала, что отцу пришлось ее увести.

В двадцати ярдах от нас терьер со злобной мордой, которая комично смотрится на фоне короткого тела, натягивает поводок. Я невольно съеживаюсь. Хозяйка пса неторопливо идет, увлекшись разговором с какой-то женщиной. Не замечая Ноэми, которая сходит с тротуара на оживленную мостовую, обе дамы устремляют удивленный, но недоверчивый взгляд на меня. Я уже собираюсь ступить на мостовую вслед за Ноэми, но тут терьер напрыгивает на меня, и я буквально слетаю с тротуара.

— Пушок! — Хозяйка пса тянет его назад, наматывая поводок на запястье, скрытое кружевной манжетой. Женщина спешит за подругой, но терьер снова щелкает зубами в мою сторону.

— Противная шавка, — шепчет Ноэми. — Ты в порядке?

Я киваю, хотя мое сердце, кажется, стучит быстрее, чем копыта бегущего Амира. К нам приближается экипаж, и Ноэми тянет меня обратно на тротуар.

Я снова собираюсь заговорить о велосипеде, но тут потертые башмаки Ноэми застывают на месте. В поросшем травой дворе адвокатской конторы мужчины устанавливают какую-то статую. Бронзовая фигура полковника армии конфедератов с выгнутой колесом грудью поблескивает в лучах тускнеющего солнца.

— Зачем ставить памятник в честь проигранной войны?

— Потому что они не умеют проигрывать. И это еще одна причина, по которой мне нужен велосипед. Нас и так уже ставят на место собаки, так теперь это будут делать еще и статуи. Нужно сражаться за каждый дюйм, или проиграем.

— За каждый дюйм чего?

— Когда ты в последний раз видела небелого человека на велосипеде?

— Около получаса назад.

Ноэми толкает меня плечом.

— Такие, как мы, не ездят на велосипедах, но это не значит, что мы на это неспособны. Мы должны вести себя так, как хотим, чтобы к нам относились окружающие.

Мужчины замечают нас, и мы быстрым шагом пускаемся в путь.

— То есть ты решила защищаться с помощью велосипеда? Почему не выбрать оружие подешевле? Например, перестать сходить с тротуара.

Ноэми смотрит на меня огромными глазами.

— Ты хочешь, чтобы меня схватила банда белых капюшонов?

— Конечно же нет. — Я переплетаю пальцы в жесте, отгоняющем неприятности, которому меня научил Старина Джин.

Ноэми смотрит, как я трясу руками, будто собираюсь бросить кости.

— Старина Джин так делает, когда мимо проходит старый козел Пэйнов.

— Он не слишком доверяет всему, что белого цвета. В Китае белый цвет используют на похоронах.

У Ноэми на щеках появляются ямочки.

— Ха! У нас со Стариной Джином много общего. Не волнуйся о деньгах. Если придется, займу у своего бедного братца.

Слова застревают у меня во рту. Мне всегда казалось, что бедный братец Ноэми… по-настоящему беден.

— Дело тут вот в чем. В отличие от тротуаров, для велосипедов пока нет никаких правил. Поэтому надо ловить момент и самим устанавливать правила. — Ноэми поигрывает бровями, глядя на меня. — Или за нас это сделает кто-то другой.

Сегодня я в подвале одна, а значит, могу целиком помыться остатками чая. Природа велит всем животным содержать себя в чистоте, и если мы этого не делаем, то начинаем источать крепкий запах — не говоря уже о том, что нам постоянно хочется чесаться. Когда я работала у миссис Инглиш, то видела, как женщины, почесываясь, портили себе шляпы — так сильно они скребли ногтями, — хотя могли бы просто время от времени мыть голову.

Я высушиваю волосы над нагретой сковородкой и скручиваю их в пять жгутов, чтобы завтра сделать прическу в виде пагоды. Затем я бреду на половину Старины Джина за бумагой. Ящик, в котором мы ее храним, отсыревает, хотя Старина Джин постоянно натирает дерево воском. Я выдвигаю нижний ящик с отрезами ткани. На самом верху лежит кусок алого шелка.

Я достаю ярко-красный отрез. «Что он здесь делает?» Старина Джин привез этот сверток ткани в Прекрасную Америку в память о покойной жене. Я разворачиваю шелк. К моему ужасу, ткань распадается на несколько кусков разной формы. Он разрезал ее? Но зачем?

Я рассматриваю один из кусков, напоминающий раскроенный рукав. Прикладываю его к плечу. Он точь-в-точь подходит мне по длине рук.

У меня внутри все холодеет. Старина Джин что-то шьет для меня. Свадебный наряд? Выходя замуж, китаянки одеваются в красное, ведь это цвет счастья и удачи. Неужели Старина Джин так скоро хочет меня сосватать? И кому? Он говорил, что кое-что предпринял, чтобы обеспечить нам достойное будущее, но я к этому ни капли не готова.

Я должна быть благодарна Старине Джину за то, что он заботился обо мне столько лет. Если бы не я, он мог бы вернуться в Китай и жениться, завести детей. А теперь ему шестьдесят лет, и о свадьбе думать уже поздно. Как только я окажусь в «надежных руках», он сможет наконец испачкать ботинки в дорожной пыли. Он так много времени проводит с лошадьми, что ему еще не удавалось постранствовать.

И все же мысль о том, что я была обузой для Старины Джина, гложет меня изнутри. Утерев глаза будущим рукавом, я складываю его обратно в ящик.

Надеюсь, мои родители признательны Старине Джину за все, что он для меня сделал. Где бы они ни были.

Размышления о родителях всегда оборачиваются для меня мукой: у меня будто бы начинает зудеть кожа, и я чешу ее, пока не почувствую боль. Чаще всего я думаю о матери. Мой отец мог оказаться и подлецом. Мужчины часто бросают любимых женщин. Женщине куда труднее оставить ребенка. Наверное, у моей мамы на то была веская причина. Вполне вероятно, что она была такой же бедной, как я сейчас, и, если ей не встретился кто-то вроде Старины Джина и Беллов, малограмотной. И все же я предпочитаю думать, что она жила с радостью в глазах и с песней на устах. Я люблю представлять, что она пахла спелыми персиками.

Вернувшись в свой угол, я растягиваюсь на кровати. У меня еще есть время, чтобы доказать Старине Джину, что мне не нужен муж. Что я и сама могу себя обеспечивать, хоть меня и увольняли несколько раз.

Я осторожно вынимаю кляп из переговорной трубы. Дера лает, разгоняя мое сердце до предела. Я уже протягиваю руку, чтобы заткнуть трубу, но тут до меня доносится голос Нэйтана:

— Я же говорил тебе, что это крысы. Можем завести кошку…

Лай затихает.

Нэйтан фыркает:

— Я об этом не думал.

Я не могу разобрать слова миссис Белл и надеюсь, что она произносит не что-то в духе: «А может, стоит осмотреть подвал».

— Если этот закон примут, трамвайные компании наверняка им воспользуются, — отвечает Нэйтан. — Они годами мечтали о сегрегации.

— Помолимся.

Мне кажется, что молитва в любом случае не самый продуманный ход, ведь если она будет услышана, результат, скорее всего, окажется неожиданным для всех. Я долго молилась, чтобы ко мне вернулись родители, но этого не произошло. А потом, повзрослев, я перестала так остро нуждаться в их присутствии. Думаю, таким неочевидным образом Бог ответил на мои молитвы, хоть это и заняло у него кучу времени. Я надеюсь, что на молитвы о новом законе Бог ответит быстро и однозначно, ведь все вокруг понимают, как нелепо рассаживать дроздов и соек по разным деревьям и ждать, что они не будут летать по одному небу.

Пока Нэйтан занят подготовкой воскресного выпуска, я десятью футами ниже выполняю свою часть работы. Достав словарь, я раскрываю его на букве З — в этот раздел я прячу вырезку статьи «За или тпр-р-отив?».

В голове у мисс Ягодки ездят кругами блестящие велосипеды с красными кожаными сиденьями. Решусь ли я написать о них, когда после скандала с Кэролайн прошло совсем немного времени? Если она прочтет статью, то, конечно, может заподозрить неладное, но вряд ли догадается, что колонку ведет ее «нерасторопная» камеристка.

У меня трясутся колени, и, взглянув на стену, я замечаю написанные рядом слова окрыленный и орехи.

ВЕЛОСИПЕДЫ: КРУТИМ ПЕДАЛИ НАВСТРЕЧУ БУДУЩЕМУ

Тем, кто до сих пор выступает против того, чтобы женщины ездили на велосипедах, я хочу напомнить, что железные кони совсем не пахнут! Их не надо кормить, за ними не надо убирать. Их не нужно объезжать, им не нужны стойла и попоны, и они никуда не денутся, если вы забудете их привязать. Дамы, почему право на забавы имеют только мужчины? Нет ничего приятнее, чем самой управлять кораблем выбора в море возможностей. Велосипед позволит вам в два раза быстрее управиться с делами, а еще это отличная нагрузка на ноги.

А всем, кто называет велосипедисток развратницами, могу пожелать лишь одно: пусть ваши железные корсеты и пояса верности не тянут вас на дно, пока все мы, оседлав машины свободы, устремляемся в двадцатый век.

С глубочайшим почтением, мисс Ягодка

Вспомнив о свистунах, которые встретились мне в прошлый раз, я достаю из ящика темно-синий костюм загадочного дядюшки и льняную рубашку. Женщине в одиночку не стоит появляться на улице вечерами, но мужчина может ходить куда угодно и когда угодно. Удивительно, как женщины еще не додумались переодеваться в мужчин. Здесь подвернуть, тут подоткнуть, там затянуть — и вот вещи сидят на мне как влитые. Ботинки я не нашла. Наверное, Старина Джин их уже кому-нибудь продал. Я обматываюсь старым шарфом и в довершение надеваю свою несуразную шляпу — у нее очень странная форма, такую может носить и мужчина, и женщина.

Куртка из некрашеной шерсти чуть потрескивает, когда я натягиваю ее на себя. Во внутреннем кармане я нахожу сложенный кусочек плотной бумаги, которую мне не сразу удается развернуть.

,

Прости меня.

Даже у меня иероглифы выходят аккуратнее. значит «почтенный», а еще это мужское имя Шан. Подпись не похожа ни на один известный мне иероглиф. Значит, таинственного дядюшку, вероятно, зовут Шан. Кажется, Старина Джин, отвечая на мои расспросы, никогда не произносил этого имени. Делал ли он это нарочно?

А может, Шан как раз и задолжал Билли Риггсу? Конечно, все возможно, но я в этом сомневаюсь. Старина Джин всегда пристально присматривался к людям, прежде чем позволить им жить с нами. Все мои дядюшки были благонадежными чистюлями. Тот, кто водился с подонками вроде Риггса, никогда не смог бы войти в их число. «Если выбирать хорошие кирпичи, — любил повторять Старина Джин, — то беспокоиться о том, что дом обвалится, не придется».

Что ж, Шан, кем бы ты ни был, сегодня мы действуем с тобой заодно.

Четырнадцать

Мисс Ягодка!

Придержите лошадей. Что дальше? Прикажете мужчинам и женщинам обменяться одеждой? Она — в штанах, он — в юбке? Полагаю, вам стоит обуздать ваши ретивые мысли.

С наилучшими пожеланиями, Мэри Стипл

Уважаемая мисс Ягодка!

Я, холостяк, готов во всеуслышание поддержать ваш призыв к дамам приглашать кавалеров! Пришло время и женщинам немного потрудиться.

С совершенным почтением, РМС

Одежда Шана преображает меня. Мисс Ягодке по душе свободные мешковатые вещи, и решение нарядиться в мужской костюм почему-то кажется мне правильным. Я гордо вышагиваю по тротуару, жалея, что у меня нет трости. А еще мне, наверное, не помешала бы повязка на один глаз.

Я с усмешкой задумываюсь, не тронулась ли я умом. Мисс Ягодка, конечно, не пират, но она умеет гнать волну.

На улицах пусто, и я почти расстраиваюсь, что никто не увидит меня в таком наряде. Кажется, я все-таки немножко чокнулась.

И дом, и типография погружены во мрак, но дорожку до входной двери освещают тусклые желтые фонари. Я стараюсь ступать как можно мягче, но лестница все же трижды поскрипывает под моими ногами. Наконец, преодолев пять шагов, я оказываюсь у двери. Я с благодарностью киваю пологому скату крыши, тень от которой скрывает меня полностью. Почтовая прорезь расположена почти вровень с моим животом. Я приподнимаю медную заслонку, и мне кажется, что почтовая щель сейчас завопит от такого наглого вторжения. В прошлый раз я действовала иначе. Быстрым движением я забрасываю письмо внутрь.

Но медная заслонка зажала рукав моей куртки из некрашеной шерсти! Я тяну руку то в одну, то в другую сторону, но прорезь для писем крепко вцепилась в меня своими челюстями. Вскоре принимается лаять обладатель еще одной пары челюстей, Дера. Стараясь сохранять спокойствие, я пытаюсь высвободить ткань, но тут дверь распахивается и тянет за собой мою руку. Я со всей силы дергаю за рукав и слышу звук рвущейся ткани.

Дера бросается ко мне, но не напрыгивает, а принимается бегать вокруг меня, словно хочет согнать овец в стадо.

— Дера! — Нэйтан дважды ударяет по ноге. Овчарка становится рядом с хозяином и замолкает, но ее хвост продолжает биться, как только что выловленная рыба. — Простите. Но для почты уже довольно поздно.

В грубом голосе Нэйтана слышится усталость. Он пока одет в рабочий наряд, но его рубашка выправлена из брюк, а пуговицы на рукавах расстегнуты, словно он как раз собирался раздеваться. Прежде чем я успеваю отбежать, Нэйтан поворачивает ручку керосиновой лампы, прибавляя яркости.

Я отступаю в тень на крыльце и поворачиваюсь к Нэйтану спиной.

— Простите за беспокойство, — произношу я, чуть повернув голову. Из горла вырывается высокий девчачий голос, и я откашливаюсь, чтобы он звучал чуть ниже.

— Так, значит, мисс Ягодка? — оживляется Нэйтан. Он держит мое письмо и смотрит на конверт, на котором я написала: «Мистеру Нэйтану Беллу от мисс Ягодки».

Я отхожу еще дальше в темноту и пытаюсь изобразить голос женщины с большим самомнением, в котором почему-то звучат интонации миссис Инглиш:

— Да. Мисс Ягодка — это я.

— Я рад встретиться с вами лицом… э… к спине.

— Если помните, я настаивала на том, чтобы не раскрывать свою личность.

— Стойте, — приказывает Нэйтан и, спохватившись, добавляет пожалуйста. — Я хотел обсудить с вами один вопрос.

— Какой?

— Письма ваших поклонников.

— Что?

— Письма поклонников. — Плечи Нэйтана подрагивают, ведь он пытается удержать Деру. — Читатели весь день забрасывали их к нам, поэтому я немного вспылил. Кажется, пружина на почтовой щели погнулась. Мне жаль, что у вас теперь испорчен рукав.

— Что же люди пишут в своих письмах?

— Подождите минутку, я сейчас их принесу.

Я еще не успела открыть рот, а Нэйтан уже увел за собой Деру.

Хоть мне и хочется узнать мнение читателей, каждая секунда, проведенная у двери Беллов, может стоить мне очень дорого. Выдавать себя за белого — это преступление, и тяжесть наказания зависит от того, кого и насколько серьезно обманул злоумышленник. Если откроется, что советы сотням, если не тысячам, жительниц Атланты раздает безродная китаянка, то в лучшем случае меня ждет тюремный срок. В худшем — меня бросят на растерзание разъяренной толпе, чтобы я раз и навсегда уяснила, что была неправа. Я слишком глубоко опустила ногу под водную гладь пруда, и аллигатор уже наверняка где-то рядом. Китайцам не положено вести колонки советов. Я думала, что нам хотя бы можно быть модистками, но тут я тоже ошиблась.

Пока я, размышляя, тереблю рукава, на пороге появляется Нэйтан. В руках у него стопка писем, перевязанных бечевкой. Дера снова приветливо гавкает.

— Я прочел несколько штук. Я не был уверен, что вы… напишете что-то еще. Как бы то ни было, письма присылают не только поклонники, но, главное, ваша статья вызвала бурное обсуждение, а это и есть наша цель.

Я вспоминаю о нарисованном микроскопе, который красуется на первой странице выпусков «Фокуса» и под которым значится: «Да начнется общественная дискуссия, несущая населению просвещение».

— Я этому очень рада. Появились ли у вас новые подписчики?

— Сорок два человека за сегодня, и при этом ни одной отписки. Просто невероятно. Полагаю, это ваша заслуга.

Если до апреля «Фокусу» нужно набрать сто подписчиков, то есть пятьдесят после каждого выпуска, мне надо поднажать.

Нэйтан потирает руки.

— Входите, а не то простынете. Обещаю, я не буду на вас… смотреть.

— Нет, уже поздно.

— Как вы сюда добрались? Вас кто-нибудь сопровождает? Что-то я никого не вижу.

Нэйтан вглядывается в темноту, но я встаю так, чтобы загородить ему обзор.

— Да. Мой спутник ждет меня неподалеку. Кстати, вот и он, — лгу я, надеясь, что кто-то и впрямь появится на пустой улице.

— Возьмите письма. Они могут вдохновить вас на новые статьи.

Нэйтан протягивает мне связку. Мой нос наполняет знакомый запах типографии: краска, лимонное масло, дрова из гикори, которыми топят камин, и другие запахи, которые я не могу определить по отдельности, но которые в общей сложности дают аромат дома.

— Бросайте сюда.

Я поворачиваюсь к Нэйтану полубоком, и он окидывает меня внимательным взглядом.

— А вы их поймаете?

— Нет, пусть оставят мне фингал под глазом. — Вот тогда-то мне точно пригодится пиратская повязка. — Скорее!

Нэйтан бросает связку писем, и я без труда ее ловлю.

— Вы будете регулярно присылать новые статьи? Простите, я не хочу на вас… э… давить. Мы вам очень благодарны, если вдруг я не…

— Я сделаю все, что в моих силах, — перебиваю я Нэйтана, не сомневаясь в том, что через поля шляпы он может разглядеть мое лицо до мельчайших подробностей. — Я буду присылать статьи за день-два до печати нового выпуска. Вас это устроит?

— Да.

Дера с веселым лаем вырывается из рук Нэйтана и несется ко мне.

— Дера, фу! — Я делаю еще один шаг назад.

Овчарка вот-вот напрыгнет на меня, но Нэйтан хватает ее за ошейник и затаскивает в дом.

— Простите, мисс, в последнее время она совсем отбилась от рук.

Нэйтан бросает угрюмый взгляд туда, где у собаки должны быть глаза.

Я пытаюсь отдышаться.

— Что ж, мне пора. Доброй ночи. — С этими словами я начинаю спускаться по лестнице.

— Мисс Ягодка?

Я замираю на последней ступени.

— Откуда вы знаете кличку Деры?

— Э… Мне показалось, что вы сами так назвали собаку.

Точно ли он звал Деру по имени? Или мне показалось?

— А, ну конечно.

Чувствуя, как у меня горят уши, я растворяюсь в ночи.

Мои выходные начинаются с серого, как сточные воды, неба. Этот цвет совершенно не идет прекрасной Атланте или, как сказала бы миссис Инглиш, «добавляет уродства». По субботам люди двигаются медленнее, словно пытаются продлить этот день. Даже поезда на станции Юнион ездят с такой скоростью, будто еще не до конца проснулись. Я плотнее обматываю шарф вокруг шеи, поскрипывая зубами не только от утренней прохлады, но и от воспоминаний о вчерашней оплошности. Пусть это будет мне уроком, что с Нэйтаном нужно общаться как можно реже. Мисс Ягодка должна сохранить свой ореол таинственности.

Почти все магазины, как и мастерская миссис Инглиш, в выходные не работают. Но только не магазин Баксбаума, надпись на вывеске которого гласит: «У нас есть то, что вам нужно». Сам Абрахам Баксбаум соблюдает Шаббат, но у него в подчинении есть несколько здоровых парней, которые заведуют магазином в его отсутствие. Двухэтажное кирпичное здание занимает полквартала; в застекленных витринах выставлены мебель, обувь, швейные машинки и даже женское белье, которое дерзко выделяется на фоне других товаров, словно петунии на клумбе.

Я тяну за ручку резную дверь, и над моей головой брякает колокольчик. Жар, исходящий от печки в центре магазина, целует мои замерзшие щеки, и я наслаждаюсь теплом, задрав голову к потолку, на котором развешано множество светильников. Быть может, однажды и у меня хватит денег на одну из этих люстр, но сперва нужно обзавестись собственным потолком.

В одном из углов старший продавец бодрым голосом рассказывает покупателям о зонтах. Я решаюсь подойти к нему, но тут мое внимание привлекает знакомая фигура, раскладывающая бутылки за прилавком.

— Доброе утро, Джо. — Робби одаряет меня улыбкой. Поверх его полосатого пиджака надет немаркий коричневый фартук — такие носят все продавцы. — Кажется, твой шарф съел тебя на завтрак.

Я начинаю раскутываться.

— Я хорошо выдрессировала этот шарф. Он меня ни за что не тронет.

— Полагаю, это не каждому под силу.

— Я думала, ты снова развозишь заказы.

— Мистер Баксбаум взял на место продавца другого человека, но тот дремал за прилавком, и его уволили. И меня снова попросили помочь, пока не найдут замену.

— Как по мне, фартук сшит точно на тебя.

— Жаль только, что коричневых продавцов не бывает. — Вымученно улыбнувшись, Робби ударяет кулаком по прилавку. — Ты, наверное, слышала о нашем последнем приобретении?

— Велосипед — отличная вещь, — нерешительно отвечаю я. Когда человек ждет от меня утешения, а не совета, я вдруг становлюсь ужасно неуклюжей. Вот Старина Джин нашел бы что сказать. Пока все вокруг пытаются подобрать нужные слова, он достает подходящие фразы буквально из воздуха — словно ловит одуванчиковый пух.

Разложив на прилавке сигарные коробки, Робби принимается протирать медный кассовый аппарат. Его тонкие руки двигаются быстро и умело.

— Я знал, что Ноэми хочет ребенка, но я не думал, что у нас появится дитё с дутыми шинами. Понимаешь ли, Джо, нам нужно жалованье Ноэми. Вдвоем на зарплату развозчика не прожить.

Робби складывает тряпку. В магазин входят новые покупатели. Взглянув на них, Робби говорит:

— Давай-ка сюда свою сумку и говори, что тебе нужно.

Я протягиваю ему сумку для покупок, которую сшила сама из старой шторы.

— Мне нужно полгаллона керосина, мыло, спички, двенадцать свечей и самые дешевые женские перчатки маленького размера. Ах да, что ты можешь сказать об «Эликсире долголетия»?

— Мистер Баксбаум говорит, что его нельзя выставлять на полки. Сейчас посмотрю, есть ли он на складе.

Робби исчезает за дверью. Я разглядываю витрину с нашивками из бисера и готовыми бантами. Заводские украшения сейчас на пике моды. Современные женщины стремятся принарядиться быстро и недорого. Маргаритка из куриных перьев стоит три цента. Грабеж! Чтобы смастерить такую брошку, нужно раздобыть немного клея и прогуляться у ближайшей фермы в ветреный день.

Входная дверь вновь распахивается под звон колокольчика, и под мой протертый плащ проникает холод. По половицам громко стучат каблуки. Злые духи прознали, чего я боюсь.

Мне навстречу лениво направляется Билли Риггс.

Пятнадцать

Сделав вид, будто меня очень заинтересовал шелковый шнурок, я наблюдаю за отражением Билли Риггса в зеркале. Он щеголяет в бирюзовой рубашке и жилете; на вид ему немного за двадцать, но он несет себя с решительностью человека, которого мир не сможет ничем удивить. Старина Джин говорил, что мне надо держаться от этого человека подальше. Но если я сейчас уйду из магазина, он сможет проследить за мной.

Билли Риггс останавливается у столика с табличкой «Оптика» и тычет во что-то пальцем.

— Видать, жид и вправду богат как черт.

Должно быть, он обращается ко мне: никто из других покупателей не смог бы расслышать его слова. Билли Риггс говорит очень быстро, почти не открывая рта и склеивая слова, — такую речь можно услышать в горах на севере Джорджии.

— Пять долларов за увеличительное стекло. Не стоит путать стоимость с ценностью.

Он начинает рассматривать магазин через лупу.

— Ну и ну. — Крошечные глаза Билли Риггса останавливаются на мне. — Здесь полно диковинок. Какое счастье снова вас встретить, мисс.

Он кланяется, но не так, как положено учтивому джентльмену, а так, словно на нем надет шутовской колпак: сгибает колени, выставив одну ногу вперед и рассекая воздух рукой, в которой зажато увеличительное стекло.

У меня по спине, будто сороконожки, пробегают мурашки, и я отвожу взгляд. Молоток учил меня, что если боя удалось избежать, ты уже победил.

— Узкоглазых в наших краях немного. Но если они и появляются, то в конце концов всегда скребутся в мою дверь.

Я оборачиваюсь. Билли Риггс оказывается чуть выше меня, главным образом из-за сапог. У меня внутри разгорается огонь, и пар уже рвется наружу. Мисс Ягодка задирает подбородок.

— Я не стала бы этого делать, даже если бы ваша дверь была покрыта дюймовым слоем золота.

Билли Риггс наклоняет голову, и его нахальная ухмылка принимает более угрожающий вид.

— На твоем месте я не был бы так уверен. Ведь старому конюху можешь помочь только ты.

Он прыскает со смеху, заметив, как я озадачена: мою голову сразу наполняет множество вопросов. Конюхом он мог назвать Старину Джина, ведь так? Но разве Старине Джину нужна помощь?

Мне в нос ударяет приторный аромат одеколона Билли вперемешку с тошнотворным запахом разврата.

Я облизываю пересохшие губы.

— Что вы имеете в виду?

— За информацию надо платить.

Тут возвращается Робби. Он ставит мою сумку на прилавок.

— Чем могу быть полезен, мистер Билли?

Робби смотрит Риггсу прямо глаза, и у меня от его смелости сжимается сердце. На Юге действуют неписаные правила общения чернокожих с белыми. Одно из них гласит, что чернокожим запрещается смотреть белым в глаза. Если эти правила нарушаются, последствий — порой чудовищных — не избежать.

Билли прищуривается.

— Значит, теперь жид доверяет свою казну неграм. Разве это не то же самое, что доверить вороне сторожить червяков? — Билли вновь заливается смехом.

Я вдруг понимаю, что мужчины — ужасные нахалы, но никто им об этом не скажет, ведь им дозволено говорить все что угодно — по крайней мере, белокожим. Билли направляет лупу на склянки, аккуратно расставленные за спиной у Робби.

— Мне нужна бутылочка «Эликсира долголетия».

Слово эликсир звучит так, словно он слизывает его с воздуха.

Я подхожу к прилавку и начинаю копаться в сумке — скорее для того, чтобы чем-то себя занять, а не проверить содержимое. Я нащупываю фигурный стеклянный флакон.

— Прошу прощения, но эликсир закончился. — Робби показывает рукой в сторону полочки, на которой должно стоять лекарство. — Я только что продал последний пузырек.

Выпустив флакон, я вытаскиваю руку из сумки.

— Закажите еще. — Билли Риггс эффектно взмахивает руками. Он мог бы стать актером, если бы мир порока не приносил ему таких хороших денег.

— Извините, сэр. Его доставят только через десять дней. Не желаете ли попробовать вот это средство от «Марбери»? На него действует отличная цена, и в случае чего за него мы тоже вернем деньги.

— Кажется, у тебя проблемы со слухом. Я сказал, что мне нужен «Э-лик-сир дол-го-ле-ти-я».

Мне кажется, что магазин сейчас покроется морозными узорами. Две женщины, стоящие неподалеку, обмениваются тревожными взглядами и поспешно выходят на улицу.

Губы Робби вытягиваются ниткой в параллель его темным бровям.

— Следующая поставка ожидается только через десять дней. И только Бог может заставить поезда двигаться быстрее.

На это сложно что-то ответить, и у Билли начинает подергиваться нога. Молоток говорил, что энергию нужно укрощать, чтобы направлять ее в нужное русло — так стрелам нужно оперение, чтобы они летели ровно. Отец Билли — как говорят, еще больший прощелыга — едва ли мог дать сыну оперение, которое не позволило бы ему свернуть с правильного пути.

— Думаю, ты ошибаешься, Робби. Я слышала, что мистер Томас Эдисон настолько умен, что может заставить поезда летать, — как бы невзначай бросаю я.

Робби прочищает горло, устремив на меня предостерегающий взгляд. Билли унимает дрожь в ноге и поворачивается ко мне. Он цокает языком. С таким же звуком спичка чиркает о коробок.

— Вам завернуть лупу? — Непринужденный тон Робби разряжает растущую напряженность.

Взгляд Билли скользит по моей сумке, которая по-прежнему лежит на прилавке, и я не успеваю даже моргнуть, как она оказывается у Риггса в руках.

— Так-так, и что ты сегодня купила?

— Отдайте! — Моим языком завладевает разгневанная мисс Ягодка.

Глаза Билли расширяются, но тут по его лицу расплывается плутовская улыбка.

— Здесь нет чека.

Робби морщится. Отложив лупу, Билли принимается доставать из сумки товар за товаром: керосин, спички, мыло, свечи, перчатки.

— Ага! — Сжав флакон в кулаке, Билли подносит его к свету. — Ополаскиватель для рта?

Робби скрещивает руки, лицо его постепенно принимает раздраженное выражение.

— У нас его много, сэр. Чтобы все могли ухаживать за зубами.

Билли так резко ставит флакон на прилавок, что тот чудом не разлетается вдребезги. Риггс снова подносит к глазам лупу. Картинным жестом он вытягивает из кармана пятидолларовую купюру и швыряет ее на прилавок.

— Обязательно отложи для меня пузырек «Эликсира долголетия». А вы, мисс Куань, зайдите ко мне как-нибудь. Мое предложение не будет действовать вечно.

У меня сжимается селезенка. Ему известно мое имя, а значит, он знает, что я не чужой человек Старине Джину. Или он пытается меня обмануть.

Мы с Робби смотрим вслед удаляющемуся Билли. Я выдыхаю только тогда, когда он оказывается за дверью магазина.

Робби тщательно оборачивает каждую из моих покупок газетой.

— Что бы он тебе ни предложил, лучше отказаться.

— Не волнуйся. Если бы я была мышкой и последний во всем мире кусок сыра остался бы на столе у Билли Риггса, я бы к нему даже не притронулась.

У меня в голове проносится воспоминание о письме Шана. А что, если он был одним из тех китайцев, что скреблись под дверью у Риггса?

— Как вижу, он тебя совсем не напугал?

— Нет, сэр. — Я трясущимися руками складываю покупки в сумку. — А тебя?

— Меня, кажется, тоже, — улыбается Робби. — Ополаскиватель для рта — мой подарок в честь твоей новой работы.

— Спасибо. Моим зубам очень приятно.

Робби складывает последние товары мне в сумку.

— Билли Риггс приходил к нам недавно и предлагал «повлиять» на результаты скачек в пользу Воскресного Сюрприза, чистокровного скакуна мистера Баксбаума. Конечно же мистер Баксбаум отказался.

— Почему же он вернулся?

Робби с улыбкой достает из нагрудного кармана крошечную зеленую бутылочку.

— Наверное, потому, что только мы продаем «Эликсир долголетия».

По пути домой я пытаюсь избавиться от мыслей о Билли Риггсе, но это удается мне с трудом. Как будто я хочу оттереть жирные отпечатки пальцев со стекла. Сколько ни вожу тряпкой — только сильнее размазываю. Неужели Билли проследил за мной, когда я шла в магазин? Мне показалось, что он искренне хотел заполучить «Эликсир долголетия», но ведь он мог и разыграть целый спектакль.

Если он выследил меня, то, наверное, сделал это для того, чтобы припугнуть, заставив поверить, будто Старина Джин имеет какое-то отношение к долгу. Эта уловка стара как мир. Создай проблему и продай ее решение. Я на это не поведусь. Старина Джин ни за что не стал бы иметь дело с такими, как Билли или его отец. Готова поставить на это все деньги, что мы храним в рабочих ботинках.

Воскресенье я провожу дома, чтобы дать отдых душе и дырявым чулкам.

Удивительно, что после трех дней работы у Кэролайн мои руки не висят, как безжизненные плети. Они, напротив, полны сил и скорее напоминают две непроданные палки салями на витрине мясного магазина. Согнув одну из них, я с наслаждением ощупываю выступающие твердые мышцы. Молоток был бы рад узнать, что я не теряю форму: в здоровом теле здоровый дух, как говорят китайцы. Мои крепкие руки нравятся мне куда больше, чем руки Кэролайн, которые нужны ей, чтобы держать вожжи и обмахиваться веером.

Мисс Ягодка подмечает, что чем выше человек забирается по социальной лестнице, тем реже ему пригождаются простейшие умения. Возможно, так у людей освобождается время для более сложных дел, например для занятий наукой или живописью, но если такой деятельности предается Кэролайн, то она очень хорошо скрывает это от меня.

Когда стрелки часов подбираются к семи вечера, я, налив в кружку ячменного отвара, осторожно достаю кляп из переговорной трубы.

Я внутренне готовлюсь, что сейчас меня оглушит лай Деры, но овчарка уже тявкает где-то неподалеку от типографии, откуда доносятся приглушенные женские голоса.

— Чертовы крысы, — бормочет Нэйтан. Он отодвигает стул из-за стола, чиркнув ножкой об пол.

— Пойдем. Я покажу тебе, какие нитки недавно напряла, — доносится откуда-то издалека голос миссис Белл.

— С удовольствием посмотрю, — отвечает женщина, чей голос мне незнаком.

Шаги двух пар ног удаляются в сторону дома, и в типографии становится тихо. Я достаю из-под кровати письменные принадлежности.

— Вот, садись, пожалуйста, — произносит Нэйтан. С ним в комнате есть кто-то еще?

— Я скучала по нашим воскресным встречам, — вылетает из трубы хрипловатый голос. Знакомый мне голос.

Нэйтан откашливается.

— Разве раньше мы встречались по воскресеньям?

— О, Нэйтан, я всегда махала тебе из окна.

Я едва не опрокидываю на себя чернильницу. Что здесь делает Лиззи Крамп?

Шестнадцать

— А, что ж, теперь у нас есть разносчик газеты, — говорит Нэйтан, обращаясь к Лиззи. — Э… Как поживает твой отец?

— Замечательно, — отвечает Лиззи. — Он сейчас проводит акцию, чтобы люди охотнее приводили дома в порядок перед скачками. Купи пять галлонов краски и получи кисточку в подарок.

— Какая забота об обществе.

— Да… Я перейду сразу к сути…

Судя по затянувшейся паузе, чтобы добраться до сути, надо проехать пару станций на поезде. Дера принимается колотить хвостом по стене. Давай, Дера. Покажи, на что способна как овчарка и направь Лиззи в нужном направлении.

— Я прочла статью мисс Ягодки о скачках… — произносит Лиззи. — И я знаю, что это знак.

— Знак?

— Что я должна пригласить тебя на скачки.

Подпрыгнув от неожиданности, я почти ударяюсь головой об стену. Конечно, Нэйтана знают многие жители города, но он же совершенно необаятельный сухарь, хоть и очень достойный молодой человек. И почему с ним должна пойти именно Лиззи? Я представляю ее сонные голубые глаза, любезную улыбку, светлые кудряшки, на фоне которых так выделяются ее краснеющие щеки. Она бесхитростна, но при этом перед ней невозможно устоять, как перед шляпками в витрине мастерской миссис Инглиш. А я скорее похожа на ничем не примечательный башмак, который проводит большую часть жизни стоя у стены.

Нэйтан молчит, и Лиззи, поджав губы, произносит:

— Тебя кто-то уже пригласил.

— Нет, — тут же отвечает Нэйтан и, услышав, как равнодушно звучит его голос, повторяет: — Нет.

— Это точно был знак. Вот он ты, а вот она я.

— Но… Если бы это не было знаком, мы с тобой все равно оказались бы здесь.

Я так и вижу, как по лицу Лиззи расплывается замешательство.

— То есть… ты согласен?

— Сочту за честь сопровождать тебя на скачках.

Мое лицо застывает в недовольной гримасе. Я хватаю кружку с ячменным отваром, но поднимаю ее слишком резко, и горячий напиток переливается через край мне на пальцы.

— Ай! — вскрикиваю я и роняю кружку. Упав на бетонный пол, она издает чуть слышный треск — что-то подобное происходит и с моим сердцем.

Я замираю на месте, словно полная тишина может затмить весь мой шум.

— О! Не могу дождаться, — произносит Лиззи, которая, кажется, на радостях не слышала моего возгласа. — На следующей неделе я сообщу тебе, какого цвета будет мой наряд.

Нэйтан ничего не отвечает. Я тут же прикидываю дюжину вариантов развития событий. Возможно, Нэйтан приложил палец к губам, и вот они, почти соприкасаясь лбами, опускаются на колени у только что обнаруженной вентиляционной решетки и напряженно вслушиваются. А может, Нэйтан занес над решеткой отвертку, а Лиззи восхищается его мужественными чертами и ловкостью в обращении с инструментами. Я буду чувствовать себя ужасно, если Нэйтан обнаружит меня в подвале своего дома, но если с ним рядом окажется еще и Лиззи, я этого не перенесу.

— Твой… наряд? — наконец отзывается Нэйтан, причем его голос звучит не громче, чем пару минут назад.

— Чтобы ты мог выбрать подходящие цветы.

— Ах да, конечно.

Может быть, он все-таки меня не услышал?

— Нэйтан, ты должен принести букет родителям девушки, за которой ухаживаешь, и обязательно отложить один цветок, чтобы она прицепила его на платье.

— Э-э, понятно.

Ухаживаешь. А Лиззи, выходит, не так проста, раз как бы мимоходом говорит о том, от чего не станет открещиваться ни один мужчина, не желающий показаться грубым. Голоса звучат все тише. Должно быть, Лиззи пора уходить.

Я собираю осколки кружки и вытираю разлитый отвар. Какое мне дело до того, что Нэйтан пойдет на скачки с Лиззи? Это меня совершенно не касается. Я предпочла бы не слышать этого разговора вообще, но разве я могла знать, о чем пойдет речь?

Потянувшись за листом бумаги, я опрокидываю свечу. Я быстро задуваю ее, пока она не прожгла мой коврик. Я усаживаюсь на пол. Мисс Ягодка порицает ревность, ведь это чувство, подобно щелоку, разъедает свое вместилище. Рано или поздно Нэйтан должен был начать с кем-то встречаться, и этот кто-то, согласно незыблемым законам Джорджии, не может быть мной.

Мы все должны соблюдать правила, но кто-то в меньшей, а кто-то в большей степени. Робби может быть развозчиком заказов, но не может быть продавцом. Миссис Инглиш никогда не назначила бы меня главной модисткой, как и миссис Пэйн никогда не повысит Старину Джина до старшего конюха. Подобно хромоногой Картофелине, мы рождены с изъяном — у нас не белая кожа. Вот только Картофелина смогла исправить свой недостаток, а мы нет. В нашем случае изменить можно лишь точку зрения тех, кому цвет нашей кожи видится изъяном, но это оказалось не под силу ни войне, ни Реконструкции.

Мисс Ягодка совсем раскисла.

Я вытягиваю онемевшие ноги. Если слишком долго сидеть и думать, мозг начинает работать медленнее, а это прямой путь к отчаянию. Поднявшись, я подпрыгиваю на носочках, чтобы мне легче дышалось.

Затем берусь за ручку.

ОБЫЧАЙКИ

Обычайки (не путать с чайками, их ближайшими собратьями из дикой природы) — это вид птиц, особенности которого разнятся от особи к особи. Некоторые из них без всякой причины стучат клювами о прутья клетки (здесь можно вспомнить обычай, следуя которому нужно стучать по дереву, чтобы отогнать несчастье), тогда как другие проявляют большую разумность (к примеру, есть обычай ездить по правой стороне дороги). Довольно большое число обычаек упрямо держатся за свои засохшие ветки, хотя их уже давно следовало бы выпустить на волю (взять хотя бы обычай носить кринолины).

Наконец, некоторые обычайки уже совсем ку-ку. Например, обычай предписывает женщинам ездить верхом в женских седлах, в то время как с анатомической точки зрения они предназначены скорее для мужчин. Или обычай не нанимать цветных на должность продавцов и поверенных и при этом доверять им вести домашнее хозяйство и укладывать детей в постель. Пришло время выпустить всех этих обычаек в далекую синюю высь, пока они, словно кукушата, не вытолкнули из гнезда другие обычаи.

Дорогие читатели, с какими обычаями вы расстались бы в первую очередь?

С уважением, мисс Ягодка

Вот. Иногда, чтобы достичь цели, нужно взглянуть на нее под другим углом, подобно тому, как мы с Мерриттом вытаскивали выпрыгивающих из воды рыбин вместо того, чтобы хватать их обеими руками. Но опубликует ли «Фокус» настолько… провокационную статью? Мистер Белл, конечно же, будет против. Но Нэйтан не такой. Он упросил отца напечатать статью, обличающую сегрегацию в трамваях. Он не из тех, кто стремится выделиться, но готов бороться за свои убеждения.

Я вскидываю голову, услышав, что миссис Белл упомянула мисс Ягодку.

— Статья про велосипеды просто великолепна. Я даже пожалела, что уже немолода. Мне бы очень хотелось познакомиться с этой женщиной.

Затаив дыхание, я про себя умоляю Нэйтана отговорить мать от этой идеи.

— Не думаю, что это было бы разумно, — произносит он после долгого молчания. — Она ясно дала нам понять, что хочет сохранить анонимность, и если мы начнем настаивать на встрече, она может перестать писать. Достаточно и того, что она работает задаром.

— Наверное, ты прав. Сколько, говоришь, ей лет?

— Не знаю, мама. У нее было закрыто лицо.

— А какой у нее голос?

— Самый обычный.

Нужно будет немного поработать над голосом: выкурить пару сигарет, как это делает миссис Инглиш, и закрепить эффект мясными пирогами с пивом.

— Ну вот опять, Нэйтан. Ты же журналист. Составь более полное описание.

Я прижимаю ухо к переговорной трубе, пытаясь унять стук сердца.

— Честно говоря, мне показалось, что она простужена и флегматична.

— Флегматична?

— Ну да. Как будто ей плевать на мнение окружающих.

— Что еще можешь сказать?

— Когда у нее нет насморка, то, наверное, она всегда говорит прямо, и голос у нее светлый, как имбирный эль. От человека с таким голосом ожидаешь услышать дельный совет.

— Значит, она командирша?

— Я бы не…

— Как думаешь, почему она не хочет раскрывать свою личность? Может быть, она замужем за тираном?

Я представляю, как поблескивают серые глаза миссис Белл и как она подносит палец к щеке.

— А может, у нее на подбородке растут волосы и весь нос в бородавках, а по городу она передвигается на метле, — произносит Нэйтан.

Я прикрываю рукой расплывающийся в улыбке рот.

— Нэйтан, эти колкости совершенно ни к чему. Мы в любом случае многим ей обязаны. Только за сегодня у нас сорок девять новых подписчиков. Вслед за ними придут и рекламодатели. Я надеюсь, она нас не бросит.

Сорок девять — уже лучше, но все еще недостаточно.

— Сегодня ей прислали еще больше писем. Я надеюсь, что у нее большая метла.

Я, дрожа, подкрадываюсь к двери Беллов. Мне кажется, что холод превратился в ледяную пыль. Словно зимний дракон щедро посыпал планету солью, чтобы съесть ее на ужин. Везунчик Йип рассказывал мне, что драконы, представляющие разные времена года, могут насылать непогоду, чтобы помешать дракону следующего сезона вступить в свои права.

Сквозь полукруглые окна я вижу Нэйтана за печатным станком. Этот завораживающий процесс требует слаженной работы рук, глаз и ног и кипу бумаги, конечно же. Железные печатные формы висят на стенах, словно пустые рамы для картин, а в камине полыхает огонь. Нэйтан закатал рукава свитера из толстой шерсти, под которым надета рубашка с воротником. Его типографский фартук вымазан черной краской.

Прорезь для писем починили. Однако я снимаю перчатку и стучу. Сегодня нужно действовать изворотливее и быстрее. И не рисковать уж слишком отчаянно. Дверь со скрипом открывается, и мне в лицо ударяет волна теплого воздуха, а в уши — радостное повизгивание Деры. Овчарка мечется из стороны в сторону, но Нэйтан крепко держит ее за ошейник.

— Кто здесь? Это снова вы, мисс Ягодка?

— Да, — отвечаю я, повернувшись к двери спиной, хоть мой голос и заглушен шарфом. Я лезу в карман куртки, чтобы достать статью.

— Рад снова вас видеть, хоть и… э-э… со спины. Пожалуйста, проходите. На улице настоящий мороз. Да и к тому же у меня для вас припасены еще письма читателей.

— Еще письма? Что ж, придется отвечать них совсем кратко, — раздраженно отвечаю я, надеясь, что мой голос хоть немного походит на голос миссис Инглиш.

Холодный ветер, от которого сводит зубы, пронизывает меня насквозь.

— Разве я могу допустить, чтобы автор нашей колонки советов погиб из-за того, что откровенно пренебрег здравым смыслом? Тогда ведь никто не станет покупать газету.

Приспустив шарф со рта, я поворачиваюсь к Нэйтану.

— Здравый смысл подсказывает мне, что не стоит входить в дом к незнакомцам.

— А, ну тут вы ошибаетесь. Мы с вами знакомы, и это не дом, а типография. Дом у нас вон там. — Нэйтан кивает на вторую половину здания. — Если вам так будет спокойнее, я могу надеть на глаза повязку, правда, тогда мне будет вдвое сложнее налить вам чаю.

— Чай мне не нужен. Я всего лишь хочу…

— Не хотите чаю? Прекрасно. Сейчас принесу повязку.

Нэйтан уходит, уводя за собой Деру, а я достаю изо рта ворсинку, размышляя о том, насколько серьезно настроен сын издателя.

Звук шагов и цокающих когтями лап вновь приближается ко мне. К моему облегчению, Нэйтан приносит с собой не повязку, а объемистый мешок, который ставит у двери. Дера послушно садится у ног хозяина, но даже в таком положении она подрагивает от переполняющей ее энергии.

— Итак, на чем мы остановились?

Я прочищаю горло, пытаясь подобрать слова. Конечно, Нэйтан не стал бы разговаривать со мной в таком тоне, если бы считал меня почтенной женщиной. Я принимаю самую что ни на есть горделивую позу, словно я миссис Инглиш, к которой пришла владелица конкурирующей мастерской.

— Вот статья для выпуска во вторник. По содержанию она несколько отличается от предыдущих. Я подожду, пока вы прочтете.

Я протягиваю конверт, но, когда Нэйтан делает шаг ко мне, отдергиваю руку. Нэйтан останавливается.

— Э-э, Дера, апорт!

Издав громкое гав, Дера послушно передает хозяину мое письмо, которое по пути немного замочилось. Развернув бумагу, Нэйтан поворачивается к камину, чтобы было лучше видно. Пока Нэйтан читает, я разглядываю его профиль: от ровной линии щетинистого подбородка до глубоко посаженных глаз, которые поглощают больше, чем излучают. Если смотреть сбоку, кажется, что на спинку его довольно невзрачного носа давят пальцем. Нэйтан читает, и обычно опущенные книзу углы его губ начинают растягиваться в улыбке, и мне вдруг тоже хочется улыбнуться вслед за ним.

Хоть Нэйтан и любит поворчать, он обладает несгибаемой волей — это качество ему передали любящие родители, которые намеренно или случайно воспитали его скромным человеком с твердыми устоями. Они дали сыну оперение, и он наверняка улетит очень далеко.

Нэйтан сворачивает бумагу, и улыбка сползает с его лица. Он сдвигает брови, словно ощупывает свои мысли, прежде чем их озвучить.

— Написано очень талантливо. Скажу больше: виртуозно. — Нэйтан, стоя в дверном проеме, переминается с ноги на ногу, словно пытается выбрать ту, которая ему нравится больше. — Будь моя воля, я напечатал бы эту статью не раздумывая. Но мне придется посоветоваться с матерью.

— Понимаю, — холодно отзываюсь я, пытаясь скрыть разочарование. — Через день или два я на всякий случай принесу вам статью взамен этой.

— Благодарю вас. Э-э, есть еще кое-что. — Нэйтан оттягивает воротник рубашки.

Мы с Дерой выжидающе смотрим на него, но дышит только одна из нас. Возможно, он больше не нуждается в моих услугах, ведь я проявила себя как провокаторша. Любительница красного словца.

— Мы очень просим вас принять от нас жалованье. Небольшое, пять центов за статью. Мама говорит, что не платить вам — все равно что использовать вас.

— Кажется, я достаточно ясно выразилась, — бурчу я. — Никакого жалованья, иначе я перестану писать. Если вам так будет легче, пожертвуйте деньги сиротам.

— Как пожелаете. Выпуск со статьей «Крутим педали навстречу будущему» полностью распродан. Вы выбрали острую тему.

— Не понимаю, при чем здесь осетры.

Нэйтан недоуменно моргает, и в ту же секунду я понимаю, что оплошала. Черт бы побрал эти слова на О.

— Не осетровую, — полуулыбка чуть перекашивает лицо Нэйтана, — а острую. На злобу дня.

— Я знаю, что значит острая тема. — Я стараюсь говорить как можно более возмущенным тоном. — Старших поправлять невежливо.

— Я просто хотел…

— И спорить с ними тоже неприлично. А теперь отдайте мне письма.

— Э-э, да, конечно.

Нэйтан с улыбкой приподнимает мешок, в который легко может поместиться пятнадцать фунтов зерна.

