Виктор Диксен

Двор Чудес

Victor Dixen

VAMPYRIA, LIVRE 2: LA COUR DES MIRACLES

© Éditions Robert Laffont, Paris, 2021

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

Illustrations intérieures et plan de Paris: © Misty Beee (@misty.beee)

Design de la couverture: © Nekro (@Nekroxiii)

Lettrage de couverture: © Tarwane (@Tarwane)

Design des médaillons: © Loles Romero (@Lolesillustration).

© Исхакова С., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

И даже лес зловещий, куда никто не ходит,

В сравнении с Парижем опасность не находит.

О горе тому путнику, чьи мирные дела

На перекрестках города застанет темнота.

Опять закрою двери, ночь уступая сну,

И на закате солнце тихонько провожу.

Давно погасли свечи, и в комнате темно,

Но не сомкнуть мне веки: не спится все равно.

Никола Буало – Парижские трудности (1666 г. нашей эры)

* * *

Ты двери запри.

При свете луны

На прогулку выходят

Вампиры Тьмы.

К Пьеро протрезвевшему

Придут упыри,

Сдерут с него кожу,

Сгрызут до кости.

Популярная песенка, которую распевали в сумерках Парижа

(три с половиной века спустя, в 299 году эры Тьмы)

1. Вторжение

НЕТ БОЛЕЕ УЯЗВИМОГО СУЩЕСТВА, чем спящий человек.

Во сне мы вновь становимся беззащитными новорожденными. Как эта девушка в огромной кровати, слишком широкой для нее.

Вокруг все неподвижно, кроме бутона, постепенно увеличивающегося на пеньюаре. Это кровавая роза с медленно распускающимися лепестками по шелку на уровне пронзенного сердца.

Чем сильнее краснеет цветок, тем белее становится лицо девушки.

Губы бледнеют в считаные секунды.

Цвет лба сливается с оттенком серебристых волос, разметавшихся по подушке.

В глубине удивленно застывших глаз вижу свое отражение, как в зеркале…

…и понимаю: эта молодая усопшая – я!

Я резко вынырнула из сновидений, прижимая руку к груди. К тому самому месту, куда смерть вонзила кинжал.

Кошмар!

Под судорожно сжатыми пальцами бешено билось сердце: я жива!

В унисон с его ударами за тяжелыми портьерами окна неистовствовала гроза.

Я выбралась из потных простыней и прошлась по темным покоям: мне как оруженосцу Короля Тьмы выделили одну из самых больших комнат в Версальском дворце.

На ощупь нашла и опустилась на стул возле туалетного столика, прокрутила колесико тускло дремавшей масляной лампы, разбудив ее. Из полутьмы свет выхватил бронзовые настенные часы, которые показывали пять утра. Стоял конец ноября, а значит, до восхода солнца оставалось еще более трех часов. Я не могла растрачивать впустую ни единой минуты сна – слишком редкой ценности в моей новой жизни оруженосца. Ровно в восемь – церемония большого отхода Короля ко сну. Я должна стоять перед его усыпальницей вместе с остальными пятью оруженосцами.

Я поспешно открыла банку с пилюлями из белой ивы[1], откуда взяла сразу две штуки, чтобы унять боль, разъедавшую мозг, – постоянный избыток черной желчи приводил к хроническим мигреням…

В ожидании, пока средство подействует и вернет меня в объятия Морфея, я рассматривала свое помятое лицо в зеркале, на золотой раме которого дворцовые мастера выгравировали инициалы Д и Г: Диана де Гастефриш. Имя, под которым я жила при Дворе уже месяц. Имя героини, помешавшей покушению на жизнь Короля. Он не ведал, что мое настоящее имя Жанна Фруаделак, что я не благородная дочь провинциального барона, а простолюдинка, вся семья которой была зверски убита королевскими войсками. Что я приехала в Версаль не с целью служить ему, а чтобы подорвать империю изнутри.

Посреди глухой ночи масштабность моей миссии сокрушала. Я знала, что ложь висит на волоске, и не смела представить, каким мучениям меня предадут, если обнаружат подлог. С момента появления в Версале я жила в постоянной тревоге, мучившей по ночам мрачными сновидениями… вроде сегодняшнего, от которого я проснулась, словно от толчка. Размышляя об этом, я пристальнее вгляделась в свое отражение в поисках черт, которые могли бы меня выдать. Достаточно ли надменна осанка под седой массой волос, заплетенных в косу? Правильно ли поджаты тонкие губы? Достаточно ли презрительны большие глаза?

Я пыталась изобразить гордую баронессу, однако видела в зеркале потерянную крестьянку, сироту, абсолютно одинокую в этом огромном мире…

…только действительно ли одинокую?

Неясное движение в углу зеркала за спиной привлекло внимание.

Нахмурившись, я прощупала взглядом комнату. В глубине, в стороне от слабого ореола, отбрасываемого масляной лампой, царила кромешная тьма.

Но все же почудилось будто одна из бархатных портьер мягко колыхнулась. Точно не сквозняк. Вечером перед сном я закрыла окно.

Внезапная догадка пронзила мозг, словно вспышка молнии, моментально рассеяв головную боль: кто-то проник в мою спальню!

Я застыла на стуле, внутренности живота сплелись в тугой узел.

Ночной кошмар был зловещим предупреждением.

– Кто здесь? – проблеяла я высоким, дрожащим голоском, словно ягненок, ожидающий расправы.

Ответа не последовало, однако портьера прекратила колыхаться. Значит, за ней действительно кто-то прятался!

По телу пробежали мурашки от страха: тонкий шелковый пеньюар не защитит от наточенного клинка или острых клыков. Ткань окрасится в багряный цвет, совсем как в моем страшном сне. Шпага оруженосца далеко от меня – в ножнах в глубине шкафа, в другом конце этой огромной комнаты.

– Предупреждаю: если я закричу, здесь немедленно появятся швейцарские гвардейцы!

Слова прозвучали под аккомпанемент грозы, словно само небо расхохоталось над моими детскими угрозами. Мало того, что снаружи ревела буря, так еще и в вестибюле между моей спальней и дворцовым кулуаром стоял невыносимый шум. Сквозь яростные завывания стихии я едва слышала музыку ночного веселья, подходившего к концу на нижних этажах замка. В этот самый момент под моими ногами, прежде чем отправиться почивать в холодные гробы, благородные вампиры опустошали последние кубки теплой крови. Вместе с ними смертные придворные наслаждались изысканными винами, напиваясь до одури, чтобы после отоспаться в уюте теплых постелей.

Поэтому даже если я буду орать во всю мощь своих легких, меня никто не услышит.

Дрожащими пальцами на ощупь я перебрала предметы на туалетном столике в поисках хотя бы какого-нибудь оружия. К несчастью, кроме расчесок и щеток ничего стоящего не попалось. Рука случайно ударила банку с пилюлями белой ивы. Она упала на паркет, разбившись вдребезги.

Словно по команде бархатные портьеры резко распахнулись, обнажив темный силуэт. Я вскочила на ноги и бросилась к выходу. Однако недостаточно быстро. В мгновение ока незваный гость встал между мной и дверью, преградив путь.

Быстрым взглядом я окинула его: промокшая под грозой рубашка, залатанные холщовые брюки. Лицо скрывал черный платок с отверстиями для глаз. Железной хваткой человек схватил меня и грубо подтащил к себе, занеся кинжал, на тонком лезвии которого плясали блики от лампы.

Губы скривились под краем импровизированной маски:

– Сдохни, грязная лизоблюдка мертвых!

Доля секунды, потраченная незнакомцем на то, чтобы произнести оскорбления, позволила мне перенести вес тела на правую ногу и ловко увернуться от кинжала. На мгновение потеряв равновесие, убийца выпустил меня. Сгруппировавшись, я перекатилась на середину комнаты.

Раскат грома, более оглушительный, чем все предыдущие, заставил завибрировать пол под моими ушибленными ладонями.

Я встала, еле дыша, понимая, что вырвала у смерти лишь короткую передышку: враг все еще стоял у двери, отрезая пути к спасению.

Он шагнул ко мне, прихрамывая, как я только что успела заметить. Хромой или нет, не думаю, что убийца ошибется дважды.

– Я… я не та, за кого вы меня принимаете, – запинаясь, произнесла я, лихорадочно придумывая, что делать.

Узнать, кто он.

Почему хочет убить меня.

И прежде всего выиграть время!

Губы незнакомца снова скривились под маской.

– Ты именно та, за кого я тебя принимаю! – прорычал он, приближаясь. – Придворная, которая жаждет славы и прислуживает вампирам, мечтая трансмутироваться в бессмертную. Поэтому ты спасла жизнь тирану!

В тоне слышались стальные нотки ненависти, такие же твердые и непоколебимые, как лезвие его кинжала. Однако в то же время я почувствовала легкую дрожь в голосе, подобную хрупкому стеклу, которое вот-вот разобьется.

Мысли с бешеной скоростью пронеслись в голове. Я не знала, что делать. Передо мной, очевидно, фрондер[2], обвиняющий меня в том, что я помешала убийству Короля… Только к каким мятежникам он относится?

К Фронде дворян, которая мечтает занять место Нетленного на троне? Как заговорщик Тристан де Ля Ронсьер, которого я убила в прошлом месяце?

Или он, как и я, служит народной Фронде, одержимой безумной целью освободить мир от гнета вампиров?

Простота его одежды разительно отличалась от шелковых нарядов вельмож. Ссутуленные плечи не имели ничего общего с горделивым петушиным обликом версальских придворных. Рука, схватившая мою кисть, была мозолистой, натруженной рукой простолюдина.

«Лизоблюд мертвых» – такими презрительными словами простой народ шепотом называл благородных смертных, готовых на любую низость, лишь бы угодить вампирам.

– Постой! – воскликнула я, бросаясь с головой в омут. – Я помешала де Ля Ронсьеру не для того, чтобы спасти жизнь деспоту, как ты думаешь. А для того, чтобы спасти Францию от тирании, еще более жестокой!

Незнакомец остановился в нескольких метрах от меня и прорычал:

– Что ты мне тут сказки рассказываешь, дворяночка?

– Я не мечтаю о трансмутации. Но Тристан де Ля Ронсьер хотел трансмутировать, чтобы получить корону. Хуже того: он планировал отменить numerus clausus[3], ограничивающую число вампиров в королевстве. Если бы ему это удалось, то все смертные дворяне превратились бы в кровопийц, истребляя людей, как никогда прежде!

Кинжал в руке убийцы задрожал, он засомневался, балансируя на тонкой нити, как канатоходец, в любой момент рискующий сорваться вниз от ослепляющей его ярости.

– Поверь мне. – Я заставила себя говорить спокойнее, понимая, что малейшее повышение тона может разозлить убийцу. – Я говорю правду.

Мужчина громко фыркнул, подавляя всхлип.

– Правду? – тяжело повторил он. – Может быть… а может и нет. Единственное, что знаю наверняка: это ты убила Туанетту, подлая!

Туанетту? Перед глазами встал образ юной служанки из школы «Гранд Экюри». Открытое лицо, усыпанное веснушками. Застенчивая улыбка, когда наши взгляды встречались. Сгибы локтей, отмеченные шрамами кровавой десятины ежемесячно взимаемой гематическим Факультетом со всех простолюдинов королевства. Я увидела себя, вчерашнюю пансионерку, протыкающую вены девушки. Мадам Тереза, управляющая женским крылом школы, приказала мне пустить кровь бедняжке в разгар светского ужина, чтобы наполнить кубок маркизы Вовалонской, одной из самых жестоких вампирш Двора.

– Туанетта умерла? – Я не верила своим ушам. – Но месяц назад, когда я покинула «Гранд Экюри», она была жива!

– В раны, которые ты ей нанесла, попала инфекция. Игла, которую ты использовала, была грязной или того хуже!

Я вспомнила, как мадам Тереза безжалостно отчитывала служанку за ничтожный фунт украденной ею муки. Неужели садистка-управляющая дала мне отравленную иглу, чтобы убить несчастную?

– Я не знала… – в ужасе пролепетала я. – Клянусь…

Однако убийца не слушал.

– Теперь твоя очередь ощутить прокол кинжала! – прокричал он.

Его клинок взмыл так быстро, что я не успела увернуться. Острая боль пронзила правую скулу. Хромой безумец занес руку для второго удара.

Неожиданно в памяти всплыли слова Туанетты, когда она пыталась объяснить причину своего мелкого воровства жестокой мадам:

«Мои родители старые и больные. Брат – плотник, но больше работать не может. Он сломал ногу в прошлом месяце, когда упал со строительных лесов[4], ремонтируя стены замка».

Догадка поразила меня в самое сердце:

– Так ты – брат Туанетты? Плотник? О, я знаю, что значит потерять любимую сестру! – Кинжал застыл в воздухе. – Как будто ампутировали частичку тела! Как будто отрезали половину души! Только я потеряла дорогого брата. Бастьян был для меня всем… – К горлу подступил ком. – Королевские драгуны расправились с ним и родителями в моей родной деревушке в Оверни.

Брат Туанетты, а я убеждена, что это был именно он, стоял так близко, что сквозь грубо вырезанные дыры в платке я видела его блестящие глаза. В них читалось замешательство. Гнев. И главным образом горе.

– Драгуны Короля убили твою семью? – удивленно пробормотал он. – Твою? Оруженосца благородного происхождения?

– Я не та, за кого ты меня принимаешь. Благородство моего происхождения – всего лишь ловкий обман. Иллюзия. На самом деле я – дочь аптекаря и даже хуже: дочь фрондеров.

Признаваясь в обмане, я знала, что играю со смертью. И все же слова сами вылетели из уст. Потому что это последний шанс заставить страдальца поверить мне. И потому что я узнала в нем себя. Ту, какой была в первые дни после убийства родных. Этот юноша не принадлежал ни к одному из тайных обществ. Он не являлся эмиссаром какой-либо Фронды, народной или дворян. Он просто пушечное ядро, горящее от отчаяния, которое неслось к ближайшей цели сквозь хаос мира.

– Я… я не знаю, можно ли тебе верить, – неуверенно произнес он.

Беспокойные глаза остановились на моих оголенных руках, в том месте, где еще месяц назад я носила шрамы от десятины, как и все простолюдины. Однако позорные отметины бесследно исчезли с тех пор, когда я, как и все оруженосцы, выпила «Глоток Короля». Королевская кровь обладала магией ускорения регенерации тканей плоти.

– Кровь Нетленного затянула раны! – воскликнула я, предвосхищая вопрос юноши. – Пришлось сделать глоток, чтобы стать оруженосцем. Но в душе я осталась простолюдинкой!

Я поспешно вынула из кармана пеньюара карманные часы мамы, единственное, что у меня осталось в память о семье. На обратной стороне бронзовой крышки было выгравировано несколько слов.

– Свобода… или… смерть… – с трудом расшифровывал полуграмотный плотник.

– Это девиз народной Фронды. И доказательство того, что я на твоей стороне.

Брат Туанетты наконец опустил кинжал. Его взгляд упал на собственные грубые башмаки и их мокрые следы на свеженатертом паркете, словно юноша задумался, что он здесь делал.

– Всегда есть возможность наполнить свое горе смыслом, – мягко сказала я. – Ты мог бы чтить память сестры так, как я чту память Бастьяна и родных: разрушая Магну Вампирию в самом ее сердце.

Он посмотрел на меня широко открытыми глазами, дрожа от недоверия, как будто только что услышал богохульство.

– Меня зовут Жанна Фруаделак. – Я протянула юноше руку.

– Полин Требуше, – выдохнул он.

Я улыбнулась, несмотря на печаль в душе.

– Народная Фронда могла бы рассчитывать на такого человека, как ты, Полин. Присоединяйся к нам в борьбе за спасение четвертого сословия.

Глаза юноши расширились еще больше. В них отразилось то же удивление, что я испытала сама, узнав о существовании революционной организации, охватившей несколько континентов.

– О чем ты говоришь? Разве не знаешь, что для четвертого сословия нет спасения? Вампиры ни за что не сдадут своих позиций. Напротив, их сила со временем будет только расти. С каждым годом Земля леденеет все больше. Ночные мерзости расплодились как никогда раньше. Нет света в конце тоннеля. Есть только Тьма, черная и холодная.

Юноша бросил разочарованный взгляд на мой роскошный шелковый пеньюар.

– Возможно, ты забыла об этом, когда переехала в замок, но именно мы, простой народ, всегда и за все расплачиваемся своей жизнью. Мы умираем от голода из-за неурожая. Мы отдаем свою кровь бессмертным. Мы становимся добычей, словно животные, во время ночной охоты.

Его мрачные слова удручали. Я знала, что Полин прав: в последние годы зловещее господство Тьмы в мире крепло день ото дня. Жажда вампиров росла с каждым месяцем, а ночи порождали новую нечисть.

– В предместьях Версаля упыри чрезвычайно прожорливы, – с горечью продолжал плотник. – Ходят слухи, что в Париже дела еще хуже. В конечном итоге вампиры высосут нас до последней капли крови, а монстры-каннибалы сожрут нашу плоть!

Никогда не сталкиваясь с нечистью в своей глухой деревушке на Крысином Холме, я тем не менее знала, что эти некрофаги в изобилии водились на кладбищах больших городов… и иногда нападали на бедных горемык, имевших несчастье остаться на улице после объявления комендантского часа.

Я тряхнула головой, прогоняя ужасные видения. Дрожащие тени и завывания бури за окном наполнили спальню, словно нечисть пыталась материализоваться в пространстве.

– Когда-то я была в таком же отчаянии, что и ты, Полин, однако Фронда вдохнула в меня силы! – с жаром убеждала я юношу. – Нельзя терять надежды. Огромная сеть организации тайно готовит революцию против Магны Вампирии. Не только здесь, во Франции, но и в Америке. Мы хотим освободить мир от кровопийц. Мы хотим положить конец эпохе Тьмы. Мы хотим навсегда истребить вампиров, упырей и прочую нечисть!

Сквозь портьеры молния озарила комнату слабым светом, словно робкий луч надежды на новую жизнь. Его блеск отразился в глазах Полина – в глазах сбившегося с истинного пути человека, который искренне хотел поверить мне.

– Если, по твоим словам, эта организация действительно существует, то какая ей польза от такого калеки, как я?

Он опустил взгляд на хромую ногу.

– Тебе же удалось пробраться в мою комнату, несмотря на хромоту, – напомнила я юноше. – Наше великое дело только выиграет, если его членом станет агент, способный как тень проходить в самые недоступные уголки Магны Вампирии.

Под краем платка я увидела бледную улыбку на губах Полин.

– Два дня назад я вернулся на работу с единственной целью: отомстить за сестру, даже если это будет стоить мне жизни, – признался он. – Под прикрытием бури мне удалось проскользнуть мимо гвардейцев, охранявших дортуар, куда приводят рабочих на время комендантского часа. Как опытный плотник, проработавший в замке несколько лет, я знаю, по каким крышам можно пройти незамеченным и какие служебные коридоры использовать, чтобы добраться, например, сюда.

Он кивнул на штору за которой прятался: за малиновым бархатом скрывалась дверь, которую я раньше не замечала.

– Уходи тем же путем, что и пришел, пока стражники не хватились тебя. Поспеши! Через неделю жду тебя здесь в это же время. Тем временем я поговорю с координатором народной Фронды. Не могу назвать его имя, по крайней мере сейчас. Но обещаю: он найдет тебе применение на благо общего дела.

Полин глубоко вздохнул. Он казался выше и прямее, чем когда ворвался сюда. Таков эффект надежды, какой бы хрупкой она ни была. Надежды, помогающей подняться во весь рост, дающей силы сломленным мужчинам и женщинам. В эту комнату вошел отчаявшийся человек, а выйдет из нее боец!

Юноша взволнованно развязал платок-маску:

– Ты открыла мне свое сердце, Жанна. Я открою тебе свое лицо.

В свете масляной лампы я увидела совсем юные, веснушчатые черты: лицо Туанетты. Бледная улыбка напомнила улыбку моего дорогого Бастьяна, навсегда запечатленную в памяти. Улыбку паренька, который наконец-то осмелился мечтать о другой жизни.

– Ничто не сможет тебе заменить сестру, Полин, – сказала я, тронутая до слез. – Как ничто не сможет мне заменить брата. Но с этого момента, если ты хочешь, мы станем друг другу братом и сестрой по оружию. – Я протянула руки и добавила: – Свобода или смерть!

Он в свою очередь обнял меня и прижал к себе в братском объятии, которого мне так не хватало.

Под звуки бури, грохотавшей снаружи, Полин горячо повторил:

– Свобода или сме…

Последнее слово застряло у него в горле. Я поняла: это от переполнявших юношу эмоций. И эти теплые струйки на моем лице – конечно же, его слезы. Я подняла руку, чтобы утереть щеки назва́ного брата. Мои пальцы коснулись теплой вязкой жидкости. В тусклом свете масляной лампы его лицо напоминало маску.

– По… Полин? – прошептала я.

В ответ раздалось ужасное бульканье. Моя рука скользнула от щеки юноши к его рту, из которого доносились звуки. Между губами сверкнул металлический язык: острие шпаги, только что пронзившей шею и нёбо.

– Предательница! – прорычал чей-то голос.

В ужасе я вырвалась из объятий Полина, чьи мускулистые руки, казалось, хотели меня удержать, чтобы я тоже обняла смерть. Металлический язык втянулся в ротовую полость. Вернее, убийца резко вынул клинок из плоти юноши.

Одного взгляда на ливрею цвета красной марены и треуголку, украшенную фестонами, хватило, чтобы понять: передо мной швейцарский гвардеец!

Леденея от страха, я заметила открытую дверь, через которую злодей незаметно пробрался.

– Я услышал шум в комнате! – прорычал стражник, вытирая окровавленную шпагу о сапог. – Вышел в вестибюль и приложил ухо к стене, чтобы проверить, спите ли вы. Ох, не зря я так поступил: я слышал весь разговор, мадемуазель Диана… то есть Жанна!

Он приближался ко мне, угрожающе подняв оружие.

– Подумать только: любимый оруженосец Короля – агент Фронды! Когда Нетленный узнает, он покарает тебя должным образом… а меня вознаградит по заслугам!

Направив в мою сторону шпагу, гвардеец дернул за шнур портьеры, не оставив шансов на спасение. На этот раз мне угрожал не любитель, едва умевший обращаться с оружием, а воин элитного подразделения: швейцарские гвардейцы – лучшие фехтовальщики королевства.

Стражник неторопливо обошел тело Полина, ни на секунду не отрывая от меня взгляд.

Сыграв решающую роль в спасении монарха, я заработала репутацию жестокой, а «Глоток Короля» должен был развить во мне суперчеловеческие способности… которых я так и не обнаружила. Королевская кровь лишь усилила хронические мигрени.

– А на вид-то совсем неказиста: так, мелкая гризетка, – нервно издевался враг. – Судачат, что ты – свирепый воин. Смешно в это верить.

– Я – обычная охотница, вырванная из лесов и полей.

В горле у меня пересохло.

– Сейчас ты спокойно дашь связать себя, как зайца, или я насажу тебя на этот шампур точно так же, как этого ублюдка!

Злодей зашел за мою спину, приставил острие лезвия к горлу и с дьявольской ловкостью намотал шнур вокруг моих запястий.

– Очень сомневаюсь, что вы сможете насадить меня на шампур, – выдохнула я.

– Отчего же? Если бы ты только знала, скольких оборванцев я прикончил за свою службу!

– Вы должны оставить меня в живых, чтобы Король мог услышать признание от меня лично. Если же просто предъявите мой труп, то не получите ни повышения, ни почестей. Напротив, рискуете быть повешенным за убийство любимого оруженосца, как сами изволили выразиться…

– Заткнись, предательница! – прикрикнул солдат, отодвигая лезвие от моей шеи.

Однако в голосе его прозвучало сомнение.

Вот он, удачный момент!

Стремительно развернувшись, я толкнула гвардейца, накинула на его шею шнуры моих связанных запястий и с силой затянула их на выступающем адамовом яблоке убийцы.

– Я… что… – задыхаясь, промычал он, отчаянно размахивая мечом перед собой.

То, что раньше считалось моей слабостью, превратилось в мою силу. Маленькое тело, над которым гвардеец насмехался несколько минут назад, стало недосягаемым. Мои ноги оторвались от земли. Я повисла на импровизированной гарроте[5], как звонарь на колоколе.

Только вместо звона человеческий колокол издавал гортанную икоту. Рев бури заглушил и унес эти звуки вместе с грохотом наших тел, рухнувших на пол.

Швейцарский гвардеец наконец отбросил шпагу, чтобы освободить руки и ослабить смертельный узел на шее. Ему бы это удалось, если бы с самого начала он пустил в ход мощь рослого мужчины. Но лиходей потерял драгоценные секунды, цепляясь за оружие, и теперь силы покидали его. Как бы он ни старался, толстые пальцы не могли пролезть между натянутыми шнурами и фиолетовой шеей. Мои крепко сжатые запястья побелели от усилий.

Задушить!

Заткнуть навсегда!

Отомстить за Полина, Бастьяна и всех жертв Магны Вампирии!

Внезапно острая боль пронзила голову: рука убийцы схватила мои волосы и потянула их с той предельной силой человека, который уже чувствовал дыхание смерти.

Чтобы не завыть от боли и не переполошить весь дворец, я прикусила щеку изнутри. Зубы погружались в мою кожу так же, как шнуры в плоть гвардейца, чьи вздутые вены напоминали вибрирующие змейки.

Внезапно рука стражника ослабла. Его шея между моими сжатыми кулаками перестала пульсировать. Огромная голова тихо качнулась и свесилась набок.

Задыхаясь, я медленно поднялась, еле двигая одеревеневшими пальцами рук. Меня накрыло отвращение: пришлось убить, чтобы спасти себя и тайну Фронды.

Неподвижное тело гвардейца лежало в крови, медленно сочившейся из пронзенной шеи Полина. Оба убитых, казалось, просто уснули: нищий, а рядом – его хвастливый убийца. Они застыли в вечном сне, совсем как спящая девушка из моего ночного кошмара.

Неожиданно ветер хлопнул ставнями, будто скелет клацнул вывихнутой челюстью: сама Тьма зашлась в сатанинском хохоте.

2. Большой отход ко сну

– ОПРЕДЕЛЕННО ВЫ ПРИВЛЕКАЕТЕ ФРОНДЕРОВ как пламя свечи мотыльков, мадемуазель де Гастефриш! – заявил Король Тьмы.

В сопровождении придворных и ледяного бриза – свидетельства присутствия вампиров – монарх только что прибыл в кулуар своей усыпальницы.

Каждый закат и каждый рассвет я должна приветствовать суверена вместе с другими оруженосцами. Сегодняшнее утро – не исключение, хотя мне едва удалось избежать смерти: ничто не может нарушить устоявшийся трехсотлетний церемониал Версаля, эту назойливую симфонию ада на Земле.

– Возможно, просто совпадение, Сир, – ответила я, склонив голову перед внушительной фигурой в драгоценных одеждах. – Фрондер оказался в моей спальне случайно, он мог появиться в любой другой.

Разговор о Полине в прошедшем времени после нашего с ним недавнего знакомства был невыносим. Но демонстрировать печаль, переполнявшую меня, нельзя ни перед Королем, ни перед столпившимися вокруг него придворными, ни перед пятью оруженосцами в темных кожаных нагрудниках.

– Нет. Мы не думаем, что это совпадение.

Король остановился в нескольких метрах от меня, возвышаясь во всем своем великолепии над собранием. Кровь стыла в моих жилах от звуков глубокого голоса, исходившего из металлических губ, от могильного холода, который обволакивал величественную фигуру.

Под широкополой шляпой с павлиньим пером, между густыми локонами длинных каштановых волос сиял золотой лик Аполлона, бога Солнца. Без эмоций, без выражения. Маска, застывшая в вечности, навсегда скрыла истинные черты первого в истории вампира, по слухам, ужасно изуродованного в результате трансмутации, подарившей ему вечность.

– Негодяй напал на вас, зная, как вы Нам[6] дороги. Поделитесь, каким образом вы избавились от этого насекомого – вредителя.

Бароны и маркизы уставились на меня, с жадным любопытством рассматривая рану, оставленную кинжалом Полина на скуле. Веки смертных трепетали от нетерпения, зрачки бессмертных сузились при виде крови. Я чувствовала на себе внимательные взгляды моих компаньонов по оружию. Оруженосцы не подозревали, что на самом деле я – волк в овчарне.

– Увидев злодея в спальне, я закричала. Храбрый гвардеец прибежал на помощь, но убийца перерезал ему горло.

Я умолчала, что сама перерезала стражнику шею, дабы скрыть истинную причину смерти – удушение, интуитивно догадываясь, что такой способ кончины лучше впишется в мои показания.

– Я лишь успела схватить шпагу несчастного, чтобы обратить его против агрессора.

Один из вампиров, сопровождавших монарха, вышел вперед. Изможденное лицо вынырнуло из завитков парика, как острие топора. Следом появилось длинное, худое тело, увешанное медалями, – Эзешьель де Мелак, министр Армии.

– Обратить шпагу против агрессора – слабо сказано, Ваше Величество! – воскликнул он. – Согласно докладу солдат ваш оруженосец вонзил клинок в шею злоумышленника по самый эфес! Мадемуазель пришпилила его, как вульгарного мотылька, которого вы упомянули!

Придворные разразились смехом над забавной шуткой маркиза. Король поднял руку. Рукав, декорированный кружевами из Кале[7], прикрывал длинные белые пальцы, унизанные драгоценностями. Смех тут же прекратился.

– Мне донесли, что убийца работал плотником на нашей стройке. Это правда?