— Я же говорил вам, что писем много. Могу я помочь вам их донести?

— Нет. Ведь тогда вы узнаете обо мне еще больше, а вы сегодня и так видели достаточно. Я привыкла сама носить сумки. Поставьте письма на пол и закройте дверь.

— Давайте я все же передам вам их из рук в руки. Мешок слишком тяжелый, чтобы поднимать его с пола.

Не успела я возразить, как Нэйтан уже подходит ко мне и сует мешок мне в руки. Раздраженно вздохнув, я собираюсь взять мешок, но, к моему ужасу, Нэйтан его не отпускает. Несколько мучительных секунд мы держим мешок с двух сторон, словно два батрака, которые переносят на новое место жужжащий улей. Вдруг мы одновременно отпускаем мешок и тут же снова за него хватаемся.

— Я возьму, — продолжаю я стоять на своем. Но вес в мешке распределен неравномерно, и он валится у меня из рук. — Полюбуйтесь, что вы наделали!

Нагнувшись, я принимаюсь собирать связки писем, которые рассыпались по полу между нами.

— Простите, — произносит Нэйтан, и мне кажется, что это слово он с силой проталкивает сквозь зубы.

Тепло Нэйтана манит меня к себе, и я поспешно отстраняюсь от него. Дера с лаем кружит вокруг нас.

— Я возьму одну стопку. На все письма я ответить не смогу.

Даже если бы я как-то дотащила мешок до подвала, спрятать все письма от Старины Джина мне бы не удалось.

— Как вам будет угодно. Я просто хотел показать, как много людей вами… — почему-то Нэйтан вдруг застывает на месте, — восхищается.

Мои губы обдувает холодный ночной ветер. Шарф совсем размотался, и Нэйтан может вблизи рассмотреть все, что находится южнее моего носа. Я поспешно прикрываю рот шарфом, пытаясь успокоить грохочущее сердце. Не поднимаясь с колен, Нэйтан протягивает мне связку писем. Мое сердце замирает от того, с каким искренним удивлением он смотрит на меня, чуть приоткрыв рот. Меня внезапно охватывает непреодолимое желание прижаться к его губам. Однако, выхватив стопку писем, мисс Ягодка уходит. После всего, что произошло, изворотливой ее назвать сложно, но она управилась достаточно быстро.

Семнадцать

Мисс Ягодка!

Я потеряла лучшую подругу — назовем ее Мэри, — когда приняла приглашение одной известной светской львицы — допустим, ее зовут Кейт, — которая ни во что не ставит Мэри. Мне казалось, что дружба с Кейт откроет мне, а следовательно, и Мэри путь к успеху. Но теперь Мэри меня и знать не хочет, а Кейт больше не приглашает на рауты. Как мне вернуть расположение истинного друга?

Искренне ваша, Скорбящая подруга

Уважаемая Скорбящая подруга!

Теперь вы знаете, что бриллиант с изъяном куда лучше безупречного булыжника. Чтобы восстановить утраченное доверие, потребуется время. Но если проявите терпение и смирение, сможете вновь извлечь бриллиант из-под земли.

Ваша мисс Ягодка

Понедельник врывается в мою жизнь, подобно тому как боевой петух влетает на ринг, выставив когти и приготовившись выпустить противнику кровь. Из-за того, что я не работала в субботу и воскресенье, у меня оказывается вдвое больше дел, а вот терпение Кэролайн, напротив, уменьшается ровно наполовину.

Сидя в библиотеке, Кэролайн царапает письма с недовольной гримасой на лице. Я распутываю нитки для вышивки, размышляя, с каким из львов мисс Ягодке предстоит сразиться в новой статье. Даже в этой самой комнате рыщет далеко не один лев. Близится пора сватовства, и на этой неделе Кэролайн ждет нескончаемый круговорот светской жизни: от игры в вист до сбора папоротника для гербариев и боулинга на траве. Мне все эти занятия кажутся довольно приятными, но Кэролайн, видимо, не любит находиться в обществе людей, с которыми — в отличие от слуг — приходится строить из себя благовоспитанную девушку. Либо ей совершенно неинтересны разговоры, которые неминуемо сводятся к поиску мужа.

Здесь я не могу ее ни в чем упрекнуть. Мисс Ягодку поражает, как явно попытки барышень выйти замуж напоминают борьбу, которая разворачивается на Пасху во время игры по поиску яиц. Все, что остается яйцу, — повернуться к миру своей самой привлекательной стороной, чтобы кто-нибудь подобрал его до того, как оно стухнет. Как и Кэролайн, мне не хочется, чтобы меня нашли как можно скорее, хотя кое-кто строит насчет меня такие планы.

Осмелится ли мисс Ягодка засунуть голову в львиную пасть брака? Эта тема близка многим женщинам, особенно сейчас. Готова поспорить, что это принесет «Фокусу» больше пятидесяти подписчиков.

Кэролайн ерзает на поскрипывающем вольтеровском кресле. Если бы бумага могла говорить, она бы тоже стонала — с такой силой моя госпожа прижимает к ней перо. Кэролайн идет по жизни, цепляясь за мир мертвой хваткой, словно боится, что ее стряхнут. Или, может, она твердо решила оставить на земле свой след и поэтому впечатывает в землю каждый шаг и опаляет воздух едкими замечаниями.

— Это бракованная бумага! Как только она прошла контроль качества?

— О чем вы, мисс?

— Что-то попало между волокнами. Наверное, песок или муха. — Кэролайн морщится. — И эта грязь заходит на водяной знак.

— Что такое водяной знак?

Я и не рассчитываю получить ответ, но Кэролайн поднимает лист бумаги на уровень глаз и располагает его параллельно полу.

— Видишь?

Я искоса смотрю на текст, выведенный вычурным почерком. Там, где письмо обрывается, видна эмблема бумажной фабрики Пэйна, которую можно разглядеть только под определенным углом.

— Никогда раньше не замечала.

— Отец помещает этот знак на всю первоклассную бумагу, но если бы мне пришлось заплатить за эту макулатуру, я потребовала бы вернуть мне деньги. Во всем виноват мистер Фоггс. Он заставляет работниц пахать до потери пульса.

— Но ваш отец наверняка может на это повлиять?

— Папа слишком ценит мистера Фоггса. — Смяв листок, Кэролайн швыряет его в камин. — Да, кстати, когда придет почтальон, узнай, где моя посылка. Она должна была дойти еще пару недель назад. И потуши огонь. У меня от дыма болит голова. Нет, не надо открывать окно. Ты в своем уме? Меня же продует!

Я не сразу закрываю окно, чтобы холодный ветер унес мое раздражение. После того как я заметила, что велосипед не может стоить как целая лошадь, Кэролайн начала время от времени нарушать наш договор и стала испытывать мое терпение.

Мягко постукивая каблуками, в библиотеку входит миссис Пэйн, одетая в элегантное светлое платье и сжимающая в руке письмо. Вслед за ней появляется Ноэми с подносом в руках. На подносе выставлен чайный сервиз и лежит небольшой коричневый сверток. Не отрываясь от письма, миссис Пэйн опускается в кресло.

— Ну надо же! Суфражистки Атланты подали заявку, чтобы стать спонсорами скачек.

— А я ведь говорила! — Кэролайн почти ликует.

Ноэми протягивает Кэролайн сверток. Та принимается разрывать бумагу, и рукава ее черного шелкового халата хлопают, словно крылья хищной птицы.

— Ну неужели! — Кэролайн достает поблескивающую баночку огуречно-глицеринового крема.

Не обращая внимания на дочь, миссис Пэйн читает:

— «И хотя мы можем предложить очень скромную сумму, мы надеемся, что наша заявка будет одобрена, ведь наше спонсорство на скачках в символическом смысле очень важно для всех женщин. Мы способны на это не меньше, чем любой мужчина. Нам нужны лишь благоприятные условия». — Миссис Пэйн поворачивается к Ноэми, разливающей чай. — Предлагая сто долларов, они обеспечивают себе хорошие шансы. И ведь они устроят акцию протеста, если я не позволю им стать спонсорами лошади. Что же делать?

— Скажи, что другие предложили больше. — Кэролайн быстрыми движениями втирает крем в ладони и в щеки.

— Они догадаются, что это неправда. Народная молва не дремлет.

Ноэми подает миссис Пэйн блюдце с имбирным печеньем.

— Мне кажется, что невозможно ошибиться, если действовать честно, мэм.

Блестящее лицо Кэролайн кривится от неудовольствия.

— С каких это пор ты решила, что нам есть дело до твоего мнения?

Ноэми опускает голову, а миссис Пэйн принимает серьезный вид.

— Нам всегда было важно мнение наших слуг.

Кэролайн одаряет меня таким взглядом, словно в происходящем виновата я.

— Действовать честно — и вправду наилучшая стратегия, учитывая, какое внимание приковано к скачкам, — продолжает рассуждать миссис Пэйн. — Но если я позволю суфражисткам поддерживать какую-нибудь лошадь, Красотки Атланты будут очень недовольны. Страшно представить, что тогда начнется.

Не выпуская письмо из рук, миссис Пэйн делает вид, будто раскрывает веер и прячется за ним — так дамы делают, когда хотят посплетничать.

Все средства, собранные на скачках, будут переданы в пользу Общества улучшения положения женщин, которое помогает сиротам и вдовам. Но Красотки Атланты скорее согласятся пройти по улицам в одних нижних юбках, чем иметь что-то общее с горластыми суфражистками, хоть они и борются за одно дело. Все готовы думать, что женщины нуждаются в помощи, но не дай бог они научатся помогать себе сами. Еще один лев рычит в лицо мисс Ягодки.

Сама того не желая, я хмыкаю чуть громче, чем следовало бы, и начинаю вертеть в руках катушку ниток.

Кэролайн подносит ладонь к уху и выразительно наклоняется к двери.

— Чу! Кажется, к нам стучится очередное никому не нужное мнение.

Миссис Пэйн тут же растягивает губы в улыбке.

— Джо?

— Прошу прощения, мэм. Мне вспомнилось, как миссис Инглиш поместила на одну шляпу две покерные карты и Лига противников азартных игр пригрозила ей бойкотом. Ту шляпку у нас заказывали чаще остальных. Обсуждаемый товар лучше продается. Только подумайте, сколько бедных женщин получат необходимую помощь.

Ноэми, стоящая за спиной у миссис Пэйн, задумчиво кивает:

— Потому люди и платят немалые деньги, чтобы посмотреть на Тантрума, паука, пожирающего детей, в передвижном музее Барнума. Если бы им был нужен просто паук, они могли бы разглядывать свой потолок.

Мне становится смешно, и, готова поклясться, миссис Пэйн тоже. Она обмахивается письмом.

— Мне самой было очень интересно посмотреть на русалочку Фиджи, полурыбу-полуобезьяну. Хотя все это, конечно, ерунда. Животные так скрещиваться не могут.

Кэролайн шумно поднимается на ноги, будто вдруг увидела паука, пожирающего младенцев.

— Как и люди, — усмехается она и выходит из комнаты.

Вечерний трамвай не торопится приезжать. Мимо нас на велосипедах проносится компания женщин. Может, я сама это придумала, но мне кажется, что велосипеды стали набирать популярность. Я улыбаюсь, вспомнив, как искусно Нэйтан нарисовал мисс Ягодку, обгоняющую поезд верхом на велосипеде. Вырезку из того выпуска я спрятала в словаре на букве В.

— Приятно видеть твою улыбку, — замечает Старина Джин, глядя на меня пытливым взглядом, которым он одаривает меня всякий раз, когда я делаю неожиданный ход в китайских шахматах. — В тебе что-то изменилось.

— Правда? Наверное, это от прогулок верхом. У Картофелины на ногах выросли крылья, — отвечаю я, гадая, поднялась ли трава на лугу Шести шагов после сегодняшней нешуточной гонки. К счастью, Мерритт занят работой на фабрике и не смог нам помешать.

— Кажется, да.

Погоняв Картофелину по лугу, я отпустила поводья, и кобыла отнесла меня на север, туда, где трамвайные пути сворачивают в сторону Пидмонт-парка, места проведения скачек. Картофелина подняла нос и навострила уши, словно та часть, что досталась ей от чистокровной лошади, учуяла запах пота своих собратьев, доносившийся с овальной площадки. Не натяни я вожжи, Картофелина бы прошла между каменных колонн к трибунам.

— Довольна ли мисс Кэролайн конными прогулками? — непринужденным тоном спрашивает Старина Джин, наблюдая, как сойка прогоняет синицу.

С чего бы он стал отдельно спрашивать о Кэролайн? Конечно же Старина Джин не знает, что мы с ней ездим разными дорогами, если только он не следил за нами. Но он вряд ли мог бы сделать это так, чтобы остаться незамеченным. Чем дольше я молчу, тем дальше загоняю себя в западню.

— Думаю, довольна. — И, пока Старина Джин не успел задать мне новый заковыристый вопрос, я достаю из сумки «Эликсир долголетия». — Держи, это тебе. Робби говорит, его очень быстро разбирают. В инструкции сказано, что содержимое одной бутылочки нужно выпить за три дня — видишь, здесь есть отметки, — и тогда ты станешь «силен как конь».

Я решила не рассказывать Старине Джину про Билли Риггса, чтобы он не волновался и не вздумал отныне сам ходить за покупками.

Старина Джин просматривает состав эликсира.

— Он стоит пятьдесят центов, но магазин обещает вернуть деньги, если лекарство не подействует, так что нам нечего терять.

Старина Джин набирает в легкие воздуха, но, заметив, что я скрестила руки, передумывает спорить. Вздохнув, он откупоривает пузырек и делает большой глоток.

— Стану сильным как конь, хм? — спрашивает он, причмокнув губами. — Будь добра, скажи, если заметишь, что у меня растет хвост.

Вдали показывается трамвай, и к остановке подковыливает доярка Мод Грей в сине-голубом полосатом фартуке. Ее шляпа съехала набекрень, и взъерошенные волосы разлетаются во все стороны, словно пух одуванчика.

Старина Джин кивает доярке:

— Здравствуйте, миссис Грей.

— Не думала, что дотяну до вечера. Коровы чего-то перепугались и полдня не могли успокоиться.

Салли тормозит трамвай у остановки и звякает колокольчиком. Это недобрый звон, который совсем не похож на заливистое бряцанье, что вылетает из-под рук нетерпеливых ребятишек, без конца дергающих язычок. Мне кажется, что сегодня все рассаживаются по местам со слишком суровыми лицами. Все молчат, даже болтушка миссис Вашингтон.

Старина Джин опускается на скамейку в середине трамвая, где мне тоже хватит места, а миссис Грей, как всегда, проходит вперед, чтобы погреть старые кости у угольной печки.

— Вам здесь не место, — бросает брюзгливый садовник, который мне никогда не нравился. Он носит шляпу со слишком узкими полями, и поэтому у него вечно обгоревшее лицо. Какой садовник в здравом уме станет носить такой бесполезный головной убор? Он раскидывает свои длинные ноги, не оставив рядом с собой ни капли свободного места. — Вам лучше уйти назад.

У меня в груди собирается комок злости. Сидящий рядом со мной Старина Джин замирает.

— Она всегда там сидит, — слышится чей-то голос, вот только я не могу понять, чей именно.

— Хм.

Мелодичное мычание Старины Джина на этот раз звучит отрывисто и неодобрительно. Люди на передних рядах поглядывают на Мод, которая длинными пальцами теребит платок.

Меня с головы до ног пронзает неприятный холодок. Я вдруг понимаю, что в начале трамвая сидят только белые. Сзади начинает хныкать ребенок, и мать прижимает его к себе.

Мод опускает глаза.

— У меня совсем окоченели руки. Я хотела их немного погреть. — В ее хриплом голосе не слышна былая бодрость.

Садовник поднимает воротник пальто.

— Что ж, теперь грейтесь вон там, сзади.

— Садитесь наконец, — ворчит Салли, обернувшись через костлявое плечо. — Мне нельзя отставать от графика.

— Иди сюда, Мод, — зовет молодая горничная, сидящая позади нас.

Мод бросает тоскливый взгляд на угольную печку и со вздохом, от которого сминаются полоски на ее фартуке, садится рядом с девушкой.

В трамвае стоит непривычная тишина. Я сижу неподвижно, ловя каждое слово, произнесенное приглушенным шепотом, каждый тревожный взгляд. В Атланте всегда действовали свои правила, но сегодня кто-то, упершись ногой ей в спину, еще туже затянул корсет. Мне хочется поговорить со Стариной Джином, но он явно занят своими мыслями, блуждая взглядом по изгороди, увитой белоснежным шиповником.

Когда нам остается проехать всего одну остановку, Старина Джин легонько толкает меня локтем и кивает в сторону сидящего впереди мужчины, который разворачивает выпуск «Конституции». В заголовке значится: «Решено: сегрегация в трамваях одобрена».

Восемнадцать

— Это неправильно, — шепчу я, как только мы оказываемся в подвале. — Каждый имеет право ездить на трамвае.

Пока я зажигаю светильники, Старина Джин кипятит воду.

— Черта проведена уже давно. Теперь она будет становиться только ярче.

— Когда же это прекратится?

Старина Джин внимательно смотрит на меня, стоящую в подрагивающем свете керосиновой лампы.

— В Китае тоже хватает подобных правил.

— Китай не демократическая страна.

Старина Джин опускается на низкий табурет и развязывает шнурки.

— Иногда в преддверии перемен положение дел непременно должно ухудшиться.

— Но почему?

— Развитие невозможно без страданий, хм! — Сняв ботинки, Старина Джин берется за веник, чтобы вымести грязь, которую мы нанесли. — Когда я был маленьким, в нашей деревне наступила трехлетняя засуха. Все недоедали. Помню, как-то раз я увидел на улице собаку, которая от голода искусала себе лапу. Бедное животное успокоилось, только когда у него пошла кровь.

Старина Джин собирает грязь в одну кучку.

— Порой мы так стремимся достичь того, в чем нуждаемся, что вредим сами себе. Но в конце концов даже собака выпустила свою лапу из пасти.

Если в трамвае не будет хватать мест, чернокожие должны будут уступать их белым — подобно тому, как это происходит на тротуарах. А где следует сидеть нам со Стариной Джином? Видимо, как и раньше, где-то посередине. Старина Джин всегда оберегал нас от любых бед.

Стряхнув с себя оцепенение, я беру ржавый совок, чтобы Старина Джин смел на него мусор. У меня в груди что-то свербит, словно во мне полно летающих пылинок, которые не сможет вымести ни одна метла. Поскорее бы закипела вода. Поскорее бы подействовал «Эликсир долголетия». Поскорее бы собака отпустила свою грязную, искусанную блохами лапу.

Пока я наливаю чай, мне на глаза попадается письмо Шана, которое я положила в корзинку для мелочей, прикрепленную к стене.

— Кто такой Шан? — спрашиваю я, положив бумагу перед Стариной Джином.

Он рассматривает письмо, задерживая взгляд на закорючке, оставленной вместо подписи.

— Где ты это взяла?

— В кармане куртки, которую нашла в свернутом ковре.

Старина Джин молча прижимает большой палец к болевой точке на ладони, а затем неспешно начинает рассказывать:

— Шан был конюхом, как и я. После трагедии он уехал в Монтану на серебряные месторождения.

Старина Джин имеет в виду кроткого батрака, который ответил за преступление насильника с бешеными глазами. Старина Джин вздыхает, сжавшись, словно цапля после долгого полета.

— Это Шан задолжал отцу Билли Риггса денег? — спрашиваю я, не сдержавшись.

Старина Джин кивает.

— Сколько он был ему должен?

— Больше, чем мог себе позволить.

По лицу Старины Джина пробегает тень, как будто над его головой пролетел ворон.

— Кто написал это письмо?

— Слишком много вопросов. Иногда лучше не вмешиваться. Река выбирает самый быстрый путь…

— Огибая камни. Да, я знаю. Но река всегда чувствует, что камни есть, куда бы она ни текла. — Мой голос крепнет по мере того, как вскрываются раны. — А иногда камни оказываются острыми, но мы делаем вид, что нам не больно, и, склонив головы, движемся дальше. Но откуда возьмутся перемены, если мы вечно ведем себя как кролики: прячемся и боимся?

— Джо!

При взгляде на взволнованное лицо Старины Джина мне становится стыдно.

— Никакие мы не кролики. — Свернув письмо, он передает его мне. — А об этом мы больше не говорим.

У Старины Джина что-то клокочет в груди, и он уходит в свой угол, сдерживая кашель, будто упрямый ребенок.

Я закрываю лицо руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Единственный любящий меня человек сегодня совсем не торопится проявлять свою любовь.

Наутро в трамвае ощущается еще большая неразбериха. Все больше недовольных озвучивают свои возражения или оставляют их при себе; многие просто не знают, как быть. Некоторые решают ходить пешком, но этот путь закрыт для слабых и немощных. Мы со Стариной Джином сидим в середине трамвая; у него подергиваются плечи — так бывает, только когда он устал. Я стараюсь не думать о нашем вчерашнем разговоре, но судьба загадочного Шана не перестает меня занимать. После того как Старина Джин отказался пролить свет на эту историю, она кажется мне вдвое таинственнее.

Когда мы добираемся до поместья Пэйнов, я вхожу в кухню к Ноэми, и на меня обрушивается запах бекона и… браги. Сидящий за столом Мерритт склонился над стаканом с чем-то желтым. Напротив него устроилась Ноэми, перебирающая кукурузную крупу.

— Доброе утро, — Ноэми натянуто улыбается мне. Наверное, думает о новых правилах проезда в трамвае.

— Доброе утро, мистер Мерритт, доброе утро, Ноэми. — Я принимаюсь сервировать поднос.

Мерритт закрывает уши руками.

— Хватит шуметь.

Вот почему на кухне пахнет брагой. Под глазами у Мерритта фиолетовые круги, а волосы зачесаны на одну сторону, словно поваленная ветром пшеница.

— Зажмите нос и выпейте залпом, — произносит Ноэми. — Как отцовское виски вчера вечером. Говорят, вы всем рассказали о своей первой любви.

— Что? — стонет Мерритт.

Ноэми вытаскивает из крупы довольно крупный камешек и встает, чтобы помешать овсянку.

— Не волнуйтесь, имени ее вы не назвали. Вы сказали только, что у нее черные как смоль волосы и жемчужные зубы.

Мерритт украдкой бросает на меня взгляд покрасневших глаз и поднимает стакан как бы в мою честь.

— Что ж, тогда за первую любовь. — С этими словами он осушает стакан, несколько раз дернув кадыком. Потом начинает обнюхивать стакан.

— Пахнет водой из канавы. Что это было?

— Желтки, вустерский соус и щепотка белого перца. В перце весь секрет. Он помогает там, где мы этого совсем не ждем: от отеков, синяков и похмелья.

Мерритт закашливается, с глухим стуком ударяя пустой стакан о стол. У него начинает дергаться грудь, и он, зажав рот одной рукой, выбегает во внутренний двор.

— Никогда не подводит, — пожимает плечами Ноэми, помешивая кашу. — Сегодня у нас овсянка и персиковый джем. Дикобразу придется либо поесть, либо остаться голодным. Август стал последней каплей. Особенно сейчас, когда с трамваями такой кавардак. Сегодня велосипед мог бы здорово меня выручить.

— Она не станет это есть.

Ноэми со звоном передвигает кастрюли на плите.

— Ладно, — вздыхает она. — Я приготовила ветчину. Отрежь себе, если хочешь.

Я с готовностью хватаюсь за нож.

Ноэми вытирает руки о фартук.

— Я все думала о суфражистках.

— Что именно?

— Пятнадцатая поправка должна была улучшить нашу жизнь, ведь наши мужчины получили право голоса. Но тут у нас стали забирать и это. Как будто нам под нос ставят тарелку с горячим печеньем, и не успели мы попробовать, как с нас требуют пять долларов. А если придешь с пятью долларами в кармане, то тебе все равно откажут. Тебе зададут задачку: если у тебя есть шестнадцать кур и тридцать семь петухов, то где похоронен Резерфорд Б. Хейз?

— Не знаю, при чем здесь птицы, но Резерфорд Б. Хейз родом из Огайо.

— Неверно. Это вопрос на засыпку. Хейз еще жив. Я к тому, что все специально усложняют. Так вот, если женщины получат право голоса, возможно, у нас откроется второе дыхание. Мы упорнее включимся в борьбу. Суфражистки говорят, что Пятнадцатая поправка должна была дать право голоса всем гражданам, не только мужчинам. Мы должны этого добиться. — Ноэми энергично перемешивает похлебку. — Только представь, Джо: если женщины получат право голоса, то все вокруг может измениться. — Ноэми стучит о край кастрюли ложкой и гремит крышкой. — Собрания проходят в понедельник вечером в баптистской церкви. Если хочешь, пойдем вместе.

Я воображаю себе суфражисток — прогрессивно настроенных представительниц среднего класса в накрахмаленных юбках до пола. У меня с этими женщинами мало общего. Живущие в тени могут уцелеть, только если не будут высовываться, если не будут махать кулаками. И даже если женщины получат право голоса, китайцы все равно останутся не у дел.

Ноэми смотрит на меня с надеждой.

Одно дело — писать об этом, скрывшись за именем мисс Ягодки. Совсем другое — заявлять о своей позиции как Джо Куань.

— Я подумаю.

Девятнадцать

У Старины Джина много работы, и две ближайшие ночи он проведет в поместье у Пэйнов. Хоть он и говорит, что во всем виноваты приближающиеся скачки, я не могу не принимать это на свой счет. После перебранки из-за письма наши отношения изменились. Наверное, мой названый отец надеется в скором времени выдать меня замуж и поэтому не торопится восстанавливать былую гармонию. Я сажусь на скамейку в середине трамвая. Я слишком устала, чтобы идти пешком, но при этом ругаю себя за слабость. Сегодня запах нечистот и изнуренных тел ощущается острее, чем обычно. Небо затянуто бурыми тучами, которые напоминают пену от вареных костей.

Оказавшись дома, я тщательно намываюсь ячменным отваром. Уже среда, и Нэйтан, наверное, переживает, что окончательно спугнул мисс Ягодку.

Взяв кусок зеркала, в которое Старина Джин смотрит, когда бреется, я разглядываю нижнюю часть своего лица: жемчужина под губой, округлый подбородок. Можно ли распознать в человеке китайца, увидев лишь пару фрагментов его лица? В тот вечер было очень темно. Что ж, мисс Ягодку так просто не напугаешь. Она, словно сыпь, появляется снова и снова, и каждый раз она своей неотступностью раздражает все больше.

Я поднимаю подбородок и упираюсь кулаками в бедра. Лицо, отраженное в зеркале, уже не выглядит таким тоскливым, но боль от размолвки со Стариной Джином продолжает терзать меня изнутри.

Мне очень хочется написать о новых правилах проезда в трамвае, но это еще более противоречивая тема, чем «Обычайки».

В ящике Старины Джина осталось всего два листа бумаги. Нужно было купить в магазине Баксбаума про запас. Я заглядываю в ящик с тканями и с удивлением обнаруживаю, что куски красного шелка соединились, превратившись в пиджак с нагрудным карманом. Над рукавами еще надо поработать, но Старина Джин уже разгладил воротник. Старина Джин все делает очень аккуратно. Выдавая замуж свою дочь, он остается верен себе.

Складывая ткань в ящик, я задеваю крошечную коробочку, которая тоже принадлежала жене Старины Джина. Я приподнимаю крышку, и мне в нос ударяет сладковатый аромат можжевельника. Шелковая обивка по-прежнему сохраняет форму табачного пузырька, который некогда хранился в коробочке. Сам флакончик потерялся, но крышечка осталась: это нефритовая бусина, к которой прикреплена ложечка, чтобы доставать табак. Я однажды попросила у Старины Джина эту коробочку, чтобы хранить в ней ленты, но он покачал головой.

— Однажды в черепаховый панцирь можно будет налить суп, но сперва черепаха должна его покинуть.

В моем углу одинокая паучиха плетет паутину под потолком. Накрыв колени стеганым одеялом, я смотрю, как она соединяет две ниточки. Ей не нужен самец. Она справится и сама.

У меня перед глазами возникает хмурое лицо Кэролайн. Она настолько богата, что ей открыты все двери. Но, быть может, ей не хочется, чтобы открывались двери. Она желает, чтобы рухнули стены. Когда растешь в окружении стен, трудно мечтать о мире, который они скрывают. Кто знает, что Кэролайн — да и любая из нас — смогла бы совершить, не будь этой спешки выдать нас замуж? Не будь вокруг стен, мы, как эта паучиха, могли бы идти туда, куда нам вздумается.

САМОБЫТНЫЙ ВОПРОС: ТАК ЛИ УЖАСНО НЕ ВЫХОДИТЬ ЗАМУЖ?

Мне кажется, мало кто из участниц гонки по направлению к алтарю задается вопросом: а как я здесь оказалась? А ведь потом их ждет разочарование на всю жизнь и неизбежное увеличение грязного белья в геометрической прогрессии. Всем нам хорошо известно, почему женщине полагается выходить замуж: муж позаботится о ней, обеспечив ей доброе имя и престиж; материнство — дарованное небесами счастье и обязанность каждой женщины; без брака общество одичает.

Однако мало кто говорит о достоинствах жизни вне брака или, по крайней мере, не слишком поспешной женитьбы. Некоторые женщины становятся старыми девами лишь потому, что за всю жизнь им так и не представился случай выйти замуж, а многие — я настаиваю — сами выбирают такой путь, хоть это и неочевидно. Одно дело — быть одинокой и несчастной, и совсем другое — быть одинокой и довольной жизнью. Одним мы сочувственно смотрим вслед, а других записываем в сумасшедшие.

Иногда клиентки миссис Инглиш говорили ей: «Такая женщина, как вы, непременно заслуживает того, чтобы снова выйти замуж», на что она отвечала: «Быть может, однажды мне повезет», а потом поворачивалась ко мне и шептала: «Неужели я и вправду заслуживаю настолько тяжелого удара судьбы?» А ведь есть еще женщины вроде мисс Калпеппер, которую, кажется, никогда и не привлекали мужчины.

Так в чем же заключаются достоинства жизни вне брака?

1. Одиночки никогда не окажутся на всю жизнь прикованными к зануде, и им не придется гадать, не занудствуют ли они сами.

2. Одиночки вольны заниматься тем, что им по душе. К тому же им не придется ни с кем делить накопленное богатство.

3. Одиночки намного здоровее и крепче, чем замужние женщины, ведь им приходится заботиться только о собственном благополучии. И поскольку с ними рядом нет «защитника», они научаются ходить с кинжалом в спине, а сила духа освещает им темные тропы.

Невидимые пальцы тянут фитиль моей свечи под потолок, где паучиха уже доплела свою сеть.

Все мы чем-то похожи на свечи, и то, как ярко мы горим, не зависит от того, одиноки мы или связаны с кем-то узами брака.

С совершенным почтением, мисс Ягодка

— Мисс Ягодка? — На этот раз Нэйтан закатал лишь один рукав коричневого свитера, обнажив пятно краски, которое по форме напоминает отпечаток лапы. Огонь в камине подсвечивает шевелюру Нэйтана сзади. — Желаете войти или мы для вас по-прежнему незнакомцы?

Яркий огонь в камине манит меня к себе, но я не двигаюсь с места, застыв посреди крыльца.

— По-прежнему незнакомцы, — отвечаю я твердым тоном, приказывая сердцу успокоиться.

Деры нигде не видно. Я быстро протягиваю Нэйтану статью и снова отступаю.

— Простите, что заставила вас ждать. Что ваша мать сказала про статью «Обычайки»?

— Она согласилась со мной в том, что она прекрасно написана. Но у нас газета умеренного толка. Мама боится, что, если мы опубликуем что-то слишком… э… радикальное, нас обвинят в политическом авантюризме. И тогда нам придется закрыться.

— Понимаю, — холодно отзываюсь я, пытаясь скрыть разочарование. — Пожалуйста, передайте матери, что не стоит волноваться. Я профессионал и поэтому не стану рыдать у нее на плече всякий раз, когда она решит не публиковать мою статью. Если статья не подходит, я пишу следующую.

— Рад это слышать.

— Есть ли новые подписчики?

— Да. Девяносто семь!

Ахнув, я хлопаю в ладоши.

— Девяносто семь! Невероятно!

— Все благодаря вам, — взмахнув руками, Нэйтан отвешивает мне низкий поклон.

Я начинаю было смеяться, но тут же останавливаюсь.

— Кхм. Что ж, у меня не так много времени. Эта статья подойдет?

Нэйтан, который переставляет ноги взад-вперед, словно исполняя веселый гавот, резко выпрямляется.

— Ах да, одну минуту.

Просмотрев статью, он расплывается в улыбке.

— Отлично. Помимо всего прочего, вы заставляете читателей задуматься о давлении, которому подвергаются мужчины.

Мне нельзя мешкать, но тут я не могу удержаться:

— О чем вы говорите, мистер Белл?

Кутаясь в куртку из некрашеной шерсти, я не смею сдвинуться с места, ведь сейчас я узнаю о Нэйтане то, чего никогда не узнала бы, сидя у переговорной трубы.

— Ну, э, о том, что мужчина должен обеспечивать семью.

По крайней мере, Нэйтана беспокоят более высокие материи, чем Мерритта.

— Родители дали вам благородную профессию.

И Лиззи Крамп, без сомнения, принимает это во внимание.

— Да, благородную. — Нэйтан склоняет голову набок, похрустывая суставами. — Но быть издателем — значит засиживаться допоздна. Вечно пачкаться сажей. Стирать пальцы до костей…

Взгляд Нэйтана устремляется к типографии. Мне почему-то кажется, что он сейчас думает о матери.

Я поправляю шляпу, которая так низко съехала мне на глаза, что я почти ничего не вижу.

— Засиживаться допоздна. Пачкаться сажей. Звучит ужасно. Если вас это так беспокоит, то для будущей жены вы можете подготовить заявление об отказе от ответственности — как это делают многие коннозаводчики.

Глаза Нэйтана сужаются.

— Тогда рифма супруга и подпруга уже не кажется такой странной.

— Да. Вам нужна женщина, которая будет держать вас в узде.

Нэйтан вздергивает подбородок, пытаясь подавить ухмылку, и мои губы, прикрытые шарфом, тоже растягиваются в улыбке. Но надо стряхнуть с себя липкую паутину, которой мы оба оказались накрыты.

— Мистер Белл, у меня, кажется, закончилась бумага.

— Ни слова больше. Чего-чего, а бумаги у нас хватает. Фабрика Пэйна поставляет нам ее по хорошей скидке. Это одна из причин, почему мы еще держимся на плаву.

— Фабрика Пэйна?

— Мой отец и мистер Пэйн вместе учились в Йеле.

— А-а.

Даже не знаю, что меня удивило больше: то, что мистер Пэйн знает мистера Белла, или наоборот. Нэйтан ненадолго исчезает, а вернувшись, протягивает мне около двадцати листов писчей бумаги и пачку конвертов.

— Вот. Хватит для пары писем и для заметок, чтобы ничего не забыть.

— Вы намекаете на мой возраст? — возмущенно выпаливаю я.

— Нет, лишь на ваш богатый опыт, который не всегда позволяет все удержать в голове.

Нэйтан наклоняется вперед, словно хочет заглянуть мне под шляпу.

Я отскакиваю так резко, что у меня сводит шею.

— Да, вы правы. Доброй ночи.

— Постойте, я хочу вас кое о чем спросить. Понимаете ли, я списывал непослушание Деры на то, что давно ее не дрессировал. Но она всегда очень радуется, когда встречает людей, к которым привязалась. Она начинает бегать вокруг них кругами, словно хочет защитить.

Обливаясь холодным потом, я мечтаю о том, чтобы сбежать. Но не двигаюсь с места.

— Возможно ли такое, что мы… знакомы?

Эти слова, точно дротики, попадают прямо в цель.

Несколько секунд я молчу, чтобы собраться с мыслями.

— Бывает так, что, встретив какого-то человека, мы думаем, что знаем его всю жизнь. А бывает, что человек много лет живет у нас под носом, а мы его совсем не знаем. Наверное, для собак это также справедливо. Доброй ночи.

Оставив Нэйтана распутывать мои мысли, я ухожу. Не могу избавиться от чувства, что, несмотря на скрывающую мое лицо ткань, он каким-то образом видит меня насквозь.

Двадцать

Румяные Соль и Перчинка влетают в особняк Пэйнов, точно мыльные пузыри, подгоняемые ветром.

Соль в нежно-розовом платье особенно хороша, а ее улыбка искрится любезностью. Она наклоняется из стороны в сторону, а я помогаю ей снять пальто. От нее исходит такая сильная энергия, что даже аромат ее сиреневых духов, залетев мне в нос, начинает скакать.

— Угадай, как мы сюда попали, — обращается Соль к Кэролайн, которая, величаво вышагивая, спускается по лестнице.

— Благодаря Адаму и Еве, у которых была уйма свободного времени? — ироничным тоном спрашивает Кэролайн.

— Нет. На велосипедах! — Соль ударяет друг об друга ладони, обтянутые перчатками. — Мисс Ягодка назвала их машинами свободы, и на них, оказывается, очень весело кататься.

Я собиралась было чихнуть, но вдруг зуд у меня в носу прекращается, и все внутри меня замирает. Это не просто мои выдумки. С каждым днем все больше и больше женщин пересаживаются на велосипеды.

Соль расправляет узкие рукава.

— Наши ноги получили «отличную нагрузку».

Готова поклясться, что лицо Кэролайн зеленеет: еще немного — и оно сольется с болотным платьем Перчинки. Не дожидаясь, пока подруги разденутся, Кэролайн уходит в гостиную.

Перчинка снимает пальто и протягивает его мне.

— Спасибо, Джо. Помнишь эту шляпку? Ты сшила ее прошлой весной, и она по-прежнему моя самая любимая.

— Конечно, мисс. Я рада, что шляпка пришлась вам по душе.

Цвет фетра оттеняет глаза Перчинки, а великолепное фазанье перо все так же блестит.

В гостиной девушки рассаживаются за карточным столом, и Ноэми приносит поднос с угощением.

Соль изящным жестом снимает ездовые перчатки и прячет их в небольшую модную сумочку, висящую у нее на поясе.

— Велосипед мы освоили всего за два дня. Видела бы ты, как на нас смотрели парни.

— Тебе должно быть важно мнение только одного из них, — качает головой Перчинка. — Мистер К. принял приглашение Мелли-Ли пойти на скачки.

Кэролайн из болотно-зеленой становится баклажанового цвета. Я, приняв самый непринужденный вид, разливаю по стаканам лимонад, и мне кажется, что в тишине раздается щелчок взведенного курка.

— Раздавайте карты, пока они не разлетелись, — гаркает Кэролайн.

Перчинка берет в руки колоду, а Соль тянется к подносу с сэндвичами, который держит Ноэми.

— О, Ноэми, ты просто прелесть. Я так надеялась, что сегодня ты приготовишь сэндвичи с яичным салатом.

Соль подносит сэндвич ко рту, но вдруг задевает локтем стакан. Звук бьющегося стекла заставляет всех вздрогнуть.

— Ой! Простите, я такая неловкая. — Схватив салфетку, Соль принимается вытирать лимонад, растекшийся по платью.

Кэролайн тяжело вздыхает, а Перчинка отодвигается от стола. Ноэми убегает на кухню.

— Вы целы, мисс Солтворт? — Я накрываю лужу на полу кухонным полотенцем и собираю осколки в одну кучку. Ноэми возвращается с метлой, совком и чистыми полотенцами.

— Да, — дрожащим голосом отвечает Соль. — Простите, видимо, я слишком распалилась. Кэролайн, можешь одолжить мне платье?

Кэролайн роняет карты на стол.

— Джо проводит тебя в мою спальню.

— Пойдемте, мисс.

Оказавшись в комнате Кэролайн, я распахиваю дверцы шкафа, и пудровый запах саше вступает в борьбу с сиреневыми духами Соли. Соль выбирает простенькое платье с бантами на манжетах. Я помогаю ей раздеться. Отцепив сумочку от мокрого платья, Соль протягивает его мне.

— Не могла бы ты его прополоскать?

— Конечно, мисс.

— Кэролайн с тобой очень повезло.

Бросив взгляд мне за спину, Соль наклоняется ко мне.

— Но если ты когда-нибудь снова останешься без работы, то, надеюсь, сообщишь об этом мне, — произносит она, подмигнув.

Как интересно! Я готова принять ее предложение здесь и сейчас, но сдерживаюсь. Конечно, Соль всегда хорошо ко мне относилась, но иногда знакомый тигр куда лучше неведомого тигра с соседней горы. Во всяком случае, сейчас.

— Благодарю вас, мисс. Непременно.

В оставшееся время, что Соль и Перчинка проводят у Пэйнов, Кэролайн помалкивает. Но вот ей пора собираться на послеобеденную прогулку, и у нее в животе просыпается стая львов.

— Сейчас же принеси нам еще сэндвичей.

— Да, мисс.

Когда я возвращаюсь в спальню Кэролайн, то слышу, что она ругается с миссис Пэйн. Намазавшись кремом, Кэролайн выскакивает из-за туалетного столика, хватает сэндвичи и продолжает бубнить уже с набитым ртом:

— Я обещала Энни приехать. Ее мама неважно себя чувствует.

— Тогда Энни, наверное, должна ухаживать за матерью, а не развлекать тебя.

— Ты же сама говорила, что приличная женщина может не явиться на встречу лишь тогда, когда оказалась в смертельной опасности.

Кэролайн начинает жевать медленнее и причмокивает губами, будто хочет распробовать блюдо, хотя она наверняка ела сэндвичи Ноэми тысячу раз.

Миссис Пэйн молчит, вероятно, мечтая, чтобы Кэролайн оказалась в смертельной опасности. Мне вспоминается, как раньше я смотрела на телефон, уверенная, что он вот-вот зазвонит. И через несколько секунд это и вправду происходило. Что ж, если миссис Пэйн сейчас разразится оглушительной, как телефонный звонок, тирадой, то я не смею ей мешать. Схватив корзинку для шитья, я начинаю выходить из комнаты.

— Почему я чувствую вкус… перца? — Кэролайн вдруг трижды чихает в рукав.

— О боже! — Миссис Пэйн обнюхивает оставшийся сэндвич и отщипывает крошечный кусочек. — Мне кажется, здесь нет перца.

Лицо Кэролайн начинает покрываться пятнами.

— Как мне жжет!

Вскочив, Кэролайн хватает с туалетного столика веер и начинает обмахиваться им так быстро, что ветерок долетает до меня, стоящей на противоположном конце комнаты. Миссис Пэйн открывает окно.

— Может быть, принести холодной воды? — спрашиваю я.

— Льда! Льда! — задыхаясь, выпаливает Кэролайн.

Я уношу поднос с собой и, оказавшись на кухне, сама надкусываю сэндвич. Я тоже не чувствую перца. Но мне на глаза попадается стоящая у горшочка с маслом баночка белого перца, который Ноэми добавляла в лекарство от похмелья для Мерритта. В перце весь секрет. Он помогает там, где мы этого совсем не ждем.

Захватив миску и нож для колки льда, я спешу в погреб, вход в который расположен прямо за дверью, ведущей в кухню. От волнения у меня начало пощипывать кожу. Неподалеку от конюшни из травы выглядывает большая соломенная шляпа Ноэми. Заметив меня, Ноэми машет мне морковкой. Натянуто улыбнувшись, я машу в ответ.

Я открываю дверь погреба, и в него врывается солнечный свет. От запаха репы у меня сводит живот. Как-то раз стояла ужасная жара, и мы с Кэролайн прятались в погребе. Тогда с нами была и Ноэми — мать изредка разрешала ей поиграть с нами. Кэролайн уговорила меня съесть сырую репу. Ноэми сказала, что лучше этого не делать, но я (мне тогда было пять) ее не послушала. С тех пор я терпеть не могу репу, но, что намного важнее, знаю: Ноэми доверять можно, Кэролайн нет.

Я откалываю от глыбы льда с реки Гудзон несколько кусочков.

Стараясь не расплескать воду, я несусь на третий этаж с кувшином и миской льда в руках. По пути я замечаю, что миссис Пэйн говорит по телефону на втором этаже.

Я встречаюсь взглядом с Эттой Рэй, которая обмахивает Кэролайн двумя веерами из павлиньих перьев.

— У нас здесь пожар.

— Почему так долго? — У Кэролайн красное опухшее лицо, словно она засунула его в пчелиный улей. — Ай, как щиплет! Хватит!

Кэролайн обмахивает лицо руками, которые тоже стали пунцовыми.

Я ставлю миску на стол и наливаю в нее воды. Этта Рэй берется за полотенце, чтобы намочить его, но тут Кэролайн целиком окунает лицо в миску.

Вода переливается через край. Этта Рэй принимается вытирать ее полотенцем.

— Осторожнее, мисс Кэролайн.

Кэролайн поднимает голову; вода, стекающая по ее щекам, окрашивает синюю шелковую амазонку в черный.

Этта Рэй прищелкивает языком.

— Доктор скоро придет. Он принесет специальную мазь или что-то в этом роде. Все будет хорошо.

— Нет, ничего не будет хорошо! Эта негритоска все испортила! Она меня чуть не убила!

— Все пройдет. Как в тот раз, когда вы отравились плющом. Джо, принеси еще льда.

Вспомнив улыбающееся лицо Ноэми, я стискиваю зубы. Сбегая по лестнице, я хватаюсь за перила: мне вдруг кажется, что ноги меня не удержат. Чтобы охладить гнев Кэролайн, не хватит никакого льда.

Двадцать один

Милая мисс Ягодка!

Иногда мне в ногу впиваются занозы, и подруга посоветовала мне прикладывать соленые помидоры — якобы через день заноза сама вылезет. Жутко интересно, правда ли это.

Премного благодарна, Хромоножка

Уважаемая Хромоножка!

Совет Вашей подруги не кажется мне разумным. Вы только переведете хорошие или не очень (если сейчас не сезон) помидоры. Решение кроется в Вашем буфете: уксус. Опустите ноги в тазик с уксусом, и примерно через двадцать минут заноза вылезет из-под кожи, а Вы сможете ее достать.

Искренне Ваша, мисс Ягодка

P.S. После процедуры уксус следует вылить.

Доктор оставил Кэролайн успокаивающий лосьон, пообещав, что через пару дней раздражение пройдет. Если бы на свете существовала успокаивающая мазь для буйного нрава Кэролайн, нам всем жилось бы намного легче.

Я несу корзину мокрого белья и останавливаюсь, увидев Этту Рэй, стоящую у дверей кухни с букетом колокольчиков. Она подносит палец к губам, и я подкрадываюсь ближе — что-что, а подслушиваю я мастерски. Этта хмурится, но не прогоняет меня.

— Нет, мэм, — слышится голос Ноэми. — Сельдерей, лук, соленья, горчица, масло, уксус, лимонный сок и соль. Как всегда.

— А в хлебе?

— В картофельных булочках перца нет.

Наступает долгая пауза, и мы с Эттой Рэй обмениваемся тревожными взглядами.

— Завтра ты не работаешь, — наконец произносит миссис Пэйн. — В субботу и воскресенье тоже. Кэролайн нужен отдых и покой, и…

И ей нужно будет удостовериться, что Ноэми не пыталась отравить ее дочь.

Всегда горделиво поднятая голова Этты Рэй вжимается в худые плечи.

— Понимаю, мэм, — хриплым голосом отвечает Ноэми.

Заслышав приближающиеся шаги миссис Пэйн, мы выпрямляем спины. Этта Рэй делает вид, что расставляет цветы на столе. А я вхожу на кухню, уступая дорогу выходящей миссис Пэйн.

— Джо, я боюсь, что Кэролайн очень расстроится, когда, проснувшись, увидит свое лицо. Собери, пожалуйста, все ее зеркала и принеси ко мне в кабинет.

— Хорошо, мэм. А как быть с туалетным столиком?

— Им займется Соломон. Этта Рэй, вызови кого-нибудь из замещающих поваров.

— Да, мэм. — Этта Рэй направляется к лестнице.

Я хочу войти в кухню, чтобы оставить мокрые вещи и поговорить с Ноэми, но миссис преграждает мне путь.

— Сейчас, Джо.

— Да, мэм.

С трудом переставляя ноги, я плетусь за Эттой Рэй.

Каждый раз, когда колеса трамвая попадают в яму, петушиное перо на украшенной цветами шляпке белокожей женщины, что сидит передо мной, качается из стороны в сторону, словно грозящий палец. С каждой поездкой невидимая черта между передними и задними сиденьями становится все более явственной. В первом и во втором ряду сидят только белые. А то, кому дозволено сесть на места с третьего по пятый ряд, зависит от пассажиров.

— Адель Джонс вчера арестовали за то, что она встала недостаточно быстро, когда женщина с ребенком захотела занять ее место, — шепчет женщина, сидящая сзади.

— Но разве Адель сама не беременна? — спрашивает ее собеседница.

— Беременна.

Мои мысли обращаются к Ноэми. Давай, мисс Ягодка, думай. Ноэми ни за что не стала бы так рисковать. Ей есть что терять. Приступ аллергии у Кэролайн мог случиться из-за кого-то или чего-то другого. Может, виновато весеннее цветение? Или ее ужалило какое-то насекомое. Однажды Везунчика Йипа в мочку укусил паук, и ухо раздулось до размеров ладони.

Ладони. У Кэролайн были красные ладони.

Мне вспоминается ее баночка с огуречно-глицериновым кремом. Она нанесла его на лицо как раз перед тем, как съесть сэндвич. Может быть, у нее аллергия на крем? Раньше она пользовалась им совершенно спокойно, но ведь так бывает, что организм неожиданно на что-то реагирует, например на яйца.

Крем Кэролайн прислали недавно, наверное, это свежая партия. Неужели кто-то что-нибудь в него подмешал? Я перебираю в голове имена людей, которые при первой же возможности пошли бы с Кэролайн разными дорогами. К ним отношусь и я.

Соль. Она не случайно пролила лимонад. Перец был не в сэндвиче, а в креме Кэролайн. Одной щепотки вполне достаточно — и она наверняка поместилась бы в сумочку Соли. Если Соль знает про Кэролайн и мистера К., то имеет полное право ее ненавидеть. Возможно, под легковесными розовыми слоями платьев Соли кроется настоящее коварство.

Наутро я застаю Кэролайн в постели: она лежит в окружении подушек и держит в руках горшок с фиалкой. Отек с лица спал, но на коже появились волдыри, особенно много их на лбу.

Миссис Пэйн открывает окна.

— Немного пудры — и никто ничего не заметит.

Стараясь ступать как можно тише, я забираю у Кэролайн цветок и подаю ей емкость с розмариновым настоем.

Насупившись, Кэролайн погружает руки в целебный экстракт.

— Эта ведьма специально все подстроила. По ней тюрьма плачет, а ты отослала ее на пару дней. Только представь, что она сделает, когда вернется. Она обязательно меня отравит, и тогда тебе не придется волноваться, как бы выдать меня замуж.

Миссис Пэйн вливает в рот Кэролайн ложку лекарства.

— Отдыхай, милая. Джо, как будет время, подойди, пожалуйста, ко мне в конюшню. — И миссис Пэйн исчезает.

Я чем-то вызвала ее недовольство? Видимо, она хочет лишний раз напомнить мне о моем месте в этом доме.

Кэролайн хмурит брови. Кажется, даже ее волдыри не в настроении.

Я протягиваю ей полотенце.

— Ноэми не виновата. И у меня есть догадки, кто мог это сделать.

Кэролайн садится ровнее.

— Рассказывай.

— Это мисс Солтворт. Я думаю, она насыпала перца в ваш крем.

Взгляд Кэролайн устремляется туда, где еще недавно стоял ее туалетный столик.

— Мелли-Ли? Мой крем…

— Он в туалетном столике, который, как вы знаете, Соломон спрятал вместе с остальными зеркалами. Ваша мама боится, что вы их расколотите.

В кои-то веки Кэролайн не обрушивается на меня за недвусмысленные намеки.

— Откуда ты знаешь?

— Это всего лишь предположение. Вы, быть может, и вправду не нравитесь Ноэми, но если бы она захотела вам навредить, то вряд ли стала бы перчить вашу еду. Это слишком топорно. Особенно сейчас, когда она пытается выкупить велосипед. — Я ненадолго замолкаю, чтобы эта мысль хорошенько укрепилась у Кэролайн в голове. — В то, что это сделала Ноэми, не верит даже ваша мама, и именно поэтому Ноэми еще не уволили.

Взгляд Кэролайн стекленеет, словно она прокручивает воспоминания.

— Тупая бледнолицая змея. — Руки Кэролайн комкают полотенце. — Если Мелли-Ли все известно, то она наверняка порвет с ним. Я должна быть наготове.

— Да. Она могла и убить вас.

Кэролайн фыркает:

— Он бы этого не допустил.

— Мужчину, который изменяет, сложно назвать наивернейшим рыцарем.

— Эдвард меня любит. — Кэролайн выпускает полотенце из рук. — В любом случае это не твое дело.

— Как скажете. Но раз теперь вы знаете, что Ноэми ни при чем, вы можете попросить маму, чтобы она вызвала Ноэми обратно.

— С какой стати мне так поступать?

— Потому что так правильно.

Моя госпожа морщится. Можно подумать подобные доводы хоть когда-то звучали для Кэролайн Пэйн убедительно.

— А еще потому, что, если вы этого не сделаете, мне придется рассказать вашей матери о своих подозрениях насчет мисс Солтворт.

— Твой шантаж переходит все границы.

— Я могла оставить свои соображения при себе, чтобы мисс Солтворт не спеша проперчила вас насквозь.

Кэролайн поджимает губы, и я надеюсь, что это знак согласия.

— Предлагаю вам вернуть Ноэми как можно скорее. Мисс Солтворт обожает ее стряпню. Сказать по правде, я почти уверена, что Ноэми могла многое рассказать о вас мисс Солтворт.

Кэролайн очень зла. Но вдруг раздается глухой удар. Голова Кэролайн ударяется о спинку кровати, ее волосы рассыпаются, как обмолоченная пшеница. Взгляд утрачивает ясность.

— Стой, — шепчет Кэролайн, еле ворочая языком.

Подскочив к кровати, я кладу влажное полотенце Кэролайн на лоб. Она медленно переводит взгляд на меня.

— Джо, ты всегда была на моей стороне. Помнишь историю со сливами?

Как-то раз мы с Кэролайн убежали играть в небольшой лесок, и к нам подошел коммивояжер с целой тележкой музыкальных инструментов. Он дал Кэролайн кларнет и, как только она поднесла его к губам, схватил ее сзади, злобно ухмыльнувшись. Кэролайн пронзительно закричала и ударила мужчину кларнетом, а я схватила трубу и треснула ему по колену.

Затем мы, взявшись за руки, побежали к дому. Кэролайн не выпускала мою ладонь, пока миссис Пэйн не разняла нас, сунув каждой по сливе.

— Помню, — отвечаю я, но Кэролайн уже посапывает.

Если не брать в расчет мое сердце, которое от ужаса то замирает, то ускоряется, шестеренки поместья Пэйнов крутятся так, как положено. Назначенные природой садовники — цыплята — рыхлят и удобряют землю, а садовники, нанятые Пэйнами, тем временем подрезают ветви и чинят ограды. За ними с деревьев присматривают белки.

Компания мужчин, среди которых я узнаю Джеда Крикса и Мерритта, наблюдают за тем, как Джонни Форчун гонит непокорного арабского скакуна по пастбищу. Жокей потрясает над Амиром хлыстом.

— Вот что ты получишь в следующий раз, если снова начнешь лениться, — кричит он высоким подвывающим голосом. Амир раздраженно обнажает зубы.

Миссис Пэйн стоит напротив конюшни, у ограды загона, где Картофелина и пара других лошадей пинают друг другу мяч из овечьего пузыря. В стройной фигуре миссис Пэйн чувствуется журавлиная грация. Я, чуть дыша, замираю на месте, словно она может улететь, если я подойду слишком быстро. Стоящий по другую сторону ограды Старина Джин смазывает седло маслом.

Миссис Пэйн не замечает моего присутствия. Ее взгляд как будто обратился внутрь, и она наблюдает не за лошадьми, а за сценами, разворачивающимися в ее воображении.

Когда я оказываюсь в двух шагах от миссис Пэйн, она наконец поворачивается ко мне. Ее лицо покрыто полосками света, проникающего сквозь поля соломенной шляпки. Угадать ее мысли невозможно — это не Кэролайн, которую можно прочесть как открытую книгу.

— Ваша Картофелина твердо стоит на ногах. Старина Джин проделал отличную работу.

— Да, мэм.

Миссис Пэйн поднимает свежее лицо к небу, сдвинув шляпку так, чтобы защитить глаза от яркого света.

— Она напоминает мне нашу кобылку Радость Саванны. Ее назвали в честь родного города, — миссис Пэйн говорит медленно, словно читает текст на поблекших страницах. — Она была настоящей красавицей, как и ее мать. Во всем — от изгиба головы до последней волосинки на хвосте — чувствовалась божественная рука провидения. К тому же она была очень доброй. Беззлобный нрав может возвысить лошадь, а может сыграть с ней злую шутку. Не только в скачках, но и в жизни.

По лицу миссис Пэйн пробегает тень улыбки.

— Что стало с Радостью Саванны?

— У меня ее забрали. — Миссис Пэйн крутит золотое кольцо на пальце. — Я целый год рыдала ночи напролет.

Зачем родителям миссис Пэйн понадобилось отбирать у единственной дочери любимую кобылу, тем более что они занимались коневодством? Не понимаю. Но ведь, с другой стороны, пытаться разгадать миссис Пэйн — все равно что разворачивать мокрую газету: страницы непременно порвутся.

Мы греемся в лучах послеполуденного солнца, наблюдая за лошадьми, и я гадаю, скажет ли миссис Пэйн мне что-то еще или она позвала меня лишь для того, чтобы поведать историю о любимой кобыле. И вдруг миссис Пэйн, проведя перед собой рукой, словно для того, чтобы рассеять туман, спрашивает:

— Как проходят ваши прогулки с Кэролайн?

— Прекрасно, мэм.

— Ты ведь не спускаешь с нее глаз, верно?

Обличить мою ложь может только Мерритт. Неужели он уже что-то рассказал миссис Пэйн?

Чем дольше я молчу, тем более подозрительной кажусь.

— Да, мэм, она всегда со мной рядом. — Я слышу свой голос как бы со стороны. — Ваша дочь держится в седле крепко, как гребень на голове у петуха. Думаю, эта способность досталась ей от вас.

Не знаю, почему я вру. Миссис Пэйн я обязана куда большим, чем ее сумасбродной дочери. Наверное, потому, что я не ябеда.

На щеках миссис Пэйн появляются милые ямочки.

— Да, вероятно. Что ж, я рада, что вы с Кэролайн ладите.

Неподалеку от нас Амир валится на землю, и жокей осыпает его проклятиями. Вздохнув, миссис Пэйн уходит в их сторону.

Ко мне подходит Старина Джин, распространяющий запах седельного мыла и раскрасневшийся от работы.

— Заметила кое-что новенькое?

— Ты еще больше похудел.

Старина Джин проделал новую дыру в ремне, который не дает парусиновым брюкам свалиться с талии.

Эти слова он, махнув растрескавшейся ладонью, пропускает мимо ушей.

— Я больше не кашляю. Даже мяч смог надуть.

Картофелина пытается наступить на овечий пузырь, но тот выскальзывает у нее из-под копыта.

— Кажется, возврат за эликсир мы требовать не будем.

Я расплываюсь в такой широкой улыбке, что она вполне могла бы заменить растущую луну.

— Это нужно отпраздновать. Завтра можно взять Картофелину и поехать на речку. Поищем, где гнездятся куропатки. А если хочешь отдохнуть, то можем поиграть в шахматы или…

— На выходные мне снова придется остаться здесь. Прости.

— Ну что ж, тогда я присмотрю за домом… — говорю я, но Старина Джин уже спешит на зов Джеда Крикса.

Двадцать два

Одиночество — мой частый гость, и его почти всегда сопровождает тоска. Сегодня она усаживается мне прямо на колени.

Сколько одиноких душ пережидало в этом подвале ужасные события, рядом с которыми мои неприятности кажутся сущими пустяками? Я провожу пальцем по слову орбита, нацарапанному на стене. Это пути, по которым следуют небесные тела. Надеюсь, что все, кто здесь бывал, нашли свой путь. Что каждый из них, словно звезда на небе, занял свое место.

Письма читателей лежат неровной кучкой на полу. Я поднимаю их и перечитываю, пытаясь найти успокоение в жалобах незнакомых мне людей. Почему именно в общении с незнакомцами мы можем сбросить камень с души? Наверное, потому, что незнакомец вряд ли станет распускать слухи среди тех, кого ты знаешь, и не будет судить тебя, основываясь на своем мнении о тебе. А может быть, ощущение того, что незнакомцу не все равно, приносит нам утешение.

Чаще всего у мисс Ягодки просят совета в любовных делах — судя по всему, она настоящий знаток в этой области. Я размышляю, как поступить с ухажером, который вместо того, чтобы говорить спокойным тоном, предпочитает ворчать (бросить его, как горячее печенье), с авантюристом (тот же совет) и с кокеткой (найти печенье похолоднее). Надеюсь, я смогу хоть в какой-то степени проявить свою беспристрастность.

Думая о том, что сейчас не отказалась бы от печенья, я беру в руки письмо без обратного адреса. Это значит только одно: отправитель рассчитывает прочесть ответ в газете.

Уважаемая мисс Ягодка!

Говорят, что принят новый закон, согласно которому моя служанка должна ютиться в задней части трамвая, даже если рядом со мной есть свободное место. Что скажете?

Искренне Ваш, Аноним

Глядя на колеблющееся пламя свечи (его как будто теребят невидимые руки), я размышляю о главном противоречии южного общества: никто не станет высказываться против того, что чернокожих загоняют в заднюю часть трамвая, пока дело не дойдет до их слуг. Миссис Пэйн непременно нашлась бы что сказать тому, кто заставил бы ее сидеть отдельно от Этты Рэй, — это если предположить, что миссис Пэйн однажды придется проехать на трамвае. Но в том, что люди стремятся провести черту, нет ничего удивительного. Чем дальше стоишь от кого-то, тем сложнее его любить.

Уважаемый Аноним!

Неужели наши законодатели считают, будто мы настолько глупы, что не способны принимать простейшие решения, а именно: куда нам пристроить пятую точку?

Уж лучше потратить время и деньги на то, чтобы продумать, как выводить сточные воды из города. Это всяко полезнее, чем засорять его макулатурой подобных законов.

Ваша мисс Ягодка

Возможно, ответ вышел слишком радикальным для того, чтобы помещать его в газете, но пускай решение остается за Нэйтаном. Я написала совершенно искренне. Раз читатели спрашивают, почему бы мисс Ягодке им не ответить? Дискуссия хорошо продается, а это по-настоящему острая тема. Быть может, мы даже сможем набрать две тысячи подписчиков раньше срока.

Я берусь за свой маскировочный костюм, но письмо Шана, лежащее в корзинке, так и манит меня к себе. Энергия есть даже у неживых предметов. Старина Джин верит, что однажды светлая энергия табачного пузырька поможет флакончику соединиться с крышечкой. Поэтому Старина Джин и не разрешил мне взять коробку. Я уверена, что меня к письму Шана, которое так долго хранилось в кармане куртки, привлекла его светлая энергия. Мне кажется, что лист бумаги свернулся клубочком, словно этот забытый осколок памяти и боли очень долго ждал, пока его хоть кто-нибудь поймет.

Я вытираю вспотевшие пальцы о платье и разворачиваю письмо.

Прости меня. Почему отправитель написал эту фразу по-английски? Должно быть, Э. (так я называю про себя автора письма, потому что закорючка на месте подписи напоминает перевернутую е) не был китайцем. Вот только мы со Стариной Джином почти всегда говорим по-английски. Иногда даже дядюшки вставляли в свою речь английские слова, особенно те, у которых нет эквивалента в китайском, как, например, кофе.

Я внимательно разглядываю листок в надежде найти ключ к разгадке и, вспомнив, что Кэролайн говорила мне про водяные знаки, подношу бумагу к лампе.

Письмо едва не выпадает у меня из рук.

Вся страница усыпана знакомыми эмблемами фабрики Пэйна — точь-в-точь следы на песке.

Отец помещает этот знак на всю первоклассную бумагу. Она стоит немалых денег. Тот, кто написал это письмо, принадлежал к верхушке общества.

Это мог быть кто угодно. Пора уже отвязаться от письма.

Но желание разгадать эту тайну охватывает меня все сильнее, обволакивая, словно мягкая, липкая паутина. Кое-какие слова Старины Джина не дают мне покоя. Когда я впервые показала ему найденную одежду, он сказал, что вещи принадлежали одному из дядюшек. Потом, когда я увидела, как он разговаривает с Билли Риггсом, он сказал, что должник уехал еще до моего рождения. Значит, Шан не мог быть моим дядюшкой.

Сплошные нестыковки: будто я пытаюсь вставить картину в не подходящую по размеру раму.

Возможно, Старина Джин пытается меня от чего-то уберечь. Но какое отношение ко мне может иметь совершенно незнакомый человек? Не могу не вспомнить, что Старина Джин специально не сказал мне, что Везунчик Йип отправился в лучший дом в погребальной урне. Эта недомолвка должна была оградить детское сердце от потрясений.

Но я уже не ребенок.

Кто такой Шан? И почему Старина Джин хотел скрыть от меня его существование, спрятав одежду в коврик?

Он… мой отец?

Я резко прижимаюсь спиной к стене, словно тяжелые мысли потянули меня назад. Лампа у меня в руках начинает слишком сильно раскачиваться, и каждое ее поскрипывание кажется мне оглушительно громким. Я уже давно перестала задавать вопросы о родителях, вытянув из Старины Джина все, что смогла; он обнаружил меня на пороге своего дома: я лежала завернутая в теплую ткань и сосала палец. Неужели после стольких лет я наконец получила ответ на свой вопрос?

Я сползаю на пол, чтобы холод бетона привел меня в чувство.

Я прокручиваю в голове нашу со Стариной Джином ссору. Я сказала ему об острых камнях в реке, но ему, казалось, не было дела до моих слов. Наверное, ему было дело до всего, просто я об этом не догадываюсь. Знание о том, что Шан — мой отец, могло стать для меня слишком острым камнем. Старина Джин не хотел, чтобы он попался мне на пути.

Из моей груди вырывается тяжелый вздох. За много лет наш подвал будто бы сжался: кирпичная кладка осела и поблекла, потолок стал ниже, чем в моем детстве. Или, быть может, события моей жизни стали настолько громоздкими, что эти стены уже не могут их вместить.

Я натягиваю темно-серые брюки и надеваю рубашку. Я неправильно застегиваю пуговицы, и приходится начинать все сначала. От мысли о том, что я так близка к человеку, вопросами о котором задавалась всю жизнь, мое сердце начинает нестерпимо болеть.

Кем бы он ни был, он меня оставил.

Я делаю глубокий вдох. Мой нос наполняется едким и терпким запахом сырой земли, который напоминает мне о том, что планета не перестанет вращаться, хотим мы того или нет. С этим нужно просто смириться. В конце концов, многие подземные жители перестают чувствовать запах почвы, так что мне жаловаться не на что.

Я выбираюсь из подземного хода и вскоре оказываюсь на крыльце у Беллов. Дера почти сразу начинает гавкать. Но постепенно ее лай становится все тише. Наверное, Нэйтан уводит ее в другую часть дома. Дверь распахивается.

Сегодня Нэйтан не похож сам на себя. Он подстриг волосы и зачесал их назад — такая прическа подчеркивает его высокие скулы и прямой невзрачный нос. Обычно ему на глаза наползают волосы, но сегодня на меня смотрят две яркие полные луны. Куда-то подевались свитер грубой вязки и запачканный краской фартук. Воротник рубашки, заправленной в брюки, сегодня идеально выглажен, хотя обычно он весь в морщинках. Исчезла сутулость. Нэйтан держится прямо, точно певчий, берущий высокую ноту.

Мисс Ягодка лишилась дара речи. Конечно же слабый аромат хвои исходит от свежевыбритого лица Нэйтана не потому, что он готовился к встрече со мной. Я вдруг вспоминаю, что Лиззи Крамп обещала на этой неделе сообщить Нэйтану, какого цвета наряд она наденет на скачки. Наверное, она заходила к Беллам сегодня вечером.

— Почти сто новых подписчиков после выпуска с «Самобытным вопросом»! От двух тысяч нас отделяет всего ничего!

— Вы почти у цели!

Я слишком поздно осознаю, что оплошала. Нэйтан недоуменно моргает.

— Я имею в виду, что у «Фокуса» когда-то было две тысячи подписчиков, но потом я заметила, что их количество снижается.

— Да, это так. Собственно говоря, мы пытались снова достичь этих показателей, так что вы подоспели нам на помощь как нельзя кстати.

Чтобы не дать Нэйтану углубиться в раздумья об этом чудесном совпадении, я, убедившись, что мой голос звучит так, словно у меня в горле вязкий комок мокроты, говорю:

— Вот статья для воскресного выпуска и несколько ответов на письма читателей.

Нэйтан берет у меня стопку конвертов.

— Ну и ну, отличный задел!

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, что значит это слово.

— Задел — значит «работа, выполненная на будущее».

— Да, юноша, мне это известно, — резким тоном отвечаю я, не веря, что дважды попала в одну и ту же ловушку. — Мне просто никогда не нравились слова, которые начинаются с зада.

У Нэйтана вытягивается лицо, словно он пытается сдержать смех.

— А, тогда впредь я буду задумываться, прежде чем сказать, чтобы вас задобрить.

Нэйтан распечатывает письмо от Анонима. Читая, он хмурится, а достигнув последней строчки, складывает лист и постукивает им по подбородку.

— Вам не понравилось?

— О, напротив. Меня восхищает смелость, с которой вы высказываетесь против социального неравенства. Сказать по правде, в свете последних событий мы думаем, что, возможно, сможем напечатать статью «Обычайки».

— Правда?

Нэйтан проводит ладонью по щекам, и мне кажется, что ему самому непривычно ощущать такую гладкость.

— Материалы «Фокуса» всегда отличались сдержанностью. Но если этот путь ведет нас на сторону зла, мы рискуем потерять сами себя, свой фокус. Нам с вами не понять, что значит, когда о тебе судят по цвету кожи, но мы оба чувствуем, что наш моральный долг…

Я почти не слушаю Нэйтана, ощущая, как теплый шар в моей груди начинает леденеть. По крайней мере, теперь я знаю, что нижняя часть моего лица не выдает во мне китаянку. Я разгибаю колени и локти, и мне очень хочется скорее оказаться в подвале. Да, там мне одиноко, но совсем не так, как сейчас.

— …один из методов подрыва устоев, — говорит Нэйтан. — Было бы глупо им не воспользоваться.

— Юноша, давайте без лишних слов. Вы напечатаете статью «Обычайки» или нет?

— Да. Думаю, вы получите много откликов. Вот я пересмотрел бы обычай добавлять в кекс орехи и сухофрукты. Когда эти ингредиенты смешиваются, вкус блюда становится немного смазанным. Что скажете? — Нэйтан нерешительно улыбается.

Я сжимаю все свои чувства до размеров грецкого ореха и выбрасываю через плечо — пусть их подберет какая-нибудь белка. Есть границы, которые другие устанавливают для нас, а есть те, которые мы должны определить сами для себя, ведь по ту сторону черты нас ждет горькое разочарование. Межрасовые браки под запретом. Старина Джин рассказывал мне о дядюшке, который женился на черной девушке, но им пришлось поселиться в глуши, вдали от Атланты и неусыпного общественного надзора. И вообще, разве я не решила, что я могу плести паутину своей судьбы сама по себе?

Засунув руки в карманы куртки Шана, я начинаю поворачиваться к Нэйтану спиной. Но тут у меня в голове что-то щелкает. По спине пробегает холодок. Узкоглазых в наших краях немного. Но если они и появляются, то в конце концов всегда скребутся в мою дверь. Если Шан — мой отец, то понятно, почему Билли Риггс так давит на Старину Джина. «Старому конюху можешь помочь только ты», — звучит у меня в ушах голос Билли.

Меня охватывает жар. Если Билли Риггс по-настоящему опасен для старика, мисс Ягодке есть что об этом написать.

— Что вам известно о Билли Риггсе?

Двадцать три

Веселость Нэйтана улетучивается.

— Если верить «Конституции», Билли — настоящий делец, который помогает людям выпутываться из неприятностей.

— Я полагаю, вы с этим не согласны?

Нэйтан фыркает:

— Странно, что в газетах не пишут, что Билли Риггс любит обирать людей до нитки. Что он торгует информацией. Что он беспринципный червяк, который переваривает грязь, превращая ее в грязь по высокой цене.

У меня в памяти вспыхивает злобный взгляд медных глаз Билли.

— Не опасно ли вести с ним дела?

— Он самый настоящий шантажист — вот и думайте, можно ли ему доверять. Но почему вас это интересует?

— Мне нужна информация, которой владеет только мистер Риггс. Мне приходилось с ним встречаться, и я знаю, что он гадок, точно запах медвежьего жира. Я пытаюсь понять, не потрачу ли я время впустую, если свяжусь с ним.

Нахмурившись, Нэйтан складывает руки на груди. Глаза его больше не светятся.

— Вы готовы выиграть один кон, но в конечном счете проиграть?

— Я не собираюсь проигрывать. Мне просто нужна информация.

— Опасная это затея. Билли умен.

— Как и я. Где его можно найти?

Нэйтан раздраженно выдыхает, резко опуская плечи.

— Мама мне не простит, если я отправлю вас в логово ко льву.

— Хорошо. Я найду способ это выяснить. Просто хотела узнать, насколько разумной вам представляется моя затея.

Нэйтан скрещивает руки и сжимает челюсти — дает мне понять, что я не дождусь ответа.

— Что ж, тогда доброй ночи.

— С Билли Риггсом можно поговорить в субботу вечером в «Церкви».

Значит, завтра.

— В какой из них?

Церквей в Атланте больше, чем кварталов. Только по пути на станцию можно дюжину раз сменить религию.

— «Церковь» — это кабак на Декейтер-стрит. Совсем рядом с Батлер-стрит.

Каждое слово Нэйтан выговаривает как бы против воли.

— Спасибо. И да, я никогда не ела кексов с орехами и сухофруктами.

Следующим вечером я иду по Декейтер-стрит в платье, которое Старина Джин помог мне сшить из поношенной шали. Он говорит, что из-за бахромы на манжетах я в этом платье похожа на абажур, но мне кажется, что я в нем скорее напоминаю почтенную учительницу, особенно если надеть шляпку, позаимствованную у миссис Пэйн.

«Церковь» находится чуть дальше от пользующейся дурной славой Коллинз-стрит, на которой, как я полагала, и гнездятся стервятники вроде Билли Риггса. Конечно, скаковая лошадь не станет жаловаться, если ее погонят по сухому грунту. Я прохожу мимо Коллинз-стрит, гадая, увенчается ли мое предприятие успехом. Если Билли Риггс вздумал шантажировать моего названого отца, я должна об этом знать.

На углу Батлер- и Декейтер-стрит, у клочка земли, поросшего влажной травой, виднеется кирпичное здание размером с амбар Пэйнов. Кажется, грязные стекла полукруглых окон не мыли с момента его постройки.

Я весь день представляла, как пройдет наша встреча с Билли, но теперь, когда время пришло, все мои мысли только о том, как бы сесть на трамвай в сторону дома. Я неотрывно смотрю на потрескавшуюся лакированную дверь с латунной ручкой, почерневшей от прикосновений. А что, если это ловушка? Да, Билли торгует информацией, но вдруг его замысел куда… ужаснее? Кто заметит исчезновение бедной китаянки? Мисс Ягодка посоветовала бы как можно скорее вернуться домой.

Я встряхиваюсь, пытаясь согнать с себя хотя бы часть страха. Вряд ли дела Билли пойдут в гору, если он станет нападать на тех, кому, возможно, в будущем потребуются его услуги. Главное — не растеряться. Мне от него нужна лишь пара ответов.

Дверь открывается, и какая-то женщина вышвыривает на улицу двух мужчин в подпитии.

— Еще раз попробуете расплатиться фальшивыми монетами — сдам вас куда следует! А пока проваливайте!

Один из мужчин падает и, увидев меня, начинает тыкать пальцем в мою сторону.

— Глянь-ка, Руфус, мы с тобой допились до самого Китая.

— Поживей, подонки!

Женщина снова замахивается на пьянчуг скалкой. Затем, поправив парик, который начал сползать на одну сторону, обращает на меня взгляд из-под кустистых бровей.

— Вам чего?

Из открытой двери крепко несет спиртным. В глубине комнаты под потолком висят слоновьи бивни, а под ними высится барная стойка, за которой сидит дюжина мужчин.

— Мне сказали, здесь можно найти Билли Риггса.

— Билли Риггса? — хрипло вскрикивает женщина, заглушая гомон, доносящийся из кабака. — Если этот козел сюда явится, его здесь встретит двустволка. Как раз хватит по заряду для каждой из его грязных ноздрей.

Женщина ставит на пояс сжатые в кулаки руки.

— Вы хотите сказать, что свои дела он ведет не здесь?

— Да. И если ты из тех, кто с ним якшается, то тебе здесь тоже не место. Счастливо оставаться. — С этими словами она с громким стуком захлопывает за собой дверь.

Я плетусь вслед за парочкой пьяниц. Произошла ошибка? Или Нэйтан нарочно отправил меня не по адресу?

До меня доносится протяжный скрип открывающейся двери, а затем громкий окрик и звонкое гав.

Едва я дохожу до угла улицы, как что-то очень знакомое и очень пушистое проносится мимо меня, перерезая мне путь. Я поскальзываюсь на мокрой траве. Овчарка тяжело дышит мне прямо в лицо, а каждое движение ее хвоста отдается в моей голове словом на букву О.

Опасность.

Осечка.

Остолопка.

Он специально отправил меня сюда.

— Дера! — строго подзывает собаку Нэйтан, дважды хлопнув по бедру. Дера возвращается к ноге хозяина, хоть ее и тянет во все четыре стороны света одновременно.

Мы встречаемся глазами. Если попробовать описать ошеломленный взгляд Нэйтана как звук, то это будет лязг тормозов поезда, машинист которого увидел стаю фиджийских морских дев[3], раскачивающихся на ветвях деревьев. Нэйтан переводит глаза на мои губы — видимо, припоминает, так ли они выглядели, когда он видел их в последний раз. От негодования моя шея покрывается красными пятнами.

Преодолев изумление, Нэйтан протягивает мне носовой платок.

— Я перед вами ужасно виноват. — В его голосе не слышится ни капли сожаления. — Вы в порядке?

Гав! Овчарка усаживается на землю. Теперь она невозмутима, словно шулер, готовый к игре.

Я вытираю забрызганное собачьей слюной лицо.

— Благодарю вас, я в порядке ровно настолько, насколько может быть человек, которого повалили на траву, пропитанную испражнениями животных.

Даже будучи разоблаченной, мисс Ягодка не сдается.

Нэйтан протягивает мне руку, чтобы помочь подняться, и тепло его ладони запускает по моему телу электрические разряды. Поразительно, как много мыслей проносится у меня в голове за пару секунд, что требуются мне, чтобы отдернуть руку.

— Простите меня. Я не мог отправить вас к Билли Риггсу одну.

Значит, все это время он знал, что меня никто не сопровождает. Чувствуя, что у меня горят щеки, я расправляю плечи, словно от моего темечка до самого неба протянута нить, — так меня учил Молоток.

— Раз вы убедились, что я могу за себя постоять, то, может быть, скажете, где найти Билли Риггса?

Дера подставляет мне голову, чтобы я ее погладила. Нэйтан запускает ладонь в шерсть на ее спине.

— У меня для вас два условия.

Мужчины, неспешно направляющиеся к «Церкви», повернули головы в нашу сторону, но прошли мимо нас молча.

— Я пойду с вами, и вы скажете мне почему.

— Что почему?

— Почему мисс Ягодка?

Мы с Нэйтаном — я спереди, он сзади — начинаем еще усерднее наглаживать Деру. Собака может и облысеть — так рьяно мы треплем ей шерсть. Раз уж меня раскрыли, компания мне не помешает. Что же до вопроса «почему?»…

— Ваша семья, — начинаю я объяснять и тут же поправляюсь: — ваше семейное дело много лет помогало мне постигать мир. Мне хотелось вас как-то отблагодарить.

Нэйтан моргает.

— Очень… впечатляюще.

От всех невысказанных слов воздух между нами становится гуще.

Нэйтан принимается расправлять складки на куртке, а я — снимать травинки с рукавов платья.

— Что ж, мисс Ягодка, тогда проследуем на Коллинз-стрит.

Это уже больше похоже на правду. Нэйтан подает мне руку. И я беру ее, хотя за столько лет научилась сама подниматься, если оступаюсь на мостовой.

Двадцать четыре

Мисс Ягодка!

Недавно я купила соломенную шляпку, но она мне мала. Как можно это исправить?

Простоволосая атлантка

Уважаемая простоволосая атлантка!

Вскипятите чайник. Направьте струю пара внутрь шляпы и крутите ее, взявшись за поля, чтобы пар распределялся равномерно. Не обожгите пальцы! Когда шляпа немного остынет, осторожно наденьте ее на голову. Шляпу нужно будет проносить по меньшей мере два часа, чтобы окончательно приняла нужную форму.

Искренне Ваша, мисс Ягодка

— Должен признаться, я представлял вас совсем по-другому, — Нэйтан наконец нарушает мучительно долгое молчание.

— Со мной вечно такая история.

Снова повисает тишина, и мы идем, стараясь не наталкиваться друг на друга. Дера, подняв хвост, бежит сбоку от меня, и, кажется, единственная в нашей компании чувствует себя свободно.

— У меня к вам было столько вопросов, а теперь не могу припомнить ни одного из них.

— Молчание — вот лучшее решение.

— Кто вы?

— Если это ваш способ расположить к себе даму, вам следовало бы его усовершенствовать.

Нэйтан фыркает:

— Мы знакомы уже довольно давно, но я до сих пор не знаю вашего имени.

— Джо Куань.

Мы сворачиваем за угол, и перед нами, словно замызганный ковер, расстилается Коллинз-стрит.

Нэйтан замедляется, чтобы не столкнуться с идущим навстречу пьянчугой.

— Добро пожаловать на Коллинз-стрит. Отсюда можно уйти с грязными ботинками и вычищенными карманами.

Обители порока заговорщически жмутся друг к другу, будто насквозь прогнившие зубы. В конце улицы — точь-в-точь последний уцелевший моляр — высится церковь. На Коллинз-стрит можно насквозь пропитаться спиртом, а потом в два счета смыть с себя все грехи. Мы обходим компанию белых и черных мужчин, играющих в кости, и уличных торговцев, которые пытаются всучить всем подряд лечебные масла и черный опиум.

— Откуда вы родом, мисс Куань?

— Зовите меня просто Джо.

Я замолкаю, и брови Нэйтана принимают форму вопросительного знака.

— Кто ваши родители? — не сдается он.

— Мистер Белл, я понимаю, что вы журналист и что привычка докапываться до сути вещей у вас в крови. Но я бы попросила вас ограничиться более общими вопросами.

— Договорились. Кто вообще ваши родители?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться, и мотаю головой, пытаясь не вдохнуть резкий запах лежалого табака, человеческого пота и помоев.

— А как насчет предельно частных вопросов? Например, какое у вас любимое слово?

— Кутерьма. — Я решила соврать. Я ни за что не признаюсь Нэйтану, что мое любимое слово — влюблен. — Мне нравится, как шевелятся губы, когда его произносишь. Если я угадаю ваше любимое слово, вы перестанете шевелить губами?

— Разве это возможно? В мире столько разных слов.

— Донкихотский.

После того как мистер Белл прочитал сыну роман «Дон Кихот», Нэйтан целый год называл все вокруг донкихотским: начиная с липнущих к рубашке крошек и заканчивая мухами, которые не двигаются с места, пока на них не дунешь.

— Откуда вы…

— У вас по-прежнему шевелятся губы.

Нэйтан замолкает, но каждая черта его лица буквально кричит о неверии в происходящее. Мне никак нельзя возбудить подозрения.

— Просто угадала. Я же говорила вам, что читаю «Фокус», а вы слишком уж часто используете это слово.

Нэйтан останавливается у бледно-лилового дома в викторианском стиле. Если присмотреться, можно увидеть, что краска облупилась. Серые балки и наличники, похоже, когда-то были белыми (этот цвет в городе с железной дорогой часто становится причиной расстройств).

На террасу выходит то ли лепрекон, то ли человек — мужчина с крошечным носом. Он бросает на нас злобный взгляд, и зажатая в зубах сигарета повисает в углу рта, осыпаясь щепоткой пепла. Пока мы поднимаемся по ступеням, он с важным видом спускается нам навстречу, шагая шире, чем можно ожидать от человека такого роста.

— Желаю вам от души повеселиться с этой хорошенькой телочкой, — с резким ирландским акцентом произносит мужчина и разражается смехом.

«От души повеселиться…» — смысл фразы долетает до Нэйтана не сразу. Резко обернувшись, он собирается было догнать лепрекона, но я хватаю его за руку.

В дверях нас встречает женщина средних лет в полосатом платье. Покрытая тонким слоем пудры, ее белая кожа кажется еще светлее.

— Я вас узнала, — женщина обращается к Нэйтану. Голос ее скрипит, как старые штиблеты. — Вы очень понравились дамам, когда приходили в прошлый раз.

Нэйтан отрывает взгляд от удаляющегося лепрекона и, краснея, прочищает горло.

— Добрый вечер, мадам Делайла. Позвольте представить вам…

— Джо Куань. Мне нужно поговорить с Билли Риггсом.

Воспаленные прищуренные глаза мадам Делайлы внимательно изучают мое платье-абажур, а затем и мое лицо.

— Подождите здесь. — Она закрывает за собой дверь.

Дера стучит хвостом по крыльцу.

— Частенько тут бываете? — я не могу не задать этот вопрос.

Нэйтан хмурится:

— Я приходил сюда, чтобы провести расследование. Но толку от этого было немного.

Нэйтан переводит взгляд на дверь, на которой вырезаны два квадрата — более филигранная версия рисунка на дубе.

— Что символизируют эти кости? — спрашиваю я.

Нэйтан перекатывается с носков на пятки, и под его ногами возмущенно поскрипывают доски крыльца.

— Комбинация из четырех и пяти очков носит имя Джесси Джеймса.

— Преступника?

Нэйтан кивает.

— Его застрелили из сорокапятикалиберного пистолета. Билли уверен, что превзошел Джесси Джеймса.

— В благородстве?

Хоть Джесси Джеймс грабил поезда и совершал жестокие убийства, некоторые считают его народным героем, который раздавал добычу бедным.

— Джесси Джеймс был благороден, как Сатана в воскресный день, — усмехается Нэйтан. — Билли считает себя в разы коварнее.

На пороге снова появляется мадам Делайла.

— Он примет только мисс Куань.

— Но даму кто-то должен сопровождать.

— Если у нее хватает смелости заявиться к Билли Риггсу, она точно сможет постоять за себя.

— Я справлюсь. — В каком-то смысле я рада, что мне не придется посвящать Нэйтана в свои дела.

Нэйтан поворачивается так, чтобы женщине не было видно его омраченного беспокойством лица.

— Мисс Куань… — выговаривает он сквозь зубы.

— Просто Джо.

— Джо. Мне на ум приходит слово безумие.

— А мне — назойливость. Мадам, я готова.

Я вхожу в дом, и Нэйтан злобно смотрит мне вслед. Мадам Делайла захлопывает дверь прямо у него перед носом.

Мы сразу же попадаем в довольно просторную гостиную с барной стойкой в дальнем углу. Лица сидящих за ней людей разглядеть никак нельзя из-за тусклого света, но по их развязным манерам и по хриплому смеху ясно, что они пришли сюда не для того, чтобы играть в вист.

Мадам Делайла ведет меня по темному коридору. Служанки, главным образом чернокожие, в куда более откровенных платьях, чем носят горничные Пэйнов, разносят подносы с едой и напитками. Лица девушек безучастны — они привыкли не вмешиваться в чужие дела. Стены между дверями, узкими, словно женская талия в корсете, обклеены бархатными обоями. Смеющаяся девушка тянет в одну из комнат мужчину. Скорее всего, большую часть информации Билли собирает в стенах этого дома.

Мадам Делайла останавливается у комнаты под номером девять и стучится.

— К вам Джо Куань.

Дверь открывается, и я сталкиваюсь нос к носу с мужчиной. С таким скорбным выражением лица он вполне мог бы сойти за гробовщика. Он даже одет будто бы для похорон: на нем черный сюртук и брюки в черно-серую полоску.

— Кастет, впусти ее.

Мужчина отступает в сторону, и на меня устремляются глаза Билли Риггса — точь-в-точь грязные монетки. Билли никак нельзя отправить на похороны, да и на свадьбу, если уж на то пошло. Билли совершенно голый.

Двадцать пять

Милая мисс Ягодка!

Мой десятилетний сын слишком уж похож на своего отца, ленивого грубого мужлана. Упокой, Господи, его душу. Как мне вырастить сына достойным человеком?

Беспокойная мамаша

Уважаемая мамаша!

Пускай мальчик подметает крыльцо у каких-нибудь стариков. Забота о ближних — лучший подарок, который мы можем сделать себе сами. А потом Вам останется лишь научить сына не разбрасывать носки.

С наилучшими пожеланиями, мисс Ягодка

Билли Риггс принимает ванну. Из серой пены выступают холмы его изрубцованных коленей. Рыжеватые волосы липнут к лицу, словно мокрая лапша.

— Так-так-так. Видимо, позолота на моей двери оказалась безумно притягательной, — ухмыляется Билли Риггс, метнув в меня моей же дерзкой репликой. Взгляд Билли падает на единственный стул, поставленный прямо у ванны. — Садитесь, пожалуйста.

Я скольжу глазами по вещицам, выставленным вдоль стены: безглазое чучело совы, бутылки разного размера и несколько кукол, точнее, их головы. На приставном столике красуется дорогая на вид ваза с улыбающимся Буддой.

У меня внутри что-то вспыхивает. Я почти уверена, что Билли Риггс предстал передо мной в таком виде и в такой вычурной обстановке только затем, чтобы меня смутить. Я выгибаю спину. Раз уж я могу совладать с двухголовой дьяволицей Кэролайн Пэйн, то и этот водевиль с купанием я тоже вытерплю. Нужно идти до конца.

Я вытягиваю из горла как можно более раздраженные интонации мисс Ягодки:

— Я предпочитаю стоять.

Быть может, мне придется спасаться бегством.

Гробовщик-подручный становится у двери, скрестив ладони перед собой. На левой руке у него виднеется татуировка в виде подковы. Когда я работала у миссис Инглиш, женщины часто просили нас прикрепить к шляпкам подкову на удачу. Должно быть, помощник Билли Риггса суеверен. Костяшки правой руки у него обернуты железной лентой, мерцающей в свете лампы. Неудивительно, что его прозвали Кастетом. Он, наверное, надеется, что подкова с левой руки отвратит несчастье, которое может последовать после того, как он поработает правой.

Билли все сильнее буравит меня взглядом. С каждой секундой он глазами вытаскивает из меня информацию.

— Что вам нужно от Старины Джина?

— Я беру по пять долларов за вопрос.

Я пытаюсь сделать так, чтобы мои глаза не слишком расширились от изумления. Столько я зарабатываю за неделю.

— Откуда мне знать, что у вас есть нужная мне информация?

Билли Риггс хитро улыбается:

— Жизнь полна рисков. Так интереснее.

Вода мерно плещется о стенки ванны.

— Что ж, пяти долларов у меня нет. Но есть одна вещь, которая может вам пригодиться.

Наступает тишина — Билли Риггс замер в ванне.

Я достаю из кармана пузырек, который я наполнила ячменным отваром и закупорила воском.

— «Эликсир долголетия».

Билли приоткрывает рот, обнажая небольшую щель между передними зубами.

— Где вы это достали?

— Купила в магазине Баксбаума перед тем, как вы туда пришли.

Билли фыркает, мыльная пена смещается чуть в сторону, и я отвожу глаза.

— Но этот флакон стоит всего пятьдесят центов.

— Не стоит путать стоимость с ценностью, — я, как эхо, вторю словам, которые Билли произнес во время нашей последней встречи. — Насколько я помню, следующий привоз ожидается не раньше вторника.

На лицо Билли опустилось несколько чешуек пены. Он счищает их пальцем, будто бритвой. Шик! Шик! Проносящиеся мгновения кажутся мне скользкими и роковыми. Быть может, это я преувеличила ценность «Эликсира долголетия». Кастет пристально смотрит мне в глаза, и вдруг его взгляд уже не кажется мне таким безрадостным.

Стук в дверь.

— Вода.

Кастет отпирает дверь, и в комнату входит служанка с дымящимся ведром. Я думаю о том, чтобы сбежать, раз уже представился такой случай. Служанка быстро выливает содержимое ведра в ванну. Я уговариваю себя не сбиваться с выбранного курса. Не зря же я проделала такой путь. И в том, что в этой комнате таятся ответы, я уверена так же крепко, как и в том, что в ней есть вопросы.

Служанка уходит, и Кастет возвращается на свой пост.

— Так и быть, я отвечу на ваш вопрос, — объявляет Билли.

Протянув ему пузырек, я быстро отскакиваю.

— До дна! — подмигнув, произносит Билли. Он отдирает пробку и делает большой глоток. Тщательно ополоснув рот и проглотив эликсир, он снова закупоривает флакон и откладывает его на столик. Его взгляд на долю секунды задерживается на вазе с Буддой.

— Так вот, Старина Джин должен вернуть долг.

— Какой?

Билли Риггс моргает, и вода стекает с его длинных ресниц.

— Пять долларов за вопрос.

— Это совсем нечестно. Вы едва ответили на мой вопрос, да и я вам уже сказала, что пяти долларов у меня нет.

Лицо Билли расплывается в лукавой улыбке.

— На ваше счастье, я могу предложить несколько способов оплаты. Если желаете продолжить разговор, то за каждый ответ, что вы получите от меня, вы сами будете отвечать на мой вопрос. Очень просто, верно?

Так же просто, как играть в «Перекати пенни», если не знать, что монетки могут отскакивать.

— Я не желаю участвовать в ваших шантажистских интригах. Вы очерняете людей.

— Очернять — очень неудачное слово. Для меня нет никакой разницы. Черный, белый, красный, желтый — я открыт для всех. Если я задам вопрос, на который вы не захотите отвечать, наша беседа может закончиться в любой момент, согласны?

— Ладно, — отвечаю я натянутым тоном. — Что вы хотите спросить?

— Кто для вас самый важный человек на всем свете?

И зачем ему понадобилось это знать? Возможно, он хочет найти мои слабые места, чтобы потом начать меня шантажировать.

Я молчу, и Билли Риггс добавляет:

— Будьте осторожны. Я пойму, если станете лгать.

Я крепко сжимаю зубы. Билли уже в курсе, что я волнуюсь о Старине Джине, так что ничего нового он не узнает.

— Старина Джин. Теперь моя очередь. Но я хотела бы задать другой вопрос.

Мне нужно извлекать как можно больше информации из каждого ответа. Старина Джин уже говорил мне, что Шан — должник, а Билли только что подтвердил, что мой названый отец должен расплатиться за Шана. Но почему так происходит — мне неизвестно. Я могла бы сразу спросить, не приходится ли Шан мне отцом. Но я не хочу, чтобы Билли понял, что я этого не знаю. Перебрасывание информацией, как и борьба с двухголовой змеей, таит в себе много подводных камней.

— Зачем Шан обратился к вашему отцу?

Приподняв брови, Билли кивает, словно одобряет мой выбор вопроса.

— Он занял двадцать пять долларов, которые с учетом набежавших за все эти годы процентов превратились в триста.

У меня по спине ползет капелька то ли пота, то ли конденсата.

— Идем дальше. Недавно вас уволили из мастерской миссис Инглиш.

У меня по рукам пробегают мурашки.

— Откуда вы знаете?

— Если хотите получить ответ, дождитесь своей очереди.

— Нет, ответ мне не нужен. Не обращайте внимания.

Мне кажется, что надо мной смеется Будда.

— Это последнее предупреждение. Если бы я ответил, то вы остались бы мне должны.

Негодование стекает с моего лица до пяток и впитывается в пол. Я вспоминаю рисунок костей на входной двери, извещающий всех о коварстве Билли.

Он холодно улыбается:

— Чего вы боитесь больше всего?

— Оказаться загнанной в угол, — честно отвечаю я. Посмотрим, кто кого. Если Билли захочет подробностей, ему придется задавать мне вопрос, и тогда он должен будет ответить на мой.

Лицо Билли Риггса вдруг становится задумчивым, словно он понимает, что я имею в виду. Но разве такой болван может понять, каково это — быть пешкой на шахматной доске и двигаться строго по установленным правилам? Наверное, он просто-напросто мастерски научился не подавать виду, что попался на крючок.

Билли снова растягивает губы в насмешливой ухмылке. Он резко наставляет на меня пальцы, сложенные наподобие пистолета, напоминая, что наступила моя очередь.

— На что Шану нужны были деньги?

— На женщину, насколько мне известно.

Если Шан — мой отец, то может ли эта женщина быть моей матерью? Беседа становится утомительной, как будто я по одной собираю хлебные крошки.

Ухмыляющееся лицо Билли погружается за горизонт мыльной пены, но через минуту выныривает — мокрое, но по-прежнему ликующее. Билли смахивает воду со щек.

— Есть ли у Кэролайн Пэйн любовник? — задает он вопрос непринужденным тоном.

— Как вы смеете!

Да, Билли выуживает из меня информацию. Он уже навострился забрасывать леску в самую глубь пруда. Если я выдам Кэролайн, то продолжу спокойно спать по ночам. Но как бы я ни ненавидела Кэролайн, Билли Риггс вызывает у меня куда большее отвращение.

Он перекидывает руку через борт ванны, и вода крупными каплями стекает с его подергивающихся пальцев на пол.

— Я смею делать все, что мне хочется, когда угодно, где угодно и как угодно. И раз уж я только что ответил на ваш очередной вопрос, теперь вы должны ответить на два моих. Я вас предупреждал.

— Но «как вы смеете» по сути своей не является вопросом, — бормочу я.

Кастет с громким щелкающим звуком принимается растягивать пальцы, и Билли Риггс скалится.

— Кастет не любит узкоглазых. Думает, они приносят несчастье. Если ты не понимаешь, как играть по правилам, Кастет тебе объяснит.

— Ладно. — Я делаю шаг в сторону от Кастета. — Но… я хотела бы ответить на какой-нибудь другой вопрос.

— Эта девица ужасно нахальна. Что же, есть еще кое-что, чем ты можешь расплатиться.

Внезапно Билли встает, расплескав воду по полу. Он принимает позу Иоанна Крестителя, который только что окунулся в реку Иордан. Его мускулистая грудь напоминает коврик из спутанной рыжеватой шерсти.

— Я давно мечтал потрогать волосы китаянки.

Я почти потеряла дар речи. Мои волосы? Кастет скрещивает руки, ощупывая швы сюртука. На черном фоне резко выделяется вытатуированная подкова и обернутые медью костяшки, словно они готовы нанести удар.