Маленький человечек в черных одеждах склонился перед монархом так низко, что локоны седого парика подмели паркет. Это Бонтан XXI – смертный управляющий замка, названный так потому, что он – двадцать первый потомок камердинера, служившего Людовику XIV еще до трансмутации.

– Да, Сир. Полин Требуше после серьезной травмы ноги был восстановлен в бригаде, работающей над расширением замка. И вот как отблагодарил мерзавец за великодушие: напал на ваших людей во время сна…

– Нет! Он напал на Нас! – Зычный голос монарха заставил качнуться люстры из богемского хрусталя. – Ибо Наша священная кровь течет в венах оруженосцев! Кто осмелился прикоснуться к ним, прикоснулся к Нам!

В помпезном, раззолоченном кулуаре придворные застыли, окаменев, словно древний мрамор на стенах.

Оруженосцы – особая каста приближенных Короля – находилась между низшей ступенью смертных дворян и высшей вампирической. В наших жилах всего лишь глоток сверхъестественной крови, которого недостаточно, чтобы стать бессмертным. Однако как напомнил сам Нетленный, это священная кровь. Королевская.

– Тело подлого фрондера выставить на стене Облавы на радость воронью, – велел суверен. – А всех рабочих в дортуаре пороть до крови, пока они не выдадут имена соучастников.

– Э-э… Ваше Величество! Похоже, бунтовщик действовал в одиночку, без сообщников… – прошелестел писклявый голосок Бонтана.

Одного взгляда монарха было достаточно, чтобы тот заткнулся. Камердинер испуганно втянул морщинистую шею в плечи, как черепаха в панцирь.

– Скажите, Монфокон, есть ли связь между этим Полином и заговорщиками, гниющими в наших тюрьмах? – обратился Король к Раймону де Монфокон, гиганту, одетому в длинный плащ с широким воротником, который предназначался для верховой езды. По его плечам раскинулись локоны парика, мягкого, словно ветви плакучей ивы.

Директор школы «Гранд Экюри», как и я, – двойной агент при Дворе. Пользуясь своим положением, он тайно координировал деятельность народной Фронды в течение многих лет. Именно Монфокон завербовал меня еще в школе. Став оруженосцем, я терпеливо ждала его указаний, чтобы служить общему делу.

Если жестокая расправа над семьей породила мою преданность Фронде, то Главным Конюшим двигало чувство вины. Потомок древнейшего рода палачей, состоявших на службе у Нетленного, мучился от груза кровавого наследия, преследовавшего его по сей день.

– Между Полином Требюше и заговорщиками нет никакой связи, Ваше Величество, – произнес великан гортанным голосом. – Во время допросов ни один из участников нападения не назвал имя преступника. Речь, безусловно, идет о фанатике, не имеющем отношения к покушению прошлого месяца. Новость о сорвавшемся заговоре могла просто подстегнуть безумца.

– Возможно. Но все ли фрондеры арестованы? – осведомился Король.

Министр Армии выкрикнул, спесиво надувшись, словно боевой петух:

– Абсолютно, Сир! Тридцать два мерзавца погибли на месте преступления, увидев Ваше Великолепие!

Великолепие…

…Эвфемизм для описания обнаженного лика Короля, на краткий миг сорвавшего с себя во время покушения золотую маску. Я тогда стояла за спиной монарха. Никто из тех, кто хотя бы мельком взглянул на него, не дожил до дачи свидетельских показаний.

– И шестьдесят семь были задержаны в кулуарах Версаля, – подобострастно продолжал Мелак. – Оставшиеся сорок три захвачены моими войсками в Арденнах, во владениях де Ля Ронсьеров. В том числе и зачинщица преступления – Бланш де Ля Ронсьер, мать презренного Тристана.

Подобно Юпитеру, карающему своих врагов молнией, монарх ударил тростью об пол:

– Давите заключенных, как плоды оранжереи, пока не извлечете костный мозг из треснутых костей и признания из вероломных уст!

Настенные часы в кулуаре пробили восемь раз.

Из тени монарха выступил прелат в длинной алой мантии: Экзили, Главный Архиатр[8] Франции, глава гематического Факультета и личный врач Короля.

Лысый, с синюшным оттенком скелетообразный череп архиатра, торчавший из широкого белого воротника «фреза»[9], нагонял на меня страх с тех пор, как я впервые увидела его.

– Восемь часов, Ваше Величество, – прошипел сиплый голос рептилии, от которого встал дыбом каждый волосок на моей коже. – Уже утро, скоро наступит день…

– Да будет так! Мы отправляемся на покой, – объявил Король, протянув свою огромную шляпу Главному Смотрителю королевского гардероба, принявшему ее в обе руки так трепетно, словно она была украшена перьями ангела, а не павлина.

Армия камердинеров немедленно поспешила к монарху, чтобы забрать трость с жемчужным наконечником, а также снять с него королевскую портупею, жабо, украшенное драгоценными камнями, и камзол, расшитый золотыми нитями. Помпезный ритуал раздевания монарха являлся огромной честью для присутствующих и проходил под пристальным взглядом Главного Камергера – тучного, напыщенного вампира, увешанного лентами. Он уже целую вечность отвечал за покои Короля.

Зеленоглазый, черноволосый юноша справа незаметно поддел меня локтем. Это Рафаэль де Монтесуэно, молодой рыцарь из Кастилии, единственный оруженосец, проявивший ко мне дружеские чувства, когда я появилась при Дворе. У меня сложились неважные отношения с остальными оруженосцами. Эленаис де Плюминьи состязалась со мной в яростной борьбе за «Глоток Короля». Доверие Прозерпины Каслклифф пришлось предать, чтобы одержать победу. Сураджа де Джайпур и Зашари де Гранд-Домен я совсем не знала.

– Ты в порядке, Диана? – прошептал Рафаэль, коснувшись моей руки.

Согласно моде испанского Двора его ногти покрывал черный лак. Сердце накрыла печаль. Я не испытывала угрызений совести перед врагами, скрываясь под фальшивым именем, однако обманывать тех, кто искренне желал мне добра, было противно.

– В порядке. Отделалась легкой царапиной… – Я потерла щеку.

– Какая псина посмела испортить идеальное личико! – прошептал мне в шею до боли знакомый, вибрировавший от страсти голос.

Повернувшись, я увидела роскошную рыжую гриву виконта Александра де Мортанж.

Красивый вампир с ангельским лицом влюбился в меня. Вернее, в мой фальшивый образ. Стоило мне покинуть апартаменты, как он следовал за мной повсюду, не выпуская из виду. Передышка наступала только на рассвете, когда виконт, как и другие бессмертные, отправлялся в свой гроб на покой. Александр не знал, кто я на самом деле. Не ведал, что, убив группу фрондеров в глубинке Оверни, принял участие в расправе над моими родными. Но я знала и не собиралась забывать! Имя Мортанж находилось в первой строчке списка кровопийц, которых я поклялась уничтожить, как только представится случай.

– Того, кто посмел поднять на тебя руку, я бы убил два раза, – прошептал вампир с любовным пылом, вызвавшим у меня тошноту.

– Простолюдины умирают только раз, Алекс, – возразила я, изящно улыбнувшись. – Лишь аристократам иногда позволено возрождаться с помощью Тьмы.

– Счастливчики! И ты, дорогая Диана, уже на пути к вечной жизни. Ты предотвратила покушение на монарха, выиграла почетное место королевского оруженосца. И вот теперь убила подлого повстанца. Ты просто коллекционируешь подвиги. Эпатаж! Разве не я предсказывал тебе триумф при Версале?

Он заговорщически улыбнулся и незаметно кивнул в сторону Нетленного, все еще окруженного роем услужливых камердинеров.

– Держу пари: Король очень скоро разрешит твою трансмутацию за заслуги перед Короной.

Если пылкость Мортанжа просто отталкивала, то перспектива, о которой он упомянул, наводила откровенный ужас. Нетленный разрешал трансмутацию оруженосцев после завершения их службы при Дворе. Для всех «лизоблюдов мертвых» получить статус бессмертного – высшая честь, недостижимый Грааль. Для меня же – проклятие, которое нужно избежать любой ценой.

Раздался голос Главного Камергера, заглушивший разговоры присутствующих:

– Король раздет!

Главный Вампир империи возвышался во всем черном: блузе, коротких штанах и шелковых чулках. На нем не было жюстокора с нашитыми галунами и кюлотов-ренгравов[10] с лентами.

Церемония раздевания вместо того, чтобы приблизить придворных, отдаляла Короля от них: без многочисленных слоев ткани, поглощавших холод, тело суверена беспрепятственно излучало ледяную, полярную ауру. Расстегнутый воротник открывал массивную белую шею с темно-синими, почти некротически черными прожилками. Словно в венах Нетленного текла не священная кровь, а сам Стикс – река подземного царства мертвых, наполненная Тьмой…

Под руководством Экзили небольшая армия врачей в темных мантиях и высоких конических шляпах пришла на смену камердинерам. Они измерили несуществующий пульс монарха, прослушали его бронзовыми инструментами причудливых форм, ощупали бледную кожу. Не знаю, что они узнавали таким образом: здоровье Короля в течение трехсот лет было публичным спектаклем, как и все аспекты его бессмертной жизни. В конце этого барочного ритуала Экзили вручил своему господину хрустальный флакон, наполненный рубиновой жидкостью:

– Ваше лекарство для приема на рассвете, Сир: Богемская кровь, приправленная специями фараонов для укрепления Ваших королевских органов перед сном.

Нетленный, прижав флакон к металлическим губам, осушил его одним глотком.

– Король изволит почивать! – объявил Главный Камергер.

Привратники бросились натягивать толстые бархатные шнуры, чтобы выпроводить толпу. Если бо́льшая часть Двора могла наблюдать за началом церемонии Большого Отхода ко Сну в кулуаре, то в гробнице дозволялось присутствовать только самым знатным вельможам… В том числе оруженосцам.

Не успел швейцарский гвардеец торжественно распахнуть двустворчатую дверь в аванзал, за которым находился черный вестибюль, как присутствующие узрели на непроницаемо темной, монументальной стене усыпальницы среди барельефов неожиданное светлое пятно… большой конверт, на котором крупными буквами от руки было выведено:

«Вниманию Короля Тьмы

от Дамы Двора Чудес»

Меня больше всего поразила белая сургучная печать, похожая на самую настоящую, королевскую. Только вместо солнца красовался серп луны – дерзкий полумесяц с глазом без зрачка и торчащими острыми клыками из полуоткрытого рта.

По рядам придворных пробежал приглушенный ропот.

– Дьявол! – выругался Мелак.

– Неслыханное оскорбление! – прошипел Экзили.

Бонтан поспешил убрать конверт, а Главный Камергер принялся заискивающе извиняться:

– Сир, не понимаю. Ни у кого нет доступа в аванзал… – Слуга заикался. Ленты на одежде тряслись от страха. – Все послания проходят через кабинет королевской почты… Я прикажу бросить это в огонь!

– Убирайтесь, бывший Камергер, – изрек Нетленный, словно плеснул ядом.

Золотая маска повернулась к Бонтану:

– Кем бы ни была эта персона, которая осмелилась оставить письмо на двери усыпальницы, она хотела вызвать скандал и опозорить Нас перед Двором. Затея провалилась. Мы не позволим Себя запугать. Бонтан, читайте!

– Э-э… Сейчас, Ваше Величество? – запинаясь, переспросил слуга.

– Заставите Нас повторить приказ еще раз и уступите место Бонтану XXII! – прорычал монарх.

Дрожащими руками перед изумленными придворными Управляющий Замка вскрыл конверт, достал письмо и приступил к чтению:

«Король Людовик,

Недавно в этой усыпальнице вы соприкоснулись с Абсолютной Смертью. Заговор потерпел справедливое поражение, но сколько других тайн замышляется здесь, в Версале, и еще больше в Париже?

Как солнце не может светить одновременно повсюду, так и ваша бдительность не может охватить всю империю сразу. Чтобы освещать мир вокруг, вам нужны другие вампирические звезды.

Мы, Дама Двора Чудес, вышли из тени, чтобы заявить о Себе и предложить вам следующий союз.

Наш Двор на глубинах Парижа управляет армией упырей и мерзостей, силу которых ваша полиция смогла прочувствовать за последние месяцы. Фактически Мы являемся истинной правительницей столицы. Освободите Париж от своих бесполезных войск и оставьте город нам.

Вице-короли и вице-королевы Англии, Испании и остальных государств Магны Вампирии сидят на тронах от Вашего имени. Сделайте нас вице-королевой Парижа, и мы станем добрыми соседями, подобно Луне, которая царит на небе в отсутствии Солнца.

Получив отказ, мы решительно выступим против Вас.

Помните: когда два светила встречаются на небосводе, Луна затмевает Солнце, а не наоборот».

На протяжении всего чтения бедный Бонтан не переставал трястись. От угрозы, содержавшейся в последних словах письма, зубы старика мелко застучали.

– Под… подписано… Эката[11], Дама Двора Чудес, – прошептал он, закончив чтение.

Король, бесстрастно выслушав послание, выхватил его из рук слуги и сунул под нос Мелаку.

– Кто? – прорычал он. – Кто эта так называемая Дама Чудес, которая хочет отнять у Нас Париж и превратить его в свое вице-королевство? Мелак, вы ответственны за столицу. Отвечайте!

Министр Армии, обычно уверенный в себе, на этот раз изменил голос:

– Пустая басня, прилетевшая из Парижа, Сир. Согласно тому, что ранее рассказывал Л’Эский, генерал-лейтенант полиции… это вульгарная сплетня, не имеющая под собой оснований. Абсурд, о котором я не счел нужным докладывать вам. Ходят слухи, что в злачных местах столицы возродился новый Двор Чудес, повелевающий нечистью. Конечно же, это невозможно! Все знают, что, с одной стороны, упырей нельзя покорить, с другой – старый Двор Чудес был уничтожен почти триста лет назад.

– Сплетни не подкидывают посланий, – перебил Нетленный. – Не оскверняют стены королевских покоев!

Золотая маска мелко дрожала или мне показалось? Неужели Король… испугался? Потому что всего месяц назад в этой самой гробнице на него напали? Таинственная Дама, желая единолично править в столице империи, бросила вызов Нетленному, предложив сделку, больше напоминавшую шантаж.

– Но, Сир, эта бумажка – наивная фантазия! – тщетно оправдывался Мелак. – Интриганка явно желает воспользоваться возросшей активностью упырей, утверждая, что именно она руководит ими. Вздор! Упыри – ходячие прожорливые животы, у которых нет иной цели, кроме как набить брюхо отвратительной едой!

Экзили откашлялся, издав жуткий звук, похожий на эхо в глубоком колодце, и проскрежетал:

– Данное послание не такая уж и фантазия, как вы говорите, маркиз. Изображение луны – отнюдь не невинный выбор. Небесная сфера, способная затмить Солнце, – не просто провокация. Это алхимический символ упырей.

Несмотря на толстый кожаный нагрудник, по моему телу пробежал озноб. Главный Архиатр лучше всех разбирался в таинственных алхимических эликсирах. Именно он триста лет назад провел ужасный ритуал трансмутации, превративший Людовика XIV в вампира.

– Алхимический символ? – задохнулся Мелак. – Что это значит?

– Доступ ко Тьме закрыт, – загадочно ответил Экзили, – а автор письма – бессмертная. Значит, она – «лишний» вампир, не входящий в numerus clausus, то есть в процентную норму Факультета. Другими словами, Дама Чудес – незаконно трансмутированная. Допускаю, что она чрезвычайно могущественный алхимик. Всем известно, что Факультету так и не удалось выяснить происхождение упырей, не говоря уже о том, чтобы покорить их. Но что, если Дама преуспела в этом? Имя, которым подписано послание… Эката… принадлежит древней богине оккультной луны, той, которая каждый месяц исчезает с неба, чтобы скрыться в недрах Земли. Она – мать чудовищ, кошмаров и колдовства.

– При всем уважении, Экзили, ваша алхимическая тарабарщина просто смешна… – не выдержал Мелак.

– Ничего смешного в алхимии нет! – прохрипел прелат. – Она объясняет участившиеся в столице координированные нападения упырей, о которых вы только что сами упомянули. Атаки, которые ваши войска до сих пор не могут остановить. Будем ждать, пока нечисть захватит весь город, прежде чем отреагировать?

Министр Армии на мгновение потерял дар речи, ошеломленный публичными, унизительными обвинениями. Развернувшись на красных каблуках – обувь благородных вампиров, – он поспешно и заискивающе заверил Короля:

– Сир, я пошлю всех солдат на поиски узурпаторши!

– Тех же самых, что охраняют Наш дворец? Куда посторонние входят, как на мельницу? – сухо отрезал Нетленный.

Неожиданно золотая маска, отражая блики свечей, обратилась ко мне:

– В последнее время Нам так плохо служат, что Мы доверяем семнадцатилетней демуазель больше, чем вооруженной армии. Вы, Гастефриш! Вы в одиночку раскрыли заговор де Ля Ронсьера. Мы приказываем вам предотвратить новую смуту и найти Даму Чудес, если таковая существует.

Застигнутый врасплох перед сувереном и его приближенными, Мелак метнул в меня цепкий, орлиный взгляд. Тонкие губы скривились в злобной гримасе, оскалив кончики выступивших клыков – проявление дикого моветона, не одобряемого при Дворе. Однако опытному придворному удалось сдержать ярость, сменив ее на сдержанную улыбку, полную горького презрения.

– При всем уважении, Сир, Диана де Гастефриш – всего лишь хрупкая, хилая девушка… – фыркнул он.

– Хрупкая? Боец, убивший предателя Тристана де Ля Ронсьера? – возразил Король. – Хилая? Демуазель, в чьих жилах течет глоток Нашей священной крови, наделившей ее сверхчеловеческими способностями?

Генералиссимус пробормотал, склонив голову:

– Я… Э… хрупкая и хилая, вероятно, неточные слова, Сир.

– Абсолютно, ибо вы глупец! Знакома ли вам басня Эзопа «Лев и крыса», пересказанная славным месье де Лафонтеном?

– Басня? – ошеломленно икнул министр. – Простите, Ваше Величество. Я больше разбираюсь в военных трактатах, чем в литературе.

– Ну что ж, вы неправы. Читая литературу, вы бы сумели подобрать точные слова для обращения к Королю. А читая Лафонтена, знали бы, что «часто нужен тот, кто меньше, чем мы есть». В басне маленькая крыса спасает льва, перегрызая сети, опутавшие могучего хищника. Наша маленькая серая мышь сумеет незаметно пробраться в самые глухие уголки Парижа.

«Маленькая серая мышь» – прозвище, которым наделил меня Нетленный. Смесь признательности и благосклонности. Однако мне необходимо найти способ избежать почетной миссии, которая только что свалилась на мою голову. Чтобы шпионить за придворными, я должна быть здесь, в Версале, а не улаживать в Париже ссоры между кровопийцами, опьяненными властью!

Я неловко присела в глубоком реверансе:

– Сир, Ваше доверие для меня огромная честь. Но я всего лишь провинциалка, которая никогда не бывала в столице…

– Сурадж де Джайпур сопроводит вас. Он знает город как свои пять пальцев, включая те места, куда солдаты маркиза де Мелака боятся соваться. Прошлой весной верный оруженосец по Нашему приказу сражался с упырями в Париже. В то время Мы не подозревали, что какая-то ренегата[12] организовывала их нападения.

Молодой индиец покорно склонил тюрбан цвета охры, а я лихорадочно искала новую отговорку.

Быстрее! Подойдет любая идея!

– Есть еще кое-что, Ваше Величество. Вынуждена признаться, что я пока не заметила в себе «сверхчеловеческих» способностей с тех пор, как отпила вашу бесценную королевскую кровь…

«…кроме мерзких кошмаров и сильных мигреней», – мысленно добавила я.

Главный Архиатр, склонившись ко мне, длинными костлявыми пальцами ощупал мою щеку так, словно оценивал спелость фрукта.

– Хм… «Глоток Короля» раскрывает силу по-разному, – произнес он, рассматривая меня впалыми глазницами с высоты огромного воротника «фреза». – Некоторым оруженосцам приходится ждать наступления эффекта дольше, чем другим.

Именно в этот момент Эленаис, которая с самого начала разговора проявляла нетерпение, решила заявить о своем присутствии. Присев в глубоком реверансе, гораздо более изящном, чем мой, она подняла к монарху прекрасное личико, обрамленное каштановыми змейками, уложенными в стиле юрлю-берлю.

– Разрешите поехать в Париж вместо Дианы, Сир! «Глоток» уже развил во мне новые способности. Я чувствую себя сильнее, выносливее и… быстрее.

Король несколько секунд наблюдал за ней сквозь прорези непроницаемой маски.

– Вы соперничаете с баронессой де Гастефриш, мадемуазель де Плюминьи. Это ошибка. Королевские оруженосцы должны отбросить личные амбиции, чтобы полностью посвятить себя служению Нам.

Как всегда, выбор слов Нетленного был тщательно обдуман. Во время безжалостной гонки в борьбе за «Глоток Короля» Эленаис обвинила меня в том, что я – дочь всего лишь баннерета, а не барона. Теперь, когда я стала оруженосцем, суверен подтвердил мой титул баронессы. Он только что напомнил моей сопернице, что в дворянской иерархии я находилась выше Плюминьи, чье благородство было куплено недавно.

– Докажите, что можете работать сообща! – безапелляционным тоном заявил монарх, возвышаясь над придворными на целую голову. – Втроем вы отправитесь в Париж. Каждому выдадут пропуск. Приказываем найти Двор Чудес и доставить его Даму сюда, в Версаль. Мы узнаем от нее лично секрет послушания упырей. Наша армия станет мощнее, когда в ней будет ночная мерзость, управляемая по нашему желанию. И тогда Мы, Король Тьмы, обретем полную власть, повелевая не только вампирами, но и упырями. Всей нечистью! Мы покажем Франции, Европе и всему миру, что никакая луна никогда не затмит Наше бессмертное сияние!

Он сжал письмо в кулаке, а когда разжал унизанные кольцами пальцы, на ладони лежали жалкие бумажные обрывки.

Голос монарха звучал страшнее, чем угрожающий вид кулака:

– Ночью вспыхнут лучи возмездия. Сподвижники Ронсьера достаточно пользовались гостеприимством Наших тюрем. После заката на главной виселице столицы состоится их казнь. Она послужит предупреждением для тех, кто осмелился бросить Нам вызов. Сегодня в виде исключения жители Парижа освобождаются от комендантского часа, чтобы присутствовать при казни. Пусть этот пример станет уроком для всех! Монфокон, договоритесь о деталях с вашим братом, Главным Палачом.

При упоминании о зловещей парижской виселице, возведенной его предками, широкое лицо Главного Конюшего нервно передернулось. Я же впервые услышала о старшем брате Монфокона.

Король развернулся. Словно по волшебству перед ним распахнулись двери из эбенового дерева, которые вели в черную от пола до потолка усыпальницу, ту самую, где он трансмутировался три века назад.

Каждый раз, когда открывался вход в гробницу, у меня кружилась голова и звенело в ушах. В этом месте время таинственным образом замерло, о чем свидетельствовали неподвижные стрелки на циферблатах часов. Черная дыра с жадностью поглощала звуки и искажала перспективы.

В центре зловещих покоев Нетленного возвышался монументальный саркофаг, источавший Тьму. Тяжелая крышка весом в тонну, движимая лишь всемогущей волей Короля, неслышно соскользнула. Повернувшись спиной к придворным, монарх медленно перешагнул через толстый бортик и лег на каменное ложе. Мраморная крышка гроба закрылась. Створки двери из эбенового дерева герметично замуровались.

3. Встреча после разлуки

– ТОРОПИТЕСЬ! – ПРОРЫЧАЛ МОНФОКОН. – Стена Облавы скоро закроется!

Широкими шагами он пересек Почетный Двор. На ледяном ветру полы его длинного кожаного плаща звонко хлопали, локоны парика мягко развевались по плечам.

Сурадж, Эленаис и я шли следом. Было решено провести день в «Гранд Экюри», чтобы как следует подготовиться к миссии в Париже.

Мы спешили к гигантской стене, опоясывающей дворец и его сады: необходимо было пройти сквозь нее до того, как единственный вход закроется на следующие двенадцать часов.

Стена Облавы – грозное оборонительное сооружение, предназначенное для защиты замка от любых вторжений в дневное время.

– Где ваши крепкие мышцы? – мрачно бросил нам Главный Конюший.

Мы пробежали несколько метров по узкому проходу туннеля, на стенах которого горели факелы. Не успели ступить на Оружейную площадь, как сейсмический толчок с противоположной стороны сотряс мостовую: колесный механизм, приводимый в действие той же гидравлической сетью, что питала фонтаны Версаля, начал вращение. Позади нас, скользя по рельсам, приближались друг к другу огромные куски скалы.

Каждый раз, когда Стена Облавы приходила в движение, мне казалось, что украшавшие ее титанические статуи вампиров на охоте оживали на глазах. Красноватый отблеск рассвета высвечивал леденящие душу детали: жадно торчавшие клыки, острые когти, безумные глаза.

Но самым страшным зрелищем среди каменных чудовищ вот уже месяц была человеческая фигурка, насаженная на кол: останки Тристана де Ля Ронсьера, наполовину растерзанные вороньем. Все, что осталось от юноши, который разбил мне сердце, прежде чем я отсекла ему голову. Тот, кто мечтал занять место Короля Тьмы, а меня сделать женой, теперь кормил стервятников…

– Быстрее! – рявкнул Монфокон.

Отвернувшись от стены и тысяч бессмертных придворных, лежавших в гробах дворца в этот час, он повел нас к воротам «Гранд Экюри», расположенным на другом конце Оружейной площади.

Странное ощущение испытала я, впервые ступив на школьный двор с тех пор, как покинула его в октябре. Это случилось всего четыре недели назад, а казалось, что прошли годы… Через высокие окна второго этажа, освещенные люстрами, двигались силуэты пансионеров за завтраком: юношей в правом крыле и девушек в левом.

– Джайпур и Плюминьи: вы можете присоединиться к бывшим товарищам в рефектуаре, – приказал Монфокон. – Я отведу Гастефриш в тихую комнату на верхнем этаже. Ее ночь прервал убийца, ей нужно отдохнуть и набраться сил перед тем, как вечером отправиться в Париж. В полдень встречаемся в кабинете кобылиц, чтобы обсудить план предстоящей операции.

Оставив Эленаис и Сураджа, мы поднялись по главной лестнице школы. Однако вместо того, чтобы отправиться на чердак, Монфокон свернул в кулуар, который вел в его кабинет, после чего плотно закрыл за нами дверь.

Столько вопросов накопилось у меня с нашей последней встречи. Мне хотелось обо всем расспросить директора школы. Но он приложил огромный указательный палец с металлическими кольцами к губам:

– Ш-ш-ш. Не здесь.

Главный Конюший направился к книжному шкафу в глубине комнаты. На полках теснились старые трактаты о верховой езде, банки с формалином, где мариновались лапы упырей, отрубленные самим директором. В жилах Монфокона текла кровь старинного рода палачей. Чтобы утолить зов крови, он предавался ночной охоте на кладбищах Версаля. Упыри были его главной добычей. Рассматривая обрубки конечностей, я дорисовывала в воображении существ из самых страшных кошмаров…

Хозяин кабинета подошел к тяжелому сосуду, в котором плавала с длинными, желтыми когтями четырехпалая рука, в четыре раза превышавшая по размерам мою. Рядом расположились аккуратные томики, переплетенные потрескавшейся кожей.

Монфокон дотронулся до самой массивной книги «Ночные мерзости и охота Тьмы». Однако не для того, чтобы взять ее с полки… Раздался щелчок рычага. Книга повернулась. Ничем не примечательная дверь шкафа со скрипом отворилась, открывая проход в подвалы «Гранд Экюри». Монфокон зажег фонарь и плотно закрыл за нами дверь.

– Совсем как в моей комнате в замке… – прошептала я, спускаясь по неровным ступеням лестницы. – Такое впечатление, что Версаль наполнен тайными ходами!

– Верно. А у стен есть уши. Но в недрах школы мы можем говорить без страха.

После продолжительного спуска мы наконец добрались до тайного логова Монфокона – камеры пыток, где он обычно разделывал свои макабрические[13] охотничьи трофеи.

Главный Конюший опустился на стул возле стены, увешанной пилами и плоскогубцами. Я села напротив.

– В прошлый раз мне пришлось привязать тебя к пыточному станку, чтобы заставить говорить. – Он кивнул на деревянный стол с жуткими рычагами. – Но сегодня мы в кругу друзей, поэтому расскажи мне все, что знаешь.

* * *

– Ты полна сюрпризов, Жанна Фруаделак, – пробормотал Монфокон, когда я закончила рассказ.

Кончиками шишковатых пальцев он провел по своей козлиной бородке. Главный Конюший – грубиян, живший во власти кровожадных импульсов, и самый неприветливый человек, которого я встречала, но слова его согрели сердце. Мое настоящее имя, произнесенное с определенной долей восхищения, напомнило, кто я и какую задачу преследовала. Служить Фронде во имя Бастьяна, мамы и всех родных: вот цель моего существования!

– У тебя потрясающий инстинкт выживания. – Его глаза светились сквозь локоны парика, словно угли. – А также впечатляющая способность сеять смерть.

– Это была самооборона! – возмутилась я. – Либо я, либо гвардеец. Убийство угнетает меня, поверьте, даже если враг – беспощадный слуга вампиров, на счету которого десятки жертв.

– И все же ты ловко убиваешь! – возразил Монфокон.