Билли вылезает из ванны, и — будь прокляты мои глаза — из вымокшего комка рыжеватых волос выглядывает сморчок и два замшелых желудя. Билли неторопливо набрасывает халат, совершенно меня не стесняясь.

— Всего одно прикосновение.

Я буквально заставляю себя дышать. Если я намерена узнать, правда ли Шан — мой отец, мне придется дать этой помойной крысе надругаться над моими волосами. Если об этом кто-нибудь узнает, моя честь будет посрамлена! Вот только в чьих глазах? Мало кто в Атланте готов взять в жены китаянку, а холостяки из Огасты или из земель янки вряд ли об этом прознают. Да и волосы все равно неживые, так — приложение к телу. Я всегда могу их обрезать, если пожалею о принятом решении. Я развязываю ленты под подбородком. Затем деловито расплетаю косу и взмахиваю волосами перед Билли Риггсом, словно лассо.

Билли подходит ко мне. Хоть он и принял ванну, от него все равно исходит терпкий животный запах. Я делаю вдох, представляя прохладную реку, что плавно струится по поросшему травой оврагу, в котором не растет ни единого гриба.

В дверь стучат.

— Вода, — слышится сиплый женский голос.

— Проваливай, — рявкает Билли. Он протягивает руку, и вот уже чумазые пальцы скользят по изгибам моей косы. С губ Билли срывается тихий стон. Сморчок, что удивительно, не увеличился и на долю дюйма, и я начинаю догадываться, для чего Билли понадобился «Эликсир долголетия».

— Хватит! — Я тяну косу на себя.

Но Билли не отпускает, и у нас начинается перетягивание каната на ближней дистанции. Вдруг Билли оказывается ко мне слишком близко: голова склонена набок, из открытого мокрого рта до меня доносится горячее дыхание. Не раздумывая я прижимаю внешний край ботинка к голой ноге Билли — это коронный прием Молотка. Билли Риггс, чертыхаясь, выпускает мою косу.

Кастет отходит от двери, и блеск обернутых медью костяшек затмевает собой подкову на левой руке. Я хватаю вазу с Буддой и бросаю ее Кастету. С соперником нельзя бороться; его надо кормить. Кастету удается поймать вазу, но она выскальзывает у него из рук. Громкий и, кажется, дорогостоящий треск убеждает меня в том, что ловить фарфор, когда у тебя на руке кастет, не так-то просто. Я протискиваюсь мимо Кастета и, распахнув дверь, влетаю в… Нэйтана.

Дера с рыком бросается на Билли. Тот отскакивает, оставив Деру с огромным куском халата во рту. Нэйтан тянет на себя поводок; по мере того как он разбирается в происходящем, лицо его становится все мрачнее.

— Что здесь происходит? Вас следовало бы арестовать! — сверкнув зубами, громогласно вопрошает Нэйтан.

— Какой отважный газетчик. Но мисс Куань сама ко мне пришла, — злобно отвечает Билли. Он одаряет нас с Нэйтаном убийственным взглядом. — Наверное, в следующий раз уже я должен наведаться в ее укромное убежище.

Эхо, которым отдается во мне слово убежище, заглушает лай Деры. Неужели Билли знает, где я живу?

Я, словно в тумане, вижу, что серый комок шерсти на месте Деры снова и снова пытается вырваться вперед.

От шума, пара и непристойного вида Билли меня начинает мутить. Если я проведу в этой комнате еще одну секунду, меня стошнит. Я плетусь в сторону коридора и едва не запинаюсь о собственную шляпку. Дрожащими пальцами я поднимаю ее с пола.

— Если я узнаю, что вы оскорбили мисс Куань, вам придется иметь дело со мной, — сквозь гомон прорывается голос Нэйтана. — Вы увидите свое имя на первой полосе.

Я бреду мимо горничных, путаясь ногами в мягком ковре. Мимо меня пробегает женщина в капюшоне, и ее фигура кажется мне знакомой. В нос ударяет мерзкий запах сирени. Лица женщины я рассмотреть не успела, поэтому продолжаю продвигаться к выходу, переставляя ноги так быстро, как только могу.

Двадцать шесть

— Надо было спустить Деру на этого земноводного мерзавца. Надо же, вздумал принимать ванну! Боже мой, вы бледнее листа бумаги.

— Я уже почти пришла в себя.

Я вдыхаю тлетворный воздух Коллинз-стрит, который, однако, кажется мне более свежим, чем воздух в борделе Билли Риггса.

— Нет, неправда. Он не причинил вам вреда? Я, кстати, неплохо дерусь на кулаках.

Остановившись, Нэйтан в четвертый раз оглядывается на дом в викторианском стиле.

— Нет. Со мной все в порядке.

Обхватив живот руками, я несусь дальше и вспоминаю, как Нэйтан однажды сломал кому-то нос, когда завязался спор о том, как лучше писать: картофель или картошка.

Нэйтан подстраивается под мой быстрый шаг.

— Вы в беде? Я могу как-то помочь? Это вопрос денег? Мы с родителями знаем кое-кого из чиновников.

Я качаю головой. Нельзя, чтобы Нэйтан узнал о том, что мы живем в подвале его дома, пусть даже он и способен убедить сильных мира сего похлопотать за таких отбросов, как мы со Стариной Джином. Да и потом, если Билли известно, где меня найти, то игра, вероятно, уже окончена.

Нэйтан был прав. Ради выигрыша в одном коне я пожертвовала всей партией.

Я пинаю огрызок сигары к обочине и осаживаю свои мрачные мысли. Старина Джин всегда говорит, что, если на земле творятся невзгоды, нужно смотреть вверх. Переменчивое небо служит нам напоминанием о том, что ни одна напасть не длится вечно. Сегодня небо похоже на темное озеро, в котором плывет персик заходящего солнца. Я вспоминаю сказку о сыне земледельца, который отдал русалке персик — приманку для летучих мышей, приносящих удачу.

Дера легонько толкает меня, чтобы я нечаянно не наступила на разбитую бутылку.

Старина Джин сказал, что история еще не закончена. Я предположила, что урожай погиб, но что стало с отцом и сыном? Жизнь продолжается, не так ли? Конец наступает лишь тогда, когда тебе в лицо летит земля с лопаты. А пока этого не происходит, мы продолжаем сажать и сеять, сеять и сажать.

Я почти не замечаю, как Нэйтан кладет мою ладонь себе под локоть. Прошагав Коллинз-стрит до конца, мы оказываемся на перекрестке пяти дорог, который еще до войны был центром города-пирога, ведь здесь сходились тропы поселения индейцев криков. Мы вливаемся в поток пешеходов, который бурлит вокруг артезианской скважины высотой в семьдесят футов, и сворачиваем на дорогу, ведущую к типографии.

— Какой же он паразит! Ни одно знание мира не стоит так дорого, — ворчит Нэйтан. В его голосе слышится мольба. — Прошу вас, скажите, чем я могу вам помочь. — На смену мольбе приходит ярость. — Как же мне хотелось завязать этого червя узлом.

Когда до типографии остается пройти совсем ничего, я останавливаюсь у лавки с товарами для лошадей. До меня доносится запах кожи и сена.

— Мистер Белл…

— Нэйтан. — Его лицо разглаживается, а теплый уверенный взгляд приковывает меня к месту. — Я знаю, где подают отличное рагу из говядины. Оно успокаивающе действует на нервы.

— Я хочу извиниться за то, что из-за меня вы увековечили ложь на бумаге.

— И на вкус рагу просто замечательное. И картофель с морковью нарезаны такими аккуратными ломтиками…

— Я о статьях мисс Ягодки. Вы имеете полное право больше никогда их не публиковать.

— Нет уж. — Нэйтан поправляет воротник свободного полупальто, которое слегка перекосилось — так крепко я держалась за руку спутника. — Конечно же мы будем их публиковать. Если вы, разумеется, хотите писать и дальше.

— Да, хочу, — слишком поспешно отвечаю я. — Я…

— Нэйтан? Джо?

У меня глаза вылезают из орбит. На другой стороне улицы из светло-зеленого экипажа с золотой эмблемой магазина красок вышла Лиззи Крамп. Возница подает руку еще одной женщине — судя по цвету волос и глазам с тяжелыми веками, это мать Лиззи. Лиззи широким шагом направляется к нам, и женщина неотступно следует за ней.

На голове у Лиззи прелестная шляпка из пурпурного фетра. Точь-в-точь недоделанная изящная шляпка, которую я оставила в мастерской. Сзади на шляпке красуется пучок перьев, закрепленный бесконечным узлом, — вот только в нем пропущена одна петелька. Миссис Инглиш украла мою идею!

— Здравствуй, Лиззи, — выдавливаю я.

— Добрый вечер, миссис Крамп, добрый вечер, Лиззи. — Нэйтан обращает на меня изумленный взгляд. — Вы знаете друг друга?

— Джо раньше работала со мной у миссис Инглиш. Она первоклассная модистка. — Лиззи кошачьим движением выставляет вперед ногу в остроносом сапоге.

— Правда? — Глаза Нэйтана скользят по моей позаимствованной шляпке, в которую мне хочется спрятаться, как в черепаший панцирь.

— Да, — еле слышно отвечаю я. — А что такого?

— Я приехала, чтобы сказать тебе, какого цвета у меня будет наряд на скачках. Помнишь, мы это обсуждали?

— Конечно. Цвет наряда. Ах да, точно. Я осознал, что из меня выйдет не лучший компаньон: я буду слишком занят репортажем со скачек. Если вы пригласите кого-то другого, я отнесусь к этому с полным пониманием.

— О! — Лиззи замирает на месте и кусает себя за палец. Я почти вижу, как ее мысли встают на свои места. — Нет, я не хочу приглашать никого другого. И мне давно уже хотелось посмотреть на репортера в работе.

— Отлично.

Взгляд Нэйтана снова устремляется ко мне, но на этот раз за ним следует взгляд миссис Крамп. Ноздри ее острого носа колышутся, словно она к чему-то принюхивается, а натянутая улыбка жухнет, как залежалая кожура какого-нибудь фрукта.

— Ах да, вот новая реклама от миссис Инглиш. — Лиззи протягивает Нэйтану листок бумаги, который достала из перчатки. — Дела неожиданно пошли в гору. Миссис Инглиш думает, что это все благодаря вашей новой колонке советов, и поэтому создала вот такую особую модель «Мисс Ягодка» для «независимых женщин». — Лиззи склоняет голову, демонстрирую свою шляпку. — Сейчас она продается по специальной цене — три доллара.

Будь эта ситуация чуть более курьезной, мы могли бы наварить куриного бульона на весь город.

— Как тебе, Джо? Я сама ее сшила.

— Ее сшила ты?

Легкий ветерок далеко разносит смех Лиззи.

— Почему ты так удивляешься? Я сперва сколола ткань булавками, как ты учила, и это заметно облегчило работу. Миссис Инглиш сказала, что я могу добиться больших высот, если продолжу в том же духе.

— Это чудесно. — Слова вылетают изо рта с трудом, будто отлиты из свинца. Мне следовало бы порадоваться за Лиззи, но у меня на это нет сил — моя душа потемнела и стала рыхлой, как яблоко в январе.

Миссис Крамп пристально осматривает мою косу и вдруг выпрямляется.

— Но откуда вы, мистер Белл, знаете это… создание?

— Джо — моя коллега. — Нэйтан снимает фетровую шляпу, и от этого волосы у него на голове становятся дыбом и не укладываются обратно, хоть Нэйтан и проводит по ним рукой.

— Коллега?

Лиззи игриво ударяет мать по острому плечу.

— Ах, мама, Джо прекрасно говорит по-английски.

— Боюсь, мне пора идти, — с бойкостью мисс Ягодки произношу я. Если боя удалось избежать, ты уже победил.

— Но мы еще не закончили нашу… встречу, — замечает Нэйтан.

Лицо миссис Крамп вытягивается, и теперь на нем выделяется только нос. Ее дочь по-прежнему улыбается, радуясь, что получила от меня комплимент по поводу шляпки. Лиззи вылеплена из более мягкого теста, чем ее мать, — не то что Кэролайн.

Я киваю Нэйтану:

— Мы с вами все обсудили, мистер Белл.

Не глядя Нэйтану в глаза, я наклоняюсь, чтобы погладить Деру. Нагнувшись к шелковистому уху овчарки, я шепчу:

— Спасибо, что спасла меня.

С такого расстояния мне наконец удается рассмотреть глаза Деры, которые мягко поблескивают, будто расплавленный воск, как и у ее хозяина.

Затем я быстрым шагом ухожу прочь, стирая себя из жизни Нэйтана, — так кусочек резины стирает карандашный штрих. Мне нельзя влюбляться в Нэйтана Белла. Между нами проведена слишком жирная черта.

Лиззи все равно уже предъявила свои права на его сердце, и все складывается так, как должно. Наверное, я испытываю к Нэйтану братскую привязанность, а не романтические чувства. Как тогда, когда Нэйтану было двенадцать, а мне десять и он столько раз пропел песенку про индейку в соломе, что я была готова прокричать ему, чтобы он наконец пристрелил несчастную птицу. Я обращаюсь к старым чувствам, отгоняя новые.

Подол ночной рубашки бьется о мои ноги, пока я, как по ипподрому, медленно брожу вокруг стола-катушки. Шан взял заем в двадцать пять долларов на женщину и не вернул его. А может, загадочное письмо написала эта женщина? И Шан уехал из-за нее? Я вдруг вспоминаю, что до сих пор не знаю наверняка, приходится ли Шан мне отцом. Как я ни старалась получить ответы, вопросов стало только больше.

Занавеска, отделяющая мою половину, отдернута, и мне ужасно хочется достать кляп из переговорной трубы. Но я не останавливаюсь. В последнее время я все чаще чувствую, что, подслушивая, вероломно вторгаюсь на территорию Беллов. Когда я была маленькой, Беллы давали мне то, чего не мог дать Старина Джин: они посвящали меня в тонкости американского образа жизни, и поэтому я не так остро ощущала себя чужестранкой у себя на родине. Но с ними, как и со Стариной Джином, мне однажды придется расстаться. Особенно с Нэйтаном.

Чтобы не протоптать в полу канаву, я достаю сигарную коробку с обрывками и отрезками шелковых шнуров, которые купила у миссис Инглиш за пенни, и сажусь на перевернутый цветочный горшок. Быть может, вязание узлов хоть немного меня успокоит.

На улице наконец-то теплеет, и магазин Баксбаума просыпается от зимней спячки. У меня на душе становится радостно, когда я вижу, что Робби стоит за прилавком и отсчитывает сдачу покупательнице. За ней выстроилась небольшая очередь из чернокожих, желающих пробить товар.

— Когда изобретут самомоющие швабры, я первая прибегу к вам с деньгами, — произносит женщина, складывая монетки в кошелек.

— Они существуют уже давно, миссис Уивер. Называются коты. — Тут Робби замечает меня. — Доброе утро, Джо. Подожди немного, я скоро подойду.

— Конечно, Робби. — Я принимаюсь набирать нужный мне товар: ячмень, крекеры, мазь для моих загрубелых рук, кусок мыла, немного коровьего гороха и топор взамен нашего заржавевшего. К тому же надежное оружие под рукой никогда не помешает. Не приведи господь, мне придется им воспользоваться.

Робби обслуживает всех покупателей, и я подношу ему набранный товар. Робби оглядывается по сторонам — нас никто не может услышать? — и тихо говорит мне:

— У этих Пэйнов семь пятниц на неделе. Они снова вызвали Ноэми, представляешь? Утром Этта Рэй позвонила пастору Харкнессу, и тот передал нам ее слова — вся община слышала.

— Какое счастье, что они приняли верное решение. Ноэми вернется?

— В августе ведь по-прежнему тридцать один день? Вот и Ноэми все так же надеется выкупить велосипед. Она даже забрала доллар, который я хотел поставить на Воскресного Сюрприза. Мне уже и развлечься нельзя.

— Велосипед тоже отличное развлечение.

Робби одаряет меня взглядом, способным раздробить стекло.

— Ты с ней заодно. Кстати, тебе случайно не нужна швабра? У нас сегодня скидка на товары для уборки.

— Спасибо, но нет. А у тебя отлично получается торговать.

— Оказывается, от меня в магазине тоже есть прок. Мистер Баксбаум сейчас решает, стоит ли брать меня в штат. Надеюсь, мне повезет.

— Очень рада это услышать. Надеюсь, скоро и у меня будет повод подарить тебе ополаскиватель для рта.

Робби кивает чернокожей женщине в ярко-желтой шляпке. Покупательница рассматривает ткани.

— Рад встрече, миссис Томсон.

Женщина кивает в ответ.

— Это все? — спрашивает Робби, сложив мои покупки в сумку.

— Вообще-то нет. — Я достаю из кармана узлы, которые связала вчера вечером. — Сможешь показать их мистеру Баксбауму? До украшений, которые вы продаете, они, конечно, недотягивают, но вдруг…

— Очень красиво, Джо. — Робби вертит в руках один из узлов. — Вот этот похож на бабочку.

— Это сокол, я сплела его для Ноэми. Символ прозорливости.

— Ей очень понравится. Сколько ты просишь за работу?

— Восемь центов штука, если мистер Баксбаум обеспечит меня шнурком.

— Бери по десять центов. Твои украшения стоят этих денег.

— Спасибо, Робби.

— Пожалуйста.

На кресле-качалке у выхода высится стопка экземпляров воскресного «Фокуса». Увидев, что в свежем выпуске напечатали статью «Обычайки», я наполняюсь материнской гордостью. И беспокойством. А что, если публика плохо примет эту статью и читатели восстанут против мисс Ягодки? Это пагубно скажется на газете. И та часть меня, которой было что сказать миру, окажется совершенно беззубой. Они исчезнут, словно изморозь от дыхания весеннего дракона.

Двадцать семь

В понедельник Ноэми нигде не видно, и замещающая ее немка в три счета управляется с кухней: три щепотки соли сюда, разбить три яйца туда и здесь три раза стукнуть ложкой о край кастрюли. Надеюсь, завтра Ноэми вернется, иначе я начну вальсировать. Я могла встретиться с ней сегодня на собрании суфражисток, но я так и не решила, идти или нет. Есть вещи, которые не стоят такого унижения.

В день моего тринадцатилетия, незадолго до того, как миссис Пэйн меня уволила, мне до смерти хотелось попробовать кока-колу — новинку, которую продавали в аптеке Джейкоба и которая наделала столько шума. Мы видели, что в аптеку пускают чернокожих, и тоже решили испытать удачу. С двумя монетами по пять центов в кармане (мы захватили их из ботинка с деньгами) Старина Джин помог мне усесться на высокий табурет, ведь тогда я только начала носить длинные юбки. Но продавец замахнулся на Старину Джина тряпкой.

— Китаезам кола не положена.

Какая-то женщина рассмеялась, и через мгновение мне казалось, что над нами потешается вся аптека. У меня до сих пор горит лицо при воспоминании о том дне.

Помогая Кэролайн одеться на послеобеденную прогулку, первую с тех пор, как произошел перцовый казус, я не могу не задать ей вопрос:

— Мисс, прочли ли вы последнюю статью мисс Ягодки?

Я так и не узнала, как читатели приняли «Обычайки».

— Вот еще, буду я тратить время. Эта мисс Ягодка — настоящая зазнайка. Я таких на дух не переношу.

Придется подождать и, возможно, даже навестить Нэйтана. Я поклялась, что больше не буду подслушивать, но что такого, если в дверь Беллов постучится мисс Ягодка, то есть Джо Куань, раз уж мою личность раскрыли? Ведь это все на благо общего дела.

На улице Старина Джин неспешно ходит от Картофелины к Фредерику и обратно. Лошади преданно вытягивают к нему шеи. Мое сердце кажется мне воробышком в гнезде, сплетенном из эмоций, что возникают у меня, когда я смотрю на старика: любовь, досада, благодарность и уязвимость вперемешку с тревогой. Старина Джин может заглянуть во все закоулки, которых в Атланте хватает, но он потратит не один год, собирая триста долларов по центу. Мы со Стариной Джином встречаемся взглядами: под его черными, как типографская краска, глазами появились темные круги. Ему пора отдохнуть.

Кэролайн ковыряет засохшую корочку на лбу. Ее красное раздутое лицо теперь покрыто розовыми чешуйками.

— Да чтоб тебя!

— Мисс, все в порядке?

— Ясно же, что нет. Жди здесь.

Кэролайн торопится обратно к дому. Наверное, хочет получше умаслить лоб.

Старина Джин держит Картофелину за поводья, чтобы мне было удобнее садиться.

— Спасибо, что присмотрела за домом, дочка. Как поживаешь?

Я прикусываю язык, который уже готов разболтать все о долге в триста долларов. Старина Джин очень огорчится, если узнает, что я ходила к Билли Риггсу, тем более в компании Нэйтана Белла. Восстановить утраченное доверие так же трудно, как вскарабкаться на гору гравия. С другой стороны, что есть гора гравия по сравнению с бездонной долговой ямой? Нам нужно найти решение, но под доносящиеся из коридора шаги Кэролайн сделать это невозможно.

— Отлично. А ты?

— Неплохо.

Старина Джин склоняет голову, будто прислушиваясь к невысказанным словам. Я стараюсь не встречаться с ним глазами, словно от этого треснет моя броня и все мои темные тайны выплеснутся наружу.

Кэролайн выходит из парадной двери. В ее облике ничего не поменялось. Над лицом Кэролайн нависают поля черной шляпки. Видимо, головной убор отражает настроение моей госпожи. Глядя на Кэролайн в амазонке свинцового цвета, я задумываюсь о воронах — о самых хитрых птицах, которые, как известно, бесстрашно нападают на своих более крупных собратьев.

— Поехали. Меня ждут, — едко бросает Кэролайн, как будто опаздываем мы не из-за нее.

Едва выехав за ограду поместья, мы замечаем, что нам навстречу летит всадник на вороном коне.

Кэролайн натягивает вожжи.

— Мерритт!

Амир бодрым шагом приближается к нам, и его грива реет на ветру, как черный дым паровоза. В отличие от коня наследник Пэйнов далеко не свеж. Спина сгорблена, словно крепкие плечи стремятся друг к другу, а голова склонена набок.

— Здравствуйте, дамы. Отличный день для прогулки, не так ли? — Мерритт пытается натянуть озорную улыбку, но она выходит кислой, как сыворотка, отжатая через марлю.

— Что с тобой случилось? — спрашивает Кэролайн.

— Кажется, мне опалили сердце.

Картофелина, готовая броситься вперед, нетерпеливо перебирает ногами.

— Что ты имеешь в виду?

— Его облили спиртом и подожгли.

Кэролайн поднимает глаза на крону магнолии, под которой мы стоим.

— И кто это сделал?

— Благородная Джейн Бентли из Бостона. Она разорвала нашу помолвку. Видимо, она поклонница мисс Ягодки. Она заявила, что предпочитает остаться старой девой, чем всю жизнь быть прикованной к зануде.

Я закашливаюсь, поперхнувшись собственной слюной. Кэролайн, раздраженно фыркнув, отводит Фредерика от меня, будто боится заразиться.

— Это к лучшему. Джейн пользовалась дурной репутацией. И что все так восхищаются этой мисс Ягодкой?

Мерритту наконец удается улыбнуться искренне.

— А что, сестренка, ты ей завидуешь?

— Ты просто невыносим! — возмущенно восклицает Кэролайн.

— Мне жаль, что ваша свадьба расстроилась, сэр, — обращаюсь я к Мерритту.

— Отец от меня отречется.

— Он бы не хотел, чтобы вы были несчастны в семейной жизни.

Мерритт отгоняет от себя стайку мух.

— У моего отца бумажная фабрика, а у отца Джейн лесопильня. От этого разрыва страдаем не только мы с невестой. В теории мнение мисс Ягодки имеет право на существование, но на практике ее идеи совершенно бесполезны для таких людей, как мы. Семейная жизнь может быть счастливой, если брак выгоден для обеих сторон, — Мерритт наверняка повторяет слова, слышанные от отца. — Да и Джейн была не так уж и плоха.

Полагаю, Джейн Бентли не сказала бы такого о Мерритте Пэйне.

Мерритт накручивает поводья на запястье и отвешивает поклон.

Я трогаюсь вслед за Кэролайн, размышляя, есть ли что-то общее между уязвленным самолюбием и разбитым сердцем и затягиваются ли раны быстрее, если понимать разницу между этими явлениями. Мисс Ягодка совершенно спокойна за Мерритта. Деньги вкупе с приятной внешностью и молодостью способны открыть любые двери.

Приминая траву и распугивая ворон, Картофелина с легкостью догоняет Фредерика. Кэролайн, кажется, и не замечает, что я еду позади нее. Она теребит кружевной воротничок, то поднимая его, то разглаживая: из чопорной старушки она превращается обратно в барышню. Шляпка Кэролайн поворачивается то к особнякам по правую руку, то к зарослям травы по левую, то ныряет под сосновые лапы. Наверное, она ищет мистера К., но зачем ему прятаться под деревом?

— Мистер К. справлялся о вашем здоровье?

— С чего бы он стал это делать?

— Вы пропустили, кхм, встречи в четверг и пятницу. Это могло его встревожить.

— Он слишком осторожен, чтобы заявляться ко мне.

— Почему же сразу «заявляться»? Может быть, он послал вам записку. Или взобрался по стене к вашему окну.

Второе предположение я выдвигаю ради шутки, но, кажется, Кэролайн на долю секунды задумывается над ним.

— Нет, он не делал ни того ни другого. А твоя прямота здесь совершенно неуместна и нежелательна.

Секунд пять мы едем под игривое перестукивание четырех пар копыт.

— Как скажете. Просто мне подумалось, что, если фальшивая возлюбленная мистера К., то есть мисс Солтворт, сыграла злую шутку с его истинной возлюбленной, то есть с вами, он должен забеспокоиться. Или даже растревожиться, — выпаливаю я не задумываясь. Почему-то я вдруг дала волю словам. Быть может, потому, что понимаю: на этом месте я продержусь ровно до тех пор, пока Старина Джин не найдет мне мужа. Или моими устами говорит мисс Ягодка. С каждым днем я все чаще замечаю у себя ее интонации.

— Помолчи, или я сама заткну тебе рот, — шипит на меня Кэролайн.

Наконец мы подъезжаем к водопою, и, пока Фредерик пьет, Кэролайн, смотрясь в воду, приглаживает непослушные волосы и трет себе щеки. А потом она уходит вдаль по тернистому пути, по которому ступало столько влюбленных с надеждой в сердце.

На этот раз я направляю Картофелину не к лугу Шести шагов, а к Пидмонт-парку, на север Атланты. Пусть хотя бы одна из нас сегодня идет куда душе угодно. Может, нам удастся одним глазком посмотреть, что происходит на ипподроме.

Запах скошенной травы и свежевскопанной земли поднимает волну приятных воспоминаний. Почти сразу же после того, как миссис Пэйн меня уволила, Старина Джин решил сходить на выставку в Пидмонт-парк. С начала войны она стала крупнейшим событием в Атланте. На выставку пускали только белых. Что касается цветного населения, исключение делалось лишь для слуг, поэтому я надела серую юбку и черный пиджак, а Старина Джин — повседневный наряд конюха. Мы принесли ведра с цветами, как будто нам нужно было их кому-то доставить. Если делать вид, что знаешь, куда идешь, можно обдурить немало людей, особенно если вокруг царит суета.

Стреляли пушки, играли оркестры, а в выставочных залах было представлено все лучшее, что есть в Атланте, — от животных и сельскохозяйственных инструментов до электромеханических швейных машин и фонографов. Я даже видела, как Френсис Фолсом, жена президента Кливленда, покупает фигурку орла, вырезанную из местной марганцевой породы. Френсис Фолсом обернулась, почувствовав мой пристальный взгляд, и я достала из ведра цветок.

— Пусть эта хризантема принесет удачу в ваш дом.

Женщина взяла цветок.

— Китаянка разговаривает как настоящая южанка. Похоже, в Атланте и вправду есть все.

Пидмонт-парк — это два акра земли в форме конуса, изрезанные множеством тропинок и почти не засаженные деревьями, что поразительно для такого зеленого города, как Атланта. Здесь же проходят встречи клуба любителей верховой езды.

Мы подходим к парку с запада, не только чтобы оказаться поближе к ипподрому, но и чтобы не проезжать мимо зданий у главного входа, где нам, скорее всего, будут не рады. Сзади к нам подъезжает экипаж, и я, пригнувшись, натягиваю шляпу на лоб.

Мимо по направлению к трибуне, которую от нас отделяет сотня футов, пролетает несколько однолошадных экипажей. За трибуной начинается трасса в милю длиной.

Чернокожий мужчина в белой рубашке и запачканных травой брюках толкает вдоль ухоженной дорожки газонокосилку. Машинка оставляет за собой поразительно ровную линию. Стоящий неподалеку парнишка сгребает скошенную траву в кучки.

Мужчина проходит дорожку до конца и, остановившись, утирает лицо носовым платком. Заметив нас с Картофелиной, он прикладывает руку к полям соломенной шляпы.

— Все краше и краше.

Я в замешательстве останавливаюсь, но вдруг понимаю, что речь о Картофелине.

Кобыла издает радостное ржание, и я подвожу ее ближе к мужчине.

— Добрый день. Мы с вами знакомы?

— Я Лео Портер, а это мой сын Джозеф.

Парнишка (ему на вид лет десять или одиннадцать) вытягивается в струнку, выпятив грудь и поставив грабли рядом с собой, как байонет. На щеках у него еще осталось немного детского жирка, а на плоскую шапочку можно без опаски ставить бутылку.

— Всегда приятно встретить человека по имени Джо, хоть его и зовут Джозефом. Я Джо Куань.

— Здравствуйте, мисс.

— Вы, наверное, дочь Старины Джина? — произносит мужчина. Правый глаз у него слегка косит, поэтому я стараюсь смотреть на левый. — Он рассказывал, что вы отличная наездница.

— Я училась у лучших.

Но что Старина Джин здесь делал? Наверное, приводил лошадей потренироваться на широких дорожках. И с ним, конечно же, приходил Джед Крикс или мистер Пэйн. Неудивительно, что Картофелина знает дорогу.

— Сегодня на ипподроме много желающих потренироваться или поторговаться. Пробраться тайком не получится. Придется подождать до вечера, когда все разойдутся. Ну как обычно.

Как обычно. Значит, Старина Джин прокрадывался на ипподром? С возрастом он стал смелее, но я вдруг начинаю подозревать, что у него немного запылились извилины. Быть может, он приезжал сюда, чтобы накататься всласть. Здесь хотя бы ровные дорожки — не то что на лугу Шести шагов, где в темноте любой может потерять равновесие. Вряд ли Старина Джин приходил сюда ради торговых дел, ведь нет лучше лошади, чем добрая, резвая Картофелина.

«За эту быстроногую красотку можно получить кругленькую сумму, если Старина Джин захочет ее продать», — звучит у меня в голове приветливый голос Мерритта.

Внезапно у меня отказывают ноги. А что, если Старина Джин решил продать Картофелину? Это могло бы объяснить, зачем он ездит сюда после работы и почему в последнее время он так жизнерадостен. Наверное, он встречался с возможными покупателями, показывая им Картофелину во всей красе. За такую лошадь, безусловно, можно просить немалые деньги. Может, даже триста долларов. Старина Джин знает, что я буду против, если он посвятит меня в свои планы. Ведь Картофелина — часть нашей семьи.

Я сжимаю бока кобылы, и она вот-вот унесет меня прочь.

Заслышав приближающийся стук копыт, мистер Портер бросает взгляд мне за спину. Когда всадник проносится мимо, у меня отваливается челюсть.

Мистер Портер негромко присвистывает — наверное, его изумила масть коня, но мой взгляд прикован к ездоку. На ветру развевается подол рубашки мистера К., торчащий из-под облегающего пиджака. Закатанные рукава обнажают загорелую кожу рук, которые двигаются в ритме рыси.

— Наверно, опаздывает на тренировку, — произносит мистер Портер.

Под кожаным шлемом мистера К. (так этот головной убор называла миссис Инглиш), с помятой тульей и загнутыми кверху полями, виднеется царапина, пересекающая гладкую щеку. Готова поспорить, что знаю, чьи пальцы оставили этот след.

— Простите, мне пора.

Двадцать восемь

У водопоя Кэролайн нет, поэтому, дав Картофелине напиться, я направляю ее в сторону кладбища.

Найти Кэролайн нетрудно. Я просто еду на тухлый запах запретного плода. А еще мне помогают всхлипывания, которые эхом отдаются в склепе семейства Инноченти. Каменные ангелы не теряют духа, хоть на их долю выпали обязанности, о которых их не предупреждали, когда они нанимались на службу. Привязанный под тяжелыми ветвями тсуги Фредерик стоит неподвижно, словно шахматная фигура. Он поворачивает голову, только заслышав ржание Картофелины. Я привязываю кобылу у соседнего дерева.

Кэролайн рыдает внутри склепа, опустившись на колени на одну из двух каменных скамеек. Жакет, шляпка и перчатки беспорядочно разбросаны на второй скамейке, к которой обращены блестящие, как скрипка, ботинки Кэролайн. Растаявшие свечи в алькове на дальней стене теперь представляют собой бесформенную массу. Мраморный саркофаг мог бы вместить целую семью скелетов, но лежать на нем сверху, должно быть, не очень удобно.

Кэролайн поворачивает ко мне рябое, мокрое от слез и соплей лицо.

— Уходи.

Каменная скамейка охлаждает мою пятую точку и заодно мой пыл. Я пытаюсь припомнить все, за что так не люблю Кэролайн, но это так же бессмысленно, как обсасывать косточку, потерявшую вкус. Тяжело вздыхая и стеная, Кэролайн наплакивает на целый доллар, но по мере того, как ее кошелек пустеет, она переходит на икоту по пять центов и поскуливания по пенни.

— Вы птица слишком высокого полета для такого подлеца, как мистер К.

Кэролайн, нахмурившись, сжимает мокрые руки.

— Конечно же я это знаю. У этого человека ничтожное состояние, а голова пуста, как и все его обещания. Глупых мужчин я ненавижу даже больше, чем глупых женщин.

— Зачем же тогда тратить на него слезы?

— Затем. — Кэролайн переводит взгляд на саркофаг, вытянув голову, словно стервятник. Ее нижняя губа начинает дрожать. — До Эдварда дошел слух, что у мамы был роман на стороне. — В голосе Кэролайн все громче звучат истерические нотки. — Что у нее внебрачная дочь.

— Кто — вы?

— Нет, Мерритт. Я, конечно! Эдвард сказал, что в свете такого скандала никогда не сможет со мной обручиться.

— Но вы же не хотите за него замуж.

— Не хочу. Но если пойдет молва, никто другой не захочет брать меня в жены.

— Мне казалось, вы вообще не хотите замуж.

— Сейчас не хочу, но что, если я изменю решение?

— Думаю, вам лучше держаться подальше от людей, которые строят семью на таком шатком основании. — При воспоминании о трусливом мистере К., который несся к ипподрому после того, как нанес Кэролайн страшный удар, даже мне становится не по себе. — Думаете, он сам распустил эти слухи?

Кэролайн качает головой.

— Ты переоцениваешь Эдварда. Он сказал, что получил информацию из проверенного источника.

Кто может обладать такой информацией? У меня в голове всплывает образ фигурки в капюшоне, которая прошмыгнула мимо меня в коридоре борделя Билли Риггса, и все другие мысли останавливаются. От женщины пахло сиренью. Я тогда была в большом смятении и не распознала в ней Мелли-Ли Солтворт. Говорят, щепотка соли может перебить сладость от целого кусочка сахара, и в случае с мисс Солтворт это оказалось правдой: расчетливые люди добиваются в жизни большего, чем добряки. Авантюра с кремом Кэролайн была лишь первым шагом. Решив купить информацию о Кэролайн, мисс Солтворт поступила очень умно, ведь так она одержала победу, избежав публичной битвы, в которой наверняка проиграла бы.

— А что, если это правда? — Кэролайн вдавливает пальцы в виски. — Если отец узнает, он от нас отвернется.

Кэролайн закрывает глаза, и из-под век выкатывается новая порция слез.

— Нет. Мистер Пэйн не допустит, чтобы вы оказались в беде. Вы его гордость. Помните, как он нанял специальный отряд, чтобы мальчишки точно не посмели явиться на пикник в честь вашего четырнадцатого дня рождения?

Кэролайн шмыгает носом.

— Все равно что заставить стаю лисиц охранять курятник.

— Помнится, курицы и гонялись за лисами, а не наоборот.

Губы Кэролайн начинают было расползаться в улыбке, но она, раздраженно вздохнув, снова опускает уголки рта.

— Положение безвыходное.

— Особенно для них, — киваю я в сторону саркофага.

На этот раз Кэролайн фыркает, затем фырканье переходит в сопение. И вот мы обе начинаем хихикать, словно напились содовой.

Когда мы выходим из склепа, я не уверена, что стала сильнее любить Кэролайн. Но мое мнение о ней изменилось. Так бывает, когда взбираешься на лошадь: мир вокруг кажется не таким угрожающим и ясно просматривается ведущая вперед дорога.

Трамвай еще не показался на горизонте, а мне кажется, что улица полна беспокойного грохота. А после встречи с Билли Риггсом мне на каждом углу мерещится тигр. Старина Джин украдкой проводит ладонью по постаменту статуи какого-то сановника, но, не обнаружив монет, отряхивает руки от пыли. Мы уже несколько дней не обсуждали с ним ничего серьезного. Я кутаюсь в плащ, пытаясь придумать, как завести разговор о долге.

— Сегодня на прогулке мне встретилась пара твоих приятелей, — начинаю я непринужденную беседу. — Лео Портер с сыном.

— Ты ездила в Пидмонт-парк?

— Да.

Старина Джин сцепляет руки за спиной, и его глаза, осматривающие каждый дюйм земли, устремляются в одну точку.

— Ты ведь не собираешься продавать Картофелину, правда? — выпаливаю я.

— Зачем мне ее продавать?

— Чтобы рассчитаться с долгами.

Тишина опускается со скоростью камня, летящего в воду. Вспомнив о нашей недавней ссоре, я готовлюсь к худшему.

— Я не собираюсь продавать Картофелину. Ты же мне веришь, хм?

От «хм» мне не становится спокойнее, как это обычно бывает.

К остановке с всегдашним металлическим звоном подъезжает трамвай. Но куда сильнее шума меня ошеломляет надпись на новенькой табличке, прибитой на вагоне сбоку: Ряды 1–5 только для белых. Я не сразу понимаю истинный смысл слов, они кружат у меня перед глазами, словно рассерженные пчелы. Старина Джин вздыхает.

— Это неправильно. — Слова сами вылетают у меня изо рта.

— В этих краях мало кого заботит правильное и неправильное, — произносит кто-то у меня за спиной. — Бал правят желаемое и возможное.

Кто-то втискивается на заднюю площадку, и без того забитую до отказа, а кто-то решает пойти пешком.

Тучный коммивояжер с третьего ряда принимается ерзать по скамейке, и от этого весь трамвай начинает подпрыгивать.

— В Атланте черные не в пример бодрее деревенских, — слышится высокий радостный голос коммивояжера. Он лузгает семечки, выплевывая шелуху на тротуар.

Я жду, пока Старина Джин решит, где нам сесть, но он, поджав губы, и не думает двинуться с места.

Салли в плоской водительской кепке встает с места и поворачивается в нашу сторону.

— Ради всего святого, Старина Джин, шевели ластами, чтобы мы все поскорее добрались до дома.

— Есть одна загвоздка, — отвечает Старина Джин. — В правилах ни слова не говорится о китайцах.

Я смотрю на него круглыми глазами. Старина Джин никогда не выказывал своего мнения во всеуслышание, но вот он стоит непоколебимый, словно маяк посреди бушующего моря.

— Я смуглый, как картошка, а Джо совсем светленькая, но ведь глаза-то у нас одинаковые, хм? — В трамвае раздается пара смешков. — Плохие правила порождают хаос.

Салли из белокожего стал красным.

— Вы к чернокожим не относитесь. Давай, старик, приземляйся скорее, и поехали.

Все пассажиры, растерявшись, почти перестали дышать и замерли. Большинство из них стараются не смотреть нам в глаза, но напряженно вслушиваются.

Старина Джин окидывает взглядом свободные передние ряды, а затем заднюю площадку, на которой люди теснятся, как сигары в коробке. Он подходит к третьему ряду, где, кроме коммивояжера с мешком семечек, нет ни души.

Коммивояжер кладет мясистую ладонь на спинку скамьи.

— Вы не черные, но и не белые.

Пассажиры с первых рядов обернулись, и кое-кто из них уже нетерпеливо посматривает на нас со Стариной Джином. Ворчливый садовник — это он отогнал Мод Грей от печки — с бегающими, как блохи, глазами тычет в нас морщинистой рукой.

— Нечего псам разъезжать на трамвае. Вон отсюда.

Коммивояжер вдруг откидывает голову. Из губ у него вылетает кусочек подсолнечной шелухи.

Старина Джин быстро закрывает лицо ладонью. Его тонкие плечи опадают.

— Ну и ну, прямо в глаз ему зарядил! — усмехается коммивояжер.

— Ах ты, отвратительный кусок жира… — бормочу я, но Старина Джин, положив руку мне на плечо, выводит меня из трамвая.

Они с Салли встречаются глазами. Однажды мул Салли начал как-то странно прихрамывать, и Старина Джин обнаружил в копыте животного нарыв. Старина Джин и Салли, конечно, не друзья, но если ты видишь человека каждый день на протяжении двадцати лет, то он совершенно точно начинает для тебя что-то значить.

— Трамвай — это не для нас, — громко произносит Старина Джин.

Салли всегда сохраняет невозмутимое выражение лица, но сегодня он проигрывает в битве с эмоциями. Он поводит плечом, словно закрывает толстую книгу.

Под звон колокольчика и громкие понукания трамвай, подпрыгивая на ухабах, уползает прочь из нашей жизни.

Меня переполняет не только злоба, но и гордость. Отказавшись от трамвая, Старина Джин решил не ввязываться в игру, исход которой известен заранее. На пути у реки появляются новые камни. Нам придется раньше вставать, и мы будем позже возвращаться домой. Но идти по сложному пути с легким сердцем намного проще.

Старина Джин неспешно идет рядом со мной, и его волнение выдают лишь глаза, в которых отражаются его мысли. Мне снова вспоминается день, когда мы пытались попробовать кока-колу. Когда нам отказали, Старина Джин с таким же достоинством древних властителей вывел меня из аптеки. Я же в свою очередь просто старалась не разрыдаться. Старина Джин не склонял голову и не задирал ее слишком высоко. Он уверенно шел своей дорогой, и никакие жизненные сюрпризы не могли сбить его с выбранного пути.

Глядя на лучи света, пробивающиеся сквозь сумрачное небо, я ощущаю, как осколки злости внутри меня собираются вместе. Во мне нарастает пламенное чувство, очень далекое от честолюбивых помыслов. Я буду отстаивать свои убеждения.

— Мне бы хотелось пойти сегодня вместе с Ноэми на собрание суфражисток в баптистскую церковь. — Я слышу свой голос как бы со стороны. Краем глаза я опасливо смотрю на Старину Джина, ожидая увидеть недовольство на его лице.

— Я ничуть не удивлен, что мисс Ягодка — суфражистка.

Я останавливаюсь. Мне хочется все отрицать, но возражения испаряются сами собой. В последнее время с моего языка слетело немало лживых слов, и я невольно задумываюсь, как скоро мои же враки начнут выклевывать мне глаза.

— И давно ты об этом знаешь?

Старина Джин пожимает плечами.

— Джед Крикс — преданный читатель «Фокуса».

Я закашливаюсь, представив, как суровый ковбой, жующий табак, читает мою колонку.

Лицо Старины Джина расплывается в улыбке.

— Родитель всегда узнает голос своего ребенка.

Двадцать девять

Дорогая мисс Ягодка!

Мы с сестрами недоумеваем: почему каждый месяц женщинам приходится страдать по несколько дней?

Ваши отекшая, согбенная и прыщавая читательницы

Уважаемые отекшая, согбенная и прыщавая читательницы!

Помните, что по ту сторону баррикад еще хуже, хотя у них и есть право голоса.

Искренне Ваша, мисс Ягодка

На трехэтажной баптистской церкви из белого кирпича нет ни креста, ни колокола, ни других привычных церковных символов. Но на бронзовой доске у входа значится, что ищущие Бога могут найти его здесь. Если, конечно, умеют читать.

Увидев меня, белокожая женщина в вязаном чепце на вытянутой, словно буханка хлеба, голове хватается за сердце.

— Добрый вечер, мэм.

— Я могу вам помочь? — женщина говорит очень медленно, как будто не уверена, что я ее понимаю.

— Да, я пришла на собрание суфражисток.

— Вы? Простите, но собрание уже началось. Опоздавших мы не пускаем. — На лице женщины появляется несмелая улыбка. — Это отвлекает остальных.

Судя по гулу голосов, за спиной у женщины собралась целая толпа, но она наклоняет дородное тело из стороны в сторону, будто хочет закрыть мне обзор. Я невольно задумываюсь о том, что поздний приход — не самая отвлекающая моя часть.

— Меня здесь должна ждать подруга.

— Как ее зовут?

— Ноэми Уизерс.

— Никогда о такой не слышала. Прошу прощения.

— Но…

— Джо? — доносится до меня знакомый голос.

Миссис Буханка отходит в сторону, и передо мной предстает миссис Инглиш. Одетая в сизый костюм с серебряными пуговицами, она со своим пятифутовым ростом выглядит довольно внушительно. На голове у нее красуется модель «Мисс Ягодка» в лиловом цвете с черно-розовым пучком перьев и с бесконечным узлом, который вывязан лучше, чем тот, что я видела на шляпке у Лиззи. Я не могу не восхититься, причем не только сочетанием цветов (миссис Инглиш всегда знала толк в моде), но и ее деловой хваткой. Надеть свой товар на мероприятие, где соберутся потенциальные покупатели, — разве можно придумать лучшую рекламу?

— Вы знаете эту девушку? — интересуется миссис Буханка.

— Вообще-то да. Впустите ее.

Миссис Инглиш, схватившись за мой локоть, затаскивает меня в церковь. В вестибюле несколько белокожих женщин кружат между двумя столами, на которых выставлена чаша с пуншем и кекс с пряностями. Разговор обрывается, как только собравшиеся присматриваются ко мне получше.

— Что ты здесь делаешь?

— Право голоса для женщин! — возглашаю я, но мое восклицание ни у кого не вызывает улыбки.

— Но ведь…

Заметив, что все на нас смотрят, миссис Инглиш одаривает присутствующих взглядом, в котором ясно читается: «Не лезьте не в свое дело!»

Беседа возобновляется, но теперь на пониженных тонах. Миссис Инглиш поворачивается ко мне:

— Слышала, ты снова устроилась к Пэйнам. Я рада, что ты выкрутилась.

Я натянуто улыбаюсь, хотя миссис Инглиш собственными руками вышвырнула меня из мастерской.

— У вас прелестная шляпка, — говорю я.

Миссис Инглиш ради приличия заливается румянцем.

— Я надеялась, что мне удастся с тобой поговорить. У меня никак не выходит сделать так, чтобы узел ложился плашмя, и я хотела попросить у тебя совета.

— В вашем узле не хватает одной петли.

— Может, ты как-нибудь заглянешь в мастерскую и свяжешь мне пару штук?

— У меня много дел.

Резная деревянная дверь ведет туда, где, как я полагаю, находится алтарь. Над нашими головами раздается грохот шагов, и огоньки свеч в канделябрах, развешанных под потолком, подрагивают.

— О, ради бога, давай не будем ворошить прошлое. Я заплачу тебе, скажем, по пять центов за штуку. И конечно же выдам тебе ленту. Только за сегодня мне поступило восемь заказов на эту шляпу.

— Дамы, пожалуйста, по местам, — квохчет миссис Буханка, как курица, сгоняющая цыплят в одну кучку. — Сегодня нам нужно доделать транспарант.

Миссис Инглиш по-прежнему держит меня под прицелом ястребиных глаз.

— Я подумаю, насколько это выгодно из экономических соображений, — отвечаю я, и из груди миссис Инглиш вырывается раздраженный вздох.

Все поднимаются в зал, где проводятся собрания общины. Там еще больше женщин — около ста в общей сложности — заняты шитьем. Некоторые из них, сидя за рабочими столами, расшивают квадраты желтой ткани. Другие сшивают, обметывают полоски из ткани того же цвета, и у них получается что-то вроде перевязей. Женщина в платье с пышными рукавами оживленно раздает указания, показывая пальцем на прикрепленный к стене эскиз. Видимо, она здесь за главную. По всей длине наброска тянутся слова «Право голоса для женщин — скачем за равенством!», а под лозунгом изображены бегущие лошади. Значит, в конце концов миссис Пэйн одобрила заявку суфражисток на спонсорство.

Заметив меня, главная женщина прищуривается. Отмахнувшись от девушки, которая пытается привлечь ее внимание, она сжимает кулаки и направляется ко мне.

Миссис Инглиш даже не видит, что на горизонте собираются тучи.

— А вон там Лиззи. — Моя бывшая напарница сидит за самым большим столом и, высунув язык, пытается вдеть нитку в иголку. — У нас за столом все места заняты, но, думаю, ты найдешь, куда примкнуть.

— Кто это, миссис Инглиш?

Лицо главной женщины чем-то напоминает чайник: щеки начали сползать на кружевной воротник, а нос на конце загнут кверху. От нее веет беспокойством, словно чайник вот-вот закипит.

Широкая грудь миссис Инглиш вдруг начинает подергиваться.

— О, миссис Буллис, позвольте представить вам Джо Куань. Джо, миссис Буллис — председатель Общества суфражисток Атланты.