Я заерзала на стуле, чувствуя себя не в своей тарелке. Запах селитры, пропитавший сырые стены, внезапно стал противно-удушливым. Могильная атмосфера камеры пыток удручала не так сильно, как осознание правдивости слов Монфокона: смерть действительно постоянно кружилась вокруг меня…

– Давайте не будем меняться ролями, – резко бросила я. – Это вы – потомок династии палачей, а не я!

– Я давно отошел от дел своих предков, чтобы посвятить себя народной Фронде.

– Король поручил вам подвергнуть пыткам сообщников де Ля Ронсьера.

– К твоему сведению, я не тронул ни одного волоса на их головах. Мелак и его агенты заставили говорить заключенных в версальской тюрьме, где никто не мог слышать мольбы о пощаде.

Несколько мгновений я размышляла над его словами, сидя в чреве этого склепа, где Монфокон, по его словам, практиковал таланты палача только на упырях и прочей нечисти. Какие нечеловеческие вопли рвались отсюда, вдали от поверхности земли?

– Возможно, вы отказались участвовать в пытках собратьев, – согласилась я, – однако ведь вы никогда и ничего не рассказывали о своем брате, который, судя по всему, все еще управляет виселицей ваших предков.

Главный Конюший нахмурился.

– Рауль… – проворчал он едва слышно. – Старший брат приводит меня в ужас. Он олицетворяет все то, от чего я навсегда отрекся.

Монфокон прохрипел, словно раненая лошадь, которая пыталась отогнать назойливую муху.

– Давай не будем о нем. С тех пор как брата назначили Главным Палачом Нетленного, он опустился на самое дно Тьмы, гнусное… недосягаемое для искупления. Сосредоточимся лучше на миссии, которую поручили тебе. Поговорим о правительнице нового Двора Чудес.

Я вытаращила глаза:

– Нового Двора Чудес? То есть, маркиз де Мелак был прав и в прошлом существовал другой?

Монфокон кивнул:

– Давным-давно Двор Чудес был тайным местом, где встречались самые отъявленные бандиты Парижа. Торговля ядами, заказные убийства, колдовство и человеческие жертвоприношения: здесь происходили самые одиозные сделки. В первом столетии своего правления после трансмутации Король Тьмы обнес столицу стеной. Он объявил беспощадную войну преступному миру, чтобы искоренить его и чтобы никто не мог избежать наказания Магны Вампирии. Старый Двор Чудес был уничтожен, а все его члены истреблены.

– По тому, как вы описываете это злачное место, непонятно, что в нем было «чудесного».

– Только там искалеченные нищие и попрошайки после рабочего дня на улицах Парижа «чудом» излечивались: хромые, как по-волшебству, обретали способность ходить, а слепые – видеть…

На скульптурном лице мужчины появилась ледяная улыбка.

– Признайся, лжебаронесса, была бы ты в своей стихии среди этого сброда?

Едкий укол наставника болезненно задел. Хорошо зная резкий характер директора, мне все же было трудно привыкнуть к нему.

– Вам прекрасно известно, что я играю эту роль только для того, чтобы служить народной Фронде, служить вам! Вот уже месяц, как я торчу в Версале в ожидании указания. Как результат именно мне Нетленный поручил разыскать эту Даму Чудес и доставить ее к нему во дворец!

Монфокон не смутился. Он все так же продолжал недобро улыбаться, поглаживая лохматую козлиную бородку.

– И это то, что ты сделаешь: выследишь ее с помощью присущего тебе острого инстинкта охотницы. Но не для того, чтобы отдать в руки Короля. Нет. Чтобы вонзить кол в ее сердце и заставить навсегда замолчать!

В этот момент позади раздался скрип ржавых петель. Тяжелая шипованная дверь отворилась, впустив запах опавшей листвы. Я резко повернулась: на пороге топтались мягкие кожаные туфли.

– Орфео… – позвал Монфокон. – Входи же. Полагаю, во время последней встречи с Жанной вы расстались не лучшим образом.

В комнату вошло самое странное существо, которое я когда-либо встречала в жизни. И самое трогательное. Под залатанной туникой с капюшоном скрывалось мощное тело, сшитое из человеческих фрагментов: темные швы обхватывали запястья и основание шеи. Голова, пересаженная на чужую плоть, имела полупрозрачный зеленый оттенок, скорее странный, чем отталкивающий. Словно в селадоновую[14] кожу вставили два нефритовых глаза. В углу правого века чернела вытатуированная слеза: отличительный знак неаполитанских бандитов. Меланхоличное и странно трогательное лицо когда-то принадлежало безымянному юному преступнику. Циничные алхимики выкрали труп из братской могилы, создали, а после выбросили эту мерзость, которую Монфокон взял под опеку и назвал Орфео.

– Прости, – пробормотала я, охваченная чувством вины, старательно подбирая слова.

Главный Конюший был прав: при нашей последней встрече я обошлась с Орфео, как с диким зверем, обманув его доверие, чтобы запереть в камере пыток и сбежать. Но он отнюдь не безмозглое животное. Его водянистый, разумный взгляд осмысленно смотрел на меня.

– Я… я испугалась.

Орфео издал низкое, серьезное рычание. И очень грустное. Алхимики, давшие нечисти жизнь, не посчитали нужным пришить ему язык. Однако и без слов, по тону голоса я поняла всю невыразимую печаль его жалобы.

– Нет, испугалась не тебя! – поспешно добавила я, внезапно осознав обидный смысл своих слов. – Та ситуация повергла меня в панику. Мне во что бы то ни стало нужно было попасть в замок, чтобы выиграть «Глоток Короля».

Монфокон отмахнулся от объяснений:

– Хватит малодушно врать! К тому же это опасно для Орфео. Конечно, ты испугалась его, чудовища. Он никогда не должен забывать об этом и покидать пределы подвала.

– Уверяю вас, что…

– Замолчи! Не вбивай в его затуманенную голову безумные идеи! Если бы он показался людям, то посеял бы ужас среди населения, а гематический Факультет незамедлительно отправил бы его на костер. Так они поступают со всей нечистью!

Орфео склонил голову, отводя взгляд от человека, который одновременно был его спасителем и тюремщиком. Но кто он, этот отшельник, для Монфокона? Приемный сын? Или охотничья собака, сопровождающая его в ночных прогулках по кладбищам? В каком-то смысле они даже похожи: один стыдится своего происхождения, другой – того, кто он есть.

– Сделай нам чай, чтобы мы могли согреться, и нарежь хлеб, – приказал Монфокон.

Отшельник беззвучно, словно тень, растаял в воздухе.

– На чем мы остановились? – продолжил хозяин камеры пыток. – Ах да! Дама Чудес. Я не знаю эту вампиршу-ренегату, именующую себя Экатой. О незаконно трансмутированных бессмертных нам ничего не известно. Факультет неустанно выслеживает их, чтобы уничтожить, потому что любая несанкционированная трансмутация считается преступлением против монархии. Нескольким незаконно трансмутированным, более хитрым или злобным, чем остальные, удалось проскользнуть сквозь расставленные сети. Но они живут как изгои. Прячутся в злачных местах и питаются бродягами.

Главный Конюший покрутил кольца на пальцах, словно помогая себе сосредоточиться.

– Насколько знаю, Дама Чудес – первая из незаконных, кто вышел из тени и открыто бросил вызов Нетленному. Должно быть, она уверена в своей силе, раз смело просит отдать ей Париж.

– И назначить вице-королевой, – добавила я. – Почему, собственно, это так шокирует? Ведь другие вице-суверены правят от имени Нетленного на иноземных тронах?

– Вот именно: на иноземных! А здесь речь идет о столице королевства Франции и всей Магны Вампирии, которую Дама намерена вывести из-под прямого контроля Короля! Терпеть подобную власть всего в нескольких шагах от Версаля? Это оскорбительный сигнал для всего мира, свидетельство слабости Короля. Тем более в последнее время другие вице-королевства проявляют мятежные настроения. Например, Англия.

Я знала, что дипломатические отношения между Францией и ее вассалом Англией весьма напряжены. По ту сторону Ла-Манша шептались, что вице-королева Анна вынашивает военные планы. Могущество Магны Вампирии, кажется, еще никогда не было настолько шатким.

– Предоставление Парижу статуса вице-королевства стало бы для Нетленного безвозвратным шагом к чистой и простой сецессии города, – объяснял Монфокон. – А также означало бы, что кровь парижан отныне навсегда недоступна Королю и его Двору. Нет, он никогда не пойдет на уступки, тем более сформулированные в подобном унизительном тоне.

Главный Конюший размышлял вслух, поглаживая кончиками пальцев всклокоченную козлиную бородку:

– Кто эта Дама Чудес? Каковы ее истинные алхимические способности? Действительно ли она повелевает упырями, как утверждает? Есть ли у нее секрет, как поработить неуправляемых монстров? И если есть, Людовик никогда не должен узнать его! Никогда! Слышишь?

Монфокон посмотрел мне прямо в глаза, будто желал запечатлеть свои слова в глубинах моей души.

– Монарх называет себя Королем Тьмы, однако сам он больше продукт Тьмы, чем ее правитель. Природа мистической энергии не разгадана, несмотря на упорные усилия Факультета. Ночные мерзости – тоже дети Тьмы, их тайна ускользает от нас. О, если бы он смог обрести над ними контроль! Сила его поистине стала бы абсолютной. И тогда Фронде, какой бы решительной и организованной она ни была, ни за что не разрушить Магну Вампирию!

Директор схватил меня за запястье и произнес, чеканя каждое слово:

– Ты должна найти Даму Чудес до того, как это сделают королевские войска, Жанна. Ты должна уничтожить ее, прежде чем она откроет Нетленному дьявольский секрет порабощения упырей. Будущее Фронды под угрозой! Тебе нужно действовать очень тонко. Вести игру за спинами своих товарищей Джайпура и Плюминьи, потому что у них совершенно иные цели.

Монфокон отпустил мою руку и добавил:

– Ты справишься с двойной игрой. Знаю: ты в этом эксперт.

У комплимента горькое послевкусие, напомнившее мне о том, сколько раз пришлось лгать и предавать, чтобы добиться сегодняшнего положения. Но такова цена за участие в деле, в которое верили мои родители и в которое верю я.

– Сделаю все возможное, обещаю.

– Нет, Жанна. «Все возможное» недостаточно. Знаю, что задача сложная, но ты справишься. Должна.

В хрипловатом голосе Монфокона послышалась дрожь, которую я никогда раньше не замечала. Его глаза озарились неожиданным для грубого солдафона нежным чувством.

– Нетленный задумал отправить тебя одну в Париж, – напомнил он. – Тиран обладает злой мудростью, отточенной веками: он никогда не принимает решения спонтанно. Суверен действительно верит, что ты обладаешь силой, способной перехитрить Даму. А я верю, что ты обладаешь силой, чтобы уничтожить ее. – Его губы тронула слабая улыбка, еще более ценная из-за своей редкости. – Я… я не могу объяснить. С твоим появлением Фронда обрела новую надежду. Ты – как луч солнца во Тьме. Наблюдая за тобой, могу сказать, что твои родители, хотя я не знал их лично, были душевными людьми. У меня нет детей, но если бы судьба подарила дочь, хотел бы, чтобы она была похожа на тебя.

Признание застало меня врасплох и тронуло до глубины души. К горлу подступил ком. Я смогла произнести только сиплое «спасибо».

Монфокон снял с пальца одно из своих многочисленных колец: то, что было на мизинце правой руки. Железное, инкрустированное большим, круглым, черным камнем.

– Самая моя значимая вещь, – прошептал он. – В углублении оникса несколько капель Эссенции Дневного Света, тайно дистиллированной в алхимической лаборатории Фронды в Андалузии.

– Эссенция Дневного Света… – повторила я.

И снова волнение охватило сердце: в подпольной лаборатории аптеки мои родители тоже проводили алхимические эксперименты для Фронды. Я никогда не знала точного характера их работы. Мне нравилось думать, что они производили вещества с такими же поэтическими названиями.

– Эссенция Дневного Света – это квинтэссенция алхимии, где сконцентрировано немного солнечных лучей. Она требует чрезвычайно долгого времени для дистилляции. Даже в такой солнечной стране, как Испания, чтобы синтезировать одну каплю, нужен целый год! Как ты можешь догадаться, гематический Факультет ее запретил. Простое обладание Эссенцией уже является синонимом смертного приговора. Поэтому тщательно скрывай тайну драгоценности во время миссии, вплоть до момента ее использования.

Я рассматривала кольцо на ладони Монфокона. Неужели в этом камне, черном как ночь, находится несколько капель Дневного Света?..

– Когда доберешься до Двора Чудес, все, что нужно сделать, это повернуть оникс в шатоне[15]. Три раза влево и три раза вправо. Механизм откроет потайной отсек, в котором хранится Эссенция. Выпустив краткий, но ослепительный поток света, она немедленно испарится.

– Этого достаточно, чтобы убить такого сильного и бесстрашного вампира, как Дама Чудес?

– Нет. Однако достаточно, чтобы дезориентировать ее на несколько секунд, а также отпугнуть упырей, которые больше всего на свете ненавидят свет. Эти мгновения позволят тебе нанести смертельный удар по повелительнице. Для этой цели я снабжу тебя колом из лучшей древесины. И ты отправишь незаконно трансмутированную обратно в небытие, из которого она никогда не должна была появляться.

Главный Конюший вложил драгоценное кольцо в мою руку. Оно был выковано для его мизинца. Мне пришлось надеть его на средний палец, чтобы оно плотно село. Кольцо заняло место рядом с перстнем с семейным гербом Гастефриш, который я сняла с руки настоящей баронессы, прежде чем отправиться в Версаль под ее именем.

– И помни, Жанна: использовать этот козырь можно только в крайнем случае и только один раз. Не забудь плотно закрыть глаза при отвинчивании оникса, чтобы не ослепнуть самой.

За нашими спинами вновь скрипнула дверь: Орфео вернулся, положив конец разговору.

– Оставь еду там, на станке, – приказал Главный Конюший, вытирая влажные от эмоций глаза.

– Скажите этой твари, чтобы она отпустила меня! – неожиданно раздался чистый голос.

Монфокон, как и я, вскочил на ноги, словно ужаленный: вместо чая и хлеба Орфео крепко держал молодую девушку с фарфоровым лицом, чьи черные волосы были убраны в аккуратный пучок.

– Наоко! – задохнулась я. – Что ты здесь делаешь?

Дочь дневного посла Японии Наоко Такагари была моей близкой подругой в «Гранд Экюри». Она – единственная из воспитанниц, знавшая мое настоящее имя.

– За завтраком я увидела тебя на рассвете через окно рефектуара, – сказала она, опасливо косясь на Орфео из-под густой челки. – Спустилась по парадной лестнице, чтобы встретиться с тобой, и столкнулась с Эленаис. Та рассказала, что ты стала жертвой нападения и находишься при смерти.

– Пусть и не мечтает! – воскликнула я, чувствуя, как краска гнева прилила к щекам.

– Я появилась в кулуаре как раз в тот момент, когда ты спешила в кабинет Главного Конюшего, – продолжила Наоко. – Я подглядела за вами через замочную скважину и увидела, как директор потащил тебя вниз по тайному ходу.

Девушка подняла руку к золотым шпилькам в пучке.

– Я… я вскрыла замок, чтобы добраться до тебя.

Монфокон угрожающе шагнул вперед. Макушка его парика проскрипела по потолку, затянутому паутиной.

– И что, по-твоему, я собирался сделать, Такагари? – с бешенством прорычал он. – Расчленить твою подругу?

Вместо ответа Наоко бросила красноречивый взгляд на мрачный верстак, где выстроились инструменты для пыток: зловещая репутация директора школы была хорошо всем известна. Тот редкий момент, когда Главный Конюший снял броню и открыл передо мной душу, прошел как ни бывало. Он вновь стал жестким, бескомпромиссным палачом, каким его сделала жизнь.

– За любопытство придется заплатить: отсюда ты больше никогда не выйдешь. Эта комната станет твоей могилой. Орфео, положи ее на станок!

Монфокон повернулся, чтобы взять топор.

– Нет! – воскликнула я, вцепившись в рукав плаща директора.

– Не волнуйся, твоя подруга не будет страдать. Один умелый удар, и я безболезненно переломлю ее изящную шею.

– Вы клялись, что отказались от пыток!

– Это не пытка! Это казнь!

Мужчина положил огромную левую руку на мое плечо, удерживая меня на расстоянии, а правой рукой взял топор.

– Эта маленькая искательница приключений подслушала наш разговор, – процедил он сквозь зубы. – Я не позволю ей сболтнуть лишнего. Тайна Фронды прощает любые жертвы.

– Клянусь: Наоко можно доверять! – надрывалась я. – Если вы действительно считаете меня своей дочерью, то послушайте!

– Сентиментальность сбивает тебя с пути. Но ты еще юна и не понимаешь. Что ж, поймешь позже. Убийство Такагари – единственно правильное решение. Живо, Орфео! На станок!

Сколько бы я ни умоляла, ничего не помогало. В свете фонаря лицо Главного Конюшего преобразилось, исказившись в гримасе жестокости. Будто проклятая кровь династии палачей де Монфоконов прилила ему в голову, сметая угрызения совести и способность слушать.

Далекий от жестокости своего хозяина, Орфео тихонько подтолкнул Наоко вперед и деликатно прижал ее щеку к станку. Однако за видимой мягкостью жестов в его руках чувствовались сила и мощь.

– Наоко известно, кто я, но она не выдала меня! Это доказывает то, что ей можно доверять!

– Это доказывает то, что ты чертовски безрассудна, позволяя подруге слоняться по школе с информацией, которая может уничтожить тебя и меня! – прорычал Монфокон, занося топор.

Опьяненная страхом, я прибегла к последнему средству:

– Распустите ее пучок, чтобы лезвие не скользнуло по волосам!

Безумные глаза Монфокона сверкнули ярче… острее.

– Ах, хорошо! Ты быстро учишься! – обрадовался он. – Слышал, Орфео? Распусти пучок.

Наоко страдальчески вскрикнула. Распущенные волосы для нее хуже смерти:

– Нет, только не волосы!

Но с Орфеем ей не справиться. Одним движением он вынул из пучка красную лакированную шпильку. Длинные черные волосы шелковым каскадом рассыпались по обе стороны станка пыток.

Топор Монфокона завис в воздухе.

– Что за чертовщина… – отшатнулся он, вытаращив круглые, как блюдца, глаза.

Кровожадный блеск, плясавший секундой ранее в его глазах, сменился шоком, тем же чувством, которое испытала я, впервые увидев затылок Наоко.

Там, за пучком, девушка скрывала страшную тайну: второй чудовищный рот, простиравшийся от одного виска до другого. Плотоядный мальбуш, жаждавший свежей плоти, чьи огромные губы, казалось, улыбнулись Главному Конюшему.

– Вот, теперь и вы знаете секрет Наоко! – поспешно заявила я. – Внутри нее живет мерзость, которая подпишет ей немедленный смертный приговор, если об этом станет известно. Не вы ли мне говорили, что гематический Факультет отправляет нечисть на кол? – Я с трудом сглотнула, чувствуя вину за то, что пришлось выдать тайну подруги, хотя и ради спасения ее жизни. – Жизнь Наоко теперь в ваших руках. Если ей вздумается рассказать что-нибудь из подслушанного разговора, одного только вашего слова будет достаточно, чтобы обречь ее на гибель. Вы квиты.

4. Проклятие

– У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВЫБОРА! – объясняла я Наоко, – это был единственный способ остановить Монфокона и его топор.

После долгих уговоров директор школы согласился оставить подругу в живых, но с одним условием: молодая японка отныне должна жить в заточении в недрах «Гранд Экюри». По крайней мере, до тех пор, пока Главный Конюший не поймет, что ей можно доверять. Только после этого девушке разрешат вновь посещать школу.

Директор отправился в птичий вольер, чтобы через почтового ворона сообщить брату Раулю о вечерней казне.

Мы с Наоко сидели на ржавой железной кровати в крошечной келье по соседству с камерой пыток. Отныне это дом Наоко.

– Уж лучше бы этот топор сделал свое дело, – бормотала она. – Рот мальбуша закрылся бы раз и навсегда, положив конец моему проклятию…

Глаза подруги закрывала густая челка. Девушка поспешила снова убрать копну своих черных волос в аккуратный пучок.

– Не говори так! – воскликнула я. – Тебе все-таки удалось прожить семнадцать лет с этой… этой аномалией.

Наоко подняла темные глаза:

– И сколько лет мне еще отпущено? Тогда, во дворце, на церемонии «Глотка Короля» я почувствовала повышенную активность мальбуша, его чрезмерное оживление. Как будто аура придворных вампиров разбудила его, разожгла волчий голод, сведя на нет все мои усилия, все медитативные упражнения, которые я проделывала с детства каждую ночь, чтобы усыпить его.

Она крепко сжала дрожавшие руки на бежевой шелковой юбке, расписанной экзотическими цветами. Перспектива рано или поздно оказаться в числе придворных пугала Наоко. И тому была причина: концентрация Тьмы, похоже, возбуждающе действовала на ее странную, дьявольскую опухоль.

– Послушай. – Я накрыла ее руки своими. – Сегодняшнее злоключение, возможно, хороший шанс. Оставшись в школе, тебе бы пришлось летом в конце учебного года вместе с остальными выпускниками предстать перед Двором. Теперь же ты избавлена от этого. Монфокон найдет способ объяснить твое исчезновение отцу. Несчастный случай или побег… Может, он даже притворится, что тебя забрали упыри, я не знаю. Но уверена: впереди новая жизнь.

Было что-то абсурдное в том, чтобы мечтать о новой жизни в этом узком подземелье с недостатком свежего воздуха. Однако губы Наоко с тонким слоем кармина тронула легкая улыбка.

– Ты так думаешь? – прошептала она.

– Уверена в этом!

Моя подруга – самый одинокий человек, которого я знала. Она долго скрывала от всех свою тайну, разъедавшую ее изнутри. Мать девушки умерла при родах. Отец стал чужим. Кроме меня, у нее не было друзей. Конечно, Наоко, будучи отрезанной от внешнего мира, все выдержит, ведь она уже давно жила в другом измерении.

– Обещаю приходить к тебе каждый день.

– Ты скоро уедешь. Не обещай ничего. В прошлом ты давала обещания, которые не смогла выполнить. Даже о том, что никому не расскажешь про мальбуша.

– Наоко, я это сделала ради спасения твоей жизни…

Мне стало стыдно за то, что пришлось так много лгать ей и другим, кого называла друзьями. Но в голосе подруги не было упреков:

– Я не прошу приходить каждый день. Вспомни обо мне, когда миссия закончится… – ее бледные веки дрогнули, как крылья бабочки… – и о Туанетте, о смерти которой ты мне рассказала.

Самоотречение Наоко тронуло меня до глубины души. Ее жизнь только что перевернулась с ног на голову, а она говорила о мертвой служанке, о которой, скорее всего, никто не вспомнит в школе.

– Туанетта не забывала приберечь для меня тарелку с овощами. Добрая душа была внимательна, не зная, что вегетарианская диета – часть моей борьбы с мальбушем. Умереть такой молодой. Как это несправедливо!

– Она будет отомщена! – воскликнула я.

Наоко вздохнула:

– Месть. Ты вбила эту мысль в свою прекрасную деревянную башку, милая Жанна. Ты упряма и одержима. Но разве это самое важное? Разве это то, чего хотела бы сама Туанетта?

На мгновение я потеряла дар речи. Слова Наоко напомнили мне ту, какой я была, когда потеряла семью: ослепленной местью, не видевшей смысла в этом мире без родных. С тех пор я повзрослела, и мое понимание мира расширилось. Больше не было и речи о личной мести, какой бы ни была цена.

Дань уважения мертвым всегда будет важна для меня. Но я поняла: самое ценное и в то же время самое хрупкое – это судьба тех, кто жив… и страдает. Сейчас мной двигало желание подхватить факел борьбы родителей, чтобы продолжить битву за жизнь миллионов безвестных жертв, которых Магна Вампирия ежедневно давила красным вампирским каблуком. Не упиваясь своим несчастьем, я стремилась всем сердцем к построению лучшего мира. Я прогнала старых демонов прочь.

После мерзлой зимы придет черед теплой весны. Изгнав Тьму, Свет вновь воцарится на Земле. Таков отныне мой идеал.

Удивительное, освобождающее душу чувство, противоположное мстительным эмоциям, так часто кипевшим во мне, охватило сердце: спокойная, умиротворяющая решимость служить другим.

– Ты права, Наоко, это не то, чего хотела бы Туанетта. Ее родители до сих пор живы. Трудно представить их безутешное горе, когда на окраине Версаля в полуразвалившейся лачуге они оплакивают своего сына, ушедшего вслед за дочерью. Лучшая дань памяти девушки – это помощь ее родителям. Я попрошу Монфокона каждый месяц тайно перечислять им часть моего жалованья оруженосца.

– Прекрасные слова, – согласилась Наоко. – Кто бы мог подумать, что вспыльчивая Жанна Фруаделак однажды произнесет такую разумную речь?

– Все может случиться, Наоко, и даже деревянная башка однажды может поумнеть.

Я постучала кулаком по своему черепу, подражая глухому звуку твердой древесины. Наоко посмеялась над моим шутовством. У подруги ценный дар пробуждать во мне самое мудрое и лучшее. Она бросила взгляд на маленькие часы, висевшие над кроватью, – единственную вещь, которая позволит ей следить за временем в затворничестве. Две стрелки почти соединились вертикально.

– Скоро полдень. Тебе нужно на встречу с директором и оруженосцами, как вы и договаривались. – Она подбодрила меня взглядом: – Иди. И остерегайся Эленаис. В школе она была простой змеей, но кровь Нетленного превратила ее в ядовитую кобру.

Я в последний раз обняла Наоко, затем трижды постучала в толстую дверь кельи. Панель открыл немой охранник, которого Монфокон приставил к подруге: Орфео с фонарем в руке. Он закрыл дверь и молча проводил меня по лестнице, спиралью уходившей вверх. На площадке перед входом в «Гранд Экюри» я повернулась, чтобы заглянуть в его размытые радужки нефритовых глаз.

– Хотя Главный Конюший обходится с тобой как с бесчеловечным монстром, в глубине души я уверена: он так не думает. И я тоже.

Длинные черные ресницы Орфео затрепетали. Слеза, вытатуированная под правым глазом, слегка сморщилась. Он отвернулся, застенчиво пряча лицо. Я мягко погладила его по щеке. Кожа отшельника была ледяной, как могила, но я не отняла руки. Через несколько мгновений под подушечками пальцев ощутила пульс. В отличие от вампиров, у которых в груди пустота, внутри мощного тела Орфео билось живое сердце.

– Ты бережно похоронил моих близких. Я перед тобой в вечной признательности.

Несколько недель назад Орфео снял со стены Облавы отсеченные головы моей семьи, насаженные на кол по приказу Короля. Отшельник нашел для них тайную могилу в известном только ему месте, которое прожорливым упырям никогда не найти. Монфокон утверждал, что его протеже, слыша печальные песни костей умерших, играл им на губной гармошке, чтобы успокоить…

– Ты позаботился о тех, кто был мне дороже всех, – взволнованно прошептала я, – подарил им вечный покой. Теперь моя очередь отблагодарить тебя.

Я достала из кармана мамины часы и протянула ему.

– Возьми. Они сломаны, но для меня бесценны, потому что принадлежали моей матери. Отныне это сокровище будет твоим.

Я положила круглый кулон в его широкую ладонь и осторожно закрыла ее своими пальцами.

– Прощай, Орфео.

Я лишилась самого ценного, но была вознаграждена неожиданным подарком – бледной улыбкой, впервые тронувшей бескровные губы отшельника.

* * *

– Итак, Гастефриш, вы опоздали! – воскликнул Раймон де Монфокон, когда я вошла в кабинет кобылиц. – Разве на уроках куртуазного искусства генерал Барвок не объяснял вам, что пунктуальность – признак хорошего тона?

Директор, Сурадж и Эленаис сидели за маленьким столиком, где слуги накрыли обед, состоявший из холодного мяса и сырых овощей.

Главный Конюший обращался со мной как с воспитанницей, а не фрондером, чтобы не вызвать подозрений у товарищей по команде. Он все так же суров, независимо от того, кого представлял: директора школы или революционера.

– Приношу свои извинения, месье.

Я прошла вдоль толстого гобелена на стене с изображением страшных вампирических кобылиц Нетленного.

– Моя сиеста продлилась немного дольше, чем ожидалось.

– Надеемся, в Париже ваш сон будет более чуток: в злачных местах тех, кто спит слишком крепко, лишают кошелька… или жизни.

В золотистых глазах Эленаис среди отблесков пылавшего камина промелькнуло отвращение. Дочь знатного вельможи де Плюминьи, главного королевского поставщика домашней птицы, испытывала панический ужас перед чернью.

– Вы хотите сказать, что мы посетим трущобы? – заволновалась она. – Разве это необходимо?

– А где вы думаете находится Двор Чудес, Плюминьи? В мягком будуаре Пале Руаяль? Между бальными залами Опера́? Вам придется проникнуть за кулисы Города Теней.

– Города Теней? – пискляво повторила богатая наследница, погрузив свой прелестный носик в тарелку с салатом, чтобы не встречаться с потемневшим взором Главного Конюшего.

Монфокон потряс головой, проворчав в свою бородку:

– Это прозвище столицы. Будучи Людовиком XIV, Король развивал городское освещение. Париж получил известность как Город Света в Европе. Однако после трансмутации Нетленный велел убрать фонари и факелы с большинства улиц. Что толку освещать мостовые, если человеческое стадо заперто в стойлах после комендантского часа?

Монфокон легко изображал безжалостного дворянина. Ему приходилось ежедневно исполнять эту роль, живя среди придворных акул.

– Король доверил эту миссию, значит, верит, что вы сможете проникнуть в самые злачные места города, куда даже не осмеливается заглянуть ночной патруль. Знайте, что за поддержание порядка в столице отвечает полиция. В прошлом она подчинялась непосредственно Нетленному. Однако уже несколько десятилетий монарх равнодушен к повседневным делам королевства, отдавая себя эзотерическим занятиям. Он проводит бо́льшую часть своих ночей в компании Экзили и архиатров, наблюдая за звездами в обсерватории. Более насущные причины, чем земные дела, влекут его к небесам… Например, невероятный проект по завоеванию дня с помощью алхимической науки, о котором тайно перешептываются в кулуарах Версаля. Эзешьель де Мелак борется за власть в Париже, чтобы упрочить свое влияние при Дворе. Скандал с письмом, обнаруженным на двери усыпальницы, – серьезный удар по его репутации; а недовольство Короля, выраженное публично сегодня утром – начало падения министра Армии. Поэтому не стоит ждать помощи от полиции в Париже. Мелак будет вставлять вам палки в колеса, мешая найти Даму Чудес раньше него.

Кончиками столовых приборов Эленаис нервно нарезала листья салата, будто препарировала их.

– Простите, месье, но как нам найти Даму Чудес без посторонней помощи в неизвестном городе?

– Почему неизвестном? Как заметил Король, Джайпур хорошо знаком со столицей. Особенно с кладбищами, потому что мы разделяем общую страсть к охоте на упырей.

Сурадж склонил голову. Под тюрбаном цвета охры его медное лицо оставалось непроницаемым. Он самый молчаливый из нас. И самый опытный. Эленаис и я – новички, но у индийца в активе год королевской службы. Из шести человек, служивших при Дворе, он – единственный, кто пережил заговор де Ля Ронсьера.

– При всем уважении, месье, не страсть побуждает меня охотиться на упырей, а чувство долга, – возразил он глубоким голосом, в котором слышался иностранный акцент. – Прошлой весной по приказу Его Величества я уничтожал тварей, нападавших на простолюдинов. Я не знал тогда, что преступница подчинила их себе.

Он сжал кулаки и сурово добавил:

– Плоть и кровь народа принадлежат Короне. Те, кто крадет их – будь то смертные, вампиры или нечисть, должны быть безжалостно наказаны!

Монфокон презрительно прочистил горло, отрезая огромный кусок кабаньего паштета.

– Не играйте в благородство, Джайпур! – фыркнул он. – Чувство долга — такая же пагубная страсть, как и любая другая. Скажу больше – самая опасная из всех. Опьяняющая жажда, которую маскируют под расчетливую умеренность.

Директор школы раскрыл свою широкую пасть и запихнул в нее кирпич паштета, принявшись его шумно пережевывать. Затем прополоскал глотку, опустошив бокал вина, темного, как патока.

– Участниками заговора де Ля Ронсьера тоже двигало чувство долга, – продолжал он, вытерев рот огромной ладонью. – Долг – изнаночная сторона извращенного представления о чести, как и гипертрофированного чувства собственной важности. Бедные глупцы! Они стали жертвами собственной слепоты, погубив свои семьи и союзников.

С середины стола Главный Конюший пододвинул к себе тарелку с мясными закусками, одним движением вилки нанизав сразу три толстых ломтя ветчины и четыре корнишона.

– Ну, а теперь хватит болтать: ешьте! Через час нас ждет виселица Монфокона и конвой заключенных.

* * *

Похоронная процессия.

Именно это сравнение всплыло в памяти, когда я увидела длинную колонну на главной дороге, петлявшей из Версаля в Париж. Я насчитала двенадцать повозок, запряженных могучими конями – першеронами. Их копыта торжественно стучали по мерзлой земле. Цок… цок… цок… цок… Каждый удар, как механизм бесстрастных часов, приближал заключенных на один шаг к роковому исходу.

Десятки пленных набились в клетки. Еще несколько дней назад эти знатные мужчины и женщины, блиставшие в роскошных шелках, мечтали занять место Короля. Сегодня у них связаны руки. Полотнища грубых рубах развевал ледяной ноябрьский ветер. Некоторые, всхлипывая, прижимались друг к другу в поисках тепла. Другие в оцепенении, будто уже превратились в застывшие трупы, смотрели пустым взглядом на голые деревья, проплывавшие мимо.

Солдаты Мелака сопровождали колонну пленников. В первой карете ехал Министр Армии в сверхпрочном, защищенном броней гробу. До наступления ночи он не покинет своего ложа. Оруженосцы в кожаных нагрудниках на меху, верхом на конях замыкали шествие. Под своими бедрами я чувствовала мощные мышцы Тайфуна, жеребца, с которым прошла испытания по верховой езде в прошлом месяце. Я счастлива, что он со мной сейчас: прикосновение его горячего тела, точно бальзам на сердце.

Внезапно за поворотом холма я увидела город.

Париж!

Столица королевства Франция и всей Магны Вампирии!

Вокруг него возвышались крепостные стены – серые и голые, в отличие от белой, украшенной скульптурами стены Облавы. Бледное солнце садилось, вытягивая тени острых зубцов, над которыми поднимались завитки черного дыма. Тут и там открывались огромные, городские ворота, от которых в разных направлениях расходились дороги.

– Окружной бастион! – мрачно объявил Монфокон, верхом на могучем боевом коне. – Самый длинный во всей Магне Вампирии.

Живот свело при мысли о несметном количестве людей, живущих в загоне под страхом нарушения комендантского часа. Мы добрались до мутной реки, которую пересекал широкий, деревянный мост.

– Сена, – проворчал Монфокон.

– Какая темная… – прошептала я. – Будто сама Тьма влилась в эти воды.

– Это не Тьма, – возразил Главный Конюший. – Вверх по течению от Парижа Сена чиста, однако проходя через столицу, она загрязняется отходами человеческой жизнедеятельности. Сюда, под Севрский мост, стекается промышленный мусор, экскременты, древесная и угольная зола, которую приходится сжигать ежедневно, чтобы обогреть миллион простых жителей, которые никогда не пройдут за периферийное ограждение.

Миллион!

От этой безумной цифры закружилась голова. В моей родной деревушке едва ли наберется сотня душ!

Колонна въехала на мост, жалобно заскрипевший под железными ободьями колес. Через перила я увидела дрейфующие льдины в чернильной воде: суровая зима уже наступила.

– К тому же другая река, текущая из Парижа в Версаль и в богатые дома вампиров на Иль-де-Франс, не черная, а красная, – хмуро продолжал Монфокон. – Отсюда и девиз города: Fluctuat In Sanguinis Fluminibus[16].

Не нужно знать латынь, чтобы догадаться о значении девиза, навязанного Магной Вампирией: «столица империи качается в потоках крови»…

Наш путь продолжался на север вдоль крепостных стен до холмов, где возвышалась армия мельниц. Их крылья медленно вращались, напоминая руки изможденных гигантов, которые хотели разорвать облака.

– Днем и ночью деревушка Монмартр перемалывает пшеницу, чтобы накормить жителей столицы, – продолжал наше знакомство с городом Монфокон. – Но в последние годы мельницы замедляют ход из-за плохого урожая, вызванного холодом…

– Похоже на зерно, которое бросают домашней птице в курятниках де Плюминьи, – усмехнулась Эленаис, сидя на рыжей кобыле.

Одиозная параллель между фермами интенсивного разведения птиц, на которых семья Плюминьи сделала состояние, и простолюдинами, которых держали в загонах для получения гектолитров свежей крови, вызвала у меня бешенство!

– Когда пшеница в дефиците, куры обходятся ячменем, смешанным с щебнем, – не унималась выскочка. – А что, если подавать парижанам хлеб с гравием?

Я стиснула зубы, сдерживая колкие слова, готовые сорваться с губ. Пришлось молча терпеть болтовню Эленаис, пока мы не доехали до северо-восточной окраины столицы.

На горизонте растянулась равнина Сен-Дени, окруженная мрачным бастионом северного пригорода Парижа. Мы доехали до больших ворот досмотра, возле которых собирали налог на въезд в город: наш конечный пункт.

– Ворота Казни, – объявил Монфокон. – Ожидайте меня, пока я буду вести переговоры о въезде. Даже с королевской печатью оформление документов занимает некоторое время.

Он пустил лошадь галопом к закрытой железной решетке, у которой дежурили вооруженные алебардами стражники.

Не в силах больше выносить щебет Плюминьи, я сильнее прижала икры к бокам Тайфуна, чтобы отъехать подальше, и нечаянно очутилась возле повозок, выстроившихся в ряд одна за другой. Взгляды арестантов ужалили меня. У многих глаза опухли и покраснели от пыток в версальских застенках.

Я слышала ропот, хриплый от холода, злобы и страха:

– Это она…

– Оруженосец, спасшая Короля…

– Предательница, убившая Тристана де Ля Ронсьера…

Неожиданно чей-то плевок попал мне прямо в глаз. Ослепленная, я резко натянула поводья. Тайфун встал на дыбы, тяжело повалив меня на затвердевшую от заморозков землю.

– Думаешь, ты лучше нас? Ошибаешься! – проревел чей-то голос, наполненный ненавистью. – Спасла тирана в надежде на трансмутацию? Признавайся! Гореть тебе в аду, шлюха!

Приглушенное бормотание перешло в яростный лай. Дождь из плевков обрушился на меня, густо размазываясь по лицу и стекая клейкой слизью по волосам.

– Сука!

– Дрянь!

– Потаскуха!

– Лизоблюдка мертвых!

Вокруг меня не было ни одного солдата, который мог бы вмешаться: эти люди на жалованье у Мелака, а Главный Конюший предупредил: они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь нам.

– Довольно! – раздался женский голос, властный тон которого заставил стихнуть крики толпы.

Вытерев лоб рукавом, я подняла глаза. Передо мной стояла высокая женщина с длинными, светлыми волосами, развевавшимися на ветру. Ее руки тоже были связаны за спиной, как у других арестантов, но эта поза не умаляла величия незнакомки. Напротив, женщина выглядела победоносно, как безрукая сирена, украсившая нос самого гордого галеона.

– Оставьте ее, – приказала она своим товарищам по несчастью. – Перестаньте вести себя как негодяи. Не забывайте, что вы – лучшие представители провинциального дворянства. Несмотря на все оскорбления, нанесенные нам, Нетленный не сможет отнять у нас титул.

Я поднялась на ноги посреди тишины, не зная, что сказать этой пленнице, чью судьбу я предрешила, спасая Короля.

– Спасибо, Мадам…

– …Бланш де Ля Ронсьер, – закончила она.

Я съежилась.

Эти пепельно-русые волосы…

Эти бездонные голубые глаза…

И прежде всего это надменное выражение лица, одновременно решительное и меланхоличное…

Эта женщина – портрет Тристана, моей самой пылкой любви и самой трагической ошибки.

Передо мной возвышалась его мать!

– Я… я сожалею… – Слова сами собой сорвались с моих уст.

– О чем? – Женщина вздернула подбородок. – Победители не просят прощения. Извинялся ли волк за то, что загрыз ягненка, или орел за то, что набросился на кролика?

В моем помутненном сознании создалось впечатление, что через слова Бланш я слышу Тристана. Его веру, которая делала силу единственной добродетелью. Его волю к власти, которая сокрушала все на своем пути. Поэтому я остановила возлюбленного до того, как он взошел на трон. Его жажда к власти была бы куда безжалостней, чем власть Нетленного.

– Закон сильнейшего – всегда лучший! – чеканила фразы мадам де Ля Ронсьер. Суровость ее высказываний контрастировала с гармонией лица, красота которого не померкла с годами. – Ты, Диана де Гастефриш, оказалась сильнее моего сына. Сильнее всех нас, собравшихся здесь. Поражение – удел слабых. Я не прошу пощады.

На бледно-голубых губах появилась улыбка. Эта женщина – мозг заговора де Ля Ронсьер. Она – олицетворение всего, что я ненавидела: высокомерие сильных мира, для которых люди – всего лишь скот.

Но невозмутимость приговоренной к смерти потрясла меня. Сильный характер напомнил мою мать, хотя эти две женщины сражались за противоположные цели.

– Нет, я не прошу пощады, – повторила мадам среди почтительного молчания пленных. – Прошу только выслушать. Мне нужно сказать несколько слов от имени Тристана. Несколько слов, которые изменят все.

Кровь застыла в жилах.

О чем она хочет сказать?

Неужели ей известна моя тайна?

Тристан знал, что я простолюдинка, но поклялся, что никому не расскажет, пока не женится и не трансмутирует меня.

А что, если он солгал?

Что, если он рассказал обо всем матери в письме?

Что, если она хочет шантажировать меня, чтобы спасти свою жизнь?

Мне совершенно необходимо узнать правду и любой ценой сохранить свою.

Я отряхнулась от грязи, поправила липкие волосы и медленно направилась к повозке, не отрывая взгляда от пленницы.

Молчание толпы внезапно приобрело подобие религиозного ритуала – будто я шла по проходу церкви мимо людей к женщине, которая могла бы стать моей свекровью.

Бланш де Ля Ронсьер склонилась над краем повозки, умудряясь даже в нищем наряде и в кандалах сохранять изящество.

– Слушаю вас, – прошептала я.

– Я знаю, кто ты. – Ледяные губы коснулись моей щеки.

Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Стало трудно дышать.

Я приподнялась на цыпочках, приблизив свое ухо к губам женщины, чтобы никто не услышал ее слова.

– Ты – аристократка, более амбициозная, чем я. Готовая на все ради трансмутации… – Из меня вырвался вздох облегчения: я в безопасности! Однако она не закончила: – …я тоже готова пойти на все, чтобы помешать тебе обрести вечную жизнь. До конца жизни помни мои последние слова: я проклинаю тебя! Тристан вернется, чтобы отомстить за меня!

Прежде чем я успела отвернуться, жуткие слова Бланш де Ля Ронсьер превратились в укус дикого зверя: ее зубы сомкнулись на моей шевелюре, вырвав из меня крик боли вместе с густым клоком волос.

5. Казнь

ОКРАШЕННАЯ БАГРОВЫМИ ОТБЛЕСКАМИ ЗАКАТА, виселица Монфокон[17], казалось, поднялась из преисподней.

Это было гигантское кубическое строение из сорока каменных колонн, между которыми размещались широкие поперечные балки на двадцати последовательных ярусах. Сотни ниш, разбросанных по сторонам, напоминали пустые, разинутые пасти, ожидавшие своей порции пищи. Возвышаясь на вершине холма, конструкция доминировала над панорамой всего города, открывая вид на триста шестьдесят градусов вокруг.

В окружении вооруженных солдат у ее подножия скопился черный, необъятный поток зрителей. Такого количества людей я никогда в своей жизни не видела. По сравнению с Парижем Версаль казался небольшим провинциальным городком. Эспланада и прилегавшие улицы были переполнены настолько, что закрывали мостовую.

С высоты деревянной трибуны, установленной у виселицы, где я находилась вместе с товарищами-оруженосцами, нельзя было разглядеть лица, обращенные к нам. Они превратились в тысячи бледных, безымянных пятен.

– Какое облегчение для тебя находиться далеко, вне досягаемости их плевков, не так ли? – злорадно прошептала Эленаис.

Попытка избежать ее общество обернулась для меня катастрофой. До сих пор скальп ныл от боли.

– Заговорщики-аристократы ненавидят тебя – спасительницу Нетленного. Да и бедняки вряд ли испытывают больше любви. Ах, как, наверное, тяжело, когда все вокруг желают твоей смерти!

– Послушай, Эленаис, Король просил нас зарыть топор войны и объединиться ради общей цели.

Между шелковыми змейками волос из глаз девушки сверкнули золотые молнии.

– О! Притворюсь, что мы помирились, – прошипела она. – Но никогда не прощу тебе того, что ты читала мои письма.

В разгар борьбы за «Глоток Короля» я действительно взломала личный гардероб богатой наследницы в поисках компромата. Там и обнаружила письма ее отца с сухими наставлениями и жесткими указаниями что делать, чтобы имя де Плюминьи засияло при Дворе. Из переписки я узнала о существовании старшей сестры Эленаис, Ифигении, которая в свое время проиграла борьбу за «Глоток». Похоже, напарница до сих пор не простила моего любопытства…

– А вот и та самая мадемуазель, которая подкинула мне кучу работы! – внезапно за спиной прорычал зычный голос, от которого под ногами заходил пол.

Я развернулась и увидела в свете закрепленных на столбах факелов два массивных силуэта. Главный Конюший стоял рядом с титаном, чье лицо скрывал черный кожаный капюшон с отверстиями для глаз.

– Молодые люди, позвольте представить: Рауль де Монфокон. Мой старший брат и Главный Палач Его Величества, – смущенно произнес Раймон де Монфокон.

Уверенность и даже высокомерие директора школы в присутствии брата палача вдруг улетучились. Он будто уменьшился в размере и силе.

– Сто десять приговоренных к смерти! – радостно воскликнул Рауль де Монфокон, алчно сверкнув глазами. – Великая ночь! И все благодаря этой малышке…

Великан склонился, накрыв меня своей тенью.

– Рауль, не забывай, что ты разговариваешь с Королевским оруженосцем!

– Не забываю, братишка. Наоборот: пришел засвидетельствовать свое почтение.

Палач протянул огромную ладонь, обтянутую кожаной перчаткой. Я положила на нее свои дрожащие пальцы, которые он мог запросто переломить одним пожатием. Мужчина склонился, чтобы поцеловать мне руку. Когда он выпрямился, я заглянула в отверстия его капюшона. Два выпученных глаза с покрасневшими роговицами от лопнувших вен опалили меня… Глаза безумца.

– Приведите мне Даму Чудес! – прорычал он. – Сегодняшняя массовая бойня – тяжелая работа, не требующая изысканности. А для Дамы я приберег изощренные, долгие и мучительные пытки. Поверьте, она выложит все секреты.

Словно подтверждая зловещие речи, на сгрудившиеся крыши Парижа обрушился звон колоколов, оповещая горожан о заходе солнца. Тревожный гул поднялся из толпы. В обычный день простолюдины, заслышав звуки набата, поспешили бы домой, однако сегодняшняя ночь не похожа на другие.

Как только Рауль де Монфокон ловко ускользнул, чтобы вернуться к своим обязанностям, к нам подошел человек в коричневом плаще. Большие темные круги под глазами он скрыл под толстым слоем пудры.

– Тома де Л’Эский, генерал-лейтенант полиции, – представился мужчина, шевеля тонкими темными усиками. – Добро пожаловать в Париж. В Гран-Шатле приготовлены четыре комнаты, где вы остановитесь, чтобы поспать после казни.

Его голос завистливо дрогнул, выдавая страдания от постоянного недосыпа.

– Трех комнат будет достаточно, – остановил его Главный Конюший. – Я не останусь на ночь. После казни возвращаюсь в Версаль. Меня ждет школа.

Л’Эский кивнул, встряхнув локонами длинного парика.

– Хорошо. Казнь вот-вот начнется. – Он сверился с карманными часами. – Да, маркизу де Мелаку пора просыпаться.

Генерал-лейтенант подошел к краю трибуны, хрипло прокашлялся, прочищая горло, и обратился к толпе:

– Кхм… Жители Парижа!

Слова эхом отскочили от крыш унылых домов.

– Сегодня специальным королевским указом вам разрешается присутствовать при казни преступников, осмелившихся бросить вызов Короне. Пусть она послужит примером для всех заговорщиков, в том числе для узурпаторши, называющей себя Дамой Чудес. Подданные, которые так или иначе примут участие в подлой смуте, будут пойманы и подвергнуты безжалостным пыткам. Таков беспощадный закон Магны Вампирии! Такова воля единственного владыки Парижа – Людовика Нетленного!

Л’Эский церемониально повернулся к центру трибуны, где в окружении солдат высился стальной гроб.

– Имею честь пригласить маркиза Эзешьеля де Мелака, министра Армии Его Величества!

Тяжелая крышка подвинулась. Длинное тело министра вертикально встало из гроба, напомнив черта на пружинках, выпрыгнувшего из механического ящика.

Его античные блестящие доспехи отражали свет факелов. Грудные и брюшные мышцы из стали контрастировали с изможденным лицом. Кружевное жабо торчало под острым подбородком. Чтобы руководить мрачным спектаклем, Мелак выбрал наряд генералиссимуса Магны Вампирии.

Все новые и новые зрители прибывали посмотреть на демонстрацию монаршего могущества. Парижские вампиры, покинув частные особняки, в занавешенных плотными шторами экипажах спешили на спектакль. С наступлением ночи они рассаживались на трибуне, понизив температуру и без того морозного воздуха. Облаченные в дорогие ткани и туалеты, не уступавшие роскошным нарядам Версаля, бессмертные устраивались на мягких стульях с бархатной обивкой. Дамы в соболиных манто держали наготове бинокли, чтобы не упустить мельчайших деталей казни. Мужчины в пестрых пиджаках опустошали флаконы, завтракая свежей кровью.

Все кланялись и опускались в глубоком реверансе перед Мелаком – представителем королевской власти.

Среди этого тошнотворного угодничества выделялся один бессмертный. Молчаливый молодой вампир, которому, вероятно, было около двадцати на момент трансмутации. Его жюстокор из антрацитовой шерсти контрастировал с разноцветьем публики. Но больше всего меня поразила прическа, разительно отличавшаяся от длинных волос придворных Версаля, завитых по версальской моде. На чисто выбритом черепе торчал гребень черных волос.

Я заметила на себе его темный, пронзительный взгляд. Смущенная, решила не отводить глаза первой: все-таки я оруженосец Короля, а не застенчивая простолюдинка!

Молодой вампир приблизился. Я заметила холодный янтарный цвет лица, высокие скулы и вытянутую форму глаз. Они были подведены черным карандашом – уловка, к которой обычно прибегали придворные женского пола, но в его случае она усилила выразительность взгляда. В отблеске факелов в левом ухе сверкнула сережка, которую я приняла за железное кольцо… приглядевшись, поняла, что это булавка. В углу сомкнутых губ торчала тонкая деревянная зубочистка. Ничто не могло быть более абсурдным для кровопийцы, который целую вечность не пробовал твердой пищи. Определенно ко мне подошел эксцентрик.

– Мадемуазель де Гастефриш, полагаю, – произнес он с акцентом, который я сразу вычислила: акцент Прозерпины.

– Разве мы знакомы?

– Ваша репутация опережает вас, – ответил он, не разжимая губ.

Зубочистка придавала лицу юноши странное выражение: что-то среднее между приветливостью и угрюмостью.

– Вы не только спасли жизнь Нетленному в Версале, но и представляете его сегодня в Париже.

Я кивнула в сторону Мелака, окруженного толпой льстецов.

– Не я представляю Короля сегодня, а маркиз де Мелак.

– Неужели? Почему в таком случае монарх прислал не одного, а сразу трех оруженосцев в помощь всесильному министру?

Он бросил взгляд на Сураджа и Эленаис, занятых беседой с придворными.

– Что-то мне подсказывает, что вы здесь из-за этой таинственной Дамы Чудес, чье имя у всех на устах с сегодняшнего утра. Или я ошибаюсь?

Этот странный персонаж пытался выудить из меня информацию? В его черных зрачках полыхали золотые вспышки, ведя двойную игру.

– С кем имею честь? – уклонилась я от ответа.

– Лорд Стерлинг Рейндаст – атташе английского посольства, к вашим услугам. Воспользовавшись случаем хочу поблагодарить вас за просьбу, поданную Королю, чтобы включить мою соотечественницу, Прозерпину Каслклифф, в число его оруженосцев. Ведь именно вы, как говорят, рекомендовали ее.

Я ответила смущенной улыбкой. Я действительно просила Нетленного принять в ряды оруженосцев Поппи, которую только «Глоток Короля» мог излечить от хронического туберкулеза. К тому же мне хотелось загладить вину перед бывшей подругой за то, что я публично раскрыла секрет ее тайной болезни в своем безумном стремлении победить в состязании.

– Присутствие англичанки в гвардии Короля способствует сближению двух стран, – добавил лорд.

Он вынул зубочистку из сомкнутых губ и засунул ее за ухо, после чего склонился над моей рукой. Если поцелуй Рауля де Монфокона вызвал отвращение, то прикосновение лорда Рейндаста заставило меня трепетать. Или то был холод, исходивший от юноши?..

– Не слушай этого обманщика, Диана! И никогда не доверяй англичанам!

Я обернулась. Огненная грива блестела на щегольском бархатном пальто цвета синей ночи. Александр де Мортанж!

– Алекс, ты здесь! – сказала я, смутившись от присутствия надоедливого защитника.

– Еще утром я отправил свой гроб в Париж, чтобы встретиться с тобой! – гордо объявил он. – И правильно сделал, что поспешил. Как вижу, тебя нужно оберегать от нежелательных знакомств.

Он мрачно оглядел молодого вампира.

– Согласно моим источникам, Рейндаст – новичок в городе. Остерегайся его как чумы!

– Я слышал, что вы сами, Мортанж, только что вернулись в Париж после длительного изгнания, – не остался в долгу англичанин, кивнув в сторону толпы: – Сегодня ночью «ад опустел, все демоны здесь».

– Что это за тарабарщина?

– Шекспир, «Буря», – лаконично ответил вампир. – Трудно представить, какой невыносимой для вас, светского льва, была ссылка в Овернь.

На мраморных щеках Александра появился румянец, или мне показалось? Больше всего он ненавидел любые напоминания о двадцатилетнем изгнании из Версаля, куда Король милостиво разрешил ему вернуться после расправы над семьей фрондеров.

– Месье! Здесь, в Париже, мы цитируем Мольера, а не Шекспира! – огрызнулся Мортанж. – Демон или нет, но я верный французский подданный. А не панк-анархист и шпион на жалованье вероломного Альбиона!

Общеизвестно, что вице-королева Анна не святая. Однако она никогда не осмелится бросить вызов Нетленному открыто, как Дама Чудес. Конфликт между Францией и Англией не завершен – об этом свидетельствовало назначение Поппи оруженосцем Короля и присутствие лорда Рейндаста на сегодняшней казне.

– Так панк-анархист или все-таки шпион? Выберете что-то одно, виконт, – иронично заметил лорд. – Моя официальная роль – атташе при посольстве Англии. Намерения мои чисты и благородны: сблизить две наши страны, вот и все.

Он собрался вновь склониться над моей рукой, придав двусмысленный и личный смысл последним словам.

Александр, опьяненный ревностью, помешал лорду:

– Довольно! Диана, послушай! Твоя чистая и невинная душа должна остерегаться дурных обществ, коих полно в столице.

Каждый раз, когда мой рыцарь притворялся, что «защищает» меня, я сдерживала жгучее желание отвесить ему пощечину.

– Похоже, виконт не понаслышке знает, о чем говорит.

Раздалась барабанная дробь, объявившая о начале казни.

Равнодушное, холодно-отстраненное выражение на лице лорда контрастировало с клокочущим бешенством Александра. Последний уже схватился за ручку богато украшенного меча на поясе:

– Какое смелое заявление, мистер Англик!

– Вы меня неправильно поняли…

– Ах, так-то лучше!

– … я хотел сказать, что вы знаете толк в чистых и невинных девушках.

Лицо Александра под львиной гривой побледнело.

Уже не в первый раз в моем присутствии упоминали о веренице юных смертных, которых виконт любил до меня… и которые встретили трагическую гибель в его клыках. Как, например, последняя любовь, некая Анета, которая, как и я, была королевским оруженосцем. Девушка погибла от избытка «любви», которую питал к ней Александр. Именно поэтому его изгнали в Оверни.

Жестокий Дон Жуан открыл рот, чтобы оправдаться, но в эту секунду звонкий щелчок положил конец конфликту. Мелак хлопнул в ладоши, требуя тишины.

– Да свершится казнь! – приказал он с плотоядной улыбкой на губах.

Барабаны заиграли веселее и энергичнее, отбивая ритм. Низкие голоса труб призывно разносились над высокими крепостными стенами. Началась мрачная хореография под аккомпанемент музыки.

Десятки истязателей в глухих капюшонах, как у Главного Палача, двинулись к виселице, таща за собой связанных пленников, заставляя их взбираться по каменным ступеням к перекладинам. Сто десять ниш заполнили приговоренные с веревками на шеях. Босые дрожащие фигуры балансировали на обледенелых досках, представляя собой адское зрелище. Ветер раздувал их рубахи, как призрачные простыни.

Один альков на самом верху выделялся среди остальных. Я догадалась: центральное место, хорошо обозреваемое всей толпой, уготовили для главной пленницы высокого рода – Бланш де Ля Ронсьер. Инстинктивно я притронулась к виску, откуда женщина вырвала клок волос.

Мелак поднял руку в металлических доспехах, из которых выглядывало нежное кружево рукава. Затем, словно римский император на арене, повернул вниз большой палец, удлиненный острым когтем, подавая сигнал.

Барабанная дробь оборвалась.

Скрытый механизм в недрах виселицы привел в движение доски под ногами несчастных. Сто десять тел разом рухнули в пустоту, издавая ужасные звуки, отдаленно напоминавшие музыкальное сопровождение: треск костей, смещенных позвонков, свернутых шей. В течение нескольких жутких секунд повешенные дергались в нервных спазмах, в жуткой пляске неутомимой джиги. Затем все успокоилось.

Я отвернулась, не в силах скрыть отвращения. Игривые комментарии придворных, наслаждавшихся дьявольским спектаклем, вызывали бессильный гнев. Толпа внизу бурлила, выражая дикую радость, что привело меня в недоумение: как будто трагичный конец нескольких влиятельных людей мог улучшить их беспросветную жизнь.