— Очень своеобразно. Не знала, что китайцы могут получать гражданство. Зачем ты здесь?

— Полагаю, по той же причине, что и остальные, мэм.

Миссис Буллис презрительно фыркает:

— Здесь многие пытаются протолкнуть свои идеи вместо наших, но мы все здесь собрались лишь для того, чтобы отстаивать права американок. И мне трудно представить, каким образом кто-то, кроме самих же американок, может нам в этом помочь.

Я сжимаю зубы, чтобы задержать дерзкую реплику, уже готовую сорваться с моих губ. Сложив руки на груди, я пытаюсь как можно прочнее упереться ногами в пол.

— Вы, должно быть, безмерно рады, что вашу заявку на спонсирование лошади одобрили?

Черные зрачки миссис Буллис поблескивают, как острия булавок.

— Ну конечно же.

— Если лошадь, которую вы поддерживаете, будет состязаться с новым арабским скакуном Пэйнов и жокеем из Нью-Йорка, это пойдет вашей деятельности на пользу и, может быть, подарит вам всенародное признание, не так ли?

— Все решает жеребьевка, но да, мы надеемся, что нашей лошадке достанется достойный соперник. К чему ты клонишь?

— Ни жокея, ни скаковую лошадь нельзя назвать американкой.

Миссис Буллис кривит губы — по поверхности чайника пробежала трещина. Миссис Инглиш обтирает лоб носовым платком и, наверное, благодарит саму себя за то, что избавилась от меня.

Я склоняю голову, пока чайник не начал плеваться кипятком.

— Я пришла лишь для того, чтобы оказать вам посильную помощь, мэм.

Шумно выдохнув, миссис Буллис оглядывается по сторонам, и все смотревшие на нее женщины тут же отводят глаза.

— Вон там для тебя есть место. — Она показывает на угол, в котором я, к своему удовольствию, замечаю Ноэми. Моя подруга что-то пишет, усевшись рядом с еще двумя девушками. Кроме них троих, в зале нет ни одной темнокожей женщины.

Миссис Буллис куда-то убегает, а миссис Инглиш отходит к столу, за которым трудится Лиззи.

По пути к столу Ноэми до меня доносятся обрывки разговора.

— …обычай носить черное, когда ты в трауре. От этого цвета лицо кажется слишком уж бледным.

Навострив уши, я чуть замедляю шаг, чтобы понять, о чем идет речь.

— …бейсбол. Я и то бросаю мяч лучше, чем некоторые игроки нашей местной команды.

— …надевать лучшую пару перчаток только по праздникам.

Молодая женщина с буклями на голове толкает в бок стоящую рядом девушку.

— Я бы отдала свои лучшие перчатки, лишь бы узнать, кто такая эта мисс Ягодка. Я думаю, что это Эмма Пэйн.

Соседки кудрявой женщины принимаются удивленно охать и ахать, а на моем лице расцветает улыбка. Кажется, статья «Обычайки» сотворила очередное чудо для «Фокуса».

Ноэми хватает меня за локоть.

— Ты пришла.

К шляпке Ноэми приколот сплетенный мной сокол.

— Он здесь отлично смотрится.

Ноэми пристально смотрит на меня темными глазами.

— Я назвала его Фарни.

— Почему?

— Потому что имя Август уже занято. Мистеру Баксбауму понравились твои украшения. Он сказал, что готов купить сто штук по десять центов каждая, если ты никому больше не станешь их продавать. Подумай хорошенько, Джо, это очень хорошие деньги.

Вдвое больше того, что мне предлагает миссис Инглиш. Воображение рисует мне, как я вешаю вывеску собственной мастерской на Мэдисон-авеню. Понравятся ли мои узлы элегантным жительницам Нью-Йорка? Думаю, я могла бы плести украшения и раздавать советы одновременно. И тогда на моей вывеске значилось бы: «Джо Куань: свяжем и подскажем».

— Пойдем, я тебя со всеми познакомлю. — Ноэми ведет меня к своему столу. — Тебя не хотели пускать?

— Поначалу да. А тебя?

— Как меня могли не пустить, если я пришла вместе с лучшей швеей Атланты? — усмехается Ноэми. — Знакомься, это Мэри Харпер. Она работает у миссис Буллис. — Ноэми бросает взгляд на главную женщину, выкрикивающую указания.

— Здравствуйте, я Джо Куань.

Мэри, девушка с лучезарными пытливыми глазами, кивает мне, но без улыбки. Она ловко орудует иглой, обтачивая кусок желтой ткани, на котором уже вышиты деревья и цветы. Сидящая сбоку от Мэри молодая женщина с острым подбородком и с подвязанными яркой косынкой волосами награждает меня колючим взглядом. Кожа у нее скорее золотистая, чем коричневая, а ее пухлые губы, кажется, единственное мягкое место на всем теле.

— А это Роуз Сен-Пьер, золовка Мэри.

— Очень приятно.

— Мне тоже.

Ноэми усаживает меня на стул.

— Что я пропустила?

— Миссис Буллис прочла нам длинную лекцию о том, что женский мозг весит столько же, сколько и мужской. Это выяснили ученые. А потом мы все сели за работу, чтобы доделать транспарант для скачек, ведь миссис Пэйн одобрила заявку суфражисток, и ты знаешь, без кого тут не обошлось, — Ноэми подмигивает мне. — И да, ты прочла вчерашнюю статью мисс Ягодки?

— Да, — отвечаю я, чуть дыша.

— Нам еще нужно выписать «обычайки», которые направлены против женщин. Миссис Буллис сказала, что выберет лучшие из предложенных и отошлет их в «Фокус» от имени суфражисток Атланты. Чего ты так удивляешься? У тебя есть идея?

— Нет, но я уверена, что у тебя она точно имеется.

— Я уже почти внесла свою лепту. — Ноэми что-то записывает на листе бумаги.

— Какая красотка, — обращаюсь я к Мэри, которая вышила вид лошади сзади и при этом не пропустила ни одного стежка. Девушки за соседними столами едва успели взяться за свои куски ткани.

— Спасибо.

— Нам, разумеется, досталась задняя часть коня, — произносит Роуз. — Как думаешь, почему так?

— Потому что это главная его часть, — отвечает Ноэми, откладывая карандаш. — Мы долго стояли где-то позади, но мы можем все изменить, когда нам дадут право голоса.

— Им на нас плевать. Они, как обычно, нас используют. — Роуз выхватывает полоску ткани из рук Мэри. — Дай-ка я сделаю пару стежков, чтобы сказать, что от меня тоже был прок.

Ноэми протягивает мне листок.

— Что скажешь?

1. Линчевание.

2. Продавать некоторым людям треснутые яйца, хотя их деньги по цвету не отличаются от денег других людей!

3. Не позволять нам двигаться по избранному пути.

— Думаю, я знаю, кто из вас что написал, — отвечаю я, глядя на каждую из девушек по очереди.

Роуз наблюдает за миссис Буллис и миссис Буханкой, которые, приближаясь к нам, раздают женщинам желтые перевязи из картонной коробки. Они проходят мимо, даже не взглянув на наш стол.

Ноэми тут же вскакивает:

— Простите, миссис Буллис, мэм.

— Да?

— Хотела узнать, нельзя ли и нам получить по такой ленте?

— Их нужно будет надеть на скачки. — Миссис Буллис проводит беспокойными пальцами по полоске ткани, словно поглаживает кошачий хвост.

— Да, мэм. Мы придем на скачки.

Пальцы миссис Буллис замирают, и она переводит взгляд на миссис Буханку, которая так крепко прижимает к себе коробку, будто боится, что та попытается сбежать.

— Мэри работает по воскресеньям, — отвечает миссис Буллис.

Мэри, наматывающая вышивальную нитку на палец, обводит нас всех взглядом и опускает глаза в пол.

— Я надеялась, вы позволите мне отлучиться на пару часов, мэм, — шелестит мягкий голос Мэри. — Чтобы вместе со всеми отстаивать идею.

— Мне жаль, Мэри. Но мы справимся и без тебя.

Роуз откладывает кусок ткани, на котором вышивала что-то напоминающее картофелину, и принимается вертеть иголку пальцами. Готова поспорить, она обдумывает, каким концом ей хотелось бы уколоть миссис Буллис.

Ноэми раскачивается из стороны в сторону, словно дуб в разгар бури.

— Но вы же только сегодня говорили, что час женщин вот-вот пробьет. Разве мы… разве мы не женщины? Мы почти управились со всей работой. И даже выписали несколько обычаев, от которых следовало бы избавиться. Вот. — Ноэми протягивает листок.

Миссис Буллис пробегает список глазами и выдыхает, чем-то напомнив мне Фредерика.

— Это все касается не женщин, а чернокожих.

— Это касается не чернокожих, а людей вообще. А женщины составляют половину человечества. Если мы будем действовать заодно, то действительно сможем что-то изменить. У нас появятся законы, которые помогут нам очистить улицы от дурного запаха. Законы, которые даруют нам право оставлять свое имущество при себе, а не отдавать его никчемным мужьям, чтобы те просадили в карты все до последнего цента. Вы же сами этого хотите, не правда ли?

Миссис Буллис начинает закипать.

— Как ты смеешь! Мэри?

Мэри вздрагивает, вскидывая широко раскрытые глаза.

Ноэми крепко завязывает платок на широких плечах, неотрывно глядя на подбородок миссис Буллис.

— Мэри ничего не рассказывала мне о том, что у вас стряслось, миссис Буллис. Об этом и так всем известно.

Миссис Буллис очень высоко задирает нос, словно отыскивая глазами место для ответного удара.

— Вам придется дождаться своей очереди, всем вам, — она испепеляюще смотрит на меня, — как ее дожидались мы. Вашим мужчинам дали избирательное право, но они продали свои голоса за стакан виски. Теперь наш черед.

В зале наступила тишина. Если кто-то выронит иголку, можно будет услышать, как она, упав, стукнется о стол. Лицо Лиззи, стоящей на другом конце комнаты, вытягивается, а миссис Инглиш поднимает глаза к потолку — наверное, недоумевает, почему она здесь, а не дома, у тазика для парения ног.

Ноэми по-прежнему переваливается с одной ноги на другую, но, когда она заговаривает, голос ее звучит ровно, словно слова катятся по стальным рельсам.

— Если кто-то и продал свой голос, то только потому, что думал, будто не имеет значения, за кого он будет отдан. Какой смысл в жирной свинье, если из нее нельзя приготовить бекон?

— Не знаю, о чем ты, но еще немного, и ты начнешь мне дерзить.

Ноэми делает медленный вдох, как будто ее совершенно не смущают десятки устремленных на нее глаз.

— Мэм, я хочу сказать, что и среди нас много женщин, которые хотят голосовать и сделать мир лучше для всех. И мы будем за это бороться, желаете вы того или нет.

Все собравшиеся одновременно открывают рты, и через несколько секунд комната наполняется шепотом.

Желтая перевязь в руке у миссис Буллис рассекает воздух, как вспышка молнии.

— Думаю, тебе пора уходить. И тебе тоже, Мэри. Ступай домой и подшей занавески, как я тебя просила.

Мэри так низко склонила голову, что сквозь кожу проступают бугорки позвонков.

— Мэри, ты меня слышишь?

Откусив конец нитки, Роуз бормочет:

— Да, слышит.

Она так сильно зажмуривается, что мне кажется, будто ее ресницы переплетутся между собой. Словно Роуз не хочет, чтобы досада просочилась сквозь глаза.

Мэри поднимает голову — точь-в-точь птица, которая перестала хохлиться. Присобрав серую юбку, Мэри встает.

— Миссис Буллис, я не хочу прямо сейчас заниматься занавесками.

— Не хочешь… — повторяет миссис Буллис, озираясь по сторонам бешеными глазами, словно пытается понять, не разыгрывают ли ее. — Что ж, тогда ты…

Заметив вышитую половину лошади, миссис Буллис прерывается на полуслове. Хорошую швею найти нелегко. Особенно когда вокруг столько ищущих.

— Вы все уходите. Уходите же!

У Ноэми раздуваются ноздри, и я бы не удивилась, если бы из них повалил дым. Она вырывает исписанный листок из рук миссис Буллис. Не склонив голову и не задрав ее слишком высоко, Ноэми движется в сторону выхода.

Мы гуськом следуем за ней, и каждая из нас наступает на скрипучую половицу. Мне кажется, что так сильно я не заливалась краской, даже когда мне было лет тринадцать, и я силой мысли пытаюсь согнать все чувство стыда в какой-нибудь один уголок. Наверное, уважение к самим себе растет в нас день за днем, подобно тому, как удлиняется и крепнет позвоночник. Молоток однажды сказал, что многим людям, обладающим силой, недостает воли. Выходя из церкви вслед за Ноэми и ее подругами, я понимаю, что те слова не касаются этих девушек, чья железная воля хоть и не блестит, но оглушительно звенит, если по ней ударяют молотом.

Мы идем мимо мерцающих фонарей под неусыпным взором почти полной луны. Роуз обнимает за плечи Мэри, которая не слишком твердо стоит на ногах.

— Это, конечно, перебор. Я даже не успела закончить вышивку.

— А что ты вышивала? — спрашивает Ноэми. — Белку?

— Не-а, — улыбается нам Роуз.

— Шишку? — я тоже пытаюсь отгадать, но Роуз мотает головой.

— О нет, Роуз, только не это, — произносит Мэри.

— Ну а что? Они вполне заслужили пару лошадиных лепешек. И может, в следующий раз подумают, прежде чем поручать нам заднюю часть коня.

Вечер стоит нежаркий, но и не холодный. Весь воздух пронизан мелкими каплями, которые мокрыми поцелуями оседают на наших щеках.

— Нам нужно создать свое общество, — раздается голос Ноэми сбоку от меня.

— Ноэми, прошу тебя, дай мне сперва принять теплую ванну, — усмехается Роуз.

Сзади доносится чей-то голос:

— Джо! Джо, подожди!

Мы оборачиваемся. Нам машет Лиззи.

— Идите, — говорю я девушкам. Пока Лиззи, еле переставляющая ноги, нас догонит, можно успеть добраться до дома и улечься спать. — Мне здесь совсем близко.

— Завтра увидимся на кухне, — подмигнув, Ноэми уводит за собой подруг.

Когда Лиззи подходит ко мне, удаляющиеся девушки уже превратились в крошечные точки на фоне темного неба.

— Я не думала, что встречу тебя на собрании, — протягивает Лиззи.

— Я тоже не ожидала увидеть там тебя.

Лиззи отбрасывает прядь волос со лба, но та возвращается, словно терьер, настойчиво требующий, чтобы с ним поиграли в мяч.

— То, что там произошло, просто… — Лиззи вскидывает обтянутые перчатками руки, — ужасно. Я не хотела становиться суфражисткой, но миссис Инглиш сказала, что так правильно и к тому же пойдет на пользу мастерской.

— Она совершенно права.

— Да, но маме это не понравилось. Она считает, что женщинам слишком трудно разобраться в политике и что мы должны доверять мужчинам. И мисс Ягодка ей тоже не нравится.

Я делаю вид, что меня очень заинтересовал проезжающий экипаж.

— В отличие от меня. — Лиззи устремляет на меня непривычно пронзительный взгляд голубых глаз, и у меня по коже пробегают мурашки. — Я знаю, Джо…

Лиззи наклоняется ко мне так близко, что мне виден тонкий белый шрам над ее бровью.

У меня перехватывает дыхание.

— Что ты знаешь?

— Что мисс Ягодка — это ты.

Тридцать

В лице Лиззи появляется надменность.

Неужели Нэйтан ей все рассказал? Я облизываю внезапно пересохшие губы.

— С чего ты взяла, что я мисс Ягодка?

— Тебя выгнали с работы, а потом вдруг выясняется, что ты работаешь в «Фокусе», и в это же время начинает выходить колонка. Помнишь письмо от простоволосой атлантки, которая хотела растянуть шляпу? Его написала я. Я и не думала, что ты ответишь. Ты посоветовала обдать паром внутреннюю часть шляпы. Я совсем забыла, что этому способу меня научила ты, еще когда работала у миссис Инглиш. — Лиззи расплывается в широкой торжествующей улыбке.

— О, — у меня начинают дрожать колени. Лиззи может разболтать мой секрет. «Фокус» утратит доверие читателей, а вся работа, проделанная мисс Ягодкой, окажется напрасной. Все распадется, как слабо завязанный узел.

— Ты же никому не скажешь, правда? Меня ждут очень большие неприятности, если об этом кто-нибудь узнает.

— Ну что ты такое говоришь? Ведь мы же с тобой подруги, да?

— Э-э, да, подруги. Спасибо, Лиззи. Это для меня очень важно. Тебе пора возвращаться на собрание. Миссис Инглиш будет гадать, куда ты запропастилась.

— Нет, не будет. Она послала меня за тобой спросить насчет узлов.

— Передай ей, пожалуйста, что их можно заказать только через магазин Баксбаума.

Немного не дойдя до заброшенной конюшни, я прячусь между деревьями, чтобы решить: не зайти ли мне к Беллам. Судя по всему, статья «Обычайки» пробудила в читателях любопытство, а не желание уничтожить издателей газеты. И у «Фокуса» наверняка появятся новые подписчики. Если я и пойду к Нэйтану, то по личным причинам, а между нами больше не должно быть ничего личного.

Услышав какой-то шорох в траве, я застываю на месте. Я напряженно вглядываюсь в поросшее сорной травой и кустарником поле, что простирается в пятидесяти ярдах от меня. Но ночью все, что удалено больше чем на пару шагов, кажется вымазанным дегтем. Надо было внимательнее смотреть по сторонам, а не уходить так глубоко в свои мысли.

До меня доносится стрекотание сверчков и шелест ветра, но зловещий звук не повторяется.

Ну же, соберись! Это, наверное, всего лишь змея или кролик.

Под барабанную дробь сердца, которая отдается у меня в голове, я стремглав бегу к конюшне.

И, даже оказавшись дома, я еще долго не могу согреться.

Наутро я вхожу на кухню и вижу, как Ноэми, склонившись над столом, вслух читает Этте Рэй газету.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Джо, — Этта Рэй хлопает сильной рукой меня по плечу.

Ноэми распрямляется.

— Как хорошо, что ты пришла. На горизонте назревает беда, и движется она довольно быстро.

— Она направляется к нам?

Наверное, Кэролайн потребовала от миссис Пэйн, чтобы та объяснила, откуда взялись слухи о ее связи на стороне. Если это так, то миссис Пэйн нужно затоптать разгорающийся костер, пока доброе имя Пэйнов не растаяло в воздухе, как дым.

— Будем надеяться, что нет. Все началось со статьи мисс Ягодки «Самобытный вопрос». Ты не читала?

— Да.

Этта Рэй сворачивает газету и опускает ее в корзинку для писем, которую каждое утро приносит миссис Пэйн.

— Я сама никогда не понимала, что такого хорошего в замужестве. Мне совершенно не хочется знать, что дома после работы меня ждет еще одна, — Этта Рэй повязывает чепец. — Мне пора к цыплятам. Постарайтесь сегодня вести себя потише и не беспокоить миссис Пэйн. На нее напала хандра. — С этими словами Этта Рэй выходит из кухни.

Взяв тонкий нож, Ноэми плавными движениями срезает мясо со свежей телячьей ножки.

— У нас тут скандал из-за расстроенной помолвки Мерритта. Мистер Пэйн сегодня не поехал на фабрику, и, кажется, ни одна беседа не обходится без хлопанья дверьми. Соломон сказал, что вчера мистер Пэйн был в редакции «Фокуса» и потребовал, чтобы мисс Ягодку разоблачили.

Чувствуя, что у меня подкашиваются ноги, я опираюсь на стол.

— И что ему ответили?

— Указали на дверь. А сегодня выходит вот это.

Ноэми разворачивает газету, которую читала Этте Рэй. По широким страницам и убористо напечатанному тексту я сразу же узнаю выпуск «Конституции». Мне в глаза бросается крайняя левая статья.

МИСС ЯГОДКА: СОВЕТЧИЦА ИЛИ НАВЕТЧИЦА

Вся Атланта судорожно пытается выяснить, кто эта скандалистка, что скрывается за именем мисс Ягодки, чья колонка, выходящая дважды в неделю, стала предметом горячих споров между жителями нашего мирного города. Бурные дебаты с одобрением встретили лишь немногие читатели, тогда как большая их часть задается вопросом: не придумали ли мисс Ягодку ради привлечения внимания к «слабенькой» газете?

На листе остаются вмятины от моих ногтей. Тот, кто это написал, очевидно, не видел писем от моих поклонников. В ложном свете рождаются чудовища.

Быть может, тот, кому известна личность мисс Ягодки, окажет нашему славному городу услугу и сорвет со смутьянки маску.

— Все в порядке? Ты что-то побледнела.

Свернув газету, я убираю ее обратно в корзинку.

— Да.

Стоило только перестать подслушивать.

Кажется, разрыв Мерритта и Джейн и вправду стал для мистера Пэйна тяжелым ударом. Чтобы уничтожить «Фокус», ему всего-то и надо прекратить поставки бумаги. А встав во главе охоты на ведьм, он вдобавок ко всему унизит семью Беллов. Мистер Пэйн и не догадывается, какой поднимется шум, если откроется правда. Если все узнают, что всех одурачила китаянка. Но этого, конечно же, не случится. Это невозможно. Правду знает одна лишь Лиззи Крамп, но какой бы медлительной и легкомысленной она ни была, жестокой ее точно не назовешь.

Я тянусь за кружкой. Мисс Ягодку так просто не напугаешь, тем более что она уже проделала такой путь. «Фокус» уже почти набрал две тысячи подписчиков, и как только спонсоры увидят, какой популярностью пользуется газета, можно будет без труда найти других поставщиков бумаги.

— Ждешь, пока я брошу тебе мелочи? — спрашивает Ноэми, глядя на пустую кружку, которую я сжимаю в руках.

Поставив кружку на стол, я наливаю кофе и надеюсь, что Ноэми не замечает, как у меня трясутся руки.

— Ну и кашу заварила эта мисс Ягодка.

Для себя и всех, кто ее окружает.

Ноэми соскребает с мяса серебристую кожицу.

— Она мне нравится. Вообще я сама решила написать ей письмо и рассказать о суфражистках. Мы ничем не отличаемся от этих женщин, и победить их ненависть куда важнее, чем получить право голоса. — Ноэми метко бросает комок плотной кожи в помойное ведро. — Но я думаю, мисс Ягодка белая. И не ответит мне.

— Даже если она не ответит, я уверена, что она будет на твоей стороне.

— Правда?

— Да.

Поднимаясь с подносом к комнате Кэролайн, я замечаю, что дверь в кабинет миссис Пэйн закрыта. Такое случается очень редко. В этом, без сомнения, виновата меланхолия.

Туалетный столик уже вернули в спальню Кэролайн, но она смотрит не в зеркало, а в окно. Может быть, беда, назревающая на горизонте, кажется не такой страшной, если разглядывать ее через стекло?

— Вы в порядке, мисс?

Кэролайн молча переводит взгляд с окна на пол. В ее движениях сквозит беспокойство, а ямочка на щеке за ночь будто бы превратилась в непроходящий залом на коже.

Поставив поднос перед Кэролайн, я разглаживаю простыни на кровати, размышляя о собственных морщинах.

— Каково это — быть никем? — спрашивает Кэролайн, постукивая ложкой по яйцу всмятку.

Во мне разгорается ярость.

— А каково это — быть разжиревшим дикобразом?

Слова сами выпадают у меня из рта, и я не успеваю их поймать. Я вдруг понимаю, что теперь, когда мистер К. оказался не у дел, я больше не могу требовать, чтобы со мной обращались по-человечески. Однако я не уверена, что наш с Кэролайн договор хоть как-то влиял на ее поведение.

— И почему только я терплю рядом с собой такую грубиянку? — резко бросает Кэролайн, но в словах ее нет пыла истинного негодования. Вздохнув, она откладывает ложку. — Если слухи окажутся правдой, нам с мамой придется уехать из города. Наверное, жить там, где тебя никто не знает, не так уж и плохо. Мне не придется притворяться, что мне нравятся те, кого я терпеть не могу, и я смогу заниматься чем угодно. А у дедушки много лошадей.

Кэролайн неотрывно следит за тем, как я расставляю подушки.

— Почти ни у кого из моих знакомых, которых вы считаете никем, нет лошадей.

Кэролайн отламывает ложкой кусочек яйца, но вместо того, чтобы его съесть, смотрит, как золотистый желток стекает обратно в скорлупу.

— Я думаю, что простая жизнь придется мне по душе. Может быть, я даже начну рисовать. Или выращивать цветы, — Кэролайн мельком взглядывает на фиалку в горшке. — Ее я вырастила из саженца. И она почти зацвела.

Я разглаживаю уголки покрывала.

— Почти ни у кого из моих знакомых, которых вы считаете никем, нет времени на садоводство.

— Ты просто невыносима.

Я встряхиваю подъюбник, который Кэролайн бросила на полу.

— Почти все мои знакомые, которых вы считаете никем, невыносимы.

Скривив губы, Кэролайн снова поворачивается к окну.

— Ты поедешь со мной?

Она почти не шевелится, и проплывающее за окном облако отбрасывает тень на ее лицо.

Во мне просыпаются воспоминания о котятах, которые набедокурили в кабинете у миссис Пэйн, и я горько усмехаюсь.

— Разве вы забыли, что ненавидите меня?

— Я всех ненавижу.

— Почему?

— Откуда мне знать, — фыркает Кэролайн. — Я хотела, чтобы она принадлежала мне одной.

Миссис Пэйн уехала, когда Кэролайн было два года. Она была слишком мала, чтобы это помнить, но, видимо, в сердце запечатлевается то, что ускользает от детского разума. Наверное, поэтому Кэролайн так ненавидит Ноэми. Для кормилицы собственный ребенок оказался важнее. Но при чем тут я? Я была бедной сиротой, к которой миссис Пэйн время от времени проявляла заботу. Может быть, в детстве Кэролайн казалось, что, кивая кому-то, мать каждый раз отворачивается от нее.

— Старина Джин считает, что мне пора замуж.

— Замуж? Но кто захочет жениться на тебе?

Ну это уж слишком.

— Человек с безупречным вкусом, разумеется.

— Я к тому, что в Атланте китайцев почти нет.

— Но есть в Огасте.

— Фу, только не связывайся с этим отродьем.

Взбив одну из мягких подушек, я прислоняю ее к резному изголовью, и она издает приятный уху оох! — как человек, которого ударили в живот.

— У нас есть пословица. Богачи пекутся о морали, бедняки — о довольстве.

Кэролайн наставляет на меня палец.

— Важность морали переоценена. Папа заработал каждый цент собственным трудом и говорит, что мы… — Кэролайн вдруг снова отворачивается к окну. Наверное, вспомнила, что ее настоящим отцом может оказаться совсем другой человек. — Он говорит, что мы достойны того, чтобы жить в достатке, — мягким голосом досказывает она. — Унеси поднос. Мне больше не хочется есть.

Кэролайн складывает руки на коленях. Сутулые плечи, мятый пеньюар — она напоминает мне скомканную газету из корзинки Этты Рэй. Ругая себя за жалость к Кэролайн, я убираю поднос со стола.

Я уже почти ступаю на лестницу, как картины на стенах начинают дрожать от грохочущего голоса мистера Пэйна. Втянув живот, я начинаю спускаться. По голосу мистера Пэйна можно предположить, что он занимает целый дверной проем, что он может прокусить кусок стали или что лоб его похож на выпирающий кирпич. Но на самом деле в его внешности нет ничего примечательного.

Я выглядываю из-за листьев филодендрона, который растет, несмотря на то что на этом этаже стоит вечная дымовая завеса. Мистер Пэйн, мужчина среднего роста, расхаживает вокруг телефона, натягивая шнур. Голова у него, может, и крепкая, но подбородок слился с шеей воедино, как у индейки. Прямой пробор разделяет его русые волосы на две равные части, которые, как и всегда, уложены маслом иланг-иланга.

— У Мерритта куда больше достоинств, чем у этой двуличной бостонской девки, — мистер Пэйн замолкает, выслушивая собеседника.

— Я же говорю, это настоящий заговор, и все будет только хуже. Помяни мое слово, эта мисс Ягодка — засланный янки. Вот выведу ведьму на чистую воду — а я ее выведу — и тогда посмотрим, как запоют Беллы.

Его карие глаза, цветом словно приклад ружья, вдруг обращаются ко мне.

Тридцать один

Я выхожу из-за филодендрона, который теперь кажется мне жалким, как фиговый лист. Мышцы на лице мистера Пэйна чуть заметно напрягаются, и он уже почти не слушает, что ему говорят из трубки.

Вжав поднос в ребра, я делаю неуверенный шаг вперед. Убежать я не могу: мне в ботинки будто бы налили чугун. Мистер Пэйн наклоняет голову, и вслед за подбородком тянется обвисшее горло. Он тщательно изучает меня взглядом, прищурив один глаз больше, чем другой, словно ему достаточно одного зрачка, чтобы судить о мире.

— Гилфорд, я перезвоню. — Мистер Пэйн вешает трубку на рычаг. — Подойди поближе, девочка, — приказывает он голосом, который может заставить расступиться море. — Поставь поднос куда-нибудь. Джо, верно?

— Да, сэр.

Оставив поднос на столике у стены, я прохожу пять футов по застеленному коврами полу. В воздухе витает вишневый аромат недавно выкуренной сигары, а со стен на меня косятся давно умершие Пэйны.

— Сколько тебе лет?

Я обеими руками хватаюсь за юбку, не отводя глаз от подбородка, переходящего в шею.

— Семнадцать, сэр.

Мистер Пэйн вглядывается в меня все пристальнее, а я дышу все чаще. Я пытаюсь не смотреть на шматок кожи, болтающийся на его шее. Он знает, что мне что-то известно о мисс Ягодке. Он это чувствует. Быть может, чутье, благодаря которому он стал бумажным королем Атланты, уловило отчаянное хлопанье крыльев правды, что готова слететь с моих губ, как перепелка с куста.

— Старина Джин рассказывал, что обучал тебя грамоте. И что ты любишь читать газеты.

Я с трудом сглатываю.

— Я… я…

— Говори же, девочка.

Я заставляю себя вдохнуть.

— Мне нравится быть в курсе событий. Ф. Т. Барнум сказал: «Тот, кто живет без газеты, отрезан от всего человечества».

— Ф. Т. Барнум мог бы стать политиком, но в душе он был циркачом. Я и сам очень люблю газеты, но недавно узнал, что в них полно всякой чепухи. От всех этих статеек у меня только давление поднимается, а понимание того, что происходит, не наступает.

— Да, сэр, — выдавливаю я в надежде, что теперь мистер Пэйн меня отпустит.

— Скажи-ка, знакома ли ты с колонкой многоуважаемой мисс Ягодки? — голос мистера Пэйна дрожит от отвращения, когда он произносит это имя.

— Да, сэр.

— И что ты думаешь о статье «Самобытный вопрос»?

— Мое мнение не имеет значения.

— Глупости. Ты молоденькая любительница газет, а эта писака как раз для таких и старается. Ты согласна, что эта статья подстрекает женщин отказываться от замужества во имя собственных интересов?

Вот он. Мой шанс во всем признаться. Если я возьму вину на себя, то, возможно, конфликт мистера Пэйна и «Фокуса» сойдет на нет и все станет как прежде, до появления мисс Ягодки.

У меня подворачиваются пальцы ног, но я тщетно пытаюсь устоять: мир вокруг начал вращаться слишком быстро. Я в ужасе представляю гулкие каменные стены местной тюрьмы, от которых эхом отражаются несмолкающие стоны заключенных.

— Я думаю…

Мистер Пэйн вздергивает подбородок, неотрывно глядя мне в глаза.

— Я уже давно знакома с вашей дочерью. Она всегда была особенной. Однажды из нее получится отличная жена.

Лицо мистера Пэйна светлеет. Если бы Кэролайн увидела его сейчас, то поняла бы: если даже она и вправду незаконнорожденная, отец от нее ни за что не откажется.

— Да, она мое главное сокровище.

— Как и положено дочерям. Но если ни один мужчина не покажется ей достойным, вы все равно заставите ее выйти хоть за кого-нибудь?

— Конечно, нет. Но я посоветую ей присмотреться получше.

— Старина Джин любит повторять, что не всякая лошадь способна участвовать в скачках, но всякая лошадь способна скакать. Если Кэролайн счастлива, разве вы не порадуетесь за нее? Вы же знаете, что ее мало заботят женские занятия. Она очень смышлена и интересуется делами вашей фабрики. Если бы ей доверили сделать что-то полезное и значимое для фабрики, это пошло бы на пользу ее характеру.

Я захлопываю рот, но слова уже выскочили наружу, и звать их назад совершенно бессмысленно. Я жду, что мистер Пэйн начнет выговаривать мне за то, что я оскорбила его дочь, но он, поводя плечами, блуждает рассеянным взглядом по стенам. Наверное, представляет, как берет дочь с собой на работу.

— Слова мисс Ягодки предназначены не только для девушек вроде Кэролайн, но и для их отцов, матерей, братьев и всех, кто желает им счастливой деятельной жизни.

Мистер Пэйн издает гортанный звук, вероятно, готовясь дать мне ответ, но вдруг его внимание привлекает что-то за моей спиной.

— Моя принцесса, что-то ты сегодня рано встала.

Кэролайн выходит из-за коварного филодендрона, который будто бы специально стоит на том самом месте, чтобы выдавать любителей подслушивать.

— Доброе утро, папа, — произносит Кэролайн, подставляя мистеру Пэйну щеку.

Она окидывает меня взглядом, в котором смятение смешалось с изумлением и сомнением. Затем она поворачивается к отцу, громко прочищающему горло. Наверное, он гадает, много ли Кэролайн удалось подслушать. Или же она пытается восстановить пропущенную часть разговора. Я подхватываю поднос.

Я спускаюсь по лестнице, надеясь, что очистила свой путь от нескольких валунов.

На послеобеденной прогулке Кэролайн снова хочется, чтобы я оставила ее одну, но я сомневаюсь, что на этот раз она поскачет на кладбище.

Мы с Картофелиной отправляемся на луг Шести шагов. До нас доносится ржание знакомой лошади. Неподалеку от брошенной пролетки виднеется мускулистая фигура Мерритта, одетого в безупречно сидящую голубую куртку и среднего размера шляпу, которая выгодно оттеняет его русые кудри. Я разворачиваю Картофелину, но уже слишком поздно.

Мерритт замечает нас, и под его идеальными усами появляется озорная улыбка.

— Здравствуй, Джо! — Он пускает Амира в нашу сторону.

— Рада видеть вас в хорошем настроении, сэр.

— Лучше не бывает. С тех пор как все узнали о моем э… положении, я уже получил четыре приглашения на мамины скачки. Все-таки жизнь удивительна.

Меня это ничуть не удивляет. Мерритт всегда был одним из самых привлекательных холостяков по эту сторону Линии Мэйсона — Диксона. Джейн Бентли теперь не более чем воспоминание.

— Я решил немного пококетничать. Хорошо вам, девушкам. Не понимаю, и чего суфражисткам так неймется стать мужчинами.

Мисс Ягодка выходит из себя.

— Они не хотят стать мужчинами. Они требуют, чтобы к их мнению тоже прислушивались. Бог не дал бы нам ноги, если бы не желал, чтобы мы могли ходить. Зачем же он дал нам мозг, если не хотел, чтобы мы думали?

Мерритт направляет Амира то в одну, то в другую сторону, изучая глазами мою фигуру. Я вдруг вспоминаю, что на мне слишком уже облегающие бриджи для верховой езды, и разворачиваю Картофелину, чтобы закрыть Мерритту обзор.

— Я могу только восхищаться твоими… мыслями, — усмехается он.

— Мысли рождаются чуть выше.

У меня в голове звенит тревожный колокол. Ладья, самая сильная фигура в китайских шахматах, ходит в любую сторону, сметая всех на своем пути, а я — самая слабая пешка. Когда-то мы с Мерриттом могли дружить, но теперь мы выросли, и нужно провести черту. Мисс Ягодка на этом настаивает.

— Простите, сэр, но я работаю на ваших родителей. Мне пора.

По лицу Мерритта пробегает тень сожаления.

— Значит, мы не можем быть друзьями?

— Боюсь, что нет.

Картофелина уносит меня прочь, и на этот раз я не оглядываюсь.

Тридцать два

Дорогая мисс Ягодка,

один кавалер заметил, что я пристально смотрю на него. Конечно же я быстро отвела взгляд, но я уверена, что теперь он считает меня развязной. Я готова умереть со стыда.

Не находящая себе места, Фанни Смит (пожалуйста, не указывайте моего имени)

Уважаемая читательница, не находящая себе места,

глядя на мир с тревогой, вы будете видеть львов вместо перекати-поля. Живите настоящим, а не будущим.

Искренне ваша, мисс Ягодка

Печатный станок трещит и бряцает прямо у меня над ухом. Я снова решила послушать, что твориться у Беллов, только чтобы убедиться, что газета пока не закрывается.

Старина Джин сегодня опять ночует у Пэйнов. Я довязываю узел: мистер Баксбаум передал мне через Ноэми несколько катушек со шнуром.

Станок останавливается, и откуда-то издалека — слова, правда, неразличимы — доносится мягкий голос миссис Белл. Затем слышится голос Нэйтана:

— Пусть только попробует нам помешать, — он чеканит каждое слово. — Чем больше он старается, тем более жалким выглядит его сын.

— Если только «Конституция» не начнет настоящую травлю мисс Ягодки. Я могу взять вину на себя. Логично, если мисс Ягодка окажется женой издателя. Думаю, это все быстро забудется.

— Вот именно. Люди обо всем позабудут, — что-то обрушивается на стол — возможно, кулак Нэйтана. — Пока люди хотят узнать, кто она такая, ее анонимность играет ей на руку. Она может быть кем угодно: сестрой, подругой, соседкой. Потому-то ее статьи и вызывают отклик.

— Но что скажет твой отец?

— Он, конечно, будет очень зол. «Революцию надо принимать по чайной ложке, а не хлестать стаканами».

Я затыкаю переговорную трубу. При мысли о том, что я внесла раздор в семью Беллов, мне становится не по себе. Цепляясь носками за неровности на бетонном полу, я спешу в комнату Старины Джина.

Красный шелк аккуратно свернут. Старина Джин довел дело до конца. Мои пальцы скользят по плотной ткани, замирая на хризантемах, вышитых на шелке золотой нитью. Я вынимаю наряд из ящика. К моему изумлению, он распадается на два предмета одежды. В руках у меня оказывается блуза, которая скорее напоминает куртку с застежками по центру, и пара обтягивающих брюк, сужающихся книзу. Странно.

Скинув хлопковую ночнушку, я облачаюсь в творение Старины Джина. Ноги с легкостью пролезают в узкие штанины, и я туго затягиваю брюки на талии. Куртка мне немного велика. Пуговицы, пришитые по центру, чем-то напоминают золотых лягушек. Старина Джин владеет искусством плетения узлов даже лучше меня.

Я разглядываю наряд. Если я надену кепку, то со спины меня можно принять за Джонни Форчуна в шелковом жокейском костюме. Я топчусь на месте, задрав нос, словно напыщенный наездник.

Но кто возьмет замуж женщину в таком своеобразном наряде?

Я так резко замираю на месте, что с меня почти сваливаются носки.

Рост со Стариной Джином у нас одинаковый, но обхват талии у него на дюйм или два больше моего.

Этот костюм сшит не для меня.

В голове проносятся слова с афиши скачек… Мистер и миссис Уинстон Пэйн приглашают всех жителей Атланты на скачки, которые состоятся на ипподроме Пидмонт-парк. Участникам предстоит преодолеть расстояние в одну милю, а победитель получит 300 долларов.

Триста долларов — ровно столько Шан задолжал Билли Риггсу.

Совпадение? Все совпадения предрешены заранее.

Старина Джин собрался участвовать в скачках.

Наверное, поэтому Картофелина выучила путь до ипподрома. Мне в голову вдруг приходит мысль, что Старина Джин ест как птичка не из-за болезни, а ради дисциплины. Чем меньше будет вес, взваленный на спину Картофелине, тем быстрее она помчится. Снимая обманчивый костюм, я цепляюсь заусенцем за атласную ткань и принимаюсь сосать ноющий палец. Даже у самой красивой ткани есть изнанка, как, вероятно, и у Старины Джина.

После такой беспокойной ночи я проспала и теперь вприпрыжку несусь по Пичтри-стрит, спрятав замерзшие ладони под мышками. Морозный воздух немного проясняет мои туманные мысли. Две косы, заплетенные в виде рыбьего хвоста, с каждым шагом ударяют меня по спине.

Шестидесятилетним мужчинам нечего делать на скачках. У Старины Джина скрипят колени и прихватывает спину, когда на улице слишком сыро. Не говоря уже о непрекращающемся месяцами кашле, от которого его легкие, наверное, смялись, как два бумажных мешочка. Участие в скачках может обернуться для него гибелью. Лошади — в каждой из них по полторы тысячи фунтов мышц и костей — полетят по одному узенькому коридору.

Меня потряхивает, причем не только от холода. Это сумасшествие.

Абсурд.

Нелепица.

Да, я все еще об этом думаю.

В мире мало таких же толковых наездников, как Старина Джин. Джонни Форчун, может, и держится на коне, как птица на изгороди, но Старина Джин в седле — вылитая птица на бельевой веревке. Он чувствует лошадей от природы, а это куда важнее любых приобретенных навыков. Увидев на шанхайском рынке, как Старина Джин усмиряет буйного жеребца, богатый американский промышленник заприметил моего названого отца. Уинстон Пэйн предложил Старине Джину работу в Америке, и тот, еще довольно молодой, согласился.

Картофелина сейчас в расцвете сил. Она быстра, и в ней живет дух соперничества. У нее есть все шансы победить.

Двадцать минут спустя моему взору открывается гладко выстриженная лужайка Пэйнов. Мощеные дорожки, яблони, белые колонны — все кажется таким же, как и несколько дней назад. Но пейзаж видится мне слишком выхоленным, очертания дома — слишком острыми, цвета — слишком яркими. Или меня просто поражает контраст упорядоченного внешнего мира и моих путаных мыслей?

Хоть я и опоздала уже на четверть часа, минуя кухню, я бегу к конюшне.

Половины лошадей, в том числе и Картофелины, в стойлах не видно. Старины Джина и мистера Крикса тоже нигде нет. Мальчишка-подручный вычищает стойла, а Соломон отскребает ржавчину со старого колеса. Раньше Соломон казался мне великаном, но, вероятно, годы согнули мастера на все руки, которому почти столько же лет, сколько и Старине Джину. Соломон отрывается от работы и, хрустнув шеей, поворачивается ко мне.

— Здравствуй, Джо. Ищешь Старину Джина?

— Здравствуй, Соломон. Да. Ты его не видел?

— Они с мистером Криксом повели лошадей на тренировку. Вернутся через пару часов. Что-то случилось?

Соломон обтирает платком красновато-коричневое лицо.

— Э, нет, это не срочно. Если встретишь его, передашь, что нам нужно поговорить?

— Конечно.

По пути к дому я замечаю Ноэми, которая поливает огород. К лямке фартука у нее привязан букетик колокольчиков.

— Неужели ты пришла.

— Я проспала. Красивые у тебя цветы.

— У меня теперь свое общество суфражисток. Колокольчики Атланты. Для всех, кто не может молчать. И неважно, какого они цвета.

— Отличное название. Ты не знаешь, где сейчас миссис Пэйн?

— Думаю, в кабинете. Все в порядке?

— Да.

Вбежав на кухню, я наскоро сервирую поднос для Кэролайн. Сливки и кофе переливаются через края кувшина и чашки, пока я поднимаюсь по лестнице.

Кэролайн что-то высчитывает, сидя за письменным столом.

— Доброе утро. Простите, мне нужно ненадолго отлучиться, — говорю я, поставив поднос перед Кэролайн.

— Отлучиться? Ты только что пришла.

Не обращая внимания на ее слова, я выскальзываю в коридор. Закрытая дверь кабинета, словно рука, поднятая в предупреждающем жесте, подсказывает, что мне лучше уйти. Миссис Пэйн не понравится мое наглое вторжение. Но участников скачек определяет лишь она.

Я стучусь. Никто не отвечает, и я стучусь еще раз.

— Войдите, — из-за двери слышится непривычно резкий голос миссис Пэйн.

Она что-то записывает в дамском ежедневнике. Думаю, эта книжечка, которую миссис Пэйн никогда на оставляет на видном месте, хранит самые сокровенные мысли своей владелицы. Может быть, миссис Пэйн прячет ежедневник в ботинок, как мы со Стариной Джином — наши сбережения. О том, что для человека действительно ценно, можно судить по тому, что он прячет.

— Джо, я просила, чтобы меня не тревожили. Что стряслось?

— Простите, мэм.

Все заготовленные слова вылетели у меня из головы, и я выпаливаю:

— Старина Джин с Картофелиной будут участвовать в скачках?

— Ну да.

— Но почему?

— Потому что Старина Джин меня попросил.

Миссис Пэйн откладывает ручку и встает. Взяв с соседнего стула шаль, она повязывает ее поверх мятого домашнего платья.

— Но его же засмеют. И спонсорам это не понравится. Они направят вам жалобу, чтобы вы вернули деньги. Может случиться целый скандал. И вообще-то ему шестьдесят лет!

— Конечно же я обо всем это подумала. На Картофелину нельзя будет поставить деньги, ведь вероятность выигрыша прописана лишь для двенадцати участников. Суфражистки станут спонсорами Картофелины. Им достаточно и того, что их заявку одобрили.

Вот вам и жеребьевка.

— Скажу вам честно, что я встречалась с главой суфражисток, и она из дам, которые могут за себя постоять.

— Я не прошу твоего совета. Старина Джин — взрослый человек. Тебе следовало бы уважать его решение.

В голосе миссис Пэйн появляются угрожающие нотки. Из-под платья выглядывают ее черные туфли — две стрелки, указывающие на дверь. Миссис Пэйн перекрещивает руки на груди.

Мой взгляд падает на раскрытый ежедневник. Миссис Пэйн, должно быть, писала какое-то письмо. Вместо подписи она оставила закорючку. Перевернутую букву е.

Э значит «Эмма».

Миссис Пэйн хмурится и, заметив мой любопытный взгляд, захлопывает книжку.

Слишком поздно. Я уже все увидела.

Мои мысли вращаются с бешеной скоростью, проводя линии, выискивая связи, замечая закономерности.

— Вы написали письмо.

Миссис Пэйн недоуменно морщится.

— Вы просили у него прощения.

Миссис Пэйн начинает было что-то говорить, но осекается.

— Ты… Ты видела это письмо?

— Да. Вы написали имя получателя по-китайски. Шан.

Услышав имя, миссис Пэйн вздрагивает, а изящные черты ее лица искажаются. Она прикрывает рот рукой. Мне в глаза бросается ее обручальное кольцо, возможный свидетель измены.

Мистер К. был прав. У миссис Пэйн есть внебрачная дочь.

Но это не Кэролайн.

У меня кружится голова и подкашиваются ноги, но вдруг в шаге от меня на пол обрушивается миссис Пэйн.

Тридцать три

Резкий запах нюхательной соли вытягивает меня из беспамятства. Этта Рэй помогает мне усесться на полу кабинета.

— Ч-что произошло?

— Ты упала в обморок. Ты и миссис Пэйн. Всего на пару минут. Как ты себя чувствуешь?

Голова раскалывается, но, кажется, я ничего себе не сломала. По крайней мере, снаружи. Я замечаю миссис Пэйн: она с развалившейся прической полулежит в нескольких футах от меня, прислонившись спиной к столу.

— Скоро приду в себя, — отвечаю я, не пытаясь скрыть переполняющую меня злобу.

Миссис Пэйн поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, но тут же, обессиленная, опускает ее.

— Все было сделано из лучших побуждений, — шепчет миссис Пэйн охриплым голосом.

Да, мы во многом похожи. У нас обеих тонкие пальцы, костлявые плечи, жемчужинки под верхней губой, и даже волосы у нас растут одинаково — со вдовьим мыском на лбу. Видимо, сознание мы тоже теряем одинаково. Вместе складываются еще несколько осколков: годичный приступ меланхолии, во время которого миссис Пэйн жила у родителей в Саванне; история об отобранной кобыле по имени Радость Саванны. И я — незаконнорожденный ребенок.

Я, пошатываясь, встаю, несмотря на возражения Этты Рэй. Мне непонятно, что Этта Рэй здесь делает, я помню только, что экономка работала у Пэйнов всю мою жизнь. Она поджимает губы, и ее светло-карие глаза затуманивает дымка сожаления.

Миссис Пэйн по-прежнему не смотрит на меня. Я раскачиваюсь, не в силах вдохнуть от охвативших меня чувств. Ярость, боль, стыд по очереди терзают меня, оставляя на сердце глубокие раны. Правда оказалась куда хуже, чем я могла вообразить. Все эти годы миссис Пэйн наблюдала, как я взрослею, с таким же равнодушием, с каким следят за растущей луной. В каждом ее взгляде сквозило отречение, в каждом слове — отказ. Глаза миссис Пэйн скользят по моим ботинкам из козлиной кожи. Она, вероятно, впервые замечает, что в районе пальцев они растянулись до такой степени, что вот-вот порвутся.

Мать не просто меня бросила. Она меня отвергла. Такие женщины, как она, не могут иметь родственных связей с такими людьми, как я, если хотят удержаться в верхушке общества. И связи эти разрываются так же легко, как развязываются узлы — стоит легонько потянуть за шнурок.

Выдвинув стул, Этта Рэй помогает миссис Пэйн усесться на него. В кабинет врывается Кэролайн.

— Ты не принесла приборы! Что здесь происходит? Мама, ты как будто призрака увидела!