– Правосудие свершилось! – прорычал Мелак. – Пусть вороны и стервятники растерзают трупы до костей! А скелеты раздавят, чтобы ничего не осталось от этих преступников. Даже их имен!

Не успел он закончить речь, как раздались оглушительные громовые раскаты. Сначала мне показалось, что снова заиграли барабаны. Однако гром раздался в небе, а не на земле. Взрыв белого света озарил виселицу.

– Фейерверк! – выдохнул Сурадж.

– В честь Нетленного? – поинтересовалась Эленаис у Главного Конюшего, наблюдавшего за происходящим рядом с нами.

Монфокон молчал. Профиль его сурового скульптурного лица освещали вспышки.

В Версале я изредка посещала ночные вечеринки. Пиротехники Короля, чтобы поразить придворных, использовали разноцветье вспышек. Но сегодня ночное небо разрывали одинаковые, бледные молнии…

Лицо Мелака в первом ряду побледнело. Отблески зарева отражались на его доспехах – бесполезной защите от невидимого врага.

У подножия холма разбегались люди, крича от удивления… и ужаса.

Мелак, наконец выйдя из оцепенения, прорычал Л’Эскийю, дрожавшему под париком:

– Чего вы ждете, олух! Найти нарушителей! Обеспечить эвакуацию черни! Объявить комендантский час! Немедленно!

Неописуемый хаос охватил улицы. Последний букет вспышек распустился в небе.

Фосфорные искры густо сыпались на балки, где висели трупы. Сухие бревна мгновенно занялись. Пожар перекинулся на рубахи мучеников.

Виселица превратилась в пекло преисподней.

6. Конвой

Я ПРОДВИГАЮСЬ СКВОЗЬ ЧЕРНИЛЬНУЮ ТЕМНОТУ.

Под ногами протяжно вздыхает губчатая почва. Пальцы, нащупывая дорогу, неприятно натыкаются на склизкие камни, липкие от полузамерзшего мха.

Ледяной воздух наполнен гнилостным паром, который выдыхает земля.

Правильную ли дорогу я выбрала?

Не успеваю подумать об этом, как небеса раскалываются и проливаются дождем бледного света.

Там, в лесу, среди больших камней, лежит труп молодой девушки с серебряными волосами и перерезанным горлом.

Я проснулась словно от толчка. Широко распахнутыми глазами вгляделась в тьму.

Опять этот кошмар!

Опять смерть приходит во сне – моя смерть!

Горькой пощечиной всплыла угроза Бланш де Ля Ронсьер: «До конца жизни помни мои последние слова: я проклинаю тебя! Тристан вернется, чтобы отомстить за меня!»

Ее проклятие потрясло меня больше, чем я думала, и вернулось в жутком кошмаре. Я, перерезавшая горло Тристану, встретила такую же гибель во сне. Я тряхнула головой, прогоняя ужасные мысли. Тристан де Ля Ронсьер умер. И его мать тоже. Я собственными глазами видела, как ее поглотил огонь, а виселица взлетела в воздух.

Воспоминания предыдущего дня пробились сквозь затуманенное от сна сознание: паника, пожар, вой, крики. Торжественно прибыв за почестями в Париж, Мелак был вынужден поджав хвост возвратиться в Версаль, чтобы доложить Королю о полном фиаско.

Нас же, троих оруженосцев, Л’Эский приказал эвакуировать в центр Парижа, сопроводив надежным конвоем.

Мы проехали по ночной столице, различая лишь контуры города. Я поняла, почему Париж называли Городом Теней: на всей протяженности улиц он напоминал глухое болото Тьмы. Фонари, которыми размахивал ночной патруль, освещали лишь часть мостовой перед нами.

Мы прибыли в Гран-Шатле – мрачную средневековую цитадель на правом берегу Сены, защищенную резиденцию полиции с древних времен. Строение выглядело как осажденная крепость, окруженная легионом вооруженных стражников, готовых отразить атаки упырей.

Здесь, в месте, охраняемом лучше, чем тюрьма, Л’Эский выделил нам комнаты, напоминавшие одиночные камеры. Сон не заставил себя долго ждать… Я сладко провалилась в него, пока кошмар не разбудил меня.

Отодвинув пропитанные потом простыни, моя рука нащупала перламутровый эфес шпаги оруженосца. Пережив недавнее вторжение незнакомца в спальню, я больше никогда не ложилась спать без оружия. Со шпагой в руке я подошла к окну, чтобы раздвинуть шторы. Раму защищала железная решетка, что меня совсем не удивило…

Утренний свет окрасил крыши Парижа, открыв необъятную панораму, которую я не могла представить себе вчера в сумерках. Гроздья серых лачуг прижимались друг к другу, как колонии насекомых. Десятки колоколен с заостренными шпилями растворились в предрассветном тумане. Спутанные клубки улиц распустились по всем направлениям. Передо мной раскинулся не город, а лабиринт. Без начала и конца.

И в этом хаосе я должна отыскать Даму Чудес?

Но как?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Участвуя в придворных интригах Версальского замка, мне пришлось научиться вести двойную игру. Однако здесь, в незнакомом городе, рядом с теми, кого я должна обманывать, это будет нелегко…

Обдумывая как быть, я нервно провела пальцем по ониксу кольца. Придется действовать системно. Поиски начнутся как забег на длинную дистанцию, чтобы позже перейти на спринт. Первое время нужно искать сообща, вместе с товарищами по команде. Втроем у нас больше шансов напасть на след Двора Чудес. А на финишной прямой ускорюсь и обгоню их, чтобы устранить Даму до того, как они ее схватят. Ослепленные Эссенцией Дневного Света, оруженосцы не заметят, как я всажу ей кол в грудь.

* * *

– За пожаром виселицы стоит Дама Чудес, – заявил Л’Эский.

После скромного завтрака генерал-лейтенант полиции собрал нас в сводчатом зале Гран Шатле. Если вчера вечером он казался усталым, то сегодня утром был измотан. Тяжелые мешки под беспокойными глазами не скрывал густой слой пудры. На столе дымились кувшины с черным кофе – должно быть, то самое топливо, что поддерживало его.

– К тому времени, когда моим людям удалось обнаружить канализационные люки, откуда велась стрельба, пиротехников там уже не было, – объяснил он. – Все, что удалось найти – порох, гильзы от снарядов, смесь греческого огня[18] и… это.

Дрожащей рукой он взял пачку бумаг и тут же швырнул ее в центр стола, будто она обожгла ему пальцы. Это был памфлет, распечатанный в нескольких экземплярах. Я сразу узнала гравюру на оттиске – изображение печати Дамы Чудес, более грозное, чем на белом конверте в усыпальнице монарха. Лунный профиль богини Экаты заслонил солнечный лик бога Аполлона. Иллюстрацию сопровождал александрийский стих.

– Этот пасквиль[19] распространили по всему Парижу, выстрелив по толпе все из тех же канализационных люков, – хмуро продолжал Л’Эский. – С утра столица гудит слухами, будто Дама Чудес испепелила виселицу Короля. А теперь она угрожает ему беспорядками, если до наступления Ночи Тьмы он официально не признает ее вице-королевой Парижа. Сегодня 30 ноября… Срок истекает через жалкие три недели!

Ночь Тьмы отмечалась ежегодно 21 декабря. Это день зимнего солнцестояния, самая длинная, а также самая священная ночь в литургическом календаре Факультета, когда праздновали трансмутацию вампиров и наступление Темной Эры.

Эленаис ударила кулаком по столу так, что кофейные чашки подпрыгнули.

– Вместо того, чтобы ловить ренегату, мы сидим и чего-то ждем?

Л’Эский покачал головой, встряхнув локонам парика.

– Потому что… не знаем, где она скрывается, – признался он, нервно перебирая пальцами тонкие усики. – Последние несколько месяцев все силы полиции брошены на ее поиски. Мы ищем днем и ночью. Тщетно.

Мелак напрасно притворялся, что слухи о Даме Чудес – всего лишь сплетни. Сам он верил в них настолько, что розыски повелительницы упырей стали приоритетными для его генерал-лейтенанта. Причина изможденного лица Л’Эскийя очевидна: под невероятным давлением приказа он лишился сна. К тому же опасался потерять свое положение, а возможно, и жизнь: терпение Короля Тьмы не бесконечно, а гнев смертельно опасен… В случае провала голова Л’Эскийя полетит с плеч первой.

– Тьма милостива! С помощью королевских оруженосцев полиция наконец-то одолеет преступницу! – воскликнул он.

Слова подтвердили мою догадку: генерал-лейтенант надеялся, что наше вмешательство позволит ему с честью выполнить приказ, с которым он до сих пор не справился.

– Помогите нам, а мы поможем вам, – начала я, воспользовавшись его растерянностью. – Расскажите все, что знаете о повелительнице. Как давно она ступила на тропу войны? И как ее ведет?

Словно под гнетом моих вопросов плечи мужчины ссутулились. Он поежился под бархатным плащом и налил себе новую чашку кофе, чтобы взбодриться.

– Первые слухи о Даме Чудес появились летом. Источник мы не смогли обнаружить. Площади и улицы не переставали жужжать кривотолками, вслед за которыми участились и ожесточились нападения упырей. Раньше мерзость действовала поодиночке или небольшими группами, но теперь целые полчища нечисти выбираются по ночам из канализаций и подземных каменоломен, там же скрываются днем.

Л’Эский вздохнул:

– Каждую ночь для охраны официальных зданий государства и Факультета требуются все силы полиции. Настолько, что районы проживания простолюдинов остаются в полной власти монстров, которые, уничтожив все живое, возвращаются в свои логова. Каждая из непредвиденных атак приводит к страшной резне. И это еще не все: они забирают запасы муки и зерна, хлеба и вина. Любые съестные продукты, которые встречаются им на пути.

Сурадж нахмурил густые брови:

– Странно… Насколько я знаю, упыри – это некрофаги и питаются исключительно человеческими останками.

– С тех пор как появилась Дама, их прожорливость не ведает границ! Чудовища… эволюционировали. Из падальщиков они превратились в агрессивных хищников. Ненасытность нечисти опустошает все вокруг!

Пришло время признаться в невежестве:

– Простите, месье, я ничего не знаю об упырях и никогда в жизни не видела их. Думала, это просто дикие звери.

– Звери? Не совсем. Они рождаются не от животных. Известно, что мерзость формируется прямо в недрах Земли, путем спонтанного размножения с помощью Тьмы.

Я замолчала, вспомнив слова Монфокона о том, что упыри – это дети Тьмы, отличные от вампиров.

В моих жилах тоже текло немного Тьмы с тех пор, как я пригубила «Глоток Короля» – несколько миллилитров насыщенной тьмагны. Пятой жидкости, которую признал Факультет, более темной, чем черная желчь. Субстанции, о которой, по большому счету, ничего не известно.

– Вы говорите, что упыри эволюционировали, – вступил в разговор Сурадж. – До такой степени, чтобы подбросить памфлет в усыпальницу Короля и поджечь виселицу Монфокона?

Л’Эский побледнел.

– Конечно, нет, – признался он. – Упыри не умеют обращаться с инструментами хотя бы потому, что не имеют больших пальцев.

Перед глазами мелькнули сосуды с обрубками из кабинета Монфокона. Действительно, у тех «рук» было всего четыре пальца, как на лапах животных.

– Повелительница упырей, кем бы она ни была, скорее всего, имеет влиятельных сторонников, – проскрипел Л’Эский. – До ее вчерашнего послания мы не знали, что она – вампир. Возможно, Дама – не единственная бессмертная при Дворе Чудес…

Я обменялась тяжелыми взглядами с Эленаис и Сураджем. Приехав в столицу, мы рассчитывали на борьбу с одним вампиром, но если их несколько, как предположил Л’Эский, это меняло всю картину!

– С чего вы взяли, что во Дворе Чудес есть другие вампиры? – нетерпеливо выпалила Эленаис, плохо маскируя раздражение.

– Кровавые нападения упырей всегда заканчиваются их последующим исчезновением.

– Вы говорили, что монстры сжирают нищих на месте… – оборвала девушка.

– Несчастные, попавшие под их клыки, не исчезают полностью. Мерзости оставляют недоеденные останки. Похоже, они хватают и живую добычу, чтобы унести под землю.

Белый как лист Л’Эский тяжело сглотнул.

– Одна мысль все же не дает мне покоя. Я даже лишился сна… Что, если во Дворе Чудес живет огромная популяция незаконных вампиров, которых исчезнувшие жертвы кормят своей кровью?

– Насколько огромная? – осведомился Сурадж.

– Трудно сказать, потому что ни одному полицейскому еще не удалось спуститься во Двор Чудес.

– Тогда я переформулирую вопрос: сколько жертв исчезло бесследно?

Л’Эский сгорбился еще больше, будто этот вопрос добил его.

– Перепись, которую ежемесячно проводит гематический Факультет Парижа, неоспорима. С лета исчезли три тысячи парижан.

– Сколько? – Эленаис захлебнулась кофе.

– Врачи Факультета ведут чрезвычайно скрупулезный подсчет простолюдинов, у которых каждый месяц берут кровь для десятины, – продолжал Л’Эский. – Три тысячи из них сегодня числятся пропавшими без вести. Их трупы не опознаны в братских могилах. И это число растет каждую ночь.

Холодный пот заструился по моему позвоночнику. Я все больше и больше понимала, почему Главный Конюший так упорно настаивал на том, чтобы секрет Дамы не попал в руки Нетленного. Власть над упырями давала неограниченные возможности: за последние шесть месяцев десятки незаконных вампиров, возможно, безнаказанно питались жертвами в недрах Парижа!

– Есть ли хотя бы какое-то представление о том, где находится Двор Чудес? – поинтересовалась я.

Л’Эскиль тяжело поднялся и подошел к ветхой стене, на которой висела большая карта Парижа.

– Полная загадка… – прошептал он. – Никто не знает, где именно. На правом или левом берегу Сены? В центре или на окраине столицы?

Он неуверенно провел рукой по карте. Лабиринт улиц, медленно строившийся на протяжении веков, на схеме казался недостижимее, чем из окна моей комнаты.

– Почти триста лет назад моему далекому предшественнику удалось обнаружить старый Двор Чудес, – объяснил Л’Эский. – Он располагался здесь, недалеко от Ле-Аль… – генерал-лейтенант ткнул пальцем в карту, – теперь эта улица называется Гранд-Трюандри[20] в память о том, что когда-то она была притоном разбойников.

Мужчина тоскливо вздохнул, очевидно, сожалея о тех временах, когда полиция занималась простыми делами.

– У нас нет возможности определить местоположение нового Двора Чудес, – пожаловался он. – Единственное, что известно: он находится глубоко под землей. Париж – это настоящий швейцарский сыр, недра которого строились веками. Город начинен канализационными люками, скрытыми подвалами и подземными туннелями. Это лабиринт, не поддающийся картографированию. Никогда не угадаешь, куда упыри нанесут следующий удар.

– Почему нельзя проследить за ними после бойни?

– Это всегда внезапные нападения. Мои люди прибывают на место преступления много позже. Солдатам, которых маркиз де Мелак прислал нам на подмогу, повезло больше. Преследуя нечисть, им удалось спуститься в подземные туннели, однако на глубинах ветер погасил их факелы. Упыри боятся света, но как поддерживать пламя в узких, сырых туннелях? Этих несчастных больше никто не видел. – Л’Эский снова тяжело вздохнул. – Даже самая мощная армия в мире бессильна против группы партизан, окопавшейся в неизвестном месте. Поэтому надо бить сверху. Захватить ту, кто с помощью магии управляет действиями монстров. Без капитана у руля легионы нечисти разбегутся.

– Ну должны же быть у вас хотя бы какие-то зацепки, месье? – настаивала я. – Подскажите, с чего нам начать? С какой стороны подступиться?

Генерал-лейтенант полиции издал протяжный, беспомощный стон.

– С какой, с какой… Надеялся, что вы мне это скажете. Вы – оруженосцы Короля. Говорят, что кровь Нетленного обостряет ваши чувства и интуицию, разве нет?

– Таков ваш план? Использовать нас как охотничьих ищеек? – возмутилась Эленаис. – Вы же тоже получили должность генерал-лейтенанта полиции не в благотворительной лотерее?

Пока девушка вскипала изнутри, Сурадж сохранял спокойствие.

– Диана права: нужно с чего-то начать, – произнес он. – Где и когда произошло последнее нападение упырей?

– Южнее Парижа, недалеко от горы Парнас. Три дня назад.

Оруженосец встал, сжимая ножны причудливого кинжала на поясе: два волнистых лезвия расходились по сторонам от рукояти. Оружие, которое, как и он, прибыло из далекой Индии.

– Тогда, чего мы ждем? В путь! – скомандовал индиец.

* * *

Верхом на Тайфуне я въехала на мост Менял, перекинутый через Сену от Большого Шатле к югу Парижа. По правде говоря, трудно было понять, что это мост: дома с обеих сторон располагались так плотно, что закрывали реку. Богатые фасады с большими витринами демонстрировали великолепные драгоценности. Позолоченные вывески над ними впечатляли так же, как роскошь Версаля. Здесь витали сказочные ароматы.

Прохожие в большинстве своем выглядели так же нарядно, как и смертные придворные Двора. Некоторые месье, когда мы проезжали мимо, снимали шляпы, приветствуя королевских оруженосцев, которых можно было узнать по солнцу, выгравированному на кожаных нагрудниках. Взгляд их неизменно задерживался на тюрбане Сураджа.

– Кто живет в этих домах? – поинтересовалась я у него, вспомнив, что юноша хорошо знал Париж.

– Зажиточные торговцы. На первом этаже расположились лавки ювелиров, золотых дел мастера и менялы, благодаря которым мост получил свое название. Здесь же работают перчаточники и парфюмеры.

– Какое разительное отличие от грязных предместий Монфокона! – заметила Эленаис с высоты рыжего скакуна. – Здесь я в своей стихии!

– Таков парадокс Парижа, – пробормотал Сурадж. – Несметное богатство соседствует с беспросветной нищетой.

Но девушка не слушала его.

– Посмотрите на бриллиантовое ожерелье, там, в витрине! – восхищенно вскрикнула она. – Оно бы неотразимо смотрелось на моей шее во время ночных балов Версаля. Нужно отправить отцу имя ювелира. Ведь скоро мой день рождения!

Она бросила на меня гневный взгляд, будто хотела сказать: «Возможно, ты и увидела несколько резких слов, любительница читать чужие письма, однако отец обожает меня и готов тратить на подарки состояние».

– Кстати, об украшениях: я заметила твое новое кольцо, – Эленаис разглядывала оникс на моей левой руке. – Какое-то деревенское. Наверное, такова мода в Оверни.

– Просто у меня нет твоих возможностей и хорошего вкуса, – миролюбиво ответила я, не желая заострять внимания на секретном кольце. – Твой кулон на груди прекрасен, – я показала на голубой драгоценный камень, блестевший на фоне ее черного нагрудника. – Это аквамарин?

– Нет! – фыркнула девушка. – Сапфир! Я ничего не делаю наполовину, как и не ношу полудрагоценных камней.

– Конечно, и как я не догадалась? А этот прекрасный браслет на запястье – белое золото?

– Платина! Главный из всех металлов для той, которая первой схватит Даму Чудес!

На поверхности дорогого браслета была выгравирована римская цифра «I», как бы заявлявшая миру, что Эленаис – первая в любых делах…

В сопровождении шести всадников дозора, который приставил к нам Л’Эский, мы продолжили путь по Острову Сите, где в центре возвышался силуэт колоссального собора.

– Раньше он назывался Нотр-Дам де Пари – собор Парижской Богоматери, в честь Девы Марии, – рассказал Сурадж, – и считался самой большой католической церковью в королевстве. Сегодня это самый высокий собор гематического Факультета, где заседает архиатр Парижа. Его переименовали в Нотр-Дамн[21] – Про́клятый Собор в честь мистического проклятия, открывшего эпоху Тьмы. Проклятия, которым гордятся повелители ночи и которому обязаны вечной жизнью.

Он указал на вампирические статуи в нишах фасада.

– Статуи святых былых времен заменены на статуи кровавых из различных кварталов Парижа. Святой Мишель на Кровавый Мишель. Святой Жермен на Кровавый Жермен. Святой Оноре на Кровавый Оноре.

– Говорят, в гигантских резервуарах башен-близнецов Про́клятого Собора достаточно крови, чтобы наполнить пруды в парках Парижа.

Я невольно вздрогнула, проходя под тенью зловещих башен, не веря, что когда-то они были украшены христианскими крестами.

За последние три столетия распятия заменили металлические летучие мыши с распростертыми крыльями – эмблема новой государственной религии, навязанной бессмертными. Именно здесь в огромных баках хранилась часть кровавой десятины, собираемой с населения.

– Страшно вообразить, какое количество городских вампиров понадобится, чтобы осушить необъятные резервуары… – размышляла я вслух.

– В столице, как и во всей Магне Вампирии, существует numerus clausus – процентная норма, – продолжал Сурадж. – Один вампир на каждые сто простолюдинов: таково соотношение, установленное Факультетом. Это означает, что в черте города насчитывается около десяти тысяч бессмертных. Жидкость в башнях Про́клятого Собора – всего лишь столовая кровь, предназначенная для ежедневного потребления. Остальная часть Нотр-Дамн оборудована под винные погреба, в которых доктора Факультета производят лучшие сорта из каждого квартала. Например, из квартала Кровавого Мишеля кровь студентов Сорбонны, наполненную алкоголем. Или крепкую и пряную кровь фортов Аль и так далее…

– А тот огромный дворец на правом берегу позади нас? – поинтересовалась я, поспешно отводя взгляд от мрачного собора и показывая на огромный серый фасад, пронзенный тысячами окон.

– Дворец Лувр. Резиденция королей Франции на протяжении веков, пока Людовик XIV не решил перенести Двор в Версаль. В настоящее время Лувр редко используется. Ну, если только для королевских визитов в столицу или собраний в Париже.

На левом берегу картина изменилась – улицы стали менее широкими, здания менее роскошными. Строительный камень уступил место дереву и гипсу. Шаткие здания, компактные и без отделки, теснились друг к другу, словно карточные домики. Их неровные стены поднимались все выше и выше, вмещая все больше и больше жителей.

Одежда пешеходов тоже стала иной: жизнерадостные цвета превратились в серые, слившись с фасадами домов. Лица прохожих лишились ярких красок, блеклые губы и щеки растворились в бледных тонах. Любопытство прохожих сменилось враждебностью и тревожностью. Люди ходили с непокрытой головой. Им не было необходимости, увидев нас, приподнимать в приветствии шляпы. Наоборот, хлипкие двери поспешно захлопывались, изъеденные молью шторы задергивались. Полиции здесь были не рады, а королевским оруженосцам – тем более.

С тяжелым сердцем я думала о тысячах несчастных, что рождались и жили в этих затхлых клетушках. Они не только никогда не выезжали за крепостные валы Парижа, большинство из них никогда не покидало своих улиц. В столице в каждом квартале действовал закон о невыезде. Чтобы пройти в соседний район, нужно было получить специальное разрешение. В моей деревне в Оверни, по крайней мере, я могла уйти из дома днем, чтобы поохотиться в лесах. Простолюдины Парижа не знали подобной роскоши.

В конце долгого пути мы углубились в запутанный лабиринт улиц, настолько узких, что нам пришлось пустить лошадей друг за другом. Изысканные ароматы моста Менял остались далеко позади, сменившись затхлым и резким запахом. Мы продвигались гуськом, все также со всех сторон охраняемые стражниками на конях.

Небо сузилось до узенькой ленты: тряпье на многочисленных бельевых веревках, протянутых от одного фасада к другому, закрывало его свет. Показалось, что я запуталась в гигантской паутине…

– Вот мы и на месте – гора Парнас, – объявил капитан стражников, суровый мужчина, получивший приказ не отходить от нас ни на шаг.

Мы выехали на большую площадь под открытым небом, неожиданно похожую на полянку среди городского леса. Перед нами возвышался холм, сложенный из строительного мусора, на склонах которого ютились бедные лачуги.

– Ничего общего с Парнасом Овидия! – удивилась Эленаис.

Голос ее звучал приглушенно: она старательно прижимала к носу нежное кружево своего рукава, защищаясь от миазмов[22] с тех пор, как мы пересекли Сену.

Все воспитанники «Гранд Экюри» читали «Метаморфозы» Овидия. В античной мифологии Парнас – самая прекрасная гора Греции и небесная обитель муз.

– Овидий? – удивился капитан. – Среди наших стражников нет такого. Бессмертные из высшего общества окрестили трущобы Парнасом.

Я стиснула зубы, оценив изощренный сарказм кровопийц. Они не только держали простой народ в стойлах, но еще и презрительно издевались над их страданиями.

– На самом деле это вовсе не гора, – продолжал вояка. – Булыжники появились в результате рытья катакомб.

– Ката… что? – переспросила Эленаис.

– Катакомбы – большие подземные карьеры, из которых добывали камень для строительства города. Если бы наши предки знали, что, выкапывая тысячи туннелей, они готовят любимое логово для проклятых упырей! – При упоминании о ненавистных существах капитан сплюнул на землю. – Их давно перестали копать, а теперь мы засыпаем входы. Каждую ночь земля изрыгает новую долю губительной нечисти… Как та, которая три дня назад опустошила площадь.

Я обратила внимания на лачуги рядом с холмом: они были в руинах. Двери разбиты, ставни сломаны, будто здесь пронесся ураган. Посреди бедствия раздавались веселые детские крики: жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.

Мы спешились и привязали коней, чтобы отправиться на встречу с уцелевшими жителями, которые прятались в развороченных домах.

– Эй, там! Вы все! Выползайте из крысиных нор по приказу лейтенанта полиции!

Дети стихли, как стайки испуганных воробьев. Из трущоб появились сгорбленные, дрожащие от холода фигуры в отрепьях. Сердце сжалось при виде этих обездоленных. Они – оборотная сторона роскошной жизни Версаля, те, чьи страдания и кровь способствовали процветанию вампиров.

– Подтянитесь! – бранился капитан. – К нам пожаловали королевские оруженосцы!

Каждый окрик солдата еще больше удручал лица со сжатыми губами, блуждающими глазами.

Капитан сунул руку в нагрудный карман камзола и достал исчирканную каракулями бумажку:

– Из четырех тысяч трехсот жителей горы Парнас сто семь убиты и пятьдесят два пропали без вести, – во всеуслышание зачитал он. – Двадцать два тяжело ранены и доставлены в хоспис Неизлечимых[23]. Остальные жители при приближении упырей разбежались как крысы и вернулись только на рассвете.

Он снова обратился к толпе:

– Да, вы бежали, нарушив закон о комендантском часе, негодяи! Вместо того, чтобы остаться в домах и защищать зерно, которое Король так милостиво вам предоставил!

Повисло тягостное молчание.

Из толпы вышла старуха с красными от слез глазами и бросилась к ногам Эленаис:

– Сжальтесь над нами, прекрасная демуазель! Вы похожи на ангела. Пожалейте бедную вдову! Упыри забрали моего сыночка, его жену и их мальчика! Они поглотили все наши запасы. Наши кладовые пусты! Скажите Королю, чтобы он дал нам больше муки! Скажите ему, чтобы он освободил нас от Дамы Чудес!

– Я… э-э-э… – заикаясь, в панике проблеяла Эленаис.

– Слухи ходят, что эта дьяволица погубит Париж в Ночь Тьмы, – причитала вдова, проливая слезы на сапоги девушки. – Наши повелители и хозяева должны защищать нас. Я, матушка Мао, не обучена грамоте, но ведь так написано в законе, верно? Так написано в Кодексе Смертных, который доктора Факультета читают нам по воскресеньям в гематической церкви.

Старушка самозабвенно, словно молитву, затянула:

– Oboedientia – «Повиновение». С момента рождения и всю жизнь простолюдины находятся под защитой вампиров. Поэтому они обязаны им подчиняться полностью и безоговорочно».

Меня потрясло, как нищая старушка цеплялась за Кодекс Смертных – беззаконный свод правил, который ограничивал права четвертого сословия в обмен на мнимую защиту вампиров. В Париже несчастные отдавали свою кровь, а взамен получали скорбь и разорение. Их жестоко обманывали!

Стражники бросились к матушке Мао, чтобы отогнать ее от нас, но Сурадж поднял руку:

– Оставьте!

Он шагнул вперед и протянул старухе руку, помогая подняться.

– Мы здесь по приказу Короля, чтобы арестовать Даму Чудес и защитить народ, – мягко произнес он. – Резни в Ночь Тьмы не будет. Мы сделаем все возможное и вернем исчезнувшие останки ваших близких, чтобы вы могли достойно их похоронить.

Я разрывалась между благородством Сураджа и реальностью нашей миссии. Нетленный отправил нас в Париж не для того, чтобы мы «защищали народ», а для того, чтобы найти повелительницу упырей и захватить ее армию. Я была уверена: при малейшей возможности суверен обратит эту силу против четвертого сословия.

– Что касается муки, постараемся достать вам несколько мешков, – пообещал юноша.

– Но… – возмутился вояка.

– Приказ Короля! – прервал его оруженосец голосом, не терпящим возражений. – А теперь позвольте нам по-своему провести расследование, капитан. Это тоже приказ Короля.

Солдат, нахмурившись, отступил, не спуская с нас глаз:

– Я и мои люди будем ждать вас здесь. Только вряд ли вы что-нибудь найдете: полиция уже прочесала все окрестности.

Не обращая внимания на капитана, Сурадж протянул руку старой женщине.

– Вы добры, господин турок, – сказала она, подняв испещренные морщинами глаза на тюрбан оруженосца.

– Я индиец.

– Индиец… – повторила она дрожащим голосом.

– Отведите нас туда, где в последний раз видели сына и его семью, матушка Мао.

Он кивнул нам, и мы отправились в глубь холма, в запутанный лабиринт, похожий на клубок узких переулков и темных тупиков, еще более спутанный после разрушений, причиненных упырями. Под сапогами хрустела битая плитка, густо усеявшая голую почву.

Мы добрались до жалкой лачуги со сломанной дверью, которая заунывно и одиноко хлопала на ветру. Внутри царил беспорядок: повсюду опрокинутая мебель, пустые полки кладовки. За железным люком в глубине комнаты скрывалась лестница, ведущая в подвал.

– Мой сынок давно опасался прихода чудовищ, – объясняла матушка Мао. – Он укрепил погреб, чтобы укрыться там с женой, ребенком и провизией в случае внезапного нападения. Но защита против монстров оказалась бесполезной!

Старушка залилась слезами. Сурадж опустился на колени, чтобы внимательнее осмотреть люк.

– Думаю, упыри не имеют к этому отношения, – пробормотал он.

– К… как это? – удивилась старуха.

– У упырей острые когти, чтобы разрывать плоть, и мощная челюсть, чтобы разламывать кости. Однако их когти и клыки не способны скрутить металл.

Он указал на развороченный железный засов, по которому провел рукой. На подушечке указательного пальца чернел мелкий порошок.

– Этот люк был подорван, а упыри не умеют обращаться с порохом.

– То есть кто-то пришел вместе с ними, чтобы сломить сопротивление! – воскликнула я, закончив мысль Сураджа.

Старушка вытерла фартуком лицо от слез и посмотрела на меня с надеждой:

– Вы хотите сказать, что это человеческие руки забрали моего Эмиля, его Клодину и маленького Мартина? Упыри не сожрали их? Тогда они, возможно, живы! О, умоляю, найдите их!

Горечь переполняла меня, когда я думала о судьбе родных старушки. Руки, забравшие их, могли быть человеческими, но я подозревала, что они холодны как смерть… Руки вампиров. Оказаться в клыках незаконных бессмертных Двора Чудес так же страшно, как стать пищей упырей.

Чтобы избежать умолявшего взгляда вдовы, я принялась осматривать люк, делая вид, что ищу улики. И правда, взгляд зацепился за осколки, блестевшие на треснутой плитке пола.

– Ну что, пойдем? – нетерпеливо топталась Эленаис, явно торопясь покинуть эти мрачные места, над которыми нависла жуткая тень смерти.

– Подожди, – ответила я. – На полу осколки стекла.

– Ну и что? Копаешься здесь без толку, словно великая ищейка.

Еще одна аллюзия на прочитанное мной письмо, которую она сопроводила взглядом, полным яда.

– Не понимаю, что тут удивительного. Упыри разгромили и разбили все, включая стекло.

– Вот только стекла в этом доме не было. Это квартал нищих. Здесь нет стеклянных окон и хрупкой посуды.

Эленаис вытаращила глаза, осознав, что здешние окна прикрывали лишь сломанные ставни, а миски и столовые приборы, разбросанные по полу, были из железа и дерева. Она, воспитанная в роскоши, не могла представить себе дом без плитки или изящной посуды, но в деревне, где выросла я, большинство семей обходились без них. Стекло имелось только в таверне, где хранились вина в бутылках, и в лавке аптекаря, где в стеклянные флаконы собиралась десятина.

– Мы пьем из железных кружек, – прошептала матушка Мао, натягивая старую шаль на дрожащие плечи.

Ее слова подтвердили мою догадку. Я подобрала несколько осколков. Это было прозрачное, идеально изогнутое стекло, гораздо тоньше тех емкостей, которые использовал мой отец. Материал высочайшего качества, который не по карману простому сельскому аптекарю… Я завернула осколки в кружевной платок и аккуратно убрала их в свою маленькую кожаную котомку.

Мы попрощались с вдовой. Эленаис с облегчением выдохнула, выйдя на открытый воздух, и направилась к переулку, ведущему к площади. Сурадж удержал ее.

– Не в этом направлении.

– Но… мы пришли именно этим путем. Там нас ждут стражники.

– В том-то и дело. Пусть они подождут еще немного, а мы уйдем от них как можно дальше.

Эленаис непонимающе уставилась на Сураджа, подозревая, что он сошел с ума.

Юноша объяснил:

– Мы не можем проводить расследование, окруженные эскортом, который заметен издали. За десять минут самостоятельных поисков мы узнали больше, чем полиция за несколько недель. Теперь нам известно, что упыри не нападают в одиночку. У Л’Эскийя только гипотеза, а у нас доказательство: повелительница окружена сообщниками. Смертными или бессмертными, в любом случае это – люди. Они выходят из недр Парижа вместе с монстрами, чтобы похищать людей. Стеклянные осколки, которые обнаружила Диана, вероятно, имеют значение, которое нам еще предстоит разгадать… и мы обязательно это выясним.

Сурадж ощупал карман нагрудника:

– Нам не нужна полиция, чтобы продолжать расследование. Пропуск Короля откроет закрытые двери. Инстинкт подсказывает: надо заглянуть в хоспис Неизлечимых, куда привезли раненых с горы Парнас: возможно, им есть что рассказать. Они быстрее поделятся сведениями без оскорбительных окриков капитана. Я знаю скромный постоялый двор в самом сердце студенческого квартала Кровавого Мишеля, который удобнее для нас, чем Гран Шатле.

– Скромный постоялый двор? – скривилась Эленаис, будто услышала неприличное слово. – Мы и так отказались от апартаментов в Версале в пользу клетушек Большого Шатле. Но там, по крайней мере, прекрасный вид на Сену. Не хочу спать с клопами на соломенных тюфяках, на которых ночевали нищие.

– Можешь спокойно вернуться к наемникам полиции и провести там следующие три недели до наступления Ночи Тьмы, занимаясь осматриванием достопримечательностей Парижа. А у меня миссия, которую я должен выполнить по приказу Короля.

Слова Сураджа захлопнули клюв птичницы. Угодливая лизоблюдка мертвых, она ни за что на свете не хотела бы лишиться милостей монарха.

Меня клопы не пугали. На Крысином Холме водились паразиты, и я знала: их укусы не смертельны.

– А как же наши лошади? – поинтересовалась я.

– Они не понадобятся нам в поисках. Ни на земле, ни под землей. Итак, вы со мной? Да или нет?

Эленаис бросила на меня взгляд, в котором горел тот же огонь соперничества, как и во время борьбы за «Глоток Короля».

– Тебе не поймать Даму Чудес первой, мышка! Даже не надейся. И ты, Сурадж, не обойдешь меня. Благодаря Крови Короля я – самая быстрая. Именно мне выпадет честь доставить ренегату и ее армию в руки Нетленного!

«Ты не будешь самой быстрой, когда я обездвижу тебя», – подумала я, поклявшись обезвредить птичницу, если она встанет между мной и моей целью.

Я отправлю Даму в объятия Абсолютной Смерти прежде, чем мои товарищи по команде схватят ее. Да здравствует Фронда! И да возродится Свет на Земле!

Без сопровождения и без охраны мы двинулись на запад от холма в неизвестность.

7. Хоспис Неизлечимых

ЕЩЕ НЕДАВНО НАША КОННАЯ ПРОЦЕССИЯ притягивала все взгляды.

Теперь же на многолюдных улицах города никому до нас не было дела.

В обмен на несколько су[24] мы получили три длинные серые накидки с капюшонами, которые скрыли наши лица и нагрудники оруженосцев.

На нас не обращали внимания ни прачки, занятые стиркой белья, ни трубочисты, вымазанные в саже, ни грузчики, перевозившие строительный материал на спинах ослов, ни лавочники, торговавшие мелкой рыбешкой, выловленной из Сены, чтобы заработать себе на пропитание.

Рядом я слышала свистящее под капюшоном дыхание Эленаис. Она повязала лицо шелковым платком, жалуясь, что находится на грани обморока от стойкого зловония вокруг нас, этакого густого настоя, где перемешались еда, жаренная на жире, моча, а также человеческий и животный пот. Ароматические травы, несмотря на холодный воздух, не могли заглушить запах, настолько плотный, что его, кажется, можно было потрогать.

– Хоспис Неизлечимых. Вот мы и пришли, – неожиданно объявил Сурадж.

Я выглянула из-под капюшона и увидела огромное каменное ограждение, возле которого дежурила многочисленная охрана, как в Гран Шатле. Здесь находились не только солдаты дозора, но и элитное королевское подразделение – драгуны, мгновенно узнанные мною по серым колпакам с длинными концами. Те, кто жестоко расправился с моей семьей в Оверни…

Сейчас, в середине дня, это кровожадное войско дремало в лагере, разбитом вокруг стены, чтобы ночью не упустить нечисть с Дамой Чудес во главе.

Мы медленно прокладывали путь через биваки и мангалы к воротам, над которыми возвышалась большая кованая летучая мышь, застывшая на морозе. Он держал в когтях змею – символ аптекарей. Такой же был выгравирован на двери нашей семейной лавки на Крысином Холме.

Мое сердце замерло при воспоминаниях о далеких, счастливых днях, пока вампирическая Инквизиция не уничтожила родных…

Сурадж постучал бронзовым дверным молоточком в форме летучей мыши. В деревянной панели с шипами открылся глазок, за которым сверкнули два подозрительных глаза:

– Кто идет?

– Именем Короля откройте! – скомандовал оруженосец, доставая из кармана пропуск, подписанный королевской рукой.

Дверь со скрипом отворилась. За ней появилась внушительных размеров монахиня гематического Факультета в длинной серой рясе, ниспадавшей до пола и в вуали того же цвета.

– Я сестра Пурпурина[25], привратница, – представилась она хрипловатым голосом.

– Наш визит носит конфиденциальный характер, – поспешил подчеркнуть Сурадж.

– Мы, смиренные слуги Тьмы, не имеем привычки сплетничать. Что вы здесь ищете?

– Хотим увидеть некоторых из ваших пациентов! – вмешалась Эленаис.

– Все просьбы о посещениях должны проходить через преподобную мать, – ответила монахиня. – Следуйте за мной.

Она закрыла дверь, заглушив внешний шум с улицы. Мы поспешили за ней через широкий двор до главного здания в форме U, увенчанного треугольной часовней с кроваво-красными витражами.

В кулуарах царила тяжелая атмосфера. Монахини-медсестры молча проходили мимо, спеша по своим делам. Одни несли корзины с перевязочным материалом для больных, другие – подносы со шприцами для забора крови у несчастных. Даже в хосписах простолюдины четвертого сословия должны платить жестокую десятину.

В гнетущей тишине за толстыми стенами с щелями иногда раздавался хриплый, острый кашель.

– Больные туберкулезом, – объяснила наш гид. – Холод межсезонья ничего хорошего не сулит их измученным бронхам…

Я вспомнила приступы безудержного кашля Поппи до того, как ее вылечил «Глоток Короля». Могу только представить, как она страдала… и как сейчас страдают другие.

Кашель больных сменился хрипами. От боли? От отчаяния?

– Не обращайте внимания на крики, – без эмоций произнесла сестра Пурпурина. – Вдоль правого крыла, где мы сейчас находимся, – душевнобольные. В большинстве своем они безопасны. Но сегодня полнолуние, а лунатики очень восприимчивы. Нам придется пустить им кровь, чтобы успокоить.

Наконец мы дошли до кабинета директрисы. Он находился в самом центре хосписа, за железной дверью не меньшей толщины, чем сокровищница Версаля, охраняемая бесчисленными замками.

Меня поразила строгая, аскетичная комната без окон, стены которой были заставлены томами с потрескавшимися переплетами. Единственная мебель – большой стол из темного дерева, на котором громоздились документы, и массивный бронзовый подсвечник.

Хозяйка кабинета поднялась со своего места, постепенно выпрямляя длинное тело. Это была женщина, столь же худая, сколь и высокая, погребенная под черной мантией, на которой поблескивала подвеска в форме летучей мыши. Очки свисали с кончика заостренного носа, отражая отблески канделябров с обеих сторон от секретера.

– Преподобная мать Инкарната[26]. Я возглавляю хоспис Неизлечимых, – представилась она после того, как сестра Пурпурина ушла, закрыв тяжелую дверь.

– Мадемуазель де Плюминьи, наследница домена де Плюминьи, – с гордостью произнесла Эленаис. – Меня сопровождает месье де Джайпур, рыцарь Индии… и… – Взглянув на меня, она неохотно добавила: – …и де Гастефриш.

Преподобная внимательно посмотрела на девушку поверх железной оправы. Бледно-голубые глаза были так холодны и черствы, что, казалось, из них сыпались льдинки.

– Чем обязана честью видеть у себя королевских оруженосцев? – спросила она вежливым тоном, контрастировавшим с ледяным взглядом.

– Будьте любезны, отведите нас к уцелевшим после бойни на горе Парнас.

– Боюсь, это невозможно, мадемуазель.

– Что значит «невозможно»? – возмутилась Эленаис. – Как вы сами только что сказали: мы – оруженосцы Короля. Нам известно: сюда привезли двадцать два пострадавших. Требуем немедленной встречи с ними!

– Можете говорить с ними сколько угодно, но они вам не ответят.

– Ах, да? Они приняли постриг и дали обет молчания?

– Единственное, что они приняли, это саван, – холодно ответила преподобная. – Они мертвы.

Эленаис потеряла дар речи.

– Мертвы? – изумилась я. – Вы имеете в виду все двадцать два выживших? Но ведь они прибыли сюда всего три дня назад?

Мать Инкарната обратила бездонный взгляд на меня.

– Чтобы покончить со своими жертвами, яду упырей требуется менее суток, в подавляющем большинстве случаев. Чтобы заразить здорового человека, достаточно одной царапины. Как вы думаете, почему полиция привезла раненых сюда, а не в десятки других хосписов, координируемых Факультетом Парижа?

– Потому что они были… неизлечимы, – прошептала я.

Преподобная энергично кивнула головой, взмахнув черной вуалью:

– Мы принимаем безнадежные случаи, пациентов, которым не выздороветь: прокаженных, сифилитиков, туберкулезников в последней стадии, лунатиков, потерявших рассудок в бреду… и жертв упырей. Именно так эти мерзости охотятся в естественной среде: ночью устраивают засады в укромных местах, ранят добычу, которая подходит слишком близко, а затем терпеливо выслеживают ее, пока токсин не прикончит ее. Эти убийцы предпочитают избегать драк.

– За исключением последнего времени, согласитесь, – вмешался Сурадж. – Прошлой весной по приказу Короля я сражался с упырями на кладбищах Парижа. Мне приходилось выгонять их из логова и провоцировать драки.

– Теперь они изменили тактику и нападают открыто. Беспринципные падальщики превратились в свирепых хищников под предводительством Дамы Двора Чудес.

Имя камнем повисло в гробовой тишине кабинета, стены которого были заставлены аскетичными стеллажами.

– Да уничтожит Тьма эту мерзость из мерзостей! – выплюнула преподобная.

Соединив указательный и средний пальцы, она прочертила тройной знак Крови на своем теле, как это делал доктор Бонифас в церкви на Крысином Холме перед воскресной проповедью. Мать Инкарната сначала коснулась смертного сердца, затем левой яремной вены на шее и после правой, куда обычно вонзают клыки повелители ночи.

– Поэтому вы здесь, не так ли? Для того, чтобы истребить это… это бедствие, с которым полиция вот уже несколько месяцев как не справляется?

Сурадж кивнул:

– Именно. Будем благодарны, если вы не будете сообщать полиции о нашем визите, так как мы предпочитаем вести собственное, самостоятельное расследование.

– Конечно. Но я уже сказала: вы пришли зря. Тех, кого вы хотели допросить, уже нет с нами.

Преподобная развела руками:

– Прощайте. Мне нужно работать, управлять хосписом и поставлять кровь для Факультета. В этом вопросе «Неизлечимые» всегда среди первых.

Однако я твердо решила не уходить, пока не узнаю как можно больше:

– Подождите, матушка. Души жертв с горы Парнас покинули этот мир, но что стало с их телами?

– С телами? Они лежат в морге хосписа. Чем они могут быть вам полезны?

– Возможно, ничем. А может, крупицей истины.

* * *

– Меня зовут Вермильона[27], я сестра «Последнего Пути», – приветствовала нас пожилая монахиня у входа в морг.

Сестры, которых мы встречали в хосписе, носили имена, описывающие различные оттенки человеческой крови. Таков обычай для тех, кто вступил в ряды ордена гематического Факультета.

Мы спустились в подвал, где царила постоянно низкая температура, чтобы сохранить трупы.

– Значит, вы хотите увидеть мертвых с горы Парнас? – поинтересовалась сестра Вермильона. – Следуйте за мной.

Слегка прихрамывая, она шла впереди нас, освещая путь фонарем. С правой стороны тусклый свет выхватил открытые ниши: ряд комнат-холодильников.

Стойкий запах ароматических трав пропитал это место, замедляя разложение трупов и предотвращая возможное заражение. Розмарин, бессмертник, лекарственная мята… от знакомых ароматов закружилась голова, будоража воспоминаниями. Я отчетливо увидела аптекарскую лавку отца. Деревянный прилавок, где помогала маме измельчать травы в ступке… Низкий столик, где Бастьян писал названия лекарств на глиняных горшочках… Услышала замечания старшего брата Валера, когда он видел, что мы вместо работы играли с красками… У меня перехватило дыхание. Сколько ссор и примирений, шуток и смеха звучало в этом узком магазинчике, отныне навсегда замолчавшем!

– Сюда приходят мертвые перед тем, как отправиться в последний путь, – пояснила наш гид, вырвав меня из мучительных воспоминаний.

– До того, как их похоронят, вы хотите сказать? – испуганно спросила Эленаис.

Сестра «Последнего Пути» замолчала, подняла фонарь, осветив лицо, покрытое тонкой сеткой морщинок.

– У бедняков нет индивидуального погребения. Их тела хоронят в братских могилах. Это своего рода древний негласный уговор с упырями – чтобы те не нападали на живых, парижские хосписы предоставляют им останки мертвых. По крайней мере, так было на протяжении веков, пока не появилась Дама Чудес.

Монахиня возобновила шаг.

– Только смертные дворяне и богатые буржуа могут позволить себе укрепленные склепы на кладбищах Парижа, защищенные от осквернения нечистью. Крипты в освященных местах предназначены для членов гематического Факультета.

Сестра Вермильона высоко подняла фонарь. Мы увидели многочисленные ниши в стене напротив комнат-холодильников: в каждой из них стоял гроб.

– Это могилы монахинь, которые на протяжении многих поколений соборовали неизлечимых.

Мы прошли мимо пустых камер перед тем, как остановиться у последней.

– Некоторых из них постигла та же участь, что и больных. Как бедную сестру Амаранту[28].

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Сестра Амаранта была образцовой монахиней. Не жалела сил ни на учебу, ни на работу. – В хриплом голосе сестры «Последнего Пути» послышались горькие нотки. – Ей не было равных в организации библиотеки преподобной матери. Она проводила много времени с душевнобольными. В знак солидарности с больными никогда не покидала хоспис. – Сестра Вермильона скорбно вздохнула. – Ее чистая душа была слишком хрупкой для жестокого внешнего мира. Единственный раз покинув стены, она поплатилась жизнью. Два с половиной года назад, в июле, сестра Амаранта сопровождала повозку, которая должна была отвезти мертвых в братскую могилу у Барьер дю Трон. Видимо, сестра припозднилась, и один из упырей оцарапал ее в сумерках. Амаранту привезли сюда, в «Неизлечимые». Но слишком поздно: сестра заразилась и умерла менее чем через двадцать четыре часа.

Монахиня осторожно погладила гроб, как бы обращаясь к той, кто еще недавно жил в этих стенах.

– Довольно разговоров. Мы пришли в палату мертвых с Мон[29] Парнас.

Женщина вошла в помещение, зажгла масляную лампу на потолке. Слабый свет пролился на каменные плиты, где лежали примерно двадцать тел. Терпкий запах ароматных трав ударил в нос.

Сестры милосердия приводили в порядок порванную одежду на мертвых, укладывали их в благопристойную позу, скрещивая им руки на груди – последняя дань уважения перед великим погружением в безвестный путь братской могилы.

Мое взволнованное сердце разрывалось между злостью на монахинь, которые способствовали процветанию кровопийц, и восхищением перед их заботой, которую они оказывали изгоям общества.

В конце концов, они такие же живые люди, состоящие из парадоксов, как и все мы… Большинство из тех, кто принял постриг, несомненно, несли добро на своем скромном жизненном пути, как покойная сестра Амаранта. Они – лучи человечности и доброты в этом мире, окаменевшем от злости и Тьмы, где правили вампиры…

– Посмотрите на их кожу, – прошептала я, подходя к трупам. – Серая, некротическая, потрескавшаяся, как кора…

– Яд упырей особенно ядовит, – объяснила сестра Вермильона. – Гангрена распространяется по всему телу. Мы лишь можем облегчить предсмертные страдания с помощью белой ивы.

И вновь на меня обрушились воспоминания. Мама, опытная травница, тоже использовала белую иву для лечения пациентов… и меня от мигреней.

Я почувствовала, как к голове прилила черная желчь, несущая меланхолию и боль. Разреженный воздух подвалов вдруг стал удушливым, а запах ароматных трав – слишком резким.

– Мне… мне нехорошо, – пролепетала я. – Давайте выйдем.

Эленаис, воспользовавшись моей слабостью, не преминула поиздеваться:

– Что такое, провинциалочка? Скучаешь по деревенскому воздуху? Ах, да ты совсем бледненькая!

– Все, что могли, мы выяснили. – Я прижалась к стене, задыхаясь. – Мы пришли сюда в надежде найти подсказки, вероятно, их нет. Нет выживших с Мон Парнаса, как нет свидетельств о существовании Дамы Двора Чудес.

Сурадж кивнул. Сестра Вермильона задула лампу на потолке и взяла фонарь, чтобы проводить нас к выходу.

– Правда и ложь, – заметила она.

– Простите? – не поняла я.

– Все раненые с горы Парнас скончались – это правда. А ложь в том, что свидетельства их не исчезли бесследно.

Сурадж, Эленаис и я обменялись недоуменными взглядами.

– Молодые люди, неужели вы думаете, что «Последний Путь» занимается только тем, чтобы подавать умирающим питье из белой ивы? – удивилась сестра Вермильона, стуча каблуками изношенных туфель по влажному полу. – Не менее важно сказать им доброе слово и сочувственно выслушать.

Монахиня печально улыбнулась. Несмотря на бесчисленные морщины, улыбка придала мягкую красоту ее чертам. Такая же сострадательная улыбка, смиренная перед лицом смерти, была и у моего отца, дежурившего возле больных до их последнего часа.

– Учебники истории хранят для потомков последние назидательные слова королевских особ. Однако последние слова обездоленных, нигде не записанные, для меня ценны больше. Потому что говорят о сути жизни. Это слова любви, обращенные к живым, и сожалений, что не провели с близкими больше времени.

Мысли старой монахини потрясли меня. Она жила в крипте, как Орфео в подвале: два одиноких существа, наполненных любовью больше, чем многие из нас, живущие среди людей.

Сестра «Последнего Пути» слушала слова умирающих, а отшельник «Гранд Экюри» песни ушедших. Их преданность и духовность глубоко тронули меня, наполнив глаза слезами. Я притворилась, что в них попала соринка. Не хотелось, чтобы мои сотоварищи видели, как я плачу.

– Вот так я и собрала свидетельства обездоленных жителей Мон Парнаса, – пробормотала монахиня, поднимаясь по лестнице. – С тех пор, как начались нападения Дамы Чудес, я слышала рассказы жертв. На прошлой неделе – из Мадлены, в прошлом месяце – из Кровавого Лазара и так далее. О, зачастую это просто бездумная логорея,[30] поскольку яд упыря вместе с другими органами поражает мозг… Однако в бреду некоторые образы всплывают с тревожной регулярностью. Жители разных частей Парижа, никогда в жизни не видевшие друг друга, на смертном одре описывают странно похожие видения.

– Какие? – спросила Эленаис, схватив монахиню за рукав. – Расскажите!

Сестра замерла, просверлив девушку взглядом. Этого было достаточно, чтобы оруженосец убрала руки.

– Они говорили о страшной, бледной звезде, которая восходит из недр земных. О гигантской луне, которая поднимается из бездны вслед за упырями.

– Оккультная луна глубин… – пробормотала я, вспомнив слова Экзили. – Богиня Эката, мать чудовищ, кошмаров и колдовства. Алхимический символ упырей.

Монахиня кивнула:

– Да, дитя мое. Древние заметили, что миграция упырей продиктована ночной звездой. Что каждый вечер нечисть поднимается из бездны, а с восходом солнца снова уходит в нее. Как прилив и отлив, в соответствии с фазами Луны. А в полнолуние наблюдается самое сильное оживление монстров. Отсюда в народе родилась поговорка: Луна округлилась, нечисть появилась. – Сестра Вермильона инстинктивно понизила голос. – В прошлом далекая луна влияла на упырей, и их появление можно было предсказать. Даже существовали альманахи! Теперь подземная луна, похоже, управляет ими каким-то совершенно непонятным для нас образом. Возможно, Дама Чудес – виртуозный алхимик… А может, она и есть настоящая богиня Эката. Боюсь, что прилив, которым повелительница угрожает Парижу в Ночь Тьмы, уничтожит все на своем пути.

Последние ступеньки мы преодолели в полном молчании, представив апокалиптический образ Парижа, затопленного мерзостью.

Зимний дневной свет снаружи показался более безжизненным, чем раньше. На сером небе солнце постепенно исчезало, превращаясь в точку. Словно угасало пламя свечи.

Сестра Вермильона повернула к нам усталое лицо:

– Четверть королевства уже три столетия подряд выплачивает десятину крови, и это цена, которую мы привыкли платить. Но новый налог для смертных, введенный ночными мерзостями, невыносим. Повелительница упырей не остановится, пока не получит корону, которую Нетленный вряд ли когда-нибудь ей вручит. Жители Парижа не смогут выжить, поддерживая и Короля Тьмы, и Даму Чудес. Один из них должен исчезнуть.

Быстро, как вспышка, Сурадж откинул полы накидки и вынул свой знаменитый кинжал с двумя лезвиями.

– Не кощунствуйте, сестра! – прорычал он. – Не забывайте, что перед вами оруженосцы Людовика Нетленного, представителя Тьмы на Земле, монарха по абсолютному праву, помазанного гематическим Факультетом, от которого вы зависите!

Монахиня задумчиво оглядела юношу обведенными темными кругами глазами, которые видели немало страданий, как и немало проявлений доброты.

– Не забываю об этом и остаюсь самой покорной слугой Нетленного, – прошептала она. – Однако если люди начнут умирать и исчезать, чем будут питаться вампиры? Судя по тому, как развиваются события, Король, хотя и помазанник Факультета, возглавит мертвый город.

Сурадж убрал оружие.

– Правление Дамы близится к концу. Обещаю, что до захода солнца 21 декабря от нее не останется и следа.

Твердо и решительно юноша поднял подбородок, воплотив образ всепоглощающего долга, о котором говорил вчера Монфокону.

– В своих памфлетах ренегата угрожает Королю затмением. Но это явление временное. Солнце в конце концов возвратится на Землю, отправив в небытие холодную звезду, которая скрыла его лишь на короткое время.

Натянув ловким движением глубокий капюшон на тюрбан, оруженосец повел нас к выходу.

8. Кладбище Невинных[31]

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «ЖЕЛТЫЙ КОТ» не производил приятного впечатления. Полуразвалившийся дом в конце темного тупика.

Сурадж провел нас через лабиринт улочек, которые изобиловали тавернами и притонами – местами разврата, куда студенты Сорбонны приходили после занятий. Квартал Кровавого Мишеля напоминал человеческий муравейник, где обитали пьяная молодежь, нищие и проститутки. Среди пестрой толпы затеряться проще простого. С нас взяли оплату за ночлег, не спросив имен: в злачных местах гостям не задают лишних вопросов.

Узкая площадка верхнего этажа вела к трем комнатам на чердаке и была полностью в нашем распоряжении. Там, скрытые от посторонних глаз, мы наконец-то сбросили капюшоны. Сурадж попросил слугу оставить еду за дверью, чтобы позже заморить червячка.

– Из чего этот бульон? – скривилась Эленаис. – От одного запаха меня выворачивает.

Зачерпнув, она приподняла ложку жирной похлебки, наблюдая, как за ней потянулись нити пахучего поджаренного сыра. Со дна плошки она выловила склизкий шар.

– Фу, похоже на глаз упыря, – поморщилась девушка, опуская шар обратно.

– Это лук, жаренный в масле. Луковый суп – типично парижское блюдо, придуманное для грузчиков в Ле-Аль. Суп поддерживает организм в течение нескольких часов и помогает противостоять холоду, – попытался убедить ее Сурадж.

Едва слушая, Эленаис брезгливо, кончиками пальцев взяла кусок хлеба.

– Черствый и твердый, как камень! Как это есть?

– Не ты ли предлагала раздавать парижанам хлеб с гравием? – уколола я, устав от ее нытья. – Обмакни ломоть в бульон, и он станет мягче.

Красавица скорчила гримасу:

– Макать хлеб в суп? Фу, манеры простолюдинов!

– Ну и отлично! Поскольку мы хотим, чтобы нас за них принимали.

– Роль, которая подходит тебе идеально. Ты очень правдоподобна в ней.