Никто не отвечает. Кэролайн выжидающе смотрит на экономку, надеясь, что та ей хоть что-нибудь объяснит, но Этта Рэй не раскрывает рта. Кэролайн раздраженно выдыхает.

Когда встречаются четыре ветра, наступает тишина.

Миссис Пэйн взглядом умоляет меня смириться. И хотя мне прекрасно известно, где проходят границы отведенных каждому из нас квадратов шахматной доски, я также знаю, что есть цепи, в которых мы рождаемся, и цепи, которые мы надеваем на себя сами.

Я снимаю фартук и кладу его на стол миссис Пэйн.

— Нет, — схватив фартук, Кэролайн начинает пихать его мне, но я стою недвижно, и тогда она берет меня за руки. — Не уходи. Что ты наделала, Джо? Почему мама плачет?

Этта Рэй взглядывает на миссис Пэйн, которая чуть заметно кивает.

— Милая, отпусти сестру, — произносит Этта Рэй.

Она знала. Меня захлестывает новая волна стыда. Кто еще в курсе? Неужели весь мир сговорился против меня?

— Сестру?.. — негромко охает Кэролайн. — О боже.

Она, раскрыв рот, всматривается мне в лицо в поисках истины, но истина спрятана в деталях, которые мы обе упустили из виду, пока Кэролайн любовалась собой в зеркало, а я отводила глаза.

Я спускаюсь по лестнице, четко осознавая, что делаю это в последний раз. У меня в груди нарастают рыдания, но я запираю их на замок. Утраченное достоинство не вернуть, а без него человек превращается в улитку без домика, которой только и остается, что заползти под листок и надеяться, что сегодня по улице не пройдет парад. Но улитка, по крайней мере, не задумывается, кто ее родители.

Дверь поддается мне не сразу, а камни, которыми вымощены дорожки, так и норовят подставить мне подножку. До меня доносится грохот приближающегося экипажа. Обернувшись, я замечаю знакомую светло-зеленую карету с золотыми буквами. В голове у меня начинает звенеть тревожный колокол. Притаившись в тени магнолии, я наблюдаю, как экипаж подъезжает к дому Пэйнов. Что здесь делают работники красочного магазина мистера Крампа? Даже если Пэйнам пришлось бы ремонтировать дом, они не стали бы покупать краску по дешевке.

Шторка на окне кареты отодвигается, и передо мной предстают глаза с тяжелыми веками, острый нос и увядшие губы пассажирки. У меня внутри все холодеет.

Миссис Крамп приехала из-за меня. Мне вспоминается, как она смотрела на меня, когда Нэйтан предложил Лиззи позвать на скачки кого-то другого. Словно в этом была виновата я. Наверное, Лиззи выдала матери мой секрет, и вот миссис Крамп приехала, чтобы разоблачить возмутительницу спокойствия. Она еще не знает, что мне больше нечего терять.

Жаль, что этого нельзя сказать о «Фокусе».

Я бегу прочь из поместья. Мимо меня с бряцаньем, от которого звенит в ушах, проносится трамвай Салли. Ноздри заполняет вездесущая вонь нечистот, заглушающая аромат магнолий. В глаза бьет чересчур яркий солнечный свет. А по Пичтри-стрит, как всегда, катятся экипажи, и никому нет дела до переполняющей меня боли.

Мои мысли устроили настоящие скачки. Вперед вырывается вопрос о том, как познакомились мои родители. Старина Джин говорил, что Шан тоже был конюхом. Может быть, он даже работал у Пэйнов. Знал ли Шан, что у него есть ребенок? Я представляю расплывчатый силуэт: стройный мужчина на голову выше меня встряхивает зажатые в кулаке кости. Бунтарь, возжелавший большего, чем ему было отмерено судьбой. Во рту появляется горечь, глаза наполняются слезами. Я прижимаю к себе сумку, словно только она в силах помочь мне удержаться в этом безумном мире.

А как же мистер Пэйн? Как миссис Пэйн скрывала беременность от мужа? В глубоком кармане можно спрятать что угодно, а миссис Пэйн хитра ровно настолько, насколько суров ее супруг. А иногда наши глаза видят лишь желаемое, упуская то, что у нас прямо под носом. У мистера Пэйна самый большой дом на Пичтри-стрит, он владеет самой успешной фабрикой в Атланте, женат на королеве бала, а еще у него сын и дочь. Зачем чинить то, что цело?

Так много вопросов. Так много обмана.

Совсем рядом пронзительно вскрикивает ворона, но я ее почти не слышу. Старина Джин знал, в этом я уверена. Мне вдруг мерещится урна с прахом Везунчика Йипа, невинная выдумка в сравнении с открывшейся чудовищной ложью. Что еще могло заставить миссис Пэйн позволить Старине Джину, безродному пожилому слуге, участвовать в скачках? Чувство вины. Собирался ли Старина Джин когда-нибудь открыть мне всю правду? Мой колчан полон разящих стрел, и пока я в неведении, большинство из них предназначены моему названому отцу. Старина Джин знал, кто я такая, всю мою жизнь. Семнадцать лет он лгал мне, хотя я отчаянно пыталась узнать, кто подбросил меня ему на порог. Я слышу свои стоны, и мне становится страшно потонуть в собственном горе.

Желчь снова подступает к горлу, но я гоню ее вниз.

Вместо того чтобы пойти домой, я сворачиваю на Уайтхолл-стрит. Еще довольно рано, и многие магазины закрыты, но торговцы у станции Юнион — чернокожие расположились чуть поодаль от белых — уже раскладывают еду на обтянутых тканью прилавках. Над полупустыми улицами раскинулось кристально чистое небо, которое мне хочется раздробить ударом каблука.

Когда мне было семь, мать Робби, прачка, соорудила хитроумное приспособление, чтобы отжимать белье: бочку с рукояткой. Однажды я попыталась остановить бочку — вращалась она так быстро, что уследить за движением было невозможно, — и получила выговор, который жег больнее, чем ссадина на ладони.

— Не тебе решать, крутиться бочке или нет. Иди займись тем, чем должна.

Быть может, мир и есть вращающаяся бочка, и мне нужно оставить ее в покое, чтобы она вертелась и дальше.

Передо мной возникает кирпичный фасад и длинный ряд витрин магазина Баксбаума. Опрятный вид здания будто бы усмиряет хаос, творящийся у меня в голове. Прежде чем войти, я пытаюсь выдохнуть хотя бы часть гнева.

Увидев Робби, сматывающего рулон ткани у дальней стены, я немного приободряюсь. Робби по-прежнему работает продавцом, и это, должно быть, хороший знак.

— Только не говори, что уже связала все узлы, — произносит он.

Я молча киваю, боясь, что у меня задрожит голос. Я ставлю сумку с сотней украшений на высокий стол, за которым Робби нарезал ткань.

— Я больше не работаю у Пэйнов, — выпаливаю я.

Робби ласково смотрит на меня. Удивительно, но всего один сочувственный взгляд способен вызвать целую лавину жалости к себе. Уперевшись локтями на дубовый стол, я переплетаю пальцы. Сдаваться тоске я не намерена.

— Я же говорил тебе держаться подальше от Ноэми.

У меня не выходит даже улыбнуться. В детстве мы с Робби шутили, что нам нужно держаться друг от друга подальше: я частенько ударяла Робби косичками по лицу, а он был таким неуклюжим, что каждую секунду мог наступить мне на ногу.

Лицо у Робби становится задумчивым, и я тоже невольно морщу лоб. Пригладив ткань ладонью, Робби убирает сверток на полку.

— Что случилось?

Я достаю носовой платок и выплескиваю свое горе. К счастью, покупателей в магазине немного.

Робби выслушивает меня, уперевшись руками на стол и часто моргая густыми ресницами. Когда я заканчиваю рассказ, мой платок оказывается вымочен насквозь.

Робби вытаскивает из ящика коробочку тонкой бумаги и ставит ее на стол.

— Нам их совсем недавно привезли. Мистер Баксбаум называет их «одноразовыми». Эти платки можно выбрасывать. Бери, не стесняйся. Мы пока решаем, будем ли их продавать.

Одноразовые платки грубее тканевых, но со своей работой справляются. Я разглядываю рулоны ткани. Каждый цвет на своем месте.

— На какую полку ты положил бы меня?

Прищурившись, Робби быстрыми движениями одергивает манжеты.

— Даже не думай дать этим малодушным богатеям, которым от самих себя тошно, заставить тебя сомневаться в себе. Ты знаешь, откуда ты, я тоже это знаю, и речь не о полке, не о стране, вообще не о месте. Иногда я даже забываю, что ты китаянка.

— А я нет. — Я тянусь за очередным одноразовым платком.

— Потому что тебя слишком заботит мнение окружающих. Слушай только самых близких, и тогда тебе ничего не страшно.

— Это не так-то просто, когда самый близкий человек врет тебе столько лет.

— Если Старина Джин и поступил неправильно, он сделал это ради тебя, — Робби смотрит как будто вдаль. — Так странно, что Старина Джин решил выплатить долг сейчас, после стольких лет. Билли Риггс не из тех, кто привык так долго ждать. Не стоило тебе к нему ходить. Он столько грешил, что, готов поспорить, даже его кости не станут спокойно лежать в гробу после смерти.

Слушая Робби вполуха, я вспоминаю годы, проведенные в поместье Пэйнов. Ничего не имею против мытья полов, выскабливания посуды и сервировки столов, но неужели я должна была работать именно на эту семью? Меня мутит при мысли о том, что Мерритт — мой брат — постоянно со мной заигрывал. Он совершенно бесстыдно пожирал меня глазами. Быть может, мне Мерритт тоже немного нравился, черт бы побрал холодное бесчувственное сердце моей матери. У меня крутит живот, но, к счастью, я сегодня еще не ела.

— Что-то ты позеленела. Вот, садись, — Робби выдвигает табурет. — Принести воды?

Я качаю головой, понимая, что ничего не смогу в себя впихнуть. Робби сметает обрывки ниток в кучку.

— Иногда что-то рушится во имя чего-то лучшего, — мягким голосом произносит он. — Когда Пэйны выгнали Ноэми, я боялся, что она этого не переживет. Она целых два дня отрывала катышки от одеял. У нее скопились такие горки, что я было подумал, что придется вязать новые покрывала, а не то будем мерзнуть по ночам.

Я все еще не могу улыбнуться.

— Но потом миссис Пэйн позвала Ноэми обратно. И Ноэми ответила, что вернется, только если велосипед ей уступят за пять долларов, а не за восемьдесят, — Робби, не сдержавшись, усмехается. — Я это к тому, что счастье часто принимает обманчивый вид. И что-то мне подсказывает, что Пэйны — лишь одна ступенька на твоем пути к победе, как это случилось, например, с моей женой. Здравствуйте, мистер Баксбаум.

Я даже не заметила, как хозяин магазина возник у меня за спиной. Стройный подвижный мистер Баксбаум может проскочить в закрывающуюся дверь, да так, что полы пальто останутся целы. Брови у него на лбу посажены очень высоко, и от этого он производит впечатление чистосердечного человека, что всегда играет ему на руку, когда дело доходит до торговли.

— Прохлаждаешься? — спрашивает мистер Баксбаум.

— Вот только недавно покупатели разошлись.

Мистер Баксбаум хмурится, и на лбу у него появляются морщины. Надеюсь, он не решил, что Робби отлынивает от работы.

Тут мистер Баксбаум устремляет взгляд на меня.

— Мисс Куань, ваши украшения просто очаровательны, и, сдается мне, вскоре они принесут вам неплохой доход, — произносит он, постукивая пальцами по столу.

— Спасибо, — только и отвечаю я. Мне становится не по себе от одной мысли, что нужно поддерживать светскую беседу.

— Миссис Инглиш сегодня заказала отдельную партию, — говорит Робби. — И даже выбрала, из какого шнура плести. Сейчас принесу. — Робби отходит к дальнему прилавку.

— Что-то давненько я не видел Старину Джина. В последний раз он заходил к нам с ужасным кашлем. Он поправился?

— Да. «Эликсир долголетия»… помог.

У меня перед глазами встает дымящаяся ванна Билли, и мне приходится приложить усилия, чтобы не насупиться.

— Прекрасно. Я в ответе за то, что продаю.

Мистер Баксбаум тянется, чтобы поправить что-то на полке, и до меня доносится скрип его бело-коричневых ботинок. Они выглядят новее, чем черно-белые ботинки Шана. Может, Шан купил свою пару здесь, у Баксбаума? Это один из немногих магазинов, где всегда хорошо относились к китайцам.

Меня пронизывает странное волнение.

— Мистер Баксбаум, встречался ли вам человек по имени Шан?

Владелец магазина приподнимает брови, и его лоб становится похож на размокшие страницы книги.

— Не знаю, как он выглядел, но носил он девятый размер обуви. Мне говорили, что он уехал семнадцать лет назад.

— Конечно, он мне встречался, — отвечает мистер Баксбаум, как-то странно взглянув на меня.

К нам возвращается Робби с каким-то списком в одной руке и мотком шнура в другой. Он отдает список мистеру Баксбауму и собирается что-то сказать, но тут замечает, что я вот-вот свалюсь с табуретки.

— Э-э, вы, кажется, не договорили, сэр? — произношу я.

Робби отмеряет кусок шнура по линейке, приколоченной к столу, и отрезает его острыми ножницами.

— Шан — сын Старины Джина.

Робби замирает с ножницами в руке. Комната начинает вращаться, и я хватаюсь рукой за стол, чтобы не упасть. Если Шан — сын Старины Джина, значит, я его… внучка.

— Они вместе работали в поместье Пэйнов, — продолжает рассказывать мистер Баксбаум, разглядывая балки под потолком. — Шан был славным парнем. Любил поболтать со мной по-английски, особенно попрактиковать длинные слова, например оратория. — Мистер Баксбаум улыбается, повернувшись ко мне.

Я облизываю пересохшие губы.

— Оратория?

Слово на букву О.

— Это такое музыкальное произведение.

Робби скручивает шнур в аккуратный моток, сочувственно посматривая на меня.

— Как-то раз он попросил меня заказать кое-что из Китая, чтобы отпраздновать китайский Новый год. Хотел порадовать Старину Джина, — мистер Баксбаум принимается загибать пальцы. — Красные дынные семечки, ароматические палочки, сушеные креветки и фейерверки.

— Фейерверки? — удивляется Робби. — Что это?

— Картонные трубки, набитые порохом. Его поджигают, и получаются разноцветные искры. Бум! — Мистер Баксбаум резко взмахивает руками. — Как будто звезды взрываются.

Робби улыбается.

— Хотел бы я посмотреть на это.

— Конечно, Шану пришлось денек посидеть в тюрьме за нарушение спокойствия, но все, кому удалось увидеть фейерверк, благодарили парня за это зрелище.

В магазине становится достаточно людно, и мистер Баксбаум посматривает на покупателей.

— Старина Джин говорил, что Шан уехал на заработки в Монтану. Странно, что он сам не рассказал вам об этом, — мистер Баксбаум поправляет галстук, собираясь помочь вновь прибывшим покупателям. — Иногда от работы нужно отдыхать, мисс Куань, — роняет он, обернувшись через плечо.

— Да, сэр, — хрипло откликаюсь я.

Один из покупателей спрашивает у Робби о каком-то товаре, пока тот заворачивает моток шнура в бумагу.

— Не забудь, что я говорил тебе о счастье.

Я проглатываю комок в горле.

— Спасибо, Робби.

К тому времени, когда я с трудом добираюсь до дома, солнце поднялось довольно высоко, и на улицах снова бурлит жизнь. Я пытаюсь удержать обиду на Старину Джина в себе, но она выскальзывает, словно рыба из рук. Все это время рядом со мной был родной человек. Я вспоминаю, как Старина Джин несколько лет терпеливо обучал меня грамоте по выброшенным газетам. Он делал это не из чувства долга, а из любви. Почему же Старина Джин не сказал мне, что он мой дед? Наверное, он знал, что я стану задавать слишком много вопросов, и тогда уже будет очень непросто сохранить тайну о моих родителях.

Я осторожно ныряю в люк под деревьями и закрываю за собой крышку. Оказавшись в подвале, я стаскиваю ботинки и вынимаю из волос шпильки, которые слишком давят на голову. Взяв кусочек мела, я записываю на стене слово оратория, чтобы не забыть, и, чтобы немного успокоиться, достаю кляп из переговорной трубы.

Из нее не доносится ни звука, и я отхожу к печке. Пока я набиваю топку смятыми газетами, мне в лицо ударяет сквозняк со стороны «конюшенного» выхода. Мое сердце переходит на рысь. Старина Джин не мог вернуться так рано.

В подвале кто-то есть.

Тридцать четыре

Пучок хвороста выпадает у меня из рук, и веточки разлетаются в разные стороны. Пытаясь отогнать тревожные мысли, я обвожу комнату взглядом в поисках нового топора.

Если незваный гость явился со стороны конюшни, бежать ему навстречу точно не стоит. Добегаю по западному туннелю до выхода под деревьями и вскоре уже жадно глотаю холодный воздух Атланты.

Но что теперь?

Ну я и трусиха. Наверное, к нам просто забрался какой-то зверек. Но, насколько мне известно, из всех животных поднять крышку люка способны разве что медведи, которых я не встречала ни в Атланте, ни за ее пределами.

Что ж, не буду же я сидеть под деревом. Цепляясь за ветки, я чуть менее ловко, чем обычно, выбираюсь из зарослей и неспешно направляюсь в сторону улицы. Впервые в жизни я всей душой надеюсь увидеть людей. Заметив меня, две женщины с колясками вскрикивают и бросаются в обратном направлении. Кажется, я похожа на беса, явившегося из ада: босая, растрепанная и с топором в руках. Я бы тоже сбежала от себя самой.

У меня стучат зубы. Нужно как-то взять себя в руки. Молоток бы очень огорчился, если бы увидел меня в таком состоянии — испуганную и, что еще хуже, наводящую страх на других. Я наскоро собираю волосы в узел и прячу топор под мышкой. Носки насквозь пропитались росой, каждый мой шаг сопровождается хлюпающим звуком.

Пройдя десяток футов вперед, я чувствую, что страх начинает отступать. Подвал — наш дом. Да, сегодня я потеряла работу, не говоря уже о вере в непоколебимость материнской любви, но уступать свой дом без боя я не намерена.

Цепляясь носками за мелкие камешки, я бегу к заброшенной конюшне.

Спрятавшись за корявыми соснами, я жду, пока чужак выдаст себя. Накренившиеся обугленные стены и обвалившаяся крыша конюшни отпугивают случайных прохожих. Если не знать, куда ставить ногу, пробраться через поросшую чертополохом полянку не так-то просто. Внутри конюшни, однако, остались только сухие прочные балки, а всю гниющую древесину уже давно повывозили.

Наверное, к нам вторгся какой-нибудь пьянчуга, уютно устроившийся в стойле и каким-то образом отыскавший кольцо на крышке люка. То, что этого не случалось раньше, не значит, что это невозможно. Если хорошо заработаю на продаже украшений, куплю настоящие замки. Или даже целый дом с крепкой запирающейся дверью.

Призвав на помощь всю свою смелость, я подкрадываюсь к люку.

Тишину прорезает стон. В грязи, словно россыпь рубинов, алеют капли крови.

Из стойла, где спрятан наш люк, торчат две костлявые ноги. На одной из них нет ботинка, и обернутая фланелью ступня извивается, как полуживая рыба.

Я с криком вбегаю в конюшню:

— Старина Джин!

Крышка люка поднята, но Старина Джин не смог спуститься в подвал. Я склоняюсь к своему съежившемуся названому отцу. Изо рта у него течет кровь, а на лице проступают синяки.

— Кто это сделал?

— Черепаший сын, — хрипит Старина Джин. — Его приспешник подкараулил меня по пути домой.

— Кастет.

Старина Джин кивает. Его взгляд падает на зеленый пузырек, лежащий в нескольких футах от его головы.

— Он дал мне это.

Я кладу топор на землю и поднимаю флакон. «Эликсир долголетия».

Из меня вылетают все чувства. Остаются одни лишь угрызения совести, которые со всех сторон колют меня острыми пиками. Билли догадался, что я его обманула. И все это случилось из-за пятидесятицентовой бутылочки ячменного отвара. Я вспоминаю, как Билли Риггс спросил, кто для меня самый важный человек на свете. Теперь я понимаю, почему он задал этот вопрос. Я с трудом сдерживаю злые слезы.

— Храбрец выискался. Напасть на беззащитного старика.

Старина Джин морщится.

— Не такого уж и беззащитного. Посмотрела бы ты на меня.

Что бы Старина Джин ни говорил, он до сих пор не может отдышаться, а из глаза у него сочится кровь вперемешку со слезами.

— Я во всем виновата. Мне хотелось побольше узнать о Шане. Прости меня.

Старина Джин здоровым глазом осматривает меня и топор.

— Когда в следующий раз пойдешь за хворостом, не забудь обуться, хм?

— Где у тебя болит?

— Кто сказал, что у меня что-то болит?

Я раздраженно выдыхаю.

— Ребро может быть сломано, — наконец сдается Старина Джин. — И, кажется, еще парочка костей.

Он щелкает языком, заметив текущие по моим щекам слезы.

Соберись! Ты нужна Старине Джину. Я несусь в подвал за чистой водой, чтобы напоить Старину Джина, и за обрезками ткани, чтобы перевязать раны. Накладываю компресс из ячменного отвара на подбитый глаз и достаю осколки из ссадин. Мои глаза снова наполняются слезами, когда я понимаю, в каком состоянии у Старины Джина торс. Каждый дюйм его кожи покрыт синяками ровной формы — повсюду отпечатался медный кулак Кастета. Старина Джин так исхудал, что ребра у него торчат, как две открытые ставни.

Я накладываю компрессы на синяки, жалея, что у нас нет перца. Ноэми говорила, что перец помогает там, где мы этого совсем не ждем, в том числе и от синяков. Старина Джин кривится, когда я начинаю промывать его окровавленные костяшки. Кажется, он тоже нанес Кастету пару ударов.

— Мистер Баксбаум рассказал мне про Шана. Почему ты не открыл мне правду?

Старина Джин чуть испускает слабый вздох — я это скорее чувствую, чем слышу.

— Это неподъемная ноша для твоих юных плеч.

— Он знал обо мне?

— Нет. То письмо было последней весточкой от твоей матери до ее отъезда в Саванну, — голос Старины Джина сходит на нет. — Прости, что заставил тебя вернуться к Пэйнам. Мне хотелось, чтобы между сестрами, тобой и Кэролайн, возникла связь, которая останется крепка и после смерти родителей.

У меня перед глазами возникает недоумевающее лицо Кэролайн, в котором проступает понимание произошедшего. Опущенные веки Старины Джина подрагивают.

— Дедушка, — зову я, чувствуя, как ужас ледяными пальцами сжимает мое сердце. — Проснись.

Старина Джин неподвижен. Я спускаюсь в подвал за подушкой и одеялом. В углу комнаты под свернутой простыней я нахожу черно-белые ботинки. Старина Джин их не продал. Ведь это одно из немногих напоминаний о сыне. Вернувшись к Старине Джину, я устраиваю ему постель. Затем я беру его за руку, которая, кажется, с годами стала только меньше. Руку, которая терпеливо вела меня по жизни.

Завернутый в серое одеяло, Старина Джин выглядит очень хрупким, словно раненая летучая мышь. Мое сердце наполняется любовью к деду, который, заменяя собой двоих людей, ничего не просил взамен. Как я могла злиться на человека, который менял мне пеленки и убаюкивал? Когда я заболела гриппом, Старина Джин отгонял злых духов, поддерживая во мне огонь жизни супом и своим тихим хмыканьем. Он хотел, чтобы у меня была сестра: так, когда его не станет, у меня будет родной человек.

Из моей груди начинают вырываться всхлипывания. Мне не хочется, чтобы Старина Джин видел, как я плачу, поэтому я убегаю в подвал и, чумазая, потная, валюсь на кровать. Судорожно втягивая воздух и рыдая, я пытаюсь придумать план. Как я занесу Старину Джина в подвал? Спускать его по ступенькам в виде железных прутьев и при этом не навредить ему еще сильнее так же трудно, как карабкаться по веревочной лестнице с полной бочкой воды. Нужно показать Старину Джина врачу. Но как? Даже если найдется доктор, готовый помочь китайцу, денег у нас все равно не хватит.

И теперь Старина Джин умрет в заброшенной конюшне от простуды или заражения крови, а ведь он должен лежать на пуховых перинах с чистыми простынями, обложенный кусочками льда, чтобы быстрее прошли синяки. Нужно будет отыскать его ботинок. Представив одинокий башмак посреди улицы, я почему-то начинаю рыдать еще отчаяннее.

Я вытираю лицо краем стеганого одеяла. Мне в глаза бросается слово огорчительный, «чрезвычайно досадный, неприятный». Я записала его, когда миссис Белл сказала Нэйтану, что его наряд являет собой огорчительное зрелище.

Огорчительный хорошо описывает наше положение, но я пока не огорчаюсь. У меня полно дел. Я принесу Старине Джину нагретый кирпич, а потом попробую найти помощь. Я с трудом поднимаюсь на ноги, но тут очередной звук заставляет меня застыть на месте.

Громкое гав.

Тридцать пять

На меня налетает огромный ком шерсти, и я падаю обратно на кровать.

— Д-д-дера?

Гав! Овчарка, словно знамя, вываливает ярко-розовый язык.

— К-как ты… — я перевожу взгляд на переговорную трубу. Я так спешила выбраться из подвала, что забыла воткнуть кляп на место.

Я тянусь за шерстяной затычкой, но тут до меня доносится голос Нэйтана:

— Где же она? Опять в окно выпрыгнула? А все из-за этого нового кота напротив, я уверен.

Я успеваю заткнуть переговорную трубу, пока Дера снова не начала гавкать. Собака переводит взгляд с трубы на меня и обратно, как будто ждет объяснений.

— О, Дера, — произношу я дрожащим голосом. Овчарка кладет голову мне на колени, и, готова поспорить, она точно знает, что мне нужно. Я обнимаю Деру за шею, и она сидит неподвижно до тех пор, пока не проходит новый приступ рыданий.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Но мне нужно спешить за подмогой. И Нэйтан будет за тебя волноваться. Пойдем.

Старина Джин лежит на прежнем месте. Покружив рядом, Дера садится у его ног и даже не думает идти за мной, когда я выхожу из конюшни.

— Дера, ко мне! — я дважды ударяю по бедру, как это делал Нэйтан.

Овчарка смотрит то на меня, то на Старину Джина.

— Ко мне!

На этот раз она ложится на землю.

Что же делать? Сейчас мне нужно волноваться не за собаку. Нужно помочь Старине Джину. Но как?

Приподняв голову, Дера разглядывает меня глазами, скрытыми где-то под густой челкой.

Нет. Беллов ни в коем случае нельзя посвящать в нашу тайну. Старина Джин учил меня соблюдать строгие правила, которые помогают нам остаться в живых.

Но почему-то мне кажется, что сегодня Старина Джин и сам был бы не против того, чтобы немного изменить эти правила.

Дверь Беллов открывается, когда я еще только карабкаюсь по ступеням крыльца. Передо мной появляется Нэйтан, на ходу натягивающий крутку. При виде меня он вдруг перестает хмуриться.

— Джо? Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

— Мой дедушка… — мямлю я, чувствуя, как в горле назревает новая порция всхлипываний. — Его избил Билли Риггс.

За спиной Нэйтана возникает миссис Белл, вытирающая руки кухонным полотенцем.

— О боже.

Она обходит Нэйтана и сжимает мои ледяные руки своими чуть влажными ладонями.

— Где он? — спрашивает Нэйтан. Ему на лоб, будто вопросительный знак, спадает завиток волос.

— Я покажу.

Мы втроем направляемся к заброшенной конюшне. Если ее обветшалый вид и смутил Нэйтана и миссис Белл, они, не показывая этого, неотступно следуют за мной. Дера встречает Нэйтана радостным гав! и подбегает к его ноге.

— А, — Нэйтан гладит овчарку по голове. — Вот ты где, хорошая девочка.

Миссис Белл нагибается к Старине Джину, окидывая его мрачным взглядом. Хоть ей и противно смотреть на окровавленного избитого старика, она лишь неодобрительно цыкает.

— Надо вызвать доктора Свифта. Нэйтан…

— Скоро вернусь.

Мы с Дерой смотрим Нэйтану вслед, и овчарка мотает хвостом из стороны в сторону. Когда Нэйтан скрывается из виду, Дера снова садится у ног Старины Джина, словно охраняя раненого барашка.

Присев на корточки напротив миссис Белл, я вновь беру Старину Джина за руку. Миссис Белл по-прежнему держит кухонное полотенце, а на щеке у нее виднеется след от муки.

— Не волнуйся, Джо. — Оказывается, ей известно мое имя. — Доктор Свифт скоро придет. Он свое дело знает. Поставит твоего дедушку на ноги за считаные дни.

Миссис Белл усаживается поудобнее: подгибает колени под себя, и теперь подол ее юбки с узором в елочку распластан по грязному полу конюшни.

— Вам принести что-нибудь, на что можно сесть?

— Нет, спасибо. Но, э-э, куда бы ты пошла, если б я согласилась?

Я киваю в сторону открытого люка. Миссис Белл устремляет на меня вопросительный взгляд.

Я делаю глубокий вдох. И начинаю рассказ о нашей жизни на нижнем этаже, в подвале. Миссис Белл, кутаясь в желтый платок, спокойно выслушивает меня, и ничто в ее движениях или лице не выдает ужаса, который мог бы испытать человек, узнавший, что у него в подполье водятся не только крысы.

Глаз Старины Джина снова начинает кровить, и я подготавливаю новый компресс из ячменного отвара. А внутри меня тем временем разливается странная смесь из беспомощности, благодарности и стыда. Теперь, раскрыв миссис Белл нашу тайну, я не могу требовать, чтобы семья издателя обманывала владельцев дома.

— Простите, мэм.

Миссис Белл переводит взгляд на Старину Джина.

— Иногда у меня случается расстройство желудка, и я никак не могу уснуть. Тогда я брожу по дому, пытаясь хоть немного прийти в себя. И много лет назад, когда я заходила в типографию, мне временами отчетливо слышался девчачий голос.

Я с трудом сглатываю, вспоминая ночи, когда я засыпала под колыбельную печатного станка. Быть может, я разговаривала во сне.

На лице миссис Белл появляется улыбка.

— Муж говорил, что мне это чудится из-за несварения. А ты нас… слышала?

Я виновато киваю.

— Но не все время. Только тогда, когда было нужно.

Миссис Белл подносит ладони к опечаленному лицу.

— И только когда вы были в типографии, — поспешно добавляю я. — Туда выходит переговорная труба аболиционистов.

— Аболицион… — миссис Белл замолкает на полуслове. Она усаживается, скрестив ноги. — Жаль, что я раньше не догадалась. Я видела вас с дедушкой несколько раз и думала, что вы живете где-то неподалеку. Когда жена адвоката рассказала мне о китаянке, которая работает в шляпной мастерской, мне стало любопытно на тебя посмотреть, но я никак не могла понять, почему твое лицо кажется мне знакомым.

Я утираю слезы тыльной стороной ладони. Миссис Белл тянется ко мне и сжимает мою мокрую руку своими теплыми пальцами.

— И когда Нэйтан наконец признался, что ты и есть мисс Ягодка, я подумала: ну конечно. Этой девушке суждено быть частью нашей жизни.

— Значит, вы не сердитесь?

— Нет, — в глазах у миссис Белл стоят слезы. — У меня отлегло от сердца.

Следующие полчаса проходят довольно быстро: я отвечаю на вопросы миссис Белл о том, как мы со Стариной Джином оказались в подвале их дома. Я рассказываю ей правду о том, кем мне приходится миссис Пэйн. Самое страшное уже произошло, и смысла что-то скрывать больше нет. Или я слишком устала, чтобы следить за тем, что говорю.

Вскоре до нас доносится стук копыт и скрип колес. Из экипажа выходит седобородый мужчина ростом с Деру. От него пахнет сигарами, а руке у него большой саквояж. Взглянув на наши с миссис Белл зареванные лица, он произносит:

— Надеюсь, еще не слишком поздно.

Миссис Белл поднимается на ноги.

— Нет, доктор. Но, пожалуйста, поторопитесь.

Тридцать шесть

Снаружи двухэтажный дом Беллов с яркими занавесками на окнах кажется очень приветливым. По обе стороны от крепкой коричневой двери стоят кипарисы в горшках. Мне всегда представлялось, что миссис Белл обставила дом так, как одевается сама, — просто и опрятно. Да, в доме царит полный порядок, но из-за разнообразия красок мне кажется, будто я попала на цветущее поле. На диван и два кресла у камина наброшены вязаные покрывала немыслимых цветов — ярко-зеленого с желтоватым отливом и нежно-розового, словно бутон тюльпана. В раме на стене висит пасторальный пейзаж, собранный из обрезков мешочков для круп веселенькой расцветки. Каждый шаг по плетеным коврам напоминает, что в этом месте всегда можно рассчитывать на любовь и поддержку. На полу у камина есть даже подушка как раз размером с овчарку.

Когда доктор Свифт обработал самые тяжелые раны Старины Джина, в том числе и подбитый глаз, они с Нэйтаном перенесли моего дедушку к Беллам. Ботинок мы не нашли: наверное, его уже подобрал какой-нибудь беспризорник. Мужчины занесли Старину Джина в свободную спальню на первом этаже, выходящую окнами на улицу, и положили его на тиковый матрас, застеленный свежевыглаженными простынями.

Доктор Свифт раскатывает рукава.

— Подложите ему что-нибудь под спину. Так будет легче дышать с проколотым легким. Нам остается только молиться, чтобы инфекция не распространялась.

Я помогаю миссис Белл подсунуть подушки под спину и колени Старины Джина.

— А как быть с глазом?

— Обрабатывайте его и благодарите Господа за то, что у нас их два.

Я вцепляюсь в пол пальцами ног. Господи, прошу, пусть Старина Джин видит обоими глазами. Миссис Белл что-то сочувственно шепчет мне.

Доктор достает из сумки флакон антисептика и ставит его на комод рядом с голубым пузырьком.

— Эта микстура снимает боль, но начинать ее прием нужно с одной-двух чайных ложек. Желтокожим я это средство еще не давал, но, думаю, на этого мужчину оно подействует так же, как и на всех нас. Ему необходим покой на протяжении двух месяцев и суп. Как у него с шахматами?

— И в китайских, и в американских шахматах он если и проигрывает, то нарочно, — слабым голосом отвечаю я.

— Правда? Ну что ж, тогда пришло время старому коню выучить новый трюк.

Быть может, дело в солнечном луче, проникшем сквозь ставни, когда Нэйтан стал их поправлять, но, несмотря на невеселые новости про глаз, я готова поклясться, что по лицу Старины Джина пробегает улыбка. Надеюсь, он знает, что оказался в самых надежных руках. И как будто бы дома.

Вручив мне щетку из рисового корня, миссис Белл провожает меня до ванной на первом этаже.

— Можешь не торопиться. А я пока приготовлю ужин.

Миссис Белл уходит, и вскоре до меня доносится звон поставленной на плиту кастрюли.

Ванная оказывается размером с мой угол в подвале. В ней есть корзина с полотенцами, умывальник и большая бадья, которую нужно наполнять водой, когда моешься. Очень удобно, что из ванной можно сразу выйти в сад, чтобы выплеснуть использованную воду, и к туалету.

Я смотрюсь в зеркало, и мне становится страшно от вида собственного лица: болезненно красные глаза, искусанные от волнения губы.

Нэйтан приносит два ведра горячей воды и ставит их у ванной. Он протискивается мимо меня к двери, словно только сейчас понял, как здесь тесно.

— Если немного подождешь, можно наполнить ванну целиком, — Нэйтан окидывает взглядом мои спутанные волосы и, кажется, начинает бояться, что ему придется греть воду весь вечер.

— Этого более чем достаточно. Спасибо.

— Джо, хотел сказать, что мне очень жаль твоего дедушку, но я рад, что ты здесь. Я просто не мог… — Нэйтан хватается за дверную раму, растерянно блуждая глазами по комнате. — Э-э, ладно, не буду тебе мешать. — Поморщившись, он закрывает за собой дверь.

У меня болит все тело, но я, оберегая каждую каплю воды, до красноты натираю кожу мочалкой. Кажется, что то, что открылось утром, известно мне уже давно. Кто знал, что за один день может случиться столько всего? Мне нужно будет сообщить Пэйнам о случившемся, но мысль о том, что мне придется снова войти в их дом, действует на меня удручающе.

Она хоть когда-нибудь любила меня?

Я ее никогда не любила, хотя ее образ всегда был мне по душе. Я мечтала о такой матери, как миссис Пэйн, о женщине с радостью в глазах и с песней на устах. От которой пахнет спелыми персиками. Она обманывала меня целых семнадцать лет. Я ее ненавижу. Может быть, даже больше, чем Билли Риггса.

Я вымываю злобу из спутанных прядей, намыливая, ополаскивая и расчесывая волосы до тех пор, пока они не рассыпаются у меня по плечам, словно разлитые чернила. Затем я спешу к Старине Джину и жадно ловлю каждое движение его костлявой груди. Миссис Белл приносит мне тарелку рагу. Оно вышло очень вкусным, кусочки картофеля и моркови тают во рту, но я съедаю совсем немного — у меня сводит живот от беспокойства.

В дверь заглядывает миссис Белл, и я, рассчитывая с ней поговорить, выношу тарелку с недоеденным рагу.

— Спасибо, мэм. Я доем попозже. Давайте я помою посуду.

— И слышать об этом не хочу. Если хочешь, я дам тебе какое-нибудь из своих домашних платьев.

— Вы очень добры, но мне нужно кое за чем спуститься в подвал.

Нэйтан, проходящий мимо со стопкой газет в руках, останавливается.

— Можно мне с тобой?

От мысли о том, что Нэйтан заглянет в потаенные уголки моей жизни, у меня внутри все начинает подпрыгивать, словно сотня сушеных бобов, высыпанных на противень. Но ведь я сама всю жизнь за ним наблюдала.

— Да, конечно.

Сложив газеты у камина, Нэйтан возвращается с керосиновой лампой. Я качаю головой. Одно дело, что о нашем доме в подвале известно Беллам, но я не хочу, чтобы о нем узнал кто-то еще.

— Я тебя проведу.

Луны на небе не видно, и ночь кажется темнее, чем обычно. Я беру Нэйтана за руку, и про себя благодарю кромешный мрак, скрывающий мои пылающие щеки. Мы молча движемся к заброшенной конюшне — добраться туда проще, чем до рощицы виргинских можжевельников. Цепляясь за железные прутья, мы спускаемся в подвал, и нас окутывает знакомый запах земли и корней магнолии. Я зажигаю керосиновую лампу, и мы сворачиваем в западный туннель. У Нэйтана перехватывает дыхание. Мне кажется, что теперь, когда он бесшумно ступает рядом, все здесь предстает передо мной в новом свете. Когда мы доходим до нашего жилища, меня начинает распирать от гордости за уютный дом, который мы обустроили со Стариной Джином.

Пока я складываю ночную рубашку и смену белья, Нэйтан бродит по подвалу, внимательно изучая печку, стол из катушки, и даже припадает к полу, чтобы рассмотреть ковер. Затем он сворачивает в мой закуток. Он переводит изумленный взгляд с вышитой шторы на маленькую кровать и деревянный ящик вместо прикроватной тумбочки, на котором стоит словарь и свеча. Тут он замечает стену, исписанную словами на букву О — чем выше, тем аккуратнее становится почерк. Внимание Нэйтана привлекают два слова.

— Окрыленные орехи, — читает он.

Я достаю шерстяной кляп из переговорной трубы. Нэйтан медленно опускается на кровать и подносит ухо к отверстию. Ничего не слышно. В типографии ни души.

— Ты, наверное, немало выслушала, пока росла.

— Ну… да, — отвечаю я, откашливаясь. Мне вдруг хочется с головой завернуться в вышитую занавеску.

Еще раз окинув комнату взглядом, Нэйтан упирает кулак в подбородок.

— Это твой Авалон.

— Авалон?

— Мы с Дерой так называем наше секретное место. В честь волшебного острова короля Артура. Ну вот, значит, ты еще не все обо мне знаешь, — Нэйтан смотрит на меня смеющимися глазами.

— Благодаря твоей семье я узнала столько слов. Если бы мне пришлось жить под домом, скажем, козопаса, я никогда не стала бы мисс Ягодкой.

— Не надо наговаривать на коз. Я слышал, что они тайком читают Шекспира.

Положив руку на грудь, Нэйтан торжественно произносит:

— Бы-ы-ыть или не бы-ы-ыть, вот в чем вопрос.

Слабо улыбнувшись, я прижимаю к себе стопку одежды.

— Ты сможешь… меня простить?

— Благодаря мисс Ягодке я очень изменился, — улыбается Нэйтан.

В тусклом свете мне сложно разглядеть его лицо. Но это, конечно, слова восхищения, а не признание в любви, ведь зачем тогда называть мисс Ягодку? Чувство наливается, словно плод дерева, к которому я не могу прикоснуться. Каким-то странным образом я вдруг оказываюсь совсем рядом с Нэйтаном. Он тоже подходит ближе, но двигается очень осторожно, как будто боится что-нибудь сломать.

— Мне надо захватить чистые носки для Старины Джина, — заявляю я.

— Э-э, да, хорошо.

Ничто так быстро не разрушает чары, как слово носки.

Нэйтан прочищает горло.

— Завтра я хочу сообщить в полицию о нападении на Старину Джина.

— Я… я не уверена, что ему бы это понравилось.

— Почему же? — гладкий лоб Нэйтана пересекает морщина.

— Потому что мы доверяем далеко не всем.

Нэйтан ждет продолжения, но все это трудно объяснить человеку, который не знает, что значит осторожничать всю жизнь. Правосудие и справедливость существуют в этом мире не для нас. Эти зонты раскрываются не над каждой головой. Китайцы стараются не выходить из дома в дождь, но если все же попадают под ливень, обходятся подручными средствами, помня, что все когда-нибудь кончается.

— А доверяешь ли ты… мне?

— Да.

Тридцать семь

Нэйтан хочет уступить мне свою комнату, и я тут же заливаюсь краской. В любом случае мне лучше лечь рядом со Стариной Джином — вдруг ему что-нибудь понадобится. Миссис Белл стелет на пол мягкий ковер и несколько стеганых одеял, и я засыпаю быстрее, чем могла предположить.

Вздрогнув, я просыпаюсь от кашля Старины Джина.

Свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях, кажется слишком ярким. Встав, я подношу к губам Старины Джина стакан воды. Он одет во фланелевую сорочку, которую я вижу впервые. Наверное, Нэйтан одолжил. Я поправляю подушки вокруг Старины Джина, гадая, не нужно ли ему в туалет. Он откидывается на спину, и сегодня почему-то выглядит меньше и несчастнее, чем вчера. Подбитый глаз у него распух до размеров детского кулака.

В дверь заглядывает миссис Белл, и я выхожу за ней из комнаты.

— Доброе утро, миссис Белл. Простите, что я так долго спала. Он принял лекарство?

— Да, рано утром, а потом Нэйтан проводил его до туалета.

Миссис Белл вытирает руки о расшитый фруктами фартук; ее рано поседевшие волосы собраны в низкий пучок.

— Ты так крепко спала. Нам не хотелось тебя будить.

— Спасибо. А Нэйтан…

— Он развозит газеты.

Мой взгляд падает на свежий выпуск «Фокуса», лежащий на кухонном столе. «Я знаю, как сидеть» — так Нэйтан озаглавил статью мисс Ягодки о трамваях. Наверное, всю ночь стоял у печатного станка.

— Мне пора. Пэйны будут волноваться за Старину Джина.

Беды чем-то напоминают сорняки: чем дольше делаешь вид, что их не существует, тем больше они разрастаются. Вот и этот сорняк надо бы выдернуть как можно скорее, пока еще не слишком поздно.

Весенний дракон рычит, вступив в свои права, и из его пасти вырывается запах скошенной травы и пыльцы. Я плетусь по роскошной Пичтри-стрит. На голове у меня кепка Старины Джина, а позаимствованную шляпку я несу в холщовом мешке. Я никогда не считала шляпку миссис Пэйн своей, поэтому расстаться с ней мне будет не слишком трудно. Вероятно, миссис Пэйн так же рассуждала насчет меня: эту девчонку можно взять на время, если понадобится. А если содержать ее станет слишком затратно, от нее всегда можно избавиться.

Моя злоба к миссис Пэйн притупилась, но ощущается больнее, продолжая грызть меня изнутри. Молоток учил нас, что всем нам полезно примерять чужие ботинки, но сегодня я едва могу устоять в своих.

Кепка Старины Джина сползает мне на уши. Пэйнам придется найти ему замену, но где они возьмут настолько знающего человека? Хороший конюх на вес золота.

Когда я сворачиваю на дорожку, ведущую к дому Пэйнов, печенье, которое миссис Белл заставила меня съесть, успело раствориться у меня в желудке. В поместье царит зловещая тишина — так тихо бывает на полях сражений, где мир никогда не установится до конца. Я здесь больше не работаю, поэтому стучу в главную дверь вместо того, чтобы пройти через кухню.

Мне открывает Этта Рэй. Худые плечи, кажется, еще больше ссутулились со вчерашнего дня. Тяжелый вздох мог бы проломить пол. Она тоже знала. Жалела ли она меня все эти годы? Какой еще груз ей приходится тащить на себе?

— Как давно вы узнали? — спрашиваю я, стараясь скрыть обиду в голосе.

— Я принесла тебя к Старине Джину. Ты была совсем крошкой.

— Вы? — хрипло восклицаю я. Мне представляется, как молодая экономка быстрым шагом проходит по бедному кварталу. Кого она пыталась защитить: свою госпожу или меня? Или ее прежде всего заботил дом, о чистоте которого она пеклась столько лет?

— Я сделала это из лучших побуждений. Мистер Пэйн приказал, чтобы твоя мама сдала тебя в приют.

— Значит, он знал о… — это мерзкое слово не сразу вылетает у меня изо рта. — Об измене?

— Он знал об интрижке на кладбище.

— На кладбище?

— Об этом писали во всех газетах, но мистер Пэйн сделал все для того, чтобы не прозвучало имя его жены.

Мне кажется, что вся моя кровь стекается в желудок.

— Мой отец был насильником с бешеными глазами?

— Так уж его прозвали. Но насильником он не был. Они поступили безрассудно, но ведь они любили друг друга.

Бедный Шан. Он не понес наказания за выдуманное преступление, но другой человек поплатился за него жизнью. Все это так несправедливо, что мне хочется одним махом сровнять с землей всю Пичтри-стрит.

— Мистер Пэйн знает, кто моя мать?

— Нет. Миссис Пэйн сказала, что родился мальчик.

Она умна, с этим не поспоришь. Что-то подсказывает мне, что мистер Пэйн все же мог обо всем догадаться. С другой стороны, он всегда хорошо ко мне относился. Наверное, это та цепь, которую он сам решил носить.

За спиной Этты Рэй возникает Ноэми. К фартуку приколот свежий букет колокольчиков, в руках у нее банка солений.

— Я так и знала, что это ты.

Мне нелегко смотреть в обеспокоенные глаза Ноэми, сохраняя при этом спокойствие. Обняв меня за плечи, Ноэми легонько сжимает мою руку.

— Робби мне все рассказал, а Этта Рэй прояснила еще пару деталей, — Ноэми переводит взгляд на кепку Старины Джина. — Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с миссис Пэйн. Старине Джину нездоровится. Какое-то время он не будет здесь появляться.

— Она в конюшне, — говорит Этта Рэй, прищелкнув языком.

— Я тебя провожу, — произносит Ноэми, затаскивая меня внутрь.

В доме холодно и неуютно: каждый мой шаг отдается упреком. Я бросаю взгляд на пустую лестницу. Это не ускользает от Ноэми.

— Кэролайн поехала на фабрику с отцом. Как тебе такое?

— А Мерритт?

— Он тоже поехал.

Мне хотя бы не придется видеться с Мерриттом. Огорчительно, когда мысль о встрече с собственным братом доставляет столько боли. Запах уксуса, витающий на кухне, действует на меня почти успокаивающе. Вдоль окна выставлены банки, наполненные овощами. Взявшись за руки, мы с Ноэми проходим к конюшне. Здесь намного оживленнее, чем у главного входа в поместье: кто-то снимает горшечные растения с повозки, стоящей во дворе, кто-то обрезает ветки деревьев, кто-то подкрашивает изгородь. Расстроившаяся помолвка Мерритта не помешает устроить широкое празднество после скачек. Скандал хорошо уживается с развлечением.

Ноэми внимательно смотрит на меня.

— Так что случилось со Стариной Джином? Он всегда приходил на работу при любых обстоятельствах.

— Билли Риггс.

У Ноэми коченеет ладонь.

— При чем тут Билли Риггс?

Когда я заканчиваю рассказ о нападении, Ноэми шумно выдыхает.

— Ну теперь-то он у меня узнает, что такое Писание.

— Кто?

— Мой никудышный братец.

Работник, везущий целую тачку сосновых шишек, приветливо приподнимает шляпу, но Ноэми смотрит как бы сквозь него.

— Ты будешь читать ему Библию?

— Нет, он получит книгой по своей дурной башке. Потом еще несколько дней будет отлеживаться. О чем он думал, когда посылал этого вонючего болвана избить старика? Совсем от рук отбился.

— Я… Я не понимаю. Твой брат знаком с Билли?

— Мой брат и есть Билли, — вздыхает Ноэми.

Тридцать восемь

Я просто не могу скрыть изумления.