Сурадж поднял глаза от своей плошки, которую успел наполовину опустошить. Слабый огонь, тлевший в камине с треснутой плиткой, отбрасывал неровный свет на его медное лицо.

– Диана права, нужно поесть, чтобы восстановить силы, прежде чем мы отправимся в «Невинные».

Таков его план. Поскольку мы не знали, где произойдет следующее нападение Дамы Чудес, индиец предложил отправиться туда, где охотился на упырей прошлой весной.

Кладбище Невинных – самое большое в Париже. Сюда чаще всего приходили ночные твари в поисках еды.

– Сегодня полнолуние, – заметил юноша.

– Разве забудешь? – пискнула Эленаис. – До сих пор в ушах стоят крики сумасшедших из хосписа!

– Подходящая ночь для выхода нечисти.

– Если поймаем одного, сможем ли заставить его говорить? – Я раскрошила краюху хлеба в суп.

– К сожалению, нет. Упыри не обладают ни способностью говорить, ни даже интеллектом. Но, возможно, мы сможем получить еще одну подсказку, которая приведет нас ко Двору Чудес.

Я задумалась над его словами, пытаясь представить существ, терроризировавших Париж. Однако у меня не выходило.

– Сурадж, как выглядят упыри?

– Одиозные гибриды. Некоторые ходят на четвереньках, другие – на двух лапах, как люди. Их отвратительные рожи – что-то среднее между звериной мордой и человеческим лицом. Зрение острее, чем у вампиров, и с легкостью пронзает кромешную тьму. Они все разные, но каждый из них – ужасная подделка, оскорбление природы.

Ледяной ветерок пролетел по комнате через чердачное окошко, как будто одного упоминания о монстрах было достаточно, чтобы материализовать холод, сопровождавший любую мерзость.

В памяти всплыли сосуды с обрубленными конечностями из кабинета Монфокона.

– Как коллекция лап Главного Конюшего, – пробормотала я. – Они похожи на уродливые деформированные руки, рожденные непонятным магическим колдовством.

Внезапно как будто со стороны я увидела ничтожные возможности нашего крошечного эскадрона.

– Почему Нетленный считает, что мы сможем одолеть повелительницу? Мы – трое молодых людей, едва повзрослевших, против целой армии мерзостей?

Сурадж впился в меня взглядом. Никогда его темные глаза не смотрели на меня так пристально, почти до боли.

– Кровь! – произнес он глухим голосом. – Вот наш козырь! Глоток Короля, который течет в наших жилах. В войне с упырями, когда придет время, он сыграет решающую роль.

Слова Сураджа звучали в унисон с тем, что говорил Монфокон. Главный Конюший был убежден, что выбор Короля пал на меня, потому что я обладала какой-то сверхъестественной, пока еще неизвестной мне силой и могла одержать вверх над Дамой Чудес.

Я хотела ответить, что не заметила в себе никаких особенностей с тех пор, как глотнула королевской крови, но Эленаис опередила меня, гордо заявив:

– Лично у меня есть еще один актив, который упыри оценят.

Из своей котомки она вытащила большой кусок металла с острыми краями: руку с когтями-крюками.

– Железная перчатка Люкрес! – изумилась я.

Люкрес дю Кревкёр была самым жестоким оруженосцем Короля и кумиром Эленаис. Ее нашли мертвой после подавления заговора де Ля Ронсьера. Из оруженосцев тогда выжил только Сурадж.

– Нетленный вручил мне перчатку, – похвасталась девушка. – Представь себе, Диана, она сделана не из вульгарного железа, а из смертоносного серебра, способного убить монстров!

– Смертоносного серебра? Может, ты имеешь в виду то живительное серебро, которое используют для лечения сифилитиков?

Я прикусила язык, боясь, что выдала себя. Как дочери аптекаря мне было известно медицинское применение живительного серебра. Так называли ртуть. Но как дочь барона я вряд ли должна была иметь представление о подобных низменных вещах.

К счастью, Эленаис не придала моим словам значения, обрадовавшись возможности прочитать мне лекцию, как реванш за те уроки искусства светской беседы в школе, когда я ей утерла нос.

– Ах, так ты еще не все знаешь! Смертоносное серебро – редкий алхимический сплав стали и серебра, созданный Факультетом для ковки самого сильного, самого острого оружия… и самого смертельного!

– Но во всей Магне Вампирии серебро запрещено, – удивилась я. – Вампиры уязвимы перед ним, разве нет?

– Верно, – подтвердил Сурадж. – А также и упыри, как и все создания Тьмы. Лишь немногим смертным позволено использовать серебро и его сплавы: архиатрам, инквизиторам Факультета… и нам, оруженосцам Короля, которым монарх доверил особую миссию.

Сурадж сжал свой кинжал.

– Когда я поступил на службу к Его Величеству, железные лезвия моего халади были заменены на смертоносное серебро. Если бы секрет его изготовления могли передать воинам магараджи Джайпура, то это очень помогло бы им в борьбе с вурдалаками в пустыне Тар…

Глаза Сураджа потемнели. Он впервые упомянул далекую родину. Он, который мало говорил о своем прошлом. Известно только, что юноша прибыл в Версаль в надежде заключить союз с Королем Тьмы и попросить защиты для своего маленького королевства, которому угрожали вурдалаки.

Эти существа считались самыми свирепыми из всех ночных мерзостей. Ни один житель Франции никогда их не видел. На протяжении веков вурдалаки удерживались на восточной границе Магны Вампирии войсками Нетленного, в проклятом регионе, у которого не было другого названия, кроме как Terra Abominanda – Земля Мерзостей.

– Твоя шпага тоже из смертоносного серебра, – заметил Сурадж, выведя меня из задумчивости.

Я перевела взгляд на ремень на спинке стула. К нему были прикреплены два футляра. В одном хранилась шпага с перламутровым эфесом, который я получила в начале службы, в другом – кусок заточенного дерева. Специально для нашей миссии Монфокон вручил каждому оруженосцу кол.

– Наши колья сделаны из яблони, – объяснил Сурадж. – Самой эффективной древесины для того, чтобы мгновенно парализовать бессмертных. Факультет разрешает использовать кол только против незаконных вампиров. Возможно, он пригодится и в борьбе со сторонниками Дамы…

…и против нее самой, как приказал Монфокон! – подумала я, проводя пальцем по острию кола.

От соприкосновения с деревом кольцо с ониксом глухо скрипнуло. Помимо кола и шпаги оно – мое третье секретное оружие, какого не было у товарищей по команде.

Сурадж доедал луковый суп, когда Эленаис положила хрупкую ладонь на его мускулистую руку.

– Сурадж, ты не против, если я воспользуюсь перчаткой Люкрес в бою?

– Нет, а что? – удивился парень.

Девушка взмахнула длинными ресницами, оттенявшими золотистые глаза.

– Ты и Люкрес были очень близки. Если бы заговорщики не убили ее, уверена, Король поженил бы вас в течение года.

Густые брови Сураджа едва заметно вздрогнули. Всем в школе было известно, что Люкрес имела определенные виды на него. Только мы с Наоко знали тайну, скрытую от Эленаис и всего Версаля: страсть жестокой Люкрес к молчаливому воину не была взаимной.

Сердце оруженосца принадлежало другому. Возлюбленному, имя которого он не мог произнести вслух. То была скандальная страсть при Дворе, где царили жесткие правила, где все союзы должны освящаться самим Нетленным, начиная с его оруженосцев. Сурадж из Джайпура питал запретные чувства к Рафаэлю де Монтесуэно.

– Люкрес хотела бы, чтобы ее перчатка приносила пользу, – пробормотал Сурадж, явно желая сменить тему.

– Ты действительно не возражаешь? – не унималась Эленаис.

– Эта рука теперь принадлежит тебе.

– А твоя рука снова свободна, если не ошибаюсь. – Девушка улыбнулась, показав идеально ровные, белоснежные, словно жемчуг, зубы. – Ты заслуживаешь достойную жену, под стать тебе самому.

Я не могла поверить: похоже, выскочка флиртовала! А она из тех девушек, которые всегда добиваются того, чего хотят. Я могла подтвердить, что многие в кулуарах дворца теряли голову от гордой осанки и таинственной ауры индийца. Вероятно, этого было достаточно, чтобы вызвать интерес красавицы. Сурадж привлек ее внимание так же, как блеск бриллиантового ожерелья в витрине ювелирной лавки на мосту Менял. Не говоря уже о том, что юноша приехал из Индии с богатыми дарами магараджа Джайпура, чтобы с роскошью представлять свою страну при французском Дворе.

– Я… э-э-э… Сосредоточимся на задании, которое поручил нам Король, – смутился оруженосец.

Он искоса бросил на меня взгляд, будто боялся, что я проболтаюсь. Я успокоила Сураджа кивком: он в безопасности. Я никогда не выдам его секрет…

…если только он не встанет на моем пути в борьбе за Даму Чудес.

* * *

В сумерках, спрятав лица под капюшонами, мы покинули постоялый двор. Через квартал Кровавого Мишеля мы направились в сторону Сены, пробираясь сквозь толпу простолюдинов, которые спешили вернуться в свои дома до начала комендантского часа. Позади остался Гран Шатле, где Л’Эский, должно быть, уже волновался о судьбе оруженосцев.

Квартал Ле-Аль – район торговцев на правом берегу, такой же суматошный, как и квартал студентов на левом. Проезжая мимо мясных и овощных лавок, мы наблюдали, как продавцы закрывали витрины железными ставнями, чтобы защитить товары от монстров, рыскающих в ночи в поисках жертв.

Когда стало смеркаться, и температура опустилась ниже нуля, я невольно сжалась. Может, на мне и доспехи оруженосца Короля, но я все та же простолюдинка, со страхом ожидающая наступления темноты.

Родители вдолбили мне в голову правила Кодекса Смертных. Не из уважения к повелителям ночи, а чтобы уберечься от их жестокости: вампиры имели право нападать на зевак, имевших несчастье оказаться на улице после захода солнца.

Ignitegium – закон о комендантском часе я хорошо усвоила с детства, вместе с отвратительными историями и наводящими ужас рассказами.

Внезапно на повороте пустынного перекрестка мы увидели маленького уличного певца в лохмотьях и дырявых башмаках. Его чистый тоненький голосок уносился в небесную высь, щеки посинели от холода.

Появилась луна на небе,

Закрывай плотно двери.

Вампиры в ночи гуляют,

Добычу свою поджидают.

Сердце сжалось при виде ребенка, все еще находившегося на улице в этот поздний час, в полной власти кровопийц, о которых сам рассказывал в песенке!

А простофиля какой зазевается,

То со шкурой своей распрощается.

Упыри из логова выползут,

Кости несчастного высосут.

Оставив товарищей, я бросилась к мальчонке:

– Уходи скорее, парнишка!

Огромные глаза на истощенном лице подозрительно зыркнули на меня. Пряча свои под глубоким капюшоном, я вряд ли могла вызывать доверие.

– Тебе некуда пойти? – спросила я как можно мягче.

– Да, мадам. Отец приказал не возвращаться домой, пока не заработаю хотя бы одно су, – отвечал малыш, вытирая сопливый нос рукавом в заплатах.

Картуз у его ног был пуст. Я достала блестящую монету из своей котомки и сунула ее в маленькую замерзшую лапку. От изумления глаза мальчишки почти вывались из орбит.

– Быстрее, беги греться!

Он поднял картуз и дал деру: только его и видели.

– Золотая монета! – воскликнула Эленаис за моей спиной. – Ты с ума сошла?

– Она первой попалась в котомке.

– С таким же успехом могла сбросить капюшон и рассказать ему, кто ты. Раздавая плебеям направо и налево золотые монеты, мы не сможем работать инкогнито.

Не зная, что ответить, я молча прошла вслед за товарищами последние несколько улиц, отделявших нас от Невинных.

Набат зазвучал в тот самый момент, когда мы оказались на огромной площади перед кладбищем, окруженной высокими аркадами. Любопытно, что весь ансамбль был приподнят на несколько метров над улицами.

– Еще одна парижская гора, как Монмартр или Парнас? – поинтересовалась Эленаис.

– Если бы, – ответил Сурадж. – Миллионы умерших хоронили здесь на протяжении веков. Постепенно их останки вздули землю до предела. Так, что она растрескалась, и кости хлынули рекой в соседние дома. Переполненность кладбища привела к возникновению катакомб. Ну а после их сменили массовые захоронения в пригородах.

Я содрогнулась от ужаса, впервые осознав истинную природу Парижа: небольшое количество живых ходило по поверхности земли, хоронившей бесчисленные пласты мертвых.

Сурадж открыл решетчатые ворота кладбища, которые выходили на крутой склон.

– Сейчас в Невинных предают земле только богатых буржуа, в нишах, укрепленных строительным раствором, – объяснил он, указывая на аркады, окружавшие насыпь. – Но земля по-прежнему напичкана костями сотен поколений парижан. Эта манна продолжает привлекать упырей и по сей день.

На вершине склона в нос ударил стойкий запах гумуса, подпитываемый многовековым разложением трупов. Само кладбище выглядело как огромная, безмолвная пустошь, которую освещал бледный луч полной луны. Единственный источник света придавал стелам, заросшим колючими кустарниками и папоротниками, призрачный вид. Кресты на надгробиях систематически срывались в течение трехсот лет с тех пор, как гематический Факультет был возведен в ранг государственной религией.

Тут и там между гробницами стояли памятники: невысокие башенки, полностью обнесенные стеной, без окон и дверей.

– Что это? – едва слышно спросила я. – Оссуарии?[32]

– Нет, – ответил Сурадж, – реклузуары[33].

Пар из его рта усиливал впечатление нереальности. Во мраке высокая фигура юноши в капюшоне была похожа на саму Смерть.

– Пережиток Средневековья, – продолжал Сурадж. – В те времена кающихся грешников обоих полов запирали в подобных местах, чтобы те искупили грехи и вознеслись на Небеса. Сегодня нет священников, которые благословили бы это добровольное заточение… и кто знает, существуют ли Небеса на самом деле?

Сурадж больше ничего не добавил. Все догмы древних религий были запрещены Факультетом. Нельзя было говорить о загробной жизни смертных. Согласно убеждениям архиатров, только у вампиров имелась привилегия вечного существования после трансмутации.

– Что теперь? – Эленаис нетерпеливо щелкала металлическими суставами железной перчатки.

Сурадж снял с пояса кинжал халади.

– Без магии и приказов Дамы упыри не станут собираться в стаи. В поисках останков они прибудут сюда тайно, по одному. Нам нужно разделиться, чтобы поймать их. Тот, кто первым заметит упыря, криком предупреждает остальных. Напрягите слух: вы услышите их прежде, чем увидите.

Когда Сурадж и Эленаис ушли, я вынула шпагу из ножен – оружие, с которым научилась обращаться совсем недавно, во время занятий боевыми искусствами с шевалье де Сен-Лу. В родных лесах Оверня я привыкла охотиться с рогатиной… но сомневаюсь – будет ли достаточно простого булыжника, чтобы убить монстра.

Сжимая перламутровый эфес, я медленно брела между бледными каменными надгробиями, освещенными луной, с выцветшими, истертыми от времени надписями.

За мрачными аркадами, черными, как бездна, слышалась жизнь: запирание дверей, хлопанье ставней. Иногда вдалеке раздавался приглушенный крик – несчастный бродяга пал жертвой клыков рано вышедшего на охоту вампира.

Совсем рядом я ощущала дыхание ночного бриза в папоротниках, шуршание грызунов в кустах, хлопанье крыльев совы. По сравнению с вечным молчанием мертвых суета живых казалась ничтожной.

Но даже старательно напрягая слух, я не могла уловить ни звуков когтей, рывших землю, ни хруста костей в зубах упырей.

Появятся ли они сегодня?

Или по приказу своей госпожи они опустошают квартал на другом конце Парижа? Устраивают резню, о которой станет известно только завтра на рассвете?

Резкий свист раздался за моим плечом. Я испуганно подскочила, взмахнув шпагой. Сердце сжалось от страха. Однако за спиной никого не оказалось. Ничего, кроме густой темноты, неподвижных могил и темного очертания реклузуара в нескольких шагах от меня.

– Пс-с!

Реклузуар! Похоже, именно оттуда доносился звук! Я только собралась закричать, чтобы предупредить оруженосцев об обнаруженном упыре, как бормотание, донесшееся из башенки, остановило меня:

– Пс-с! Сюда! Подай заблудшей душе!

Приглядевшись, я заметила расщелину между кирпичами – узкое отверстие высотой около пятнадцати сантиметров, через которое доносился замогильный голос.

– Пришедший навестить мертвых, подойди ближе к фенестрелле[34], – нараспев продолжал голос.

– Мертвые не разговаривают, – прошептала я.

Послышался скрежет, похожий на сухой звук кирпича. Я не сразу поняла, что это смех.

– Мертвые. Я умер наполовину. Вторая половина моих старых костей еще жива и просит питания. Так подай мне милостыню, говорю!

Я с опаской приблизилась к башенке. Она была меньше двух метров в диаметре. Неужели человек может выжить в таком узком пространстве?

Сурадж говорил, что реклузуары появились еще в Средние века. Я думала, что с тех пор их забросили, однако этот кающийся грешник был заперт внутри.

– Кто вы? – все так же шепотом спросила я.

– Милостыня! – требовательно проквакал голос. – Гуляешь так поздно в Невинных, после комендантского часа… Значит, ты не простолюдинка, а знатная дама с набитыми карманами.

Я порылась в котомке и вынула монетку: на сей раз медный су. Когда собиралась бросить ее в фенестреллу, голос сказал:

– Думаешь, стану грызть металл? Хочешь, чтобы мои последние, старые и гнилые зубы сломались? Дай мне лучше поесть!

Я снова заглянула в сумку и достала один из двух ломтей хлеба, что приберегла на дорогу.

– Только хлеб не очень свежий… – начала я.

Не успела и глазом моргнуть, как худая, с непомерно длинными ногтями рука, неожиданно выскочив из отверстия, ловко вырвала у меня кусок хлеба и исчезла, затаившись за стеной, как мурена[35] за камнем.

Послышались громкое чавканье и приглушенные ругательства:

– Ай!.. Мои бедные зубы!.. Хлеб твердый, как задница горгульи!

Я подождала, пока прекратятся жалобы, чтобы повторить вопрос:

– Кто вы? Как ваше имя?

– Имя? Я оставил его, как и все имущество. Давным-давно. Жан или Жак? Может быть, Жюль? Я не знаю… Око Невинных: так меня теперь именуют. Потому что я никогда его не закрываю. Я наблюдаю за всем. За всем, слышишь!

– Но… как давно вы здесь заперты?

– Этого тоже не могу вспомнить!

Тщетно я пыталась заглянуть в темноту фенестреллы. Затворник мог видеть меня, залитую лунным светом, однако сам оставался невидимым.

– Хватит вопросов обо мне! – раздраженно произнес он. – Обычно у тех, кто приходит сюда, много вопросов о себе самих.

– Что вы хотите сказать?

– Око Невинных видит не только дорожки кладбища, но и дороги будущего.

Часть меня хотела прекратить дискуссию. Очевидно, за время длительного заточения отшельник потерял не только разум, но и память. Ночь уже давно сомкнула объятия надо мной и этим странным существом. Я поискала в темноте фигуры Сураджа и Эленаис. Несмотря на дурное предчувствие, что-то заставило меня остаться:

– Если, по вашим словам, вы видите все, что здесь происходит, значит должны знать, что творят упыри, верно?

– Тьма хранит меня от их грязных лап! В реклузуаре я в безопасности.

– Может, у вас есть какая-то информация о Даме Чудес?

Око Невинных внезапно умолк, замкнулся в молчании, таком же незыблемом, как его тюрьма.

– Скажите, – настаивала я, подойдя к окну. – Говорите без страха.

Я достала второй ломоть хлеба и помахала им перед отверстием.

– Если расскажете все, что знаете, то получите это… О!

Быстрее вспышки молнии рука вновь выстрелила из логова. Не для того, чтобы вырвать еду, а чтобы схватить мое запястье. Никогда бы не заподозрила в тщедушном теле затворника силу, с легкостью засасывавшую меня внутрь башенки.

– Отпустите! – закричала я, напуганная до смерти. – Приказываю отпустить меня!

Хватка отшельника была крепкой.

– Твоя рука… – проквакал он. – На ней линии необыкновенной судьбы!

– Что? – пискнула я.

Тонкий ноготь отшельника прочертил бороздки на моей ладони…

– Линия жизни полна сюрпризов, – пробормотал он. – И линия смерти тоже.

– Линия смерти? О чем вы говорите? Это вы встретите ее сейчас, если не отпустите меня. Смерть, которая уже наполовину забрала вас!

Свободной рукой я вынула шпагу и воткнула острие в фенестреллу, желая лишь напугать затворника.

Это сработало: он выпустил мою ладонь…

…но только для того, чтобы схватить клинок и вырвать его из моей руки.

Застигнутая врасплох, я позволила рукояти выскользнуть. Шпага исчезла в отверстии, как длинная стрекоза, проглоченная жабой.

– Дай мне руку! – пролаял отшельник. – Я прочитаю будущее! Я покажу то, чего ты не хочешь видеть, и расскажу то, чего не хочешь слышать!

Меня охватила звериная, суеверная паника. Я допустила ошибку, послушав этого безумца, и теперь инстинкт умолял спасаться, бежать, пока его злые слова не отравили мой мозг.

– Смерть, чернота и горе, – заливался он жутким, гортанным кваканьем.

Я отскочила как можно дальше от этих отвратительных отрыжек.

– Гибель!

Я перепрыгнула через сплетенные клубки корней.

– Траур!

Я мчалась, петляя между расколотыми надгробиями.

– …и… му… ки!

В конце концов проклятия растворились в ночи и исчезли, заглушаемые моим собственным, сбившимся дыханием. Я прислонилась к надгробной колонне, чтобы перевести дух, выдыхая небольшие струйки пара и массируя больное запястье.

Где сейчас мои товарищи? Облако, проплывшее перед полной луной, погрузило кладбище в кромешную тьму.

– Сурадж?.. Эленаис?

Я шагнула на ощупь, опираясь на ледяные стелы.

Где выход?

Внезапно меня охватило головокружительное ощущение дежавю: я уже это где-то видела, слышала… представляла.

Вздохи губчатой земли под ногами – это вздохи из моего кошмара! Холодное, склизкое прикосновение камней под пальцами – точно такие же ощущала во сне!

Облака, заслонившие небо, внезапно разорвались, чтобы пролиться дождем бледных струек света на ближайшую могилу, выпотрошенную, изрыгнувшую обломки костей. Среди останков скрючилось существо.

Упырь.

Луна высветила его тощие конечности, торчащие ребра, сгорбленный хребет с острыми позвонками. Когти, утопленные в разлагавшуюся землю, казались непропорционально большими, как будто росли в десять раз быстрее, чем хилое тело. Но больше всего завораживали глаза: два огромных молочно-белых шара без зрачков. Глаза – никтолопы, как объяснял Сурадж, способные пронзить самую непроглядную мглу.

Я автоматически потянулась к поясу, нащупывая эфес несуществующей шпаги. Таким же движением упырь тронул свои бедра, запуская уродливую игру мышц и сухожилий под голой, омерзительно блестящей кожей.

Я потеряла оружие в реклузуаре, а эта тварь уже неслась на меня, не давая шанса вытащить кол! Ее скверное дыхание, отягощенное зловонием мрачного ужина, воспалило мое обоняние. Я рефлекторно скрестила руки, чтобы защититься.

Если кровь Нетленного и наделила меня какими-либо сверхъестественными способностями, то хорошо бы им сейчас проявиться. Однако ничего не происходило. Напротив: ослабевшие мышцы дрожали. Времени открутить оникс и выпустить Эссенцию Дневного Света не оставалось.

В нескольких сантиметрах от моего лба щелкнула челюсть упыря, показав два ряда анархических клыков на морде, представлявшей собой жуткий компромисс между человеком и животным.

– Помогите! – завыла я, задыхаясь от ядовитого смрада.

Мерзость излучала холодную ауру – знаковую подпись Тьмы.

Но было нечто еще, смертельно леденящее душу. Воспоминание о заключительной сцене этого противостояния: мой белевший среди камней труп с перерезанным горлом!

Когти упыря нацелились на мою пульсирующую сонную артерию.

Кошмар сбывался.

Опьяненная от ужаса, страха и отвращения, я постепенно теряла силы, покорившись неизбежному. Руки безжизненно повисли.

Все кончено.

Безымянная боль пронзила сердце.

Серебряная вспышка рассекла ночь.

Через миг все исчезло.

9. Арканы

Я ОТКРЫЛА ГЛАЗА В ПОТЕМКАХ и обнаружила, что лежу вытянувшись, словно парализованная.

По мере оживания нервных окончаний в теле я чувствовала неровную, каменистую землю кладбища, впившуюся в позвонки…

…боль от царапины, которая холодила шею.

– Она очнулась, – прозвучал голос.

Я медленно повернула голову. Эленаис склонилась надо мной. Ее длинные каштановые локоны-змейки упали на мое лицо.

– Уп… упырь, – прошептала я, преодолевая боль в пересохшем горле. – Берегитесь упыря!

– Он больше никого не побеспокоит.

В поле моего зрения появилось второе лицо: Сурадж.

– Эленаис убила монстра как раз перед тем, как он собирался прикончить тебя.

Воспоминания постепенно возвращались: лунный свет, упырь, его смертельные объятия. Когти, впившиеся в основание шеи. Молния, разорвавшая ночь.

Только то была не молния, нет, а серебряная перчатка Эленаис.

– Ты спишь уже два дня, – сказал Сурадж.

Два… дня?

Постепенно я осознала: безлунная, беззвездная ночь надо мной – это не небо. Это потолок, покрытый копотью тысяч свечей, горевших здесь на протяжении многих лет. А неровная поверхность под моей спиной не земля кладбища, а старый матрас с торчавшими из него пружинами. «Невинные» уступили место темной комнате с задернутыми шторами.

– Мы принесли тебя на постоялый двор «Желтого Кота», – продолжал Сурадж. – В первые двадцать четыре часа тебя сильно лихорадило. Мы даже потеряли надежду. Но теперь тебе значительно лучше.

Взяв прохладный компресс из миски у моего изголовья, он положил его на лоб с деликатностью, которую я не ожидала от сурового воина.

– Помнишь, что говорила сестра Вермильона? Большинство жертв упырей умирают в течение суток после царапин. Ты, как видишь, выжила.

Я прижалась щекой к пропитанной потом подушке, чтобы посмотреть на Эленаис.

– Спасибо… – прошептала я.

Никогда не думала, что мне придется благодарить ее.

Она пожала плечами:

– Скажи спасибо королевской крови! Благодаря ей ты до сих пор жива.

– Эленаис была права, утверждая, что «Глоток» развил в ней сверхъестественную скорость. А тебя, как мне кажется, он одарил повышенной сопротивляемостью… немного похожей на мою.

Сурадж закатил рукава рубашки. Его предплечья пестрели мелкими шрамами – свидетельствами сражений с мерзостями. Кровь Нетленного магическим образом залечила все раны.

– Вот почему Король прошлой весной отправил меня сражаться с упырями. Его кровь повышает жизненную силу всех оруженосцев, но мне она подарила способность к великолепной и стремительной регенерации. Таков мой темный дар. Возможно, это касается и тебя. Хотя моя слабость после царапин упырей никогда не длилась больше часа. И раны заживали быстро.

Еле двигая рукой, я потянулась к шее, пульсировавшей от боли. Пальцы наткнулись на толстую повязку. Эленаис язвительно хохотнула, звякнув платиновым браслетом.

– Под грозной внешностью скрывается маленький хлюпик, не правда ли, маленькая мышь? – насмешливо пропела она, подчеркнув слово «маленькая». – Королю пора понять: не такая уж ты и особенная, и не заслуживаешь главного места в его сердце. Окажи любезность и скажи суверену, что это я спасла шкуру его маленькой фаворитки.

Я кивнула. Иллюзий не было: Эленаис пришла на помощь только для того, чтобы обеспечить себе продвижение при Дворе. Да, на нее это очень похоже.

– Не такой уж я и хлюпик, как ты думаешь. Мне уже лучше. Вернемся к поискам повелительницы.

Я попыталась сесть, однако слабые мышцы не подчинились, вынудив меня тяжело рухнуть на матрас, который недовольно скрипнул.

– Тебе нужно выздороветь, – строго заметил Сурадж. – Оставайся в постели. На прикроватной тумбочке бульон. Старайся не привлекать внимание. Хозяин постоялого двора не знает о происшествии, и для него ты просто заезжий гость.

– А вы? – простонала я, злясь на тело за то, что оно подводило меня, когда я так в нем нуждалась.

– Вчера вечером на севере Парижа на бульваре Клиши произошло новое нападение Дамы. Мы с Эленаис проведем расследование. А ты отдыхай. Выпей бульон, пока он еще теплый. Мы вернемся до наступления ночи.

С этими словами оба оруженосца покинули комнату, закрыв дверь на два оборота. Их шаги, удаляясь, постепенно стихали на лестнице.

Я осталась одна и взаперти.

* * *

В замкнутом пространстве время ползло мучительно медленно. Обессиленное тело, прикованное к постели, мокло в простынях. Зато ничто не мешало мыслям нестись за вихрем тревожных вопросов.

Что, если Эленаис и Сурадж найдут Даму Чудес раньше меня?

Что, если они отдадут ее в руки Короля Тьмы?

Что, если он захватит армию упырей?

У меня появился тик Монфокона, который, когда был чем-то озабочен, имел привычку теребить многочисленные кольца на пальцах. Я без конца крутила кольцо с ониксом, вспоминая наставления Главного Конюшего:

«Ты должна опередить королевские войска, Жанна, и найти Даму первой».

«Ты должна уничтожить ее, прежде чем она откроет Нетленному свой дьявольский секрет. От этого зависит будущее Фронды!»

Перед глазами всплыла тварь, напавшая на меня в Невинных. Огромные, белые шары глаз и острые клыки прекрасно отпечатались в памяти, но все остальное промелькнуло, оставив лишь обрывки воспоминаний. Морда упыря напоминала безволосую гиену, отвратительно голую. Дряблые отвислые губы… Прозрачные, заостренные уши на лысом черепе… А нос был человеческим. Точнее, он был усечен, как у скелета человека.

Я дрожала под простынями. Ужас воспоминаний смешался с затхлым запахом лихорадки.

Два дня назад я столкнулась с монстром и чуть не умерла. Прошлой ночью целый легион нечисти напал на другой квартал Парижа.

Как несчастным простолюдинам одолеть сотню тварей, когда одна из них с легкостью ранила оруженосца?

Я чувствовала слабость и одиночество… Отсутствие родных тяготило меня как никогда.

Ах, я бы все отдала, не задумываясь, чтобы снова обнять Бастьяна. Мы любили проводить время, мечтая о заморских странах. Он трепал мои седые волосы, называл лаской.

Забота отца вмиг подняла бы меня на ноги после болезни.

Старший брат, строгий Валер, несомненно, отругал бы за беспечность. Но я подшутила бы над ним, а он, не выдержав, улыбнулся бы в ответ.

А мама… Никогда еще я так не нуждалась в ее мудрых советах. Что бы она сделала на моем месте?

Я вспомнила странное видение в усыпальнице Короля, в ту ночь, когда убила Тристана и сорвала заговор. В той комнате вне времени мама была живой. Я находилась дома на Крысином Холме и в то же время как будто в другом месте, где свет ярче, а воздух, словно очищенный от Тьмы, легче… Конечно, то был лишь сон, мираж. Ибо Тьма повсюду.

С тяжелым сердцем я потянулась к карману рубахи, чтобы прижать мамины часы, но пальцы нащупали пустоту. Ах да, я же отдала их Орфео. На сердце потеплело при воспоминаниях о великодушном живом мертвеце, о его бледной улыбке. На глазах навернулись слезы.

Мне не хватало Наоко. До встречи с ней я не знала, кто это – настоящий друг. Я жила в коконе семьи, которая была для меня всем. Только теперь я поняла, что скучаю по верной подруге, с которой я могла говорить, не таясь, не скрывая своих сомнений, страхов и ошибок.

Стало горько от того, что я застряла в этом неизвестном городе, на чердаке, сраженная болезнью и миссией, которая мне не по силам, в окружении товарищей по команде, которым вынуждена постоянно лгать.

Уже стемнело, когда они наконец вернулись.

– Какие новости? – поинтересовалась я.

– Никаких, – буркнула Эленаис. – Только руины и рыдающие бедняки. Упыри опустошили все, что могли. Бульвар Клиши выглядит страшнее, чем Парнас.

Она достала из котомки печатный журнал.

– По дороге купила последний номер «Меркюр Галан»[36], чтобы немного отвлечься.

Девушка опустилась на стул и погрузилась в страницы популярного издания среди придворных, которые с нетерпением ждали гравюры модных туалетов и последние пикантные сплетни.

– Боюсь, эти убийства – предвестники Ночи Тьмы, – мрачно заметил Сурадж. – Сегодня 3 декабря. Осталось всего восемнадцать дней.

– За восемнадцать дней мы успеем найти Даму! – с энтузиазмом воскликнула я, от чего засаднило в горле.

– Успокойся. Ты еще далека от выздоровления. Нет уверенности, что Король будет ждать восемнадцать дней, прежде чем лишит Париж продовольствия.

– Чт… Что? – Я с трудом перевела дыхание.

– Из Версаля прилетел почтовый ворон. Нетленный воспринял нападение на бульваре Клиши как личное оскорбление. Упыри крадут его зерно, поэтому суверен угрожает перекрыть поставки продуктов в столицу, пока Дама не будет схвачена.

Не знаю, что потрясло больше – жестокость Короля или факт его прямого общения с Сураджем. Однако ничто не удивляло меня. Монарх – макиавеллист, сидящий триста лет на троне. Он сметет все, что угрожает ему и его власти. С одной стороны, он приказал Мелаку найти ренегату. С другой, отправил с той же миссией оруженосцев в Париж.

Суверен поддерживал связь с одним из нас, держа остальных в неведении.

Я вспомнила, как Эленаис назвала меня маленькой фавориткой… Мы с ней – новички при Дворе, в то время как Сурадж уже больше года служил Королю.

– Если поставки зерна прекратятся с началом зимы, это будет гекатомба, – прошептала я. – Первыми погибнут дети, больные и старики. Король… Король не может так поступить.

– Король поступает так, как считает нужным, – возразил Сурадж.

Лицо его оставалось непроницаемым, как плотно закрытая дверь в нашу коморку.

– Мы должны подчиниться, каково бы ни было решение монарха. В том же письме он сообщил о грандиозном бале в Лувре 20 декабря.

Эленаис тут же оторвалась от журнала.

– Бал? – радостно улыбнулась девушка, сверкнув очаровательными ямочками на щеках. – Какая замечательная новость! Но ведь это в канун Ночи Тьмы?

– Так и есть. Как и в предыдущие годы торжественная литургия состоится в Королевской часовне Версальского замка. Пышный праздник в ночь перед зимним солнцестоянием продемонстрирует, что Даму Чудес никто не боится. Приглашен весь Двор, включая нас.

Тот ли передо мной юноша, который утешал матушку Мао? Неужели из-за преданности монарху можно так легко забыть о гуманности?

– Ты готов веселиться в то время, когда люди голодают? – собравшись с силами, выкрикнула я. – А как насчет муки́, которую обещал жителям Парнаса?

– Мука принадлежит Нетленному, как и парижане… Как и мы, Диана.

Скорбная морщинка легла на его гладком лбу под тюрбаном цвета охры. Черные брови нахмурились, глаза потускнели от усталости и разочарования. У сурового индийца имелись ответы на все вопросы, однако на деле он был так же беспомощен, как и я.

Расследование зашло в тупик. Мой план положиться на сотоварищей, чтобы найти повелительницу, не сработал.

Я должна начать поиски сама. Но сначала необходимо избавиться от этой проклятой слабости, которая приковала меня к постели!

* * *

Время продолжало нудно ползти, пока тело боролось с ядом.

Никогда в жизни я столько не спала. Ночи не приносили отдыха. Каждое утро я просыпалась незадолго до полудня, измотанная, будто пробежала лье. Днем долгими часами пыталась восстановить работу мышц. Простыни будто нарочно наливались свинцом, когда я поднимала их. Три простых шага вокруг кровати давались с трудом. Я возвращалась в постель, задыхаясь. Ноги сводило судорогой.

По вечерам Сурадж и Эленаис возвращались ни с чем. Перекусив, снова отправлялись в путь, в надежде найти Двор Чудес. Каждую ночь они прочесывали пустынные улицы, слишком поздно узнавая об атаках нечисти в других кварталах города. Париж был настолько огромен, так перенасыщен улочками, что предсказать, куда враг нанесет следующий удар, не представлялось возможным.

Юноша официально запретил мне выходить с ними, аргументируя тем, что я еще нездорова.

– Чувствую себя намного лучше, – объявила я утром восьмого дня. – Позвольте сегодня вечером присоединиться к вам.

Сурадж оглядел меня с головы до ног.

– Ты все еще бледна.

– От того, что заперта в этой чертовой комнате! Мне душно!

– У тебя нет шпаги, чтобы защищаться. Ты потеряла свою на кладбище Невинных. Мы купим тебе другую сегодня в городе, а завтра посмотрим, в состоянии ли ты ею воспользоваться.

Он повернулся к Эленаис:

– Пока мы здесь, могла бы ты и для Дианы выбрать платье для бала?

Девушка состроила недовольную гримасу:

– Если бы кто-то сказал мне, что однажды я буду делать покупки для Гастефриш!

Разглядывая меня, закутанную в скомканных, грязных простынях, которые давно не менялись, она на глаз определила размер. Ее взгляд задержался на моих спутанных, серебристых волосах и грубом кольце с ониксом.

– Твой любимый цвет? Тускло-серый, верно? Ну, можешь не отвечать, посмотрю, что сумею найти. И не гарантирую, что это будет последним писком от «Меркюр Галан».

Снова оруженосцы покинули меня, чтобы отправиться в очередной отдаленный квартал Парижа.

Я соврала товарищам, сказав, что потеряла шпагу из смертоносного серебра в схватке с упырем, умолчав, что оружие осталось в фенестрелле реклузуара. И о странном безумце – Оке Невинных я тоже промолчала. Произошедшее на кладбище было настолько абсурдным и даже пугающим, что не стоило говорить об этом.

«Дай мне руку! – кричал заживо замурованный в каменной гробнице. – Я прочитаю будущее! Я покажу то, чего не хочешь видеть, и расскажу то, чего не хочешь слышать!»

В тот момент слова его вызвали ужас и панику. Теперь же, спустя время, меня распирало любопытство. Может, в них скрывался смысл? Может, этот несчастный действительно расшифровал мое будущее, как утверждал?

Поиски Дамы приводили в тупик. Я нуждалась в какой-нибудь подсказке, знаке или оракуле. Пришло время покинуть камеру. Я должна вернуться на кладбище Невинных и найти предсказателя. Потому что это единственный выход, каким бы безумным он ни был.

* * *

Днем ограда, окружавшая кладбище, казалась меньше, чем ночью, когда тени удлиняли расстояния и искажали перспективы. Площадь была оживлена многолюдьем зевак и бродячих торговцев.

В длинном плаще с капюшоном и в кожаных ботинках я легко смешалась с толпой. Побег с постоялого двора усложнила дверь, запертая снаружи. Поэтому пришлось выбираться через окно заднего двора. Еще учась в школе «Гранд Экюри», я частенько передвигалась по крышам. Но ослабленное ядом тело не обладало прежней ловкостью. Я чуть не сломала шею, спускаясь по водосточной трубе.

– Купи оберег от Дамы Чудес, друг! – кричал уличный продавец, приняв меня за мужчину. – Только десять лиардов[37] медью, чтобы защитить дом и жизнь!

– Настоящий лунный жемчуг, – уверял он, беззубо улыбаясь и размахивая ожерельем. – Прибей их на дверь, и упыри обойдут твой дом стороной!

«Лунный жемчуг» оказался обыкновенным брелоком, состоявшим из трех камней разной формы, собранных на берегу Сены и грубо обмотанных пенькой.

– Подходите, разбирайте! На всех не хватит! – настаивал торговец.

Горожане стекались сюда толпами, чтобы купить амулеты у шарлатанов, которыми кишело кладбище. Отчаявшись, мужчины и женщины готовы были поверить во что угодно, лишь бы защитить свои семьи. Потрясенные кровавой бойней, устроенной Дамой Чудес, они не подозревали, что Нетленный вот-вот перекроет им поставку продовольствия…

Я поспешила мимо лавочника к кладбищу.

Дневной свет лишил зрелище ночной мистики, сделав его жалким, непримечательным. Надгробия выглядели, как старые пни, беспорядочно посаженные, как и где придется. Истерзанная земля была не в состоянии родить ни травинки. Копаная и перекопаная тысячу раз, она задыхалась, снова и снова принимая умерших.

Со времени последнего визита ее успела накрыть ледяная пленка. Пока я отлеживалась на постоялом дворе, пришла зима, стремительно захватив город в свои мерзлые лапы.

Я шла к реклузуару, поеживаясь от созерцания мрачного пейзажа. Лед хрустел под ногами.

Перед фенестреллой выстроилась длинная, дрожавшая от страха очередь. Одни ожидавшие были в лохмотьях, другие – в буржуазных платьях. Люди, в поисках любой надежды, чтобы выжить, пришли послушать предсказателя.

Толпа была огромной. Скорее всего моя очередь подойдет только к ночи, когда Сурадж и Эленаис вернутся на постоялый двор!

Пока я ломала голову как быть, громко проквакал голос. Тот самый, который восемь ночей назад обещал мне черноту и горе.

– На сегодня кончено! – прокричал из фенестреллы Око Невинных.

Поднялся недовольный ропот, но предсказатель повысил голос:

– Кончено, я сказал! Чувствую, как злые духи поднимаются из недр кладбища, чтобы полакомиться вашими башмаками. У тех, кто останется здесь, отсохнут ноги и заледенеют кишки. Я вижу!

Этих слов было достаточно, чтобы в доли секунды рассеять толпу. Все бросились к ближайшим выходам.

Я, которая верила в злых духов не больше, чем в лунное ожерелье уличного торговца, приблизилась к фенестрелле.

– Я приходила на кладбище неделю назад… ночью…

– Помню, маленькая бесовка, – прервал меня замурованный заживо. – Узнал тебя по накидке. Видел, как ты пристроилась в конец очереди. Ты думаешь, зачем я придумал страшилку об отсохших ногах? Зачем разогнал глупцов?

– Потому что хотите помочь? – наивно предположила я, тронутая неожиданным вниманием.

– Потому что после твоего посещения меня одолевают муки, злодейка! Потому что я потерял сон! Потому что мне не терпится посмотреть продолжение линий на твоей ладони.

Я опустила руку в котомку, пряча ладонь, на которой, по словам прорицателя, было написано страшное. Достала небольшой сверток, после чего быстро сунула его в отверстие.

– Свежие булочки. Купила по дороге. Вы не рискуете поломать зубы, как в прошлый раз.

Мое подношение молниеносно исчезло без слов благодарности.

– Вы говорили, что люди приходят с вопросами, – прошептала я. – У меня они тоже есть. Я покажу ладонь. Обещайте не хватать ее так больно, как в прошлый раз… и ответить на мои вопросы.

– Ладони недостаточно, чтобы получить ответ на мои или на твои вопросы, бесстыдница. То, что я увидел, требует иных инструментов. Хиромантия, кофейная гуща и другие примитивные гадания, к которым я обычно прибегаю, бессильны. Нам нужно спросить арканы.

– Арканы?

Вместо ответа из фенестреллы выскочила деревянная дощечка, создав своего рода импровизированный столик между мной и замурованным заживо. Его руки показались в отверстии. При свете дня они выглядели совсем старыми. Кожа настолько истончилась, что проступали кости. Это были руки скелета. Длинные, желтые ногти так давно не стриглись, что на больших пальцах загибались вверх.

С содроганием я вспомнила, как при первой нашей встрече старец притворился полумертвым…

Костлявые пальцы разложили колоду на деревянном столике. Большие карты с черными рубашками, на которых был выгравирован затейливый орнамент, совсем не походили на те, с которыми я убивала время долгими зимними вечерами на Крысином Холме, играя с братьями в брелан.

То ли от вида пожелтевших карт, то ли от невылеченной до конца лихорадки, меня вдруг затрясло так сильно, что мелко застучали зубы.

– Арканы, клинки… Карты Запретного Таро имеют много имен, – прошептал предсказатель. – Подойди ближе и спрячь столик в тени своего плаща. Никто, кроме тебя, не должен видеть колоду.

Я оглянулась через плечо: вокруг было пустынно.

– Здесь никого нет.

– Подойди, говорю! На каком еще языке повторить? На арамейском? – раздраженно проворчал он. – Я тебя не съем: ты слишком жесткая для тех немногих уцелевших пеньков, что у меня остались.

Из фенестреллы донесся смешок.

– Я прошу подойти ближе для того, чтобы спрятать драгоценное Запретное Таро, моего дорогого друга. Я ушел в затворничество вместе с ним. Никто не знает, что он у меня есть. За всю жизнь я не исчерпал его смысла, ибо в нем содержится больше знаний, чем во всех книгах мира вместе взятых.

В речах старца, пожертвовавшего жизнью, чтобы навечно запереться с навязчивой идеей и с этой колодой карт, которую называл своим «дорогим другом», сквозило безумие. Сомнения терзали меня: правильно ли я поступила, придя к нему?

– Я рискую жизнью, вынося таро на всеобщее обозрение, потому что официально оно под запретом гематического Факультета, – прошептал он. – Но это единственный способ расшифровать твое запутанное будущее.

Усилием воли я подавила страх. Весь путь до Невинных я прошла не для того, чтобы отступить сейчас. К тому же на поясе у меня был спрятан заточенный кол. Если предсказатель нападет, как в прошлый раз, я знаю, что делать.

Я прижалась к фенестрелле, пытаясь разглядеть лицо старика через щель. Тщетно. Дневной свет не проникал дальше столика, освещая темные карты с потрепанными от времени краями.

– Почему таро запрещено?

– Потому что может открыть тайное. Потому что оно может пронзить Тьму и осветить невидимое.

– Например, пролить свет на Даму Чудес? – с надеждой спросила я.

В темной камере раздалось нервное щелканье языком.

– Опять! Ты уже спрашивала меня о ней на прошлой неделе.

– И вы не ответили. А мне нужно знать, где она прячется. Моя… моя жизнь зависит от этого.

На самом деле от этого зависела Фронда, но об этом, я, конечно, промолчала. Предсказатель снова прищелкнул языком.

– Хм… Арканы покажут, если ваши пути с Дамой Чудес пересекутся, – таинственно прошептал он.

С этими словами он провел рукой по картам, раскладывая их широким веером.

– Начнем с простого вытягивания карты. Это Маленький Путь, – объявил Око Невинных. – Выбери четыре аркана.

– Как их выбрать?

Из фенестреллы раздался вздох:

– Доверься своей интуиции, гусыня! Я чувствую, она у тебя есть, даже если привыкла подавлять ее, как большинство людей. Позволь твоим инстинктам вести тебя за собой, как во сне.

Слова предсказателя растревожили меня. Я вспомнила недавние кошмары. Один, перед вторжением Полин. Второй, что приснился в ночь перед нападением упыря на Невинных. И каждый раз я видела себя мертвой. Как предупреждение, посылаемое… интуицией?

Я расслабилась, позволяя взгляду свободно блуждать по рубашкам карт, рассматривая завораживающие завитки узоров. Легкое головокружение охватило меня, когда я указала на четыре карты.

Изможденная рука схватила три, расположив их передо мной, рубашкой вверх.

– Твое прошлое, настоящее и будущее.

Затем рука положила четвертую карту поверх этих трех, как бы перечеркивая их.

– А это – препятствия на твоем пути.

Прежде чем я успела задать вопрос, длинные костлявые пальцы перевернули первую карту. Ту, что означала прошлое.

Я увидела гравюру с изображением молодой девушки в кожаных кюлотах и сапогах. Одной рукой она опиралась на посох, а в другой держала высоко фонарь, освещая путь в сумерках. Взгляд ее устремился вдаль.

– Отшельница с Колом! – объявил Око Невинных.

С колом? Действительно, при ближайшем рассмотрении я увидела опасно заостренный кончик посоха. Так вот почему таро запрещено Факультетом!

– Энергия и жизненная сила… – растолковал значение старец. – И, возможно, даже немного безрассудства. Я вижу тебя в окружении рощ, дремучих лесов…

– Я выросла в лесах Оверни, – запинаясь от волнения, ответила я. Вспомнив, что я баронесса, тут же добавила: – Вернее… в поместье на краю лесов!

Действительно ли эта карта… моя? Я изучала рисунок, одновременно наивный и сложный: элегантность девушки, уверенную улыбку на губах и даже ее кожаные кюлоты. Все это напоминало о беззаботных днях былых времен, когда я уходила охотиться в леса, нарушая закон о невыезде. Какая дерзость! Да, несомненно! Мама распекала меня каждый раз, когда я возвращалась домой с куропаткой.

Какими смехотворными казались мне эти вылазки сегодня, по сравнению с опасностями, которым подвергалась с тех пор, как покинула любимую, обезлюдевшую из-за вампиров деревню, чтобы перебраться в город, где они водились в изобилии!

Затворник перевернул вторую карту, ту, что говорила о настоящем. Всадница с длинной шпагой в руке неслась верхом на черном коне, напоминавшем Тайфуна.

– Маленькая девчушка выросла и стала юной всадницей. Молодым Рыцарем Мечей, если быть точнее. Воинственный пыл, настойчивость… и, может быть, даже упрямство?

И снова карта попала в цель. До приезда в Версаль я никогда в жизни не держала шпаги в руках. С тех пор, как оказалась в школе, я жила навязчивыми идеями. Сначала – любой ценой отомстить за убийство семьи, а теперь – устранить Даму Чудес, чего бы это ни стоило.

Не удержавшись, я сама перевернула третью карту, шедшую следом за прошлым и настоящим. Карту будущего. У меня перехватило дыхание: она изображала полную луну с ликом вампира, похожую на ту, что была в памфлете, распространенном в Париже после пожара виселицы Монфокона. Ниже небесного светила сцепились в смертельной схватке два существа, похожие на собак… или на упырей?

– Это она! – Я так взволновалась, что чуть не опрокинула столик. – Это Дама Чудес, там, в моем будущем!

– Луна – старший аркан, один из самых сложных для толкования…

– Скажите мне, где она! Пусть таро подскажут!

– Ты все воспринимаешь буквально, одержимая своими идеями и уверенностью, – раздраженно заметил прорицатель. – Луна, напротив, отражает неопределенность, тревогу и колебания. Глубоко внутри тебя есть что-то, о чем ты уже знаешь. Оно еще только зарождается. Эта карта приглашает тебя познать саму себя.

– Какой от этого толк! Я шла сюда не для того, чтобы услышать, что сомневаюсь: мне и без карт это известно.

– Нет более глухого, чем тот, кто не хочет слышать, и более слепого, чем тот, кто не хочет видеть.

– Позвольте вытянуть еще одну карту. Может, картина станет яснее.

Тощая рука приблизилась к моим губам, заставляя замолчать.

– Обожди! Прежде чем тянуть еще один аркан, нужно раскрыть последнюю карту – препятствие. То, что блокирует тебя в твоем настоящем и не пускает к твоему будущему. Ибо каждый из нас здесь, на этом свете, ведет тайную борьбу в своем сердце.

С этими словами он перевернул четвертую карту.

Я отшатнулась в ужасе. На меня смотрел скелет с косой, собирающий урожай в поле, усеянном человеческими останками.

– Смерть! – прошептала я, задыхаясь под капюшоном от нехватки воздуха.

– Или Безымянный Аркан… – поправил меня Око Невинных. – Опять же, его интерпретация слишком тонка.

Старец внезапно умолк. Всего несколько минут назад он обвинял меня в том, что я не хотела слушать, но было чувство, что он больше не хотел говорить. Почему?

– Не молчите! Прошу вас! – потребовала я, чувствуя, как внутренности живота сплелись в тугой узел. – Что это значит? Я умру до того, как найду Даму? Или карту не следует воспринимать буквально? Когда мы встретились в первый раз, вы предсказали смерть, черноту и горе.

Бледные руки предсказателя задрожали. От старости? Или от страха, причину которого я не знала?

– Я прочитал на твоей ладони бесконечную линию смерти, не могу этого отрицать. Безымянный Аркан, внезапно появившись здесь, не может меня ободрить. Я должен… Я должен обдумать это. В любом случае сегодня ты не восприимчива. Ты ничего не слышишь. Приходи завтра.

Пальцы его, как длинные белые паучьи лапки, заторопились, собирая разложенные карты.

– Нет! – завопила я. – Вы не можете меня так оставить!

– Замолчи, трещотка! Весь квартал переполошишь…

– Мне нужно знать, где найти Даму Чудес. Не завтра, а сегодня!

Я схватила одну из последних карт, которые лежали на столе, и резко перевернула ее. Она показала высокую башню, пораженную сокрушительным ударом молнии.

– Отдай, воровка! – пролаял старик.

Он попытался вырвать аркан из моих парализованных рук. Древний картон, бывший в употреблении сотни раз, рассыпался в моих руках. Нечеловеческий вой вырвался из фенестреллы, будто я только что оторвала старцу конечность:

– Проклинаю! Будь проклята!

Мою голову наполнил звон, словно набат. Я отшатнулась и побежала прочь, еле влача ноги, спотыкаясь о мерзлые камни.

Я пришла в «Невинные», имея множество вопросов, на которые искала ответы, но ушла без них, еще больше напуганная и растерянная.

Я трижды проклята: сначала Бланш де Ля Ронсьер, затем Запретным Таро и сейчас старцем-прорицателем.

10. Башня

– ЕСТЬ ЛИ В ПАРИЖЕ БАШНЯ? – СПРОСИЛА Я.

На пороге комнаты Сурадж и Эленаис обменялись недоуменными взглядами.

Как раз перед тем, как они вернулись, мне удалось незаметно пробраться на постоялый двор и притвориться, что я провела день, сидя у камина.

Всю обратную дорогу с кладбища образ пятого аркана не выходил из головы. Первые четыре карты казались такими… такими точными, удивительно совпадающими с моей жизнью. Возможно, смысл, буквальный или нет, скрывался и в последней карте?

– В Париже много башен, – ответил Сурадж, закрывая дверь. – Башня Кровавого Жака, башня Иоанна Бесстрашного, башни Про́клятого Собора, которые ты видела, и многие другие, не считая тех, что возвышаются на крепостной стене.

– Привыкай, мышка! – прыснула со смеху Эленаис. – Ты в городе, а не в своей деревне. Надеюсь, твоя голова не лопнет.

Она покосилась на камин, который потух в мое отсутствие.

– Ты настолько ленива, что дала огню погаснуть?

Девушка скинула накидку, затвердевшую на холоде, и бросила ее на спинку стула. Затем подложила поленья в камин и помешала угли кочергой, чтобы пламя вновь разгорелось.

– Есть ли башня, которая отличается от других? – упрямо продолжала я, повернувшись к Сураджу.

– Отличается от других? – повторил он.

Я посмотрела на город через грязное слуховое окошко, наблюдая за наступлением вечера. Увы, ни одной башни в поле зрения, только плоские крыши, отбрасывающие длинные тени под низким зимним солнцем.

Аркан с башней не давал покоя. Вытягивая эту карту наугад, я была одержима желанием узнать, где искать Даму Чудес. Да, я хотела найти ее сегодня! Что, если Запретное Таро услышало мой вопрос? Что, если оно ответило мне через карту? Лучше бы я забрала ее, чем оставила две порванные половинки убитому горем прорицателю.

Необходимо положиться на себя и попытаться расшифровать гипотетическое послание… Если мне не изменяла память, то из окон охваченной огнем башни, спасаясь, выпрыгивали маленькие фигурки.

– Башня, пораженная молнией… – прошептала я, плавая в воспоминаниях. – Ужасный пожар…

– Молнии частенько ударяют в колокольни Парижа, – заметил Сурадж. – Диана, к чему эти вопросы?

– Это… э-э… просто интуиция, – пробормотала я, отрывая взгляд от слухового окна.

Эленаис отвернулась от камина, возле которого сидела на корточках, после чего выразительно посмотрела на Сураджа.

– Думаешь, это яд упыря так действует, заставляя ее нести чушь? Может, лучше отправить Диану обратно в Версаль, под крылышко Короля?

При упоминании монарха я внезапно вспомнила, что на карте верхушку поверженной башни венчали зубцы в форме короны.

– Королевская башня! – обрадовалась я. – Нужно искать королевскую башню! Самую высокую в Париже! Башню с запечатанными дверями. Из которой можно выбраться, только выпрыгнув из окна!

Я схватила индийца за руку:

– Сурадж, скажи, это описание тебе ни о чем не говорит?

Юношу поразила моя решимость.

– Похоже на башню Тампль. Это королевская тюрьма. Построена тамплиерами и расположена к северу от квартала Марэ. Ее мрачный донжон[38] доминирует над всеми окружающими крышами. Мне кажется, выйти из нее, можно только выпрыгнув из окон… с риском сломать себе шею.

С неистово колотящимся сердцем я выпустила запястье Сураджа. В горле пересохло:

– Нужно отправиться туда. Сегодня. У меня… у меня предчувствие.

– Не может быть и речи! – возразила Эленаис, размахивая кочергой у меня под носом. – Во-первых, ты еще не окрепла и измучена бредовыми видениями. Во-вторых, мы планировали пойти и осмотреть кладбище Инвалидов.

Но Сурадж поднял руку, чтобы успокоить пыл напарницы:

– Подожди минутку, Эленаис. С одной стороны, Диане, кажется, лучше: она встала и оделась. С другой, мы были с тобой вчера вечером на кладбище «Кровавого Эсташа», позавчера на кладбище «Вожирар» и так далее. И не нашли ни малейшей зацепки, которая привела бы нас ко Двору Чудес. Те немногие упыри, которых удалось поймать, только невнятно мычали. Дама Чудес не бывает там, куда ходим мы. Вместо того чтобы продолжать механически посещать парижские кладбища, возможно, стоит довериться интуиции Дианы? Хотя бы на сегодняшний вечер.

– Это абсурд! – возмутилась Эленаис.

– Может, да… а может и нет. Что, если кровь Короля обострила восприятие Дианы, выведя его за пределы человеческих возможностей? Что, если в конечном итоге в этом ее темный дар?

Красавица что-то проворчала, но не посмела возразить партнеру, опасаясь кощунства: кровь Короля священна, как и власть, которую она дает.

Сурадж воспользовался молчанием, чтобы вынуть из-под накидки новую великолепную шпагу и протянуть ее мне.

– Предлагаю взамен той, что ты потеряла. Она не из смертоносного серебра, а из стали. Однако это лучше, чем ничего.

– Но платье твое не бесплатно, – отозвалась Эленаис. – Я отправила заказ кутюрье на улице Дофин. Оно будет готово к большому балу. Пять