— Б-б-б-б…

— Отец Билли бросил их с мамой еще до моего рождения, но об этом как-нибудь в другой раз, — произносит Ноэми, не сбиваясь с шага. — Когда Билли вырос в прекрасного юношу, папаша выкрал его у мамы, чтобы обучить сына своему грязному делу. Билли терпит все мои проповеди только потому, что знает: я многое могу о нем рассказать. Знай хоть кто-нибудь, что в его жилах течет не только белая кровь, он бы прям сейчас гнил в тюрьме, а не водил бы дружбу с мэром. — Ноэми бросает такой мрачный взгляд на полянку, заросшую одуванчиками, что мне кажется, будто цветки прямо сейчас побелеют и разлетятся пушинками.

Мать Ноэми была белой лишь на три четверти, но многие в этих краях считали, что даже одна капля африканской крови может испортить всю родословную. Мне вспоминается миссис Инглиш, которая ни за что не стала бы украшать дорогую шляпку страусиным пером, на котором имеется одно-единственное серое пятнышко, хотя в природе обычно встречаются именно крапчатые перья. Теперь, когда власти так охотно принимают сегрегационные законы, не лучшее время заявлять миру о своих серых пятнышках, особенно если ты уже успел нажить себе врагов.

У меня сводит зубы при мысли, что у нас с Билли есть что-то общее, хотя каждый из нас идет своим путем.

— Извини, конечно, но простить я его не смогу, пускай он и приходится тебе братом. Я вчера весь вечер придумывала, как заставить его страдать.

Ноэми кивает.

— Мы с тобой наведаемся к нему сегодня. Я его подержу, а ты продемонстрируешь ему свой лучший удар.

— Хорошо.

— А что до миссис Пэйн, я уверена, что ты достойна лучшей матери.

На дорожку перед нами приземляется ворона, и Ноэми с рыком набегает на нее. Птица, крикнув, улетает прочь. Ноэми возвращается ко мне.

— Но каждому на жизненном пути встречаются вороны. И чем чаще они нам попадаются, тем лучше у нас получается отгонять этих мерзких летающих крыс. А теперь угадай, что ждет нас в конце пути.

— Райские врата?

— Нет, я про дорогу, прочерченную на другой карте, — хмыкает Ноэми — По-бе-да, — Ноэми произносит это слово по слогам, наслаждаясь каждым его звуком. — Сперва мне не очень-то хотелось кататься на блестящем Августе. Но я переборола свой страх, научилась — и теперь поеду на нем до самого конца. К победе. Ты понимаешь, о чем я?

— Нет. О какой победе речь?

— Ты победишь, когда будешь знать себе цену, — что бы ни каркали вороны. Победа ждет нас. И нам придется проявить немало смелости, чтобы до нее добраться.

Слова Ноэми кружатся у меня в голове, словно белая пушистая пыльца, которой наполнен воздух.

В конюшне царит большая суета, чем обычно, по полу разложены мотки веревки и упряжь. Мистер Крикс надевает узду на одного из коней. Сдвинув шляпу со лба и прищурившись, мистер Крикс пристально смотрит на меня. Он сегодня не слишком многословен.

Картофелина испускает приветственное ржание и, мотая головой вверх-вниз, просит меня подойти к стойлу. Ей, конечно, хочется ощутить вкус кепки Старины Джина, и я протягиваю ей головной убор. Кепка выпадает у нее изо рта. Видимо, то, что достается нам без труда, на вкус оказывается не таким уж и сладким.

Из соседнего стойла выходит миссис Пэйн.

— Джо?

Поверх поплинового платья накинут теплый платок. На лице не осталось и следа от вчерашних переживаний. Миссис Пэйн вернулась к роли благовоспитанной хозяйки дома, какой я ее знала — или не знала — всю жизнь. Безупречная осанка, мягкий, но непроницаемый взгляд, опущенные по швам руки, ладони-лодочки, напоминающие цветки магнолии.

— Что ты здесь делаешь? И где Старина Джин?

— Ему очень плохо. Вчера по пути домой на него напали. Доктор прописал ему два месяца покоя.

Миссис Пэйн принимается теребить обручальное кольцо.

— О боже. Кто на него напал?

— Билли Риггс.

— Делец?

— Да.

Интересно, известно ли миссис Пэйн, во что по ее милости пришлось ввязаться моему отцу?

— Вот же гадина, — скрестив руки, цедит сквозь зубы мистер Крикс. — Его бы облить смолой да извалять в перьях.

Я что-то утвердительно мычу, хотя жалко было бы извести на Билли Риггса столько хороших перьев.

— Я хотела поговорить с вами о Картофелине, — обращаюсь я к миссис Пэйн.

— О Картофелине? — рассеянно переспрашивает она.

Джед, прищелкивая языком, выводит коня на улицу.

— Ноэми, смотай-ка ее, пока кто-нибудь не запнулся, — произносит миссис Пэйн, показывая рукой на веревку, лежащую на полу.

Кажется, Ноэми рада, что можно чем-то заняться.

— Да, мэм, — опустившись на низкий табурет, она принимается за дело.

Я протягиваю миссис Пэйн холщовый мешок.

— Ваша шляпа, — поясняю я, пока миссис Пэйн не испугалась, что я притащила ей дохлого зверька. — Стойло и еду Картофелины мы оплатили до марта. Мне нужно будет приходить сюда, чтобы с ней заниматься. Не станете ли вы возражать?

Кажется, я огорошила миссис Пэйн своим деловым тоном.

— Нет, не стану.

Она устало смотрит на меня водянистыми глазами, которые сегодня представляются мне не голубыми озерами и не серыми реками, а туманными топями неизведанной глубины. Мне больше не хочется ее разгадывать. Я всю жизнь пыталась что-то рассмотреть в этих глазах, которые оказались железной крепостью, защищавшей миссис Пэйн от меня. Наверное, все эти годы я видела в них лишь свое настырное отражение.

— Ты хотела обсудить что-нибудь еще?

— Старина Джин, учитывая его состояние, не сможет принять участие в скачках в субботу.

— Конечно, — хмурится миссис Пэйн. — Суфражистки будут недовольны. Надо найти новую лошадь и ездока. Либо нанимать вооруженный отряд.

Ноэми, о которой я почти позабыла, выпускает веревку из рук. Я не говорила ей, что Старина Джин собирался участвовать в скачках, и тем более при поддержке суфражисток. Ноэми настороженно смотрит мне в глаза и разводит руками.

Что?

Тут Ноэми делает вид, что скачет верхом, размахивая лассо. Затем сжимает кулак и направляет его в мою сторону.

Победа ждет нас. И нам придется проявить немало смелости, чтобы до нее добраться.

Картофелина утыкается носом мне в ладонь. Я так и представляю, как Старина Джин верхом на нашей кобыле проносится мимо других лошадей. Несмотря на свою дикую выходку, Билли, конечно, будет по-прежнему требовать от нас триста долларов, и хотя шанс на то, что я пересеку финишную черту первой, чрезвычайно мал, он все же имеется. А еще я смогу показать суфражисткам, кто такая настоящая американка. И миссис Пэйн увидит, из какого я теста, узнает, что есть во мне, помимо мяса и крови.

Но таким, как я, нет места на ипподроме, не говоря уже о крупнейших скачках в истории Атланты. Думаю, мое участие даже незаконно.

Старина Джин верил, что у него получится. Он верил бы и в мой успех.

Развязав мешок, миссис Пэйн поглаживает фетр цвета верблюжьей шерсти.

— Что ж, передай Старине Джину мои наилучшие…

— Картофелина примет участие в скачках, — слышу я свой голос как бы со стороны. Сердце в груди бешено колотится. Ноэми с улыбкой складывает руки в молитвенном жесте.

Миссис Пэйн оставляет поля шляпы в покое. Солнечный свет, пробивающийся сквозь потолочные балки, рисует на ее лице полосы — точь-в-точь прутья тюремной решетки.

— Правда? И кто же выступит в роли жокея?

Я еле заметно топаю ногой, представляя, как передо мной врассыпную разбегается целая стая ворон.

— Я.

Тридцать девять

Дорогая мисс Ягодка,

моя жена со мной не разговаривает. С детьми и собакой она общается, так что она точно не онемела. А случилось вот что: она слишком рано подрезала деревья, и они зачахли. Я говорил ей, что не надо браться за то, в чем ни черта не смыслишь. А она ответила, что если у нас в доме кто и чахнет, то это я. Как сделать так, чтобы жена снова стала со мной разговаривать?

Чахнущий муж

Уважаемый чахнущий муж,

вот слово, которое изменит вашу жизнь: «спасибо». Благодарность подобна свече: она безо всякого вреда для себя может зажечь тысячу других свечей. Благодарность — это дар, которым можно осветить весь мир. Так помогите же свету распространиться.

Искренне ваша, мисс Ягодка

Даже лошади умолкают, услышав мое заявление. Миссис Пэйн от удивления приоткрывает рот.

— Ты, — произносит она, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. — Мне жаль. Но это недопустимо, — и, видимо, поняв, что это прозвучало фальшиво, миссис Пэйн добавляет: — да и небезопасно. Не только для тебя, но и для других лошадей и ездоков.

Я глажу глянцевый нос Картофелины.

— У вас есть шанс избежать недовольства со стороны суфражисток.

— Они в любом случае устроят протестную акцию.

— Не устроят, если я выиграю.

Миссис Пэйн фыркает, и от этого звука у меня сводит челюсть. При этом миссис Пэйн разглядывает сучок на досках пола, и я начинаю бояться, что ее реакция намного сложнее, чем мне кажется.

Ноэми, смотавшая веревку, теперь деловито расставляет по местам ведра.

— Вспомните паука, пожирающего младенцев, мэм, — непринужденным тоном произносит Ноэми. — То, что обсуждается, лучше продается.

Миссис Пэйн поправляет криво висящую на гвозде уздечку. Удила все равно съезжают набок, и миссис Пэйн качает головой. И прежде чем она успевает возразить, я достаю из рукава свой главный козырь:

— А еще говорят, что верховая езда у меня в крови.

Услышав эти слова, миссис Пэйн отворачивается. Я впервые признала наше с ней родство, и теперь встает выбор между гордостью и стыдом. И сделать его должна миссис Пэйн.

Ее подбородок кажется мне похожим на небольшой кулак.

— Я внесу тебя в список участников.

— Спасибо. И вот еще что. Я верю, что никто не станет раскрывать личность мисс Ягодки. Ведь за маской скрывается не только она.

Миссис Пэйн закашливается. Вокруг нее по воздуху медленно кружат пылинки. Наконец она кивает.

— Понимаю.

Я скачу на Картофелине по лугу Шести шагов. Мне пришлось ехать в мужском седле, и подоткнутые юбки мешают гнать лошадь во весь опор. На крутом повороте мне едва удается не упасть. На скачки надену брюки. И все же я не уверена в своем решении.

В скачках будут участвовать профессиональные жокеи, которым известны все премудрости. Крутиться в седле, поджав колени — вот единственный трюк в моем арсенале, но он не поможет мне быстрее оказаться у финиша.

Вернувшись в поместье, я целую Картофелину в лоб и передаю ее мистеру Криксу.

Когда он говорит, шевелятся только усы в виде подковы.

— Передай Старине Джину, чтобы возвращался скорее, пока Картофелина не решила, что я ей нравлюсь больше.

— Непременно, мистер Крикс. Спасибо, что приглядываете за ней. До завтра.

Вернувшись к Беллам, я вижу, что Старина Джин в полузабытьи смотрит в открытое окно. Дышит он очень спокойно и медленно. Под полупустой чашкой на прикроватной тумбочке лежит сегодняшний выпуск «Фокуса». Старина Джин не замечает меня, даже когда я опускаюсь перед ним на колени. Дера смирно сидит рядом со мной.

— Все дело в микстуре, — шепчет миссис Белл, вытаскивая из-под кровати корзину. — Я принимала ее, когда у меня разыгрался артрит, и от нее действительно теряешь чувство реальности. Но Старине Джину будет хотя бы не так больно.

Я дотрагиваюсь до его руки, чтобы он ощутил мое присутствие.

— Картофелина, мистер Крикс, Лилейник, Портия, Чарли-Сэм, Пуля и Джастис передают тебе привет. А Пират, Фредерик, Амир и Колокол Свободы были на тренировке.

Здоровый глаз Старины Джина поворачивается ко мне и закрывается.

Я выхожу вслед за миссис Белл в гостиную, но дверь оставляю открытой на случай, если Старина Джин проснется. Мы уютно устраиваемся на обтянутом хлопком диване с потертыми подлокотниками. Миссис Белл что-то ищет в корзинке с вязаными шапками. Дера помогает хозяйке, обнюхивая содержимое корзины.

— У Старины Джина есть любимый цвет?

Мне сразу хочется назвать светло-коричневый. Мы всегда носили неяркую одежду, чтобы не привлекать внимания. Но теперь Старина Джин нескоро выйдет из дома. Уверена, что он выбрал бы оранжевый. Как-то раз одна женщина дала Старине Джину апельсин за то, что он перевел ее пугливую лошадь через пути. Когда мы насладились «благородным плодом», Старина Джин сказал, что тот по вкусу превосходит даже китайские мандарины.

— Думаю, оранжевый. У вас столько красивой пряжи.

— Мои родители — фермеры. У них много овец.

Дера издает громкое гав, и миссис Белл гладит ее по голове.

— Да, ты могла бы гоняться за пахучими шерстяными облачками, а не прозябать вместе с нами в городе.

— Миссис Белл, позвольте мне делать какую-нибудь работу по дому, пока я живу у вас. Что угодно, кроме готовки. Да и на кухне я могу быстро освоиться, если вы дадите мне пару уроков.

— Мы никогда не видели, чтобы из вашей печи шел дым. Чем вы питались?

— Фасолью и всем, что можно просто залить кипятком. А печку мы топили только тогда, когда вы разводили огонь в камине.

— Как вы об этом узнавали?

— Легко. Когда в камине горит огонь, труба нагревается.

— Как же вы жили без света? — Миссис Белл выуживает из корзины оранжевую шапку с белыми полосками и кладет ее на столик.

— В стенах есть небольшие окошки. Снаружи их не видно из-за кустарника. Старина Джин иногда очищал их от листьев и грязи.

Миссис Белл улыбается, и ее лицо усеивают тонкие морщинки.

— Мне бы очень хотелось посмотреть, как у вас там все устроено. Но сперва я хочу тебя кое с кем познакомить, — с этими словами миссис Белл резко встает и подходит к одной из дверей.

К той, что ведет в типографию.

Нэйтан и мистер Белл склонились над письменным столом, тем самым столом, за которым были написаны сотни тысяч слов. Он кажется мне довольно старым, но крепким. У меня по спине пробегают мурашки: наконец-то я встретилась с издателем, наконец-то я стою в этой комнате. Я вдыхаю металлический запах печатного станка, запах чернил и можжевеловых дров — все это сливается в аромат созидания и прогресса. При виде хитроумно замаскированного в стене вентиляционного отверстия у меня перехватывает дыхание.

— Никто из участников не захочет с нами разговаривать, — гремит голос мистера Белла. — Они все обещали дать эксклюзивное интервью «Конституции». Была бы у нас хоть какая-нибудь зацепка…

— А, вот и она, — произносит Нэйтан, выпрямляясь.

Мистер Белл оказывается одного роста с сыном, только чуть шире в плечах и резче в выражениях. Шишковатая голова его покрыта вязаной шапочкой. Мистер Белл снимает с громоздкого носа очки и убирает их в карман льняного пиджака. Нас отделяют всего четыре шага. Мистер Белл чуть наклоняет здоровое ухо в мою сторону.

Сверля меня покрасневшими карими глазами, он почесывает поросший щетиной подбородок — наверное, раздумывает, что сказать. У меня начинают трястись поджилки. Наверное, мистер Белл приехал сегодня утренним поездом.

— Так, значит, все эти годы у нас в подвале жила китаянка, внебрачная дочь миссис Пэйн, — эти слова эхом отдаются в типографии, где не так много мебели и совсем нет ковров.

— Сэр, я прошу прощения за все… неудобства, — сюда лучше подошло бы слово переполох. — Мы с дедом у вас в долгу. Поверьте, мы расплатимся, как только сможем.

Мистер Белл рассекает воздух ладонью, будто отгоняя мои слова.

— Это мы у вас в долгу. У «Фокуса» уже… — Он бросает взгляд на сына.

— Почти две тысячи двести подписчиков, — ликующим голосом подсказывает Нэйтан.

Мне перестает хватать воздуха. А ведь впереди еще целая неделя марта.

— Наверное, мне стоит почаще уезжать, — мистер Белл подтягивает брюки, но они не желают держаться у него на животе. — Но тогда, конечно, мне будет трудно уследить за всеми нашими гостями.

— Джордж, извинись.

— Прошу прощения. Мы, само собой, всегда рады вам с дедом.

Тут открывается почтовая щель и в типографию влетает письмо. Немного проскакав по полу, оно приземляется рядом с мешком, в котором тоже полно писем. Нэйтан поднимает конверт.

Мистер Белл принимается расхаживать по комнате, заложив руки за спину.

— Ты совсем не похожа на провокаторшу. И все же, как я понимаю, твои статьи очень взволновали читателей, — остановившись, мистер Белл устремляет взгляд на меня. — Есть еще что-то, о чем я должен знать?

— Ну, вообще…

Все семейство Беллов замирает в ожидании.

— Вы сказали, что вам нужна зацепка на скачках. И я могу вам помочь. В список участников добавится еще один, тринадцатый. Это буду я.

— Ты? — хором спрашивают Нэйтан и мистер Белл.

— Вместо Старины Джина, который должен был выступать на нашей лошади Картофелине.

Нэйтан сминает письмо, которое держит в руке.

— Это безумие.

— Ипподром — опасное место, — мрачно произносит мистер Белл. — Я был на скачках пару лет назад и видел, как упала одна лошадь. Да так, что ее потом пришлось пристрелить.

— Давайте не будем пугать девушку. — Миссис Белл кладет теплую ладонь мне на плечо. — Но, Джо, на ипподроме новичков и вправду не ждет ничего хорошего.

— Я знаю. Но Старина Джин не стал бы заявлять Картофелину на скачки, если б не был уверен, что она не хуже других.

Нэйтан нахмуривает брови.

— Но мы же… Говоришь, у вас кобыла? Черт подери — прости, мама, — мы же не о кобыле беспокоимся.

— Я могу доказать вам, что я опытная наездница.

— Ты делаешь это из-за денег? Из-за Билли Риггса, да?

— Нет.

— Джордж, сейчас самое время спросить ее.

— Меня?

Мистер Белл снова тянет брюки за ремень.

— Ну да, нам бы в газете не помешала кое-какая помощь, правда, зарплата поначалу будет не очень большой. И конечно, ты и твой дедушка сможете жить и столоваться у нас в доме или э-э… этажом ниже.

— Но если вы решите жить в подвале, его нужно будет немного усовершенствовать, — добавляет миссис Белл.

Все эти слова кружатся у меня в голове, но я пока не могу понять их истинный смысл.

— Вы… предлагаете мне работу?

— Да. Помимо колонки мисс Ягодки, ты сможешь помочь нам с набором текста и поиском информации, — отвечает Нэйтан, скрещивая руки на груди.

— Но не будет ли это против закона? Читатели ведь думают, что я белая.

— Готова поспорить, что тетушка Эдна на самом деле — дядюшка, — произносит миссис Белл, подняв палец. — Никому нет дела до того, кто ведет колонку советов, если они действительно дельные.

— Однажды настанет день, — Нэйтан бросает взгляд на отца, — когда ты сможешь подписывать статьи своим именем.

Заметив, что мистер Белл готовится возразить, Нэйтан поспешно добавляет:

— Ведь Джо отлично пишет и получше многих понимает, что происходит в Атланте.

— Не будем торопить события. Ну, Джо, что скажешь?

— Вы… — слова застревают у меня в горле. — Вы слишком добры ко мне.

Мысль о том, что когда-нибудь люди станут читать статьи Джо Куань, заполоняет все пространство у меня в голове. Я даже не пыталась представлять, что такой человек, как я, может подписывать тексты своим именем, но, видимо, когда живешь в подвале, привыкаешь видеть над собой низкий потолок. Раз Беллы готовы рискнуть, к чему сомнения?

Чья-то рука, обтянутая перчаткой, просовывает в почтовую щель очередное письмо.

Миссис Белл складывает ладони вместе.

— Еще ты будешь помогать мне по дому. С каждым годом суставы подводят меня все чаще.

На меня устремляется взгляд трех пар глаз, полных надежды. Вот семья, о которой я всегда мечтала. Которая не хочет со мной расставаться. Я проглатываю комок чувств, пока они не начали растекаться по моему лицу.

— Мне нужно будет обсудить это со Стариной Джином.

— Поддерживаю, мнение твоего дедушки должно учитываться, — кивает мистер Белл.

— А что касается скачек, боюсь, мне придется в них участвовать.

Нэйтан бросает на меня испепеляющий взгляд, но я делаю вид, что изучаю шаль, повязанную на плечах у миссис Белл. Этот предмет гардероба чем-то напоминает общество: становясь его частью, ты оказываешься связан нитями судьбы с ближайшими к тебе людьми. Не доставлю ли я Беллам лишних неприятностей, если приму участие в скачках? Если со мной что-нибудь случится, Беллы могут подумать, что обязаны выхаживать меня, как Старину Джина.

Нэйтан опускает руки по швам. Его отец сжимает губы, словно сдерживается, чтобы не высказать все, что думает. Голос подает лишь миссис Белл:

— Путь к прогрессу всегда полон опасностей — неважно, говорим ли мы о шествии за избирательные права или о трассе ипподрома. Джо, если ты чувствуешь, что можешь это сделать, мы тебя только поддержим.

Мистер Белл медленно выдыхает.

— Даже не знаю, Лэйни. Будь Джо моей дочерью…

— Будь она твоей дочерью, ты бы сам бросился вышивать стартовый номер на попоне.

— Я и иголку-то в руках держать не умею, — бурчит мистер Белл, но спорить с женой не решается. — Что ж, в этом вопросе ты, Джо, и правда дала нам хорошую зацепку. Нэйтан, может, ты даже нарисуешь… Стой, куда ты?

Нэйтан сдергивает с крючка куртку и шляпу, а затем, не оборачиваясь, выходит на улицу.

Готова поспорить, что точно знаю, куда он собрался.

Старина Джин немного пришел в себя, и я кормлю его мясным бульоном. Потом, поманив за собой Деру, я несу грязную миску на кухню, где миссис Белл пьет чай.

— Можно я немного погуляю с Дерой?

— Конечно, она будет в восторге. Поводок висит у двери.

Заправив косу под изношенную кепку Старины Джина, я цепляю поводок к ошейнику Деры. Нагретая полуденным солнцем трава у крыльца Беллов источает кислый запах. Я сажусь на корточки рядом с Дерой и отвожу ладонью шерсть, спадающую овчарке на глаза. Она-то точно знает, где искать Нэйтана.

— Так, Дера, отведи меня в Авалон.

Гав. Дера лижет мне нос. Затем, тряхнув головой и как бы приглашая меня за собой, она пускается в путь.

Сорок

Дера ведет меня на север по улице, застроенной узкими одноэтажными домами. Комнаты в таких домах вытянуты в длину, и если, встав у входной двери, выстрелить из ружья, то пуля вылетит наружу, не задев ни одной стены. Мне, конечно, трудно вообразить человека, который станет таким заниматься, но в Атланте не все поддается объяснению.

Мы проходим целую милю, и домов вокруг становится все меньше, а гущи деревьев, простирающиеся до горизонта, кажутся все менее ухоженными. Крик пролетающих диких гусей смешивается со звуком текущей воды. Я начинаю сомневаться, что Дера знает, куда идет. Вдруг она просто наслаждается прогулкой?

— Где Нэйтан, Дера? Надеюсь, ты ведешь меня в Авалон, потому что у меня скоро начнут расти мозоли на мозолях.

Я уже собираюсь повернуть обратно к дому, но тут Дера ныряет в заросли кустарника — такие густые, что, если швырнуть в них ботинком, он непременно отскочит. Раздвинув ветки, я понимаю, что пройти здесь проще, чем кажется. Вслед за Дерой я взбираюсь на небольшой пригорок.

Оттуда открывается вид на кристально чистый каменистый ручей примерно сорок футов шириной. Посреди ручья лежит гладкий валун, напоминающий по форме кепку — такие носят мальчишки-газетчики. На козырьке кепки, свесив ноги над водой, сидит Нэйтан с раскрытой книгой в руках.

Гав!

Нэйтан поднимает голову, и его шляпа начинает поворачиваться из стороны в сторону. Закрыв книгу, он встает. Дера сбегает к ручью и, огибая камни, несется к хозяину.

— Привет, — я пытаюсь перекричать шум воды. — Так вот что такое Авалон.

Дорога скрыта за деревьями, а вдалеке можно различить очертания холмов — сложно поверить, что это тоже часть Атланты. Кружевные листья папоротника гладят меня по лицу, прохладный воздух пахнет чем-то сладким и зеленым.

Обняв собаку, Нэйтан треплет ее по шее.

— Даже не знаю, радоваться мне или…

— Грустить.

Из-под полей шляпы показывается напряженная улыбка.

Приподняв юбки, я перепрыгиваю на первый камень.

— Нет, постой. Я сам подойду…

Второй камень оказывается размером с кулак, поэтому я поспешно ступаю на третий, четвертый и на…

— Нет, только не туда!

Последний камень начинает шататься, и у меня почти соскальзывает нога. Но я успеваю перепрыгнуть на камень к Нэйтану. Он, выругавшись, хватает меня за руку.

— Меня не так-то легко сбить с ног, — говорю я ему.

Нэйтан все не отпускает мою руку, и мое сердце трепещет, как рыба, вытащенная на берег.

— Меня тоже, — тихо произносит Нэйтан.

Я вдруг начинаю очень сомневаться в своей способности твердо стоять на ногах.

Нэйтан разжимает ладонь, но от ее тепла у меня по руке по-прежнему бегут мурашки.

— Здесь, конечно, тесновато, — Нэйтан показывает на дальний конец валуна. — Как видишь, волшебные яблоки еще не созрели. Не желаешь ли присесть на диван?

Я осторожно опускаюсь на козырек каменной кепки.

— Какая приятная на ощупь обивка из шкуры единорога!

— Спасибо. Я сам здесь все обставлял. — Нэйтан показывает на вмятину в нескольких футах от нас: — Вон там был выкован Экскалибур. Э-э, это такой меч.

— Я знаю. Твой отец Экскалибуром выгонял у тебя из-под кровати Всадника без головы. Ты каждую ночь приходил к отцу в типографию. — Это радостные воспоминания, но, увидев напуганное лицо Нэйтана, я перестаю улыбаться. — Прости.

— Нет, не извиняйся. Просто я пока что свыкаюсь с мыслью о том, что ты меня уже знаешь.

Мы болтаем ногами над водой, которая, пенясь, огибает валун. Дера, где-то утолив жажду, возвращается к нам и усаживается рядом с Нэйтаном. Прижав овчарку к себе, он смотрит на ручей так же, как и на все, что его окружает, — спокойным взглядом глаз, которые поглощают больше, чем излучают.

Зацепившись длинными пальцами за край валуна, Нэйтан разминает спину. Тишину нарушают только шелест и плески воды.

— Раз ты знаешь так много моих секретов, то, наверное, можешь открыть мне что-то из своих тайн? — глаза Нэйтана слегка расширяются.

— Вся моя жизнь — сплошная тайна.

— Так не должно быть.

При свете дня я наконец могу рассмотреть каждую черту его лица. Столько лет оно представлялось мне расплывчатым пятном, хотя его обладатель был знаком мне до мельчайших подробностей. Возможна ли вообще такая жизнь, какую мне подарила семья Нэйтана? Не просто работать с Беллами, а жить среди них. Межрасовые браки запрещены, но нельзя издать закон против семьи, дружбы или любви.

Я молчу, и Нэйтан сдержанно улыбается мне.

— Хотел спросить, что ты как опытная модистка думаешь о моем головном уборе? — сняв шляпу, Нэйтан вертит ее в руках.

— Она у тебя какая-то хмурая.

— Тогда продолжу носить ее с гордостью.

— Прицепи к ней хотя бы перо. Лиззи это понравится.

Надев шляпу, Нэйтан окидывает меня вдвойне хмурым взглядом.

— Я вовсе не собираюсь производить впечатление на Лиззи.

Мне срочно нужно чем-то занять руки, и я поднимаю книгу Нэйтана. Выцветшая серебряная надпись на кожаной обложке гласит: «Современная верховая езда».

— Где ты ее достал?

— У букиниста.

— Читаешь ради нее?

— Да… ради нее. Не ради Лиззи.

Расслабив сердито сжатые челюсти, Нэйтан делает глубокий вдох.

— Джо, ты знаешь меня всю жизнь. Как ты считаешь, — Нэйтан сглатывает, — как ты считаешь, могла бы ты полюбить такого человека, как я?

По коже бегут мурашки, в глазах начинает темнеть. Я смотрю на опущенные ресницы Нэйтана, и беспорядочная колода моих чувств складывается в ровную стопку, на самом верху которой — червовая карта в сердечко. Я вдруг понимаю, что перестала дышать.

— Влюблен.

— Влюблен?

— Это мое любимое слово. Я тогда наврала.

— Джо, — шепчет мне на ухо голос, который я слышала всю жизнь. И мне больше не придется гадать, каково это — целовать Нэйтана.

Сорок один

На этот раз, распахнув дверь борделя, мадам Делайла впускает меня без лишних вопросов. Наверное, потому, что рядом со мной стоит Ноэми, пускающая глазами молнии и явно находящаяся не в настроении. Небрежно бросив: «Добрый вечер, мэм», Ноэми берет меня под руку и ведет за дверь с высеченными на ней кубиками Джесси Джеймса. У мадам Делайлы отвисает челюсть, и мне кажется, что толстый слой пудры сейчас сползет с ее лица, словно старый носок со стопы.

— Она знает? — шепчу я. В коридоре за нашими спинами раздается стук женских каблуков.

— Она думает, что меня сюда присылает церковь, — шепотом отвечает Ноэми. — Говорить буду я.

От тяжелого запаха духов в коридоре у меня крутит живот, а сердце начинает биться в три раза быстрее. Если мы и привлекали внимание посетителей, то я, ослепленная злостью, этого не заметила. Я иду спокойным шагом только потому, что Ноэми крепко сжимает мою руку.

Билли с сигарой в зубах, сидя за столом в комнате номер 9, что-то записывает в конторской книге. Его шляпа висит на крючке, а медного цвета волосы подвязаны черной лентой. Рукава рубашки подвернуты — Билли боится запачкать манжеты чернилами. Вокруг стола выстроились четверо белых мужчин. На лицах у них написано что-то среднее между смущением и изумлением. Билли поднимает глаза на Ноэми.

— Неужели сегодня уже воскресенье?

Из груди Ноэми вырывается рычание, и, пока она еще не успела раскрыть рта, Билли захлопывает конторскую книгу.

— Господа, не могли вы дать мне пару минут? Мадам Делайла нальет вам выпить, за счет заведения, разумеется.

Бросая на нас раздраженные взгляды, мужчины выходят из комнаты, и мадам Делайла закрывает за собой дверь. Билли обходит письменный стол и прислоняется к его краю.

— Дай угадаю, вас не интересуют незаконные ставки?

Тут Ноэми взрывается:

— Мне никогда не нравился твой безнравственный образ жизни, но я всегда смотрела на твое душевное уродство сквозь пальцы, понимая, что не мне тебя судить. Но нападать на хороших людей, на моих знакомых — это уже слишком. Твой безмозглый прихвостень чуть не угробил Старину Джина.

Ноэми закатывает рукава, словно сама готовится к драке.

Билли выставляет вперед открытую ладонь. Его рука торчит из расстегнутого манжета, как из цветущей лилии.

— Что значит «чуть не угробил Старину Джина»? Я сказал Кастету его припугнуть. А потом Кастет явился весь в крови и заперся у себя в комнате. Он думает, что старик наложил на него проклятие. Теперь придется нанять кого-то заместо Кастета, а найти хорошего вышибалу, знаете ли, не так-то просто.

Я едва не поперхнулась слюной. Старина Джин взял верх над Кастетом?

— Так вам, ползучим гадам, и надо, — огрызается Ноэми, хлопнув меня по спине.

— Она обманула меня, дала мне поддельный эликсир, — Билли вынимает из пепельницы еще дымящуюся сигару. — Я занимаюсь честным вымогательством. Нет в мире человека, который отдал бы свои сбережения просто так.

— Сбережения, — закипая, повторяю я и отгоняю сигарный дым от лица. — Если бы вы не шантажировали Старину Джина, я бы никогда не унизилась до того, чтобы являться сюда.

Билли прищуривает медные глаза.

— Я не шантажировал Старину Джина. Он сам ко мне пришел.

Я снова чуть не поперхнулась. Старина Джин ни за что не стал бы иметь дело с бандитом вроде Билли Риггса.

— Я вам не верю.

Билли затягивается сигарой, но Ноэми дергает его за руку.

— Объяснись же.

Никогда бы не подумала, что Ноэми может командовать такими типами, как Билли Риггс, но, к моему удивлению, ее братец ведет себя очень послушно.

— Он хотел выкупить семейную реликвию.

Мои глаза устремляются на пустой приставной столик, где когда-то стояла ваза с улыбающимся Буддой.

Заметив мой испуганный взгляд, Билли разражается смехом.

— Ты слишком хорошо о себе думаешь. То была вещица времен империи Мин. Если бы ты ее не разбила, я продал бы ее за шестьсот долларов.

Билли подходит к полке с диковинками и заносит руку над рядом флаконов разного цвета и размера. Выбрав самую маленькую — нефритовый табачный пузырек, — он с шутовским поклоном вручает ее мне.

— Шан заложил эту вещицу за двадцать пять долларов. Но за столько лет, конечно, набежали проценты.

Пузырек в форме персика идеально вошел бы в коробочку, в которой я хотела хранить ленты. Он точно такого же зеленого цвета, как и крышечка с прикрепленной к ней ложечкой. Пузырек принадлежал жене Старины Джина. Моей бабушке. От нефрита исходит тепло, как от оставленного на солнце камушка.

У меня в памяти всплывает рассказ Старины Джина о сыне земледельца и русалке. Юноша отдал русалке персик, который должен был принести удачу. А его отец, то есть Старина Джин, хотел обеспечить нам достойное будущее, выкупив персик у Билли Риггса.

Ноэми присаживается на край ванной.

— И ты решил, что у конюха есть такие деньги?

— Повторюсь: он сам пришел ко мне, — цедит Билли сквозь зубы. — Никто его сюда не гнал.

Ноэми переплетает руки на груди.

— Отдай ей пузырек. Ты же знаешь, что я могу о тебе рассказать.

Билли капризно поджимает губы.

— Даже если я отдам ей пузырек, она останется должна мне за вазу времен империи Мин. Кстати говоря, ты не станешь на меня доносить. Я только что сделал анонимное пожертвование в пользу твоего общества Колосков.

— Колокольчиков. Забери обратно. Твои деньги грязнее любого поросенка.

Между братом и сестрой начинается спор: Билли отказывается расставаться со своей любимой безделушкой, а Ноэми осыпает его угрозами, которые, вероятно, никогда не исполнит. Я тяну себя за косу, и моя ярость понемногу утихает. Билли сам виноват в том, что ваза с улыбающимся Буддой разбилась. А что до табачного пузырька, то я не могу требовать от Ноэми, чтобы она тратила так много семейной валюты, пытаясь заставить брата вернуть мне флакон. Ведь Шан сам решил его заложить.

Я откашливаюсь, и спорящие замолкают.

— Вы человек, который знает цену информации, особенно секретной, не так ли?

У Ноэми раздувается грудь, словно моя подруга готовится выпалить все возможные возражения. Я стараюсь не смотреть ей в глаза.

— Именно, — мне начинается казаться, что у Билли заостряются зубы.

— У меня есть сведения о скачках, которые я готова сообщить вам в обмен на этот пузырек.

Билли подходит к открытому окну и опирается на край рамы. На его бледной коже появляются блики заходящего солнца.

— Очень сомневаюсь, что ты расскажешь мне то, о чем я еще не знаю.

— Жизнь полна рисков, — отвечаю я его же словами. — Так интереснее.

Билли выдыхает дым мне в лицо.

— Боюсь, что так дело не пойдет. Скажи, что тебе известно, а я решу, насколько ценны эти сведения. Иначе мы окажемся в безвыходном положении.

Мой воротник прилипает к коже, хотя из окна в комнату влетает ветерок. Как на моем месте поступила бы миссис Инглиш? Она преподнесла бы свое предложение так, что от него было бы просто невозможно отказаться.

— Если за последние восемь часов вы не получали никаких новых сведений, то будьте уверены: мой секрет вам неизвестен. А ведь он, став достоянием общественности, вызовет большой ажиотаж. Но к тому времени вы уже упустите возможность обогатиться.

По правилам, на Картофелину ставить нельзя, но если обратиться к подпольным букмекерам, то, конечно, можно. А Билли далеко не единственный в городе принимает незаконные ставки.

Ноэми еле сдерживает улыбку. Она сжимает в кулаке высушенную морскую губку, напоминающую мозг. Я невольно задумываюсь, что она таким экстравагантным образом отвешивает мне комплимент.

Волосы Билли почему-то выбились из-под ленты и теперь торчат в разные стороны.

— Вот что я тебе скажу. Я куплю твой секрет за сто долларов — спишу их с процентов, что накапали за безделушку твоего отца.

— Этого мало. Оставшиеся двести долларов я буду копить еще десять лет, — я бросаю слова, словно кости. Если мне не повезет, Билли может с легкостью отказаться и от этих условий.

Ноэми еще крепче сжимает губку, и теперь я не вижу в этом жесте ничего одобрительного.

У Билли начинает подергиваться нога, как тогда в магазине Баксбаума.

— Если твой секрет покажется мне действительно ценным, я скажу, как еще ты можешь выплатить остаток долга.

Ноэми, не таясь, кивает мне.

— Ладно.

— Ну так что ты хотела мне рассказать? — Билли бросает хмурый взгляд на Ноэми. — Хорошо бы, чтобы твой секрет и вправду оказался таким дорогим.

— О, ты будешь рад его услышать, — произносит Ноэми.

— Как была рада я, когда сегодня утром меня внесли в список участников скачек.

— Тебя? — кажется, от этой новости все недовольство Билли вылетело в окно. — Так-так-так. Ты напоминаешь мне мешок какого-нибудь воришки: в тебе полно всяких прелестей. Но что-то я не могу понять, как эта информация может быть полезна мне.

— На меня не будут делаться ставки. Точнее, официальные ставки.

На лице Билли появляется подобие улыбки.

— Ты когда-нибудь раньше участвовала в скачках?

— Нет, но я отлично держусь верхом.

— А у твоего коня есть такой опыт?

— Она тоже участвует в скачках впервые.

— Она, — проведя по губам острым языком, усмехается Билли. — Что ж, людям нравится ставить на тех, чьи шансы невелики. А теперь прошу меня извинить. Мне нужно уточнить кое-какие коэффициенты. — Сняв шляпу с крючка, Билли водружает ее на голову.

— Как я могу вернуть остаток долга?

Билли будто бы не слышит меня: он приглаживает брови перед зеркалом.

Рядом с лицом Билли в зеркале появляется отражение Ноэми. Теперь, когда они стоят рядом, фамильное сходство бросается мне в глаза: острые скулы, квадратная форма лба. Люди всегда видят то, что им хочется.

— А ну, прохвост, отвечай, как ей вернуть остаток долга, — произносит Ноэми.

— Ладно.

Повернувшись ко мне, Билли одергивает жилет, чтобы полоски на ткани были, как и положено, прямыми линиями, а не зигзагами. На мгновение Билли о чем-то задумывается, и его взгляд устремляется куда-то в угол. Затем он так близко сводит брови, что кожа у него на лбу белеет.

— Один ненавистный мне человек тоже участвует в скачках. Ненавижу я его по той простой причине, что Бог дал ему абсолютно все, а мне при этом приходится горбатиться, адским трудом добывая каждый цент, — Билли резкими движениями расправляет рукава рубашки. — Но сейчас, судя по всему, дела его идут не слишком хорошо — есть в мире справедливость. И все же мне бы очень хотелось, что парочка самок обскакала его коня и жокея. Кстати сказать, этот жокей раньше частенько к нам захаживал, но мне пришлось его выгнать за непозволительную грубость с дамами, — Билли поправляет галстук, вероятно, чтобы подчеркнуть ироничность своих слов. — Пересечешь финишную черту вперед него — пузырек твой.

Я расправляю плечи.

— Я же сказала вам, что я в скачках новичок. Чудом будет, если мне удастся проехать всю трассу.

Билли оскаливается.

— Пускай мы с Богом сходимся не во всем, — Билли одним движением облачается в светло-коричневый сюртук, — но в чудеса я все-таки верю.

Я медленно выдыхаю. Значит, мне придется таскать каштаны из огня. Хорошо, обгонять мне придется не Амира. Бог, может, и дал Мерритту абсолютно все, но дела у богатого наследника Пэйнов просто не могут идти не слишком хорошо.

— Какого коня мне нужно обогнать?

— Его кличка — Жулик.

Сорок два

От микстуры Старина Джин становится очень вялым, но, кажется, не мучается от боли. В пятницу утром, еще до восхода солнца, он зовет:

— Сао Юэ.

— Дедушка? — я вскакиваю со своей импровизированной кровати. В глазах у Старины Джина стоят слезы, а взгляд его затуманен.

— Сао Юэ?

— Нет, это я, Джо.

У Старины Джина опускаются уголки губ, словно мой ответ его расстроил. Я подаю ему воды.

— Кто такая Сао Юэ? — мне приятно произносить это имя, в переводе означающее «изящная луна».

— Твоя бабушка. Это она дала мне табачный пузырек, — вздыхает Старина Джин. — Подарила в день свадьбы. Твой отец отнес его черепашьему сыну, хотел купить что-нибудь, чтобы впечатлить миссис Пэйн, какой-нибудь гребень. Он по глупости считал, что у них двоих есть будущее. Узнав, что он натворил, я… — Старина Джин морщится, — …поднял на него руку. Сказал, что он опозорил нашу семью и что ему лучше уехать. Я сказал, что больше не желаю его видеть.

Вздымающаяся грудь Старины Джина вдруг опадает, словно это признание что-то сломало у него внутри, и он заходится приступом кашля.

— Т-с-с, лучше помолчи.

Старина Джин качает головой.

— Я надеялся, что, если мне удастся вернуть персик, летучие мыши, приносящие удачу, вернутся. И, может быть, даже принесут с собой моего сына.

По щеке Старины Джина течет слеза, и он отворачивается, словно хочет ее скрыть.

Я вытираю его щеку рукавом ночной рубашки.

— Я сделаю так, что бабушкин пузырек снова окажется у тебя.

После нескольких часов изнурительной тренировки я привожу Картофелину в поместье Пэйнов, где все уже готово к празднеству. Садовники выстригли кусты в форме лошадей и так тщательно выкосили лужайку, что теперь она напоминает ковер. Беседка украшена шарами из цветов. Слуги, которых наняли специально к торжеству, оборачивают проволокой стеклянные банки со свечами — их потом развесят на деревьях. На праздник после скачек будет не стыдно пригласить самого президента Гаррисона.

Поправляя сбрую на Картофелине, я чувствую, что позади меня кто-то есть.

Мне кажется, что после происшествия с кремом для лица Кэролайн очень похудела. Из ее щек будто бы выкачали детский жирок, оставив в них только мудрость. Кудри небрежно разбросаны у нее по плечам. Серое платье с кружевным воротничком придает Кэролайн солидности, но не старит ее. В руках у нее картонная коробка с ручкой — такую можно получить, если купить что-нибудь в дорогом магазине.

— Вы сегодня не поехали с отцом на фабрику? — спрашиваю я, не дождавшись ни слова от Кэролайн.

Она качает головой.

— Мама попросила меня побыть рядом.

Я киваю, объяснения здесь излишни. Я чувствую укол в сердце, вспомнив, как мы с Кэролайн всю жизнь были врагами, сами не зная почему. Все обиды, которые я затаила против Кэролайн, облетели, словно сморщенные листья.

— Ты просто вылитая… — Кэролайн окидывает взглядом мой влажный жокейский костюм и ботинки из козлиной кожи, из которых вот-вот начнут выпирать пальцы.

Я уже приготовилась услышать колкость, но Кэролайн произносит:

— …победительница.

— Я думала, вы скажете, что я похожа на железнодорожный шлагбаум.

— На него тоже, — улыбается Кэролайн. В неярком свете конюшни мне трудно понять, что на самом деле выражает ее лицо. Кэролайн медленно втягивает воздух.

— У вас все в порядке?

Вздрогнув, Кэролайн крепче сжимает ручку коробки. И снова вдох. Мне кажется, что ее голубые глаза-льдинки сейчас начнут таять, растекаясь по лицу.

— Я не знаю, как быть дальше.

Я с удивлением обнаруживаю, что мои глаза наполняются слезами.

— Тогда вам нужно посмотреть вверх. Небо служит нам напоминанием о том, что ни одна напасть не длится вечно. Ну и смотреть вверх лучше, когда выйдете на улицу, а не то здесь наверху сплошная паутина.

Кэролайн пытается улыбнуться, но из уголка глаза выкатывается слеза. Она смахивает соленую каплю тыльной стороной ладони.

— Это тебе, — Кэролайн протягивает мне коробку. — Мои ботинки для верховой езды. Завтра они тебе пригодятся.

— Ваши блестящие, как скрипка, ботинки? Я… я не могу их принять.

— Это всего лишь обувь, — Кэролайн ставит коробку у моих ног. — А еще я хотела попросить тебя сделать мне прическу, — она достает из кармана расческу и шпильки. — Если ты не против.

С завтрашнего дня начинается пора сватовства, и Кэролайн будет королевой бала. Я ставлю табурет поровнее.

— Садитесь, моя госпожа.

Я начинаю заплетать Кэролайн косу и, вдыхая успокаивающий аромат сена и кожи, размышляю о том, что могло бы быть, но не случилось. Кажется, Кэролайн тоже погружается в раздумья. Мы молчим до тех пор, пока я не втыкаю ей в волосы последнюю шпильку и не приглаживаю завитки вокруг лица.

— Я решила, — произносит Кэролайн, — что мне, наверное, стоит купить себе велосипед.

По ее лицу пробегает дюжина разных эмоций, но ни одна из них не задерживается.

— Как думаешь, Ноэми научит меня кататься?

— Думаю, что нет, — отвечаю я, хотя мы обе знаем, что если Кэролайн прикажет, то Ноэми придется ей подчиниться.

Кэролайн, краснея, отряхивая юбки.

Я вздыхаю. Может быть, нам с Кэролайн Пэйн не суждено подружиться. Но вдруг машина свободы поможет нам всем сделать шаг вперед?

— Пойдем и спросим у нее.

Наступает воскресенье, кутающее в шаль из облаков свои влажные плечи. Я в облегающем алом костюме и с двумя тугими пучками на голове вхожу в комнату к Старине Джину. Вчера вечером он отказался пить микстуру: решил терпеть боль, а не туман в сознании. Его лицо, на котором каждый день расцветают новые синяки, словно закатное небо, отливает синим, красным, фиолетовым и серым. Чем глубже травма, тем позже она проявит себя во всей красе.

Я взбалтываю флакон микстуры.

— Может, выпьешь хоть полдозы? Я переживаю, что инфекция начнет распространяться.

Старина Джин качает головой.

— Когда мне не больно, я начинаю сомневаться, что все еще жив.

— Тогда сейчас ты, наверное, чувствуешь себя живее всех живых.

Старина Джин морщит лоб.

— В жизни будет много испытаний. И необязательно в каждом из них принимать участие. Картофелина ничуть не огорчится, если пропустит эти скачки.

Даже представить не могу, как наша лошадь рассказала об этом Старине Джину — только если воспользовалась телефоном Пэйнов.

— Оказалось, что Билли согласен вернуть пузырек, если Картофелина финиширует раньше Жулика.

Старина Джин в ответ не то вздыхает, не то что-то бурчит. К моему удивлению, он не требует от меня никаких подробностей.

— У Жулика сильные ноги, — произносит Старина Джин, облизав сухие губы. — Но чтобы выиграть скачки, нужно сильное сердце.

Как у моего деда.

— Ты правда думал, что Картофелина может обогнать Амира? — широко улыбнувшись, спрашиваю я.

— Может быть, да, а может быть, нет. Но она сама сказала мне, что хочет попробовать.

Старина Джин чуть прикрывает здоровый глаз, и я решаю, что сейчас не время его обнимать. Лицо деда снова становится серьезным.

— Беллы — добрые люди. Но если мы останемся у них, ветер может поменять направление. Может подуть… ветер скандала.

— Ты беспокоишься насчет «Фокуса»? Я буду писать под псевдонимом. Никто ничего не узнает.

— Не в псевдониме дело, — Старина Джин переводит взгляд на дверь, из-за которой доносится веселое посвистывание Нэйтана.

У меня вдруг пересыхает горло, и я отхлебываю из стакана Старины Джина. Он прав. Даже если нам с Нэйтаном удастся свить семейное гнездо в Атланте, о нем не должен знать никто — как об Авалоне, — ведь если секрет откроется, с семьей издателя может случиться самое страшное.

Рассматривая два шалаша, которые образуют выпирающие из-под одеяла ступни, Старина Джин пожимает плечами.

— Река течет быстрее, огибая камни. Но иногда с камнями нужно специально столкнуться. Кто знает? Может, у течения хватит силы освободить себе путь, хм?

— Думаешь, нам стоит принять предложение Беллов?

— Думаю, ты сама можешь устанавливать для себя правила.

Нэйтан с книгой «Современная верховая езда» в руках расхаживает по гостиной, где я стою рядом с его матерью и Дерой.

— Я бы пожелал тебе удачи, но здесь пишут, что у жокеев свой взгляд на этот вопрос. Я мог бы дать тебе счастливую монетку или камень-талисман из моей коллекции. Забудь, нет у меня никакой коллекции…

— Я знаю, что есть.

Нэйтан застенчиво улыбается. Одетый в льняной пиджак, габардиновые брюки и лаковые ботинки, он вполне мог бы побороться за сердце одной из девушек на выданье. И только хмурая шляпа делает его белой вороной среди остальных парней. Маргаритки, обернутые кружевом, — их Нэйтан приготовил для Лиззи — выглядят довольно свежими, несмотря на влажность. Чувствуя, как мое лицо искажает гримаса, я заставляю себя думать о чем-нибудь другом.

Мой взгляд падает на дверь, за которой дремлет Старина Джин. Когда я уходила, его кожа была слишком горячей, а глаз снова начал кровить. Что, если ему станет хуже, пока меня не будет рядом? Я ни за что себе этого не прощу.

Миссис Белл протягивает мне кепку Старины Джина, которую она постирала и вычистила щеткой.

— Не волнуйся. Твой дедушка будет в надежных руках.

— Спасибо, мэм, — надев кепку на голову, я киваю Нэйтану. — Увидимся на скачках.

Я выхожу из дома. Меня ждет еще одно испытание.

Подводя Картофелину к Пидмонт-парку, я замечаю, что в моей походке появилась небывалая грациозность. Кэролайн не привыкла беречь обувь, и в ее разношенных ботинках я чувствую себя прекрасно.

Мне сложно не разглядывать разодетые пары, проезжающие мимо в открытых экипажах. От одних только шляпок захватывает дух. Высокие атласные с бантами из бархата, плоские с несколькими слоями лент и конечно же шляпки «Мисс Ягодка» из яркого — клубничного, лимонного — фетра. Полагаю, прямо сейчас миссис Инглиш отмечает свой успех хорошей рюмочкой ликера.

В толпе виднеется несколько чернокожих лиц. Сегодня правила устанавливают Пэйны, а не Клуб любителей верховой езды, и миссис Пэйн совсем не против получить плату за билет и от цветного населения.

Раскрыв зонтики, люди выстраиваются у навеса с надписью «Ставки». Всеобщее внимание привлекает группа женщин с ярко-желтыми перевязями.

— Право! Голоса! Для! Женщин! — миссис Буллис вскидывает кулак на каждом слове, потрясая своей половиной транспаранта. Я не могу не отметить: задняя часть лошади вышита с большим мастерством, чем передняя.

— А вот и наши болельщики, — обращаюсь я к Картофелине, которая пытается стащить кепку у меня с головы.

Толпа расступается, пропуская еще одну марширующую колонну, при виде которой у меня внутри все переворачивается. У всех участниц этого шествия, сопровождаемого пением, через плечо перекинуты голубовато-фиолетовые перевязи. Возглавляет колонну женщина на велосипеде — Ноэми. Идущие вслед за ней Роуз и Мэри несут белый транспарант, на котором вышито: «Колокольчики Атланты: право голоса для всех женщин». Вокруг надписи вышиты самые разные цветы — не только колокольчики.

Лозунги суфражисток затихают, лицо миссис Буллис, напоминающее чайник, начинает багроветь.

Ноэми подъезжает ко мне и останавливается, зажав Августа между ног. К рулю велосипеда приделана новенькая корзинка, в которой лежит плед для пикника. На соломенной шляпке Ноэми красуется не только сокол Фарни, но и веточка с колокольчиками.

— Я здесь только благодаря тебе.

Ноэми улыбается.

— Ты придумала, как тебе преодолеть всю трассу?

Дочитав книгу по верховой езде, Нэйтан обсуждал со мной план действий, но я ничего не запомнила.

— Как только будет дан сигнал, надо мчаться во весь опор.

Сегодня мне нужно обогнать только одну лошадь. Думаю, я смогу удержаться в седле, если сосредоточусь на Жулике. Никогда не видела пегого жеребца бегущим на полной скорости, но, сдается мне, он может неплохо разогнаться, ведь каждая черта его гладкого тела будто бы создана для движения.

Рассмеявшись, Ноэми переводит взгляд мне за спину.

— Мистер Баксбаум решил, что Робби может и дальше работать продавцом.

Я испускаю восторженный вопль и задумываюсь, не повлияли ли на это решение «Обычайки».

— Поздравь его от меня.

— Поздравь его сама.

К нам приближается Робби, одетый в праздничный хлопковый костюм.

— Привет, Джо!

— Привет! Говорят, я должна подарить тебе бутылочку ополаскивателя для рта.

— Предлагаю им же и отметить, когда ты финишируешь. Мы тобой очень гордимся.

— Пройти этот путь — уже победа, — кивает Ноэми.

— Но ты должна помочь мне принести домой крупный улов, хорошо? — произносит Робби, наклонившись ко мне и глядя на меня смеющимися глазами. В руке у него зажат талон. — Я поставил на Воскресного Сюрприза. Но и на тебя тоже, — с этими словами Робби подмигивает мне.

Суфражистки снова стали скандировать лозунги, перекрикивая пение Колокольчиков. Миссис Буллис хмуро смотрит в нашу сторону, и я машу ей рукой, но она не машет мне в ответ. Отдав свою половину транспаранта какой-то женщине, миссис Буллис направляется к нам.

— Ты, — миссис Буллис тычет мизинцем в Ноэми, — и твои приспешницы выставляют нас на посмешище. А ты, — мизинец обращается в мою сторону, — устроила все это мне назло.

Миссис Буллис морщится, увидев, что Картофелина пускает слюни мне на голову.

— Мне бы очень хотелось быть настолько могущественной, мэм, — произношу я, обняв Картофелину за шею. — Будьте уверены, мы с моей кобылой сделаем все, что в наших силах.

— С кобылой? — миссис Буллис заглядывает Картофелине между ног. — О боже! Да ведь нас поднимут на смех.

Миссис Буллис, кажется, так опечалена, что мне даже становится ее жалко, будь проклято мое восковое сердце.

— Раз вы считаете, что мужчины ничем не отличаются от женщин, то должны поверить в нас, мэм.

Лицо миссис Буллис разглаживается, и она бросает возмущенное:

— Ладно!

Затем она возвращается к своим суфражисткам и по пути шипит, обращаясь к Колокольчикам:

— Не могли бы вы замолчать?

Песня Колокольчиков обрывается. Ноэми вздыхает.

— Пойду-ка я к своим, пока они все не разбежались. Но сперва я дам тебе одну вещь, которая поможет обогнать Жулика.

Ноэми вытаскивает из кармана что-то, завернутое в вощеную бумагу.

— Печенье? — Я тянусь за свертком, но Ноэми отдергивает руку.

— Да это не тебе. — Она протягивает сверток Картофелине, которая тут же съедает его прямо с бумагой. — Я добавила секретный ингредиент. А вдруг поможет?

Ноэми расплывается в улыбке, и колокольчики, приколотые к ее шляпке, улыбаются вместе с ней.

— У тебя есть запасная перевязь?

— Нет, но ты можешь взять мою, — стянув ленту через голову, Ноэми смотрит, как я повязываю ее на талии. Ее взгляд полон веселости и надежды. — Удачи, сестра.

Чтобы подготовить зрителей к главному событию, на ипподроме уже начались скачки на короткую дистанцию. Указатель с надписью «Участники» повернут в сторону конюшни в дальнем конце трибун. От прочитанного слова у меня по спине пробегает холодок.

Я не обращаю внимания на взгляды прохожих, как делала это всю жизнь. Шум, стоящий вокруг, собирается у меня в ушах, заставляя сердце сотрясаться так, словно Этта Рэй колотит по нему выбивалкой для ковров.

Мимо меня, щелкая челюстями и вскидывая голову, напоминающую наковальню, проносится серая лошадь. К фиолетовой попоне прикреплен номер 4. Где же мне раздобыть свой номер? Наверное, для этого и нужна своя команда.

Трибуны постепенно заполняются зрителями. Посмотреть скачки на короткую дистанцию собралось уже пятьсот человек, и еще около пятисот мест на трибунах пустуют. Под магнолией, растущей неподалеку от трибун, тоже толпится народ. К дереву прибита табличка с надписью «Цветное население». Стулья им не полагаются, но кое-кто принес с собой покрывало, чтобы расположиться на земле. Я представляю, что под деревом стоит Старина Джин — не слабый и истерзанный, а полный сил и здоровья, как раньше. Поношенная одежда висит на нем мешком, но он взирает на мир с таким спокойствием, словно оказался в том самом месте, куда ему и было суждено попасть. Он машет мне флажком, призывая двигаться только вперед.

Стойла, скрытые деревьями, заполонены шумной хрюкающей толпой мужчин, которые сгрудились вокруг лошадей. Серый жеребец, обогнавший нас, встает на дыбы, и жокей, мужчина с обветренным лицом, осыпает коня проклятиями. Старина Джин никогда себе такого не позволял. Лошади способны только давать, им от нас ничего не нужно, и поэтому к ним следует относиться с уважением. Раздается ржание, в котором я узнаю голос арабского скакуна Амира. Джонни Форчун выезжает на нем на арену. Сам жокей в золотистом костюме выглядит безупречно. Под мышкой у него зажат хлыст. Жулика нигде не видно.

Мы с Картофелиной подходим к серьезному на вид мужчине в красном котелке — он по цвету совпадает с кончиком носа своего обладателя.

— Доброе утро, сэр. Я Джо Куань, а это Картофелина. Мы будем принимать участие в скачках.

— Вы? У нас только двенадцать участников, и среди них точно нет ни одной особы женского пола, — последние слова он буквально выплевывает, как застрявшую в зубах косточку.

— Но… Не могли бы вы свериться со списком? — я смотрю на толстую тетрадь, которую мужчина прижимает к груди. — Миссис Пэйн лично внесла нас туда.

По крайней мере, она так сказала. Прошу, не подведи меня. Только не сегодня.

— Я помню список наизусть. В нем двенадцать участников, и все они уже явились. А теперь, пожалуйста, уходите, или мне придется вызвать охрану.

— Но я… но мы…

Тут мне навстречу выходит кто-то в новеньком полосатом костюме и блестящих черных сапогах.

— Вот и вы, мисс Куань. Мы вас очень ждем. Что это вы вздумали трепать нервы жокею, мистер Торн?

Мерритт Пэйн, свысока взирая на важного мужчину, подкручивает кончик усов.

Мистер Торн принимается листать тетрадь и от волнения почти роняет ее.

— Э-э, прошу прощения, мистер Пэйн. Я думал, что помню всех участников. Я был уверен, что их всего двенадцать…

— Помолчите, — произносит Мерритт, выставляя руку вперед. — Теперь вы еще и тратите наше время. Мисс Куань, Картофелина, проследуйте за мной. Вас ждет конюх. Скоро участников вызовут на старт.

Сорок три

Уважаемая мисс Ягодка,

у меня трое маленьких детей, и каждый день от заката до рассвета я провожу в заботах о них. И хотя я очень люблю своих детей, их ссоры сводят меня с ума. Как положить конец их стычкам?

Миссис Ку-ку

Уважаемая миссис Ку-ку,

направьте их энергию на какое-нибудь общее дело. Например, предложите им ухаживать за садом — это принесет свои плоды в прямом и в переносном смысле. Волы, оставленные без присмотра, могут вытоптать поле, но если запрячь их вместе, они с легкостью вспашут землю.

Искренне ваша, мисс Ягодка

Мерритт ведет нас сквозь шумную толпу мужчин и потеющих, напуганных животных. А ведь скачки еще даже не начались.

— Торн тот еще осел.

— Спасибо. Не знаю, что бы я без вас делала.

Мерритт улыбается, не разжимая губ.

— Выкрутилась бы, как и всегда, Джо.

Я пытаюсь отыскать в его лице знак того, что ему известно о нашем родстве, но обнаруживаю лишь тень улыбки, тусклый взгляд серо-голубых глаз, доставшихся Мерритту от матери, и слегка приподнятые брови, которые тянет кверху слишком большое количество мыслей. Мне становится грустно, что у меня никогда не было настоящего брата, я каким-то образом ощущаю потерю, которой со мной не случалось.

Когда Мерритт подводит нас к стойлу, я с удивлением обнаруживаю перед собой маленького Джозефа Портера, стоящего по стойке смирно.

— Джозеф выведет твою лошадь на старт, когда подойдет время. Удачи, Джо. Если бы скачки можно было выиграть не скоростью, а решительностью, я поставил бы на тебя все деньги. — Поклонившись, Мерритт Пэйн уходит.

— Доброе утро, Джозеф. Вольно. Не ожидала я тебя здесь увидеть.

— Я вас тоже. Старина Джин дал мне десять центов, чтобы я ему помог.

— Он плохо себя чувствует. Сегодня я за него.

Джозеф тут же ведет Картофелину напиться. Пока лошадь утоляет жажду, Джозеф отстегивает седло. Затем он разворачивает атласную ярко-желтую, как транспарант суфражисток, попону с вышитым номером 13.

— Жаль, что вам достался такой номер. Но если вас это утешит, мама говорит, что число тринадцать не принесет несчастья, если на него плюнуть, и я сделал это за вас.

Джозеф показывает пальцем на влажное пятно, оказавшееся прямо между цифрами 1 и 3.

— Ну и ну, спасибо!

— Но вы не расслабляйтесь, потому что вам предстоит скакать по самой длинной, внешней дорожке.

С каждой секундой шансы на победу уменьшаются, и мне кажется, что мой позвоночник укорачивается, словно сжатые меха гармошки. Остается только надеяться, что Жулик выступает под номером 12.

— Есть еще что-то, что мне нужно знать?

— Держитесь подальше от номеров 4 и 6. Их наездники выглядят как-то устрашающе. По глазам видно, что люди они простые и не постесняются забрать то, что им не принадлежит.

Номер 4 — это жеребец с головой-наковальней. Джозеф кивает в сторону номера 6, гнедого жеребца. Жокей в клетчатой рубашке стоит, повернувшись к нам спиной, а лицом — к дереву. По стволу начинает стекать струя, и я поспешно отворачиваюсь.

Надеюсь, мужчина не забудет поблагодарить дерево, когда закончит все свои дела. Пробираясь сквозь толпу, я рассматриваю своих соперников и ищу глазами пегого жеребца, которого сразу узнаю по белым подпалинам и черным волосам в гриве и хвосте. Мужчины при виде меня либо хмурятся, либо заливаются смехом, и я не могу сказать, что из этого хуже. Один из них, задрав нос, равнодушно смотрит сквозь меня. Они, по всей видимости, не чувствуют во мне конкурента, но, возможно, оно и к лучшему. Обычно самые страшные угрозы приходят оттуда, откуда мы их совсем не ждем.

На горизонте появляется знакомая шляпа, под которой виднеется точеный профиль. Мне следовало бы смотреть на лошадь, но мистер К. целиком поглощает мое внимание. Билли Риггсу такое и не снилось, как бы вызывающе он ни одевался и ни вел себя. Расправив плечи и высоко подняв голову, мистер К. плавно вышагивает заученной походкой. Кажется, что его смуглое лицо вырезано из мыла, а бакенбарды выстрижены по линейке. Единственный его недостаток — изгиб пухлых губ, но он, подобно царапине на зеркале, виден лишь с определенного угла. Но как только его разглядишь, позабыть о нем невозможно.

У меня во рту становится кисло. И я, и мистер К. попали сюда благодаря связям, но мне не пришлось никому, например Кэролайн, разбивать сердце. Мистер К. использовал ее, чтобы обеспечить своему коню участие в скачках.

К попоне Жулика прикреплен номер 9. Это, конечно, не номер 12, но и не номер 1. Но все мое облегчение улетучивается, когда коня под уздцы берет человек в зеленом жокейском костюме. Это лепрекон, пожиравший меня плотоядным взглядом, стоя на крыльце борделя Билли Риггса. Его бесстыжие глаза встречаются с моими. Он меня тоже узнал. Так вот кого Билли выгнал за грубое отношение к женщинам. Злобный человек остается злобным до конца, и этого не изменишь, даже если посадить его на лошадь.

Чувствуя, как воротник прилипает к шее, я спешу обратно к Джозефу и Картофелине. Вся уверенность, которую я ощущала, прощаясь со Стариной Джином, вытекает сквозь мои блестящие ботинки и впитывается в землю.

Раздается крик: «На старт!» — и вокруг начинается полнейшая неразбериха. Жокеи взбираются на лошадей, а конюхи берутся за поводья. По пути к трассе жеребцов поддерживают их собратья по конюшне. Я сажусь на спину Картофелины, и исходящее от нее тепло успокаивает мое брыкающееся сердце.

Чернокожий улыбающийся жокей подводит к нам своего крепкого чалого коня.

— Я Бен Абнер, а это Воскресный Сюрприз, — мужчина говорит быстро, как будто опаздывает на поезд. — Мистер Баксбаум просил передать вам привет. Нас ждет хорошая трасса, но на ней есть пара сложных мест. Будьте осторожны, не дайте другим загнать вас в угол.

— Приятно познакомиться, мистер Абнер, и спасибо вам за совет. Я им обязательно воспользуюсь, — отвечаю я с таким видом, как будто понимаю, о чем идет речь.

Приложив ладонь к козырьку, Бен Абнер щелкает языком.

Джозеф, раскрыв рот, смотрит вслед удаляющемуся всаднику.

— Я поставил на Воскресного Сюрприза. Он выступает под номером 2, это хорошая позиция. Участник со второй дорожки побеждает чаще всего.

Картофелина пытается сбить кепку с головы Джозефа, но тот уворачивается.

— Без обид, лошадка.

Взяв Картофелину за уздечку, Джозеф подводит нас к дальнему краю стартовой линии. Мерзкий лепрекон, сидящий верхом на Жулике, поворачивается в седле, обнажив кривые зубы. Верхняя челюсть у него так сильно перекрывает нижнюю, что он, наверное, мог бы съесть орехи, не раскрывая рта. Я делаю вид, что не замечаю его.

Крупный конь вроде Жулика наверняка разовьет большую скорость — как валун, спущенный под откос. Как только он разгонится, его будет уже не остановить. Нам с самого начала нужно взять высокий темп. Сказать, конечно, проще, чем сделать, тем более когда времени на тренировку Картофелины нет. Но ведь Старина Джин с ней занимался. Наверное, она уже умеет пулей срываться с места.

Наша процессия, состоящая из жокеев в ярких костюмах и коней со позвякивающими сбруями, выплывает из-за деревьев. Мне чудится, будто трибуны трясутся от криков болельщиков, размахивающих флажками и шляпами, не обращая внимания на гнетущую влажность. Я прикрываю глаза от яркого света. Солнце в небе обступила толпа облаков, к которым со всех сторон спешат на подмогу тучи.

Болельщики, столпившиеся под деревом, особенно оживляются, когда мимо них проезжает Бен Абнер, выгибающий могучую спину при каждом шаге своего жеребца.

— Джо! — выкрикивает кто-то.

Мне машет Ноэми, стоящая рядом с Робби. Жизнь подобна шахматной доске, и если ты правильно просчитал все ходы, то лучшие фигуры окажутся на нужных клетках именно тогда, когда они тебе особенно необходимы. По другую сторону от Ноэми виднеется Роуз. Она тоже машет мне, почти задевая рукой своего соседа. Мужчина начинает возмущаться, но Роуз тычет пальцем в мою сторону, словно это должно все объяснить.

Картофелина горделиво вышагивает вслед за Джозефом, и в стуке ее копыт мне слышатся радостные нотки. Чтобы понять лошадь, нужно понять самого себя. Я повторяю про себя, что чудо уже произошло: я оказалась на крупнейших скачках года, а еще у меня, вероятно, лучшие места среди присутствующих. Я вдруг понимаю, что совсем не важно, удастся ли мне отыграть пузырек или нет. Шляпная мастерская помогла мне проявиться; благодаря мисс Ягодке мой голос был услышан. Но, быть может, больше всего мне не хватало возможности свободно расхаживать по улицам, не пряча лицо в тени полей шляпы. Мы со Стариной Джином каким-то образом влились в общество, которое, подобно газете, как правило, состоит из черного и белого цветов. Всегда будут те, кто обходит нас стороной. Но будут и те, кто с радостью направит свой велосипед вслед за мной. Я всю жизнь боялась, что даже звук моего собственного голоса может навлечь на меня беду, но я ошибалась. Если бы я не заговорила, меня бы здесь не было.

Семейство Пэйнов и еще несколько представителей городской элиты наблюдают за происходящим из отдельной ложи. Мистер Пэйн, наклонившись вперед, опирается на перила, словно на мачту корабля, и подносит к глазам театральный бинокль. Будущее всегда волновало его больше, чем настоящее. Рядом с отцом стоит Мерритт, который, по всей видимости, не принял ни одного из поступивших от девушек приглашений. Он переводит взгляд с Амира на меня и салютует мне, приставив два пальца к виску.

Миссис Пэйн, вошедшая в роль любезной благовоспитанной дамы, обмахивается веером. Она меня не узнает. Но когда я проезжаю мимо, на ее улыбающемся лице проступает смятение — так колеблется пламя свечи, если на него дунуть. Сидящая рядом с миссис Пэйн Кэролайн неотрывно следит за мной зорким взглядом. Из-под ее плоской бежевой шляпки виднеется заплетенная мною коса в виде танцующего льва. Надо же, прическа до сих пор цела. Свалившись с велосипеда Ноэми полдюжины раз — отчего моя подруга сразу почувствовала себя увереннее, — Кэролайн, однако, заявила, что ее еще никто не превзошел. Хоть я и не совсем поняла, кого Кэролайн имела в виду — Ноэми или велосипед, — для моей бывшей госпожи задул ветер перемен. Надеюсь, она сможет с новой силой расправить крылья.

— Добро пожаловать на скачки, дамы и господа. Нас ждет целая миля невероятного зрелища! — объявляет ведущий.

Представители прессы, расположившиеся вдоль ограды, отделяющей зрителей от трассы, стремительно что-то записывают в тетрадях. К столбам приколочены таблички, на которых перечислены все спонсоры и их лошади с указанием номера и масти. Я ищу в толпе Нэйтана: мне очень хочется его увидеть, но в то же время боязно, что мне на глаза попадется Лиззи, виснущая у Нэйтана на руке.

На трибунах возникает знакомый силуэт. Я сажусь прямее, надеясь, что со стороны я похожа на грациозную даму, плывущую на черном лебеде. Нэйтан машет мне шляпой. В нем нет мечтательности, присущей мистеру К., а в сравнении с Мерриттом Пэйном его фигура не отличает величавостью, но от него веет благородством компаса, который всегда показывает на север.

К Нэйтану протягивается пара розовых ручек, и вскоре рядом с ним на трибуне появляется Лиззи. Они очень хорошо смотрятся рядом. Нэйтану было бы куда проще с такой девушкой, как Лиззи, на которую не распространяется закон о межрасовых браках. Лиззи своей шляпкой «Мисс Ягодка» закрывает мне обзор на Нэйтана. Вероятно, она думает о том же, о чем и я.

Джозеф подводит Картофелину к прочерченной мелом линии. Мы оказываемся удалены от центра больше всех участников. Я встряхиваю онемевшими от волнения руками и ногами, а затем делаю глубокий вдох.

— Спасибо, Джозеф.

Вытянувшись по струнке, парнишка уходит вслед за другими конюхами.

Слева от нас двенадцать жеребцов, пофыркивая, роют землю копытами. Пружины заряжены и готовы вот-вот распрямиться. Трасса кажется мне слишком узкой и хлипкой, как картон. Одно неверное движение — и меня размажут до состояния бумажного волокна, я окажусь кусочком коры, попавшим под сорок восемь дробящих поршней.

Жулик, стоящий через несколько лошадей от нас, выгибается волнами, словно его тело состоит из воды, а лепрекон, как земноводное, пытается удержаться у коня на спине. Мерзкий мужчина больше не смотрит на меня, а что-то бормочет, возведя глаза к небу. Наверное, молится. Сейчас самое время поверить в Бога.

Оглядев ипподром, я наконец замечаю Билли Риггса. Он сидит ближе к центру трибуны. На голове у него подобранная к костюму шляпа с аляповатыми перьями, закрывающими обзор зрителям с задних рядов. Мы с Билли встречаемся глазами, он встает и, сняв шляпу, отвешивает мне шутовской поклон. Я вдруг осознаю, что если мы со Стариной Джином изо всех сил хотели слиться с толпой, то Билли Риггс, напротив, делает все, чтобы выделиться. Возможно, его вызывающий образ придуман для того, чтобы отвести глаза от преступлений, среди которых, вероятно, самым тяжелым является наличие чернокожего прадеда в родословной. Люди, сидящие вокруг Билли, оживленно перешептываются, и мне становится интересно, какие секреты хранятся у них в подвале. Да и у всех присутствующих. Я вновь отыскиваю глазами миссис Пэйн: она протягивает своему знакомому руку в перчатке для поцелуя. Быть может, ее манеры безупречны, но она изворотлива, как тысяча Билли, принимающих ванну.

Пока перетаптывающиеся кони не стерли меловую линию копытами, мужчина в красном котелке направляет револьвер в воздух.

— На старт!

Я вставляю ноги в стремена и наклоняюсь вперед.

— Внимание!

Я представляю себя ветром, легким и сильным, но не невидимым.

Бах!

Сорок четыре

Ударив каблуками в бока кобылы, я выкрикиваю как можно громче: «Пошла!» — и Картофелина буквально срывается с места!

Всего за какие-то две секунды происходит сразу несколько вещей. Что-то напугало коня под номером 1, и он понесся в обратном направлении. Жокеи под номерами 4 и 6 прижимают к краю трассы третью и пятую лошадь, отчего те почти что валятся на колени.

Джозеф был прав: от номеров 4 и 6 ничего хорошего ждать не приходится, а предсказать, что они задумали сделать дальше, просто невозможно.

Мы пролетаем мимо Ноэми с Колокольчиками, которые пронзительно кричат, подпрыгивая на месте. Суфражистки тоже вскакивают со своих мест на трибунах. Они не уступают Колокольчикам в громкости. Миссис Буллис, вытаращив глаза, обхватывает лицо руками.

К первому повороту мы с Картофелиной приближаемся не в числе лидеров, но нам хотя бы удалось обогнать Жулика. Впереди всех мчатся Амир и номер 11, им в спину дышит номер 4, которого вот-вот догонит Воскресный Сюрприз. Я пристраиваю Картофелину за Воскресным Сюрпризом, рассчитывая, что любимчик мистера Баксбаума расчистит нам путь и поможет закрепить наше слабое преимущество перед Жуликом. Номер 4 берет чуть правее, открывая лазейку, которой решает воспользоваться Воскресный Сюрприз. Но тут номер 4 возвращается на прежнее место, и теперь уже Воскресному Сюрпризу приходится вильнуть вправо. К лошади Бена Абнера подбирается номер 6, прижимающий Воскресного Сюрприза к краю трассы, и всем остальным участникам их уже не обогнать. Так вот о чем говорил мне Бен Абнер!

Мне совершенно очевидно, что номера 4 и 6 действуют сообща, но во имя чьей выгоды? В скачках может быть только один победитель.

Краем глаза я замечаю зеленую вспышку, огибающую поворот и вырывающуюся вперед, лавируя между лошадьми. Да это же лепрекон верхом на Жулике! Мистер К. каким-то образом настроил коня на победу. Но как ему удалось обойти не одного, а сразу двух противников? Конечно, так далеко завести может только вера в собственный успех.

Я прокручиваю в голове сцену, произошедшую в магазине Баксбаума. Робби сказал, что Билли предлагал «повлиять» на результаты скачек в пользу Воскресного Сюрприза, принадлежащего мистеру Баксбауму. У Билли хватило бы на это денег. Мистер Баксбаум ответил отказом, но ведь на каждую прямую дорогу приходится дюжина кривых тропинок, по одной из которых ходит конь, названный в честь мелкого воришки. Я вдруг понимаю, что номер 9, под которым выступает Жулик, складывается из счастливых для Билли чисел 4 и 5 и совпадает с номером на двери его «кабинета». Меня обманули. Билли ни за что не стал бы так легко расставаться с любимой безделушкой.

Как и следовало ожидать, жокеи под номерами 4 и 6 выжали из лошадей все соки и начинают сдавать позиции. Но сделанного не воротишь, и хотя Воскресный Сюрприз изо всех сил старается не отставать, все эти вихляния и маневры стоили ему немалых сил. Впереди номер 11 задерживается на трудном участке трассы, и Жулику должно хватить времени, чтобы сократить разрыв, притом что остальные участники отстают довольно сильно.

Небо прорезает молния, а через пару секунд тучи сотрясаются от грома. Из-за шума рыжий мерин, скачущий передо мной, становится на дыбы и, развернувшись, бежит в обратную сторону. Дождь льет как из ведра, и мы с Картофелиной вымокаем за несколько мгновений. С ритма сбиваются еще несколько лошадей, но только не Картофелина, хвала ее надежным ногам, которые Старина Джин собственноручно массировал и укреплял. Он не бросил Картофелину, и теперь я уверена, что она не бросит меня.

Я напряженно вглядываюсь вперед сквозь пелену дождя. Сердце екает всякий раз, когда меня подкидывает в седле. Со всех сторон летит грязь. Земля кажется невыносимо близкой, и с каждой секундой она становится все более скользкой и вязкой. Лошадь, бегущая рядом с нами, спотыкается, и поэтому та, что бежит следом, врезается в ограду, превращаясь в размытое пятно из шерсти и мышц. Картофелина устремляется вправо, и я снова теряю равновесие.

Мне каким-то чудом удается удержаться в седле. Я понимаю, что непогода, которая вывела из игры нескольких наших конкурентов, может сыграть злую шутку и со мной. Жулику удалось сохранить свою позицию — впереди него по-прежнему скачут лишь Амир и номер 11.

Когда мы выезжаем на прямой участок трассы, я, оторвав копчик от седла, наклоняюсь как можно ближе к шее Картофелины, чтобы ей было легче меня нести. Каждый шаг Картофелины гулко отдается у меня в костях, но я держусь, ощущая себя скорее седельной сумкой, а не ездоком. Амир на полной скорости вписывается в очередной поворот, словно совсем не чувствует на себе веса вымокшего Джонни Форчуна.

Картофелине как-то удается вдвое сократить расстояние, отделяющее нас от Жулика. Его хвост развевается перед нами, словно пиратский флаг. К повороту мы подходим почти наравне с ним, и теперь начинается наша битва за место на трассе. Это наш шанс обогнать Жулика! Лепрекон направляет коня к внутренней дорожке, и теперь деревянное ограждение оказывается всего в четырех футах от него. Четыре фута — это ширина одного стойла, и хладнокровная лошадь вполне может прошмыгнуть по такому коридору. Вот только мало кто осмелится в таком случае пустить лошадь галопом. Но моя кобылка меньше, чем жеребцы, и она справится.

— Готова, милая? Пошла! — я ударяю Картофелину каблуками, и она, кинувшись вперед, проскальзывает между Жуликом и ограждением. Вот мы поравнялись с Жуликом, и мне в нос ударяет кислый лошадиный запах.

— Потаскуха! — злобно выкрикивает лепрекон, когда мы проносимся мимо. Размахнувшись, он ударяет меня хлыстом по ноге. Мне становится ужасно больно, как будто от меня отрезали кусок мяса. Мне хочется закричать, но в легких совсем не осталось воздуха, поэтому из груди вырывается лишь хриплый стон. Такой боли я еще никогда не испытывала. Я так сильно стискиваю зубы, что боюсь, как бы они не сломались. Я съеживаюсь в седле, и мы с Картофелиной утрачиваем преимущество, которым только что завладели.

Картофелина вздрагивает, и мне кажется, что все уже кончено.

Но когда мы выходим из поворота, моя кобыла издает пронзительное ржание, в котором чувствуется вся ярость, что бурлит у меня внутри. Когда лепрекон проезжает мимо нас, добросердечная Картофелина, щелкая зубами, пытается его укусить. Ее карие глаза закатываются, а изо рта, словно яд, вытекает пена. Картофелина хочет полакомиться не шляпой лепрекона, а его кровью.

Лепрекон с криком уворачивается от Картофелины, и Жулик с остекленевшими от ужаса глазами спотыкается. Я снова склоняюсь к шее Картофелины. Выровняв курс, я оглядываюсь назад. Ай да умница!

Впереди номер 11 оступился, и вскоре мы уже проезжаем мимо него. Амир, скачущий на четыре корпуса впереди, постепенно замедляется — он всегда так делает, когда не чувствует, что за ним гонятся. Джонни Форчун как-то говорил, что Амир — ленивый скакун.

Осталось только пересечь финишную черту, и тогда мы вернем Старине Джину пузырек.

А может, мы способны на большее?

Мои алые брюки пропитались кровью, а лоб вымазан засохшей грязью. В голове у меня звучит лишь одно слово.

Вперед.

Трибуны снова возникают в поле зрения, но криков беснующейся толпы для меня не существует. Когда мы выходим на финишную прямую, я вижу перед собой не безликую людскую массу, а членов моей семьи. Они все размахивают флажками, и за каждого из них я в знак благодарности поднимаю бокал.

Ноэми и Робби я благодарю за дружбу.

Семейство Беллов — за слова.

Везунчика Йипа — за то, что он обучил меня ремеслу.

Молотка — за защиту.

И главное, благодарю Старину Джина за то, что он способен расслышать даже самую тихую просьбу о помощи и никогда не откажет нуждающемуся.

Миссис Пэйн поднимает на меня заплаканные глаза, и заноза ее предательства сама собой выпрыгивает из моего сердца. Родить китайского ребенка, тем более нажитого вне брака, — миссис Пэйн самой пришлось совсем не просто. Но я, в отличие от своей матери, не живу в золотой клетке. Я, подобно Картофелине, от которой тоже отказалась мама, смогу стать счастливой.

Как и на лугу Шести шагов, мы не слишком торопимся, выжидая, пока Амир совсем расслабится. И когда арабский скакун переходит почти на шаг, мы, подталкиваемые вперед любовью и, вероятно, щепоткой перца, секретного ингредиента, резко набираем скорость. Щегольской хвост Амира, как бы поддразнивая, болтается прямо перед нами. Три корпуса превращаются в два, а потом и в один, а потом впереди остается только белая полоска, едва различимая в грязи.

Картофелина не бежит — она почти летит. Под мои всхлипывания кобыла вслед за Амиром пересекает финишную черту.

Сорок пять

— Ничья! — объявляет мужчина в красном котелке.

Небо проясняется так же быстро, как и затянулось тучами, а когда из-за облаков выходит солнце, от земли начинает подниматься пар. Рядом с нами, задыхаясь и, кажется, впервые приняв пристыженный вид, трусит Амир. Джонни Форчун пристально смотрит на меня своими черными глазами, а затем сплевывает. Он знает, что проиграл. Но все же он вскидывает кулак в победном жесте, и зрители начинают ликовать. Глаз видит то, что нам хочется. Нам с Картофелиной в любом случае не дали бы выиграть.

Билли Риггс тоже знает, что проиграл. Его мокрая одежда приобрела мрачный оттенок, который, вероятно, совпадает с его настроением. Билли сидит, подперев щеку рукой. При виде страдающего Билли Риггса мне кажется, что пульсирующая боль в бедре затихает, и на лице у меня появляется подкова ухмылки. Теперь мы с тобой в расчете, мерзавец. Заметив меня, Билли распрямляется и встает. Я жду, что он снова начнет кланяться. Но вместо этого, растянув губы в жалкой улыбке, Билли принимается аплодировать. Я понимаю, что когда в следующий раз зайду в дверь с вырезанными костями Джесси Джеймса, то вернусь оттуда не с пустыми руками.

Откуда-то издалека звучат фанфары, мы с Джонни Форчуном и Амиром проезжаем круг почета, все хотят пожать мне руку, кто-то то и дело похлопывает меня по плечу, меня обнимает плачущая миссис Буллис, нас — меня, суфражисток Атланты и Колокольчиков в лице Ноэми — снимает мужчина с фотоаппаратом-гармошкой. Пока Картофелина увлечена своим венком из гвоздик, Нэйтан обнимает меня чуть дольше, чем следовало бы.

— Где Лиззи? — спрашиваю я.

— Она сказала, что у нас ничего не получится, и поехала домой.

Мне хочется верить, что Лиззи не знает о том, что ее мать пыталась меня разоблачить. Злой она никогда не была. Скорее всего, сегодня я видела Лиззи в последний раз, и где-то в глубине души я жалею, что наши отношения не сложились иначе.

Как только появляется возможность улизнуть, я направляю Картофелину к типографии. Сейчас мне хочется увидеть лишь одного человека.

У мен холодеют ноги: около дома Беллов стоит карета доктора Свифта.

Не удосужившись даже привязать Картофелину, я вбегаю в дом, проношусь мимо недоумевающих мистера и миссис Белл и врываюсь в комнату к деду. Нет, пожалуйста, только не это.

Дера встречает меня звонким гав! К моему удивлению, доктор Свифт со Стариной Джином играют в западные шахматы.

— Дедушка, — всхлипываю я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. — Я думала, что… что…

В глазах доктора Свифта, над которыми нависают кустистые брови, загораются озорные искорки.

— Ты думала, я могу обыграть твоего дедушку в шахматы? Не переживай: он уже трижды объявил мне шах, а ведь я приехал всего десять минут назад.

Старина Джин поворачивает голову ко мне. Теперь, в бело-оранжевой полосатой шапочке, с повязкой на глазу и с отрастающей седой бородой, он похож на старого жилистого пирата, в котором, несмотря на сотни пережитых штормов, еще живет жажда странствий.

— Ну как, хорошо покаталась, хм? — в этой сухой фразе, как всегда, нет и половины того, что он хотел сказать.

Я издаю что-то среднее между всхлипыванием и смехом.

— Летучие мыши, приносящие удачу, вернулись. Мы победили.

Старина Джин беззвучно шевелит челюстью. У меня по щекам начинают катиться слезы, и дедушка вытирает их забинтованной рукой.

— Мне кажется, летучие мыши, приносящие удачу, никуда от нас и не улетали.

Израненное лицо Старины Джина расплывается в улыбке, и мне вспоминается моя первая поездка верхом по залитому солнцем лугу.

Эпилог

Три месяца спустя

Занавеска с вышитыми лошадьми теперь украшает одну из стен подвала. На месте моей кровати в углу разместился старый письменный стол, а пол в задней части комнаты застелен причудливым ковром миссис Белл — он намного мягче, чем потертый крапчатый коврик. Сидя за столом-катушкой, я вяжу узлы в виде лошадей. Мистер Баксбаум говорит, что их разбирают в два счета. После скачек все, что связано с лошадьми, продается на ура.

Глядя на низенький табурет Старины Джина, я чувствую, как у меня теплеет на сердце. Сейчас он занимается с Картофелиной. Ежедневные прогулки верхом много значат для его здоровья.

Табачный пузырек Изящной Луны занимает почетное место на нашей новой полке. Рядом с ним красуется моя медаль за победу в скачках — точно такую же получил Джонни Форчун. Половину выигранных денег мы потратили на то, чтобы устроить Картофелину в конюшню неподалеку от дома, а вторую половину приберегли на будущее, которое когда-нибудь непременно настанет.

Я трижды обматываю шнур вокруг пальца и пропускаю конец в получившиеся петли. Шелковый шнур ценен сам по себе, но нужно приложить немало терпения, чтобы из него получилось что-нибудь стоящее. В чем состоит главная задача родителей, если не в том, чтобы объяснить ребенку, в чем его ценность? Ведь тогда, вырастая, дети смогут стать кем угодно. Старина Джин был для меня родителем (отцом и матерью одновременно), учителем и другом. Однажды — надеюсь, произойдет это еще очень нескоро — они вместе с Изящной Луной будут кататься верхом на облаках, и им больше не придется возводить глаза к небесам — они станут их частью.

А что до Шана, мне хочется верить, что он нашел то, что искал, будь то серебро или ощущение собственной значимости. Куда бы ни завела его судьба, всегда есть надежда на то, что, покуда Земля круглая, он когда-нибудь окажется дома.

— Эй вы там, — из переговорной трубы, которую мы теперь действительно используем по назначению, вылетает голос Нэйтана.

Сверху доносится лай Деры.

Я перегибаюсь через письменный стол.

— Ау.

— Не хочешь выпить чаю или какао? А еще Дера предлагает тебе косточку.

— Нет, спасибо. Я скоро пойду в магазин Баксбаума. Может, тебе оттуда что-нибудь нужно? Перья? Свечи? Окрыленные орехи?

— Я предпочитаю приземленные орехи, вернее, даже земляные. Если хочешь, могу пойти с тобой.

— Я справлюсь. Передай, пожалуйста, своей маме, что через час я приду помогать ей жарить курицу.

— Жду с нетерпением.

— Курицу?

— Нет. Тебя.

Дорогая мисс Ягодка,

после того как в скачках победила китаянка, моя дочь тоже захотела ездить верхом. Я думала, что это пройдет, но они с подружками открыли свой клуб любителей верховой езды «Кобылка». Как-то раз я даже увидела, что дочь шьет жокейские брюки. Как мне объяснить ей, что той китаянке просто-напросто повезло?

Ваша читательница в тупике

Уважаемая читательница в тупике,

один великий человек сказал мне однажды, что Везение ездит на рабочей лошадке по кличке Радость. Так пусть же ваша дочь тоже оседлает свою лошадку.

Искренне ваша, мисс Ягодка

От автора

Удивились ли вы, когда узнали, что во времена Реконструкции плантаторы привозили на Юг США китайцев, чтобы те заменили рабов? Я — да. Плантаторы рассчитывали, что качество принудительного труда улучшится, ведь китайцев описывали как «прекрасных работников, расторопных и смышленых» (New Orleans Times от 3 июня 1870 года). Каково же было их потрясение, когда они увидели, что китайцы мало чем отличаются от чернокожих рабов. Новые работники не пожелали выносить ужасные условия и ринулись в города. Некоторые из них и вовсе оставили Юг.

После того как в 1882 году был принят Акт об исключении китайцев — федеральный закон, запрещающий въезд китайских рабочих в США до 1943-го, — китайцы, уже находившиеся в Америке, не смогли перевезти членов своих семей. Оказавшись отрезанными от родных, запертыми на задворках страны, где существует только белое и черное, они постепенно стали находить источники заработка за пределами плантаций.

По моей задумке, «дядюшки» из этого романа приехали в США после Гражданской войны и постепенно обосновались в крупных городах Юга, рассчитывая найти там работу. Многие их них создавали семьи с представительницами местных народностей, но ни одна из этих историй не зафиксирована в данных американского Бюро переписи населения. Мне было нетрудно представить, что китайский трудяга вроде Шана мог найти любовь среди женщин, принадлежащих к более высокому классу. Иногда, как отмечает мисс Ягодка, любовь возникает будто бы из ниоткуда.

В работе над исторической прозой мне особенно нравится наблюдать, как исследовательская деятельность влияет на творческий процесс. Действие «Девушки с нижнего этажа» разворачивается в эпоху «Позолоченного века» в США — так Марк Твен назвал период, когда за возможностью заработать и хорошо повеселиться скрывались серьезные социальные проблемы. Чем глубже я погружалась в изучение этих проблем, тем полнее выстраивался образ Ноэми. 1890 год стал годом принятия законов Джима Кроу, устанавливающих, например, сегрегацию в трамваях. (Замечу, однако, что закон о сегрегации трамваев в Атланте был принят в 1891-м, то есть год спустя после событий, описанных в романе.) До этого, пока войска северян еще стояли на страже новых гражданских свобод, включая предоставление политических прав чернокожим мужчинам, афроамериканцы в конце 1860-х — начале 1870-х ненадолго вздохнули полной грудью. В это время некоторые афроамериканцы даже побеждали на выборах в правительство штатов и в конгресс. Но к концу 1870-х, когда белые южане стали устраивать насильственные акции протеста против новой межрасовой демократии, общественная поддержка Реконструкции начала ослабевать. Группы белых шовинистов, как, например, Ку-клукс-клан, заметно укрепили свои позиции. Последний удар Реконструкции нанес кандидат в президенты от республиканцев Резерфорд Хейз, который согласился вернуть Югу «местное самоуправление» взамен на признание демократами легитимности победы Хейза на выборах. Эта договоренность известна как Компромисс 1877 года. Впоследствии гражданские права афроамериканцев только урезались, пока в 1960-х не началось протестное движение.

Крах Реконструкции отрицательно отразился на афроамериканках, которые стали жертвами не только расизма, но и сексизма. Лидеры суфражисток, еще до Гражданской войны продвигавшие идею о введении всеобщего избирательного права, стали отворачиваться от своих чернокожих сестер, чтобы добиться поддержки со стороны белых суфражисток Юга. Последние же боролись не столько за предоставление политических свобод женщинам, сколько за установление превосходства белой расы. Неприкрытый расизм белых южанок использовали как оправдание дискриминационной политики, проводимой национальными суфражистскими организациями. Предполагалась, что черные женщины поймут: все это происходит во имя всеобщего блага. Однако афроамериканки сыграли активную роль в суфражистском движении, что поспособствовало принятию Девятнадцатой поправки к конституции. Тем не менее сами афроамериканки получили политические свободы в полном объеме лишь в 1965 году, когда был принят Закон о гражданских правах.

Благодарности

Благодарность — это дар, которым можно осветить весь мир. И сейчас мне хотелось бы зажечь несколько свечей.

Я благодарю моего агента Кристин Нельсон и сотрудников ее литературного агентства за то, что они были моими неутомимыми защитниками. Мне с вами очень повезло! Спасибо Энджи Ходапп за невероятную проницательность и обратную связь. Кроме того, я благодарю команду издательств G. P. Putnam’s Sons и Penguin Random House и в особенности моего редактора Стефани Питтс за ее глубокие вдумчивые комментарии и за отдачу при работе с моей книгой (а также за то, что она придумала название романа!); благодарю моего рекламного агента Лили Йенгл, корректора Энн Хойслер, а также Самиру Иравани и Терезу Евангелисту, создавших великолепную обложку.

Меня всегда очень интересовали южные штаты, и благодаря роману я смогла побывать в этой части страны, погрузиться в историю региона и понять, каким образом она отразилась на жизни нашего народа. Я благодарна всем учреждениям и организациям, чьи сотрудники — эксперты, ассистенты, волонтеры — помогли мне лучше понять Юг, а именно: Историческому центру Атланты и, в частности, Дэвиду Роану, который поделился со мной невероятной семейной историей; заповеднику Пидмонт-парк и особенно Джинни, которая провела мне индивидуальную экскурсию по парку и отказалась брать чаевые; колледжу Спелман; музею African American Panoramic Experience[4]; Центру по охране памятников Атланты; Музею Центра прав человека и гражданина; Научной библиотеке афроамериканской культуры и истории на Оберн-авеню. Спасибо Уэйну Мерритту из Музея телефонии. Благодарю библиотекарей Стэнфордского университета и городской библиотеки в Санта-Кларе, которые помогли мне найти малоизученные документы для исследования в рамках работы над этой книгой. Большое спасибо Хербу Бойду за вклад в изучение истории афроамериканцев и за мудрые советы.

Я также бесконечно благодарна за поддержку моим коллегам-писателям: Эбигейл Хинг Вен, Жанне Шрил, Монике Бустаманте Вагнер, Паркеру Пивихаусу, Келли Лой Гилберт, Сабе Тахир, Илен Грегорио, Эвелин Скай, Анне Шинода, Эми Кауфман, Эрику Эльфману, Иде Олсон и особенно моей верной русалочке Стефани Гарбер.

Спасибо Ариэль Уайлдвинд, Сьюзен Репо, Анджеле Хам, Карен Нг, Биджалу Вакилу, Ане Инглис, Кристен Гуд, Адлаю Коронелю и Юки Ромеро за любовь и неоценимую помощь. Спасибо Мелиссе Ли, которая одолжила мне свое прекрасное имя.

Наконец, я хочу поблагодарить самых дорогих людей в моей жизни: моих неугомонных и всем интересующихся родителей Эвелин и Карла Леон, а также свекровь и свекра Долорес и Вая Ли; моих добрейших сестер Лору Ли и Алиссу Чен; моего мужа Джонатана, который во всем меня поддерживает; мою умнейшую дочь Авалон; и Беннет, моего главного поставщика теплых объятий. Хочу напомнить всем вам, что я ваша самая большая поклонница.

Об авторе

Стейси Ли — получившая признание критиков писательница, которую знают по романам «Под разрисованным небом» и «Наперегонки с Луной». Обладательница литературной премии ПЕН-центра США за лучшее художественное произведение для подростков. Стейси Ли — американка китайского происхождения в четырнадцатом поколении и член-учредитель организации We Need Diverse Books. Родилась в Южной Калифорнии, окончила Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, а также получила юридическое образование в Калифорнийском университете в Дейвисе. Сейчас Стейси Ли с семьей живет неподалеку от Сан-Франциско.

Узнать о Стейси больше можно на сайте

staceyhlee.com

Подписывайтесь на писательницу в Twitter @staceyleeauthor

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Ответственный редактор Анна Неплюева

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Артем Суменков

Верстка Владимир Снеговский

Корректоры Светлана Липовицкая, Надежда Петрив, Анна Матвеева

В книге использованы иллюстрации по лицензии © shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Примечания

1

Во время Гражданской войны в США южане обозначали этим словом жителей севера страны. После войны эта привычка сохранялась в их речи.

2

Американский президент в 1849–1850 гг.

3

Популярный в XIX веке экспонат на выставках диковинок, напоминающий русалок.

4

Музей, в котором история представлена с позиции афроамериканцев.

Content

Стейси Ли
Девушка с нижнего этажа

Информация от издательства

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Эпилог

От автора

Благодарности

Об авторе

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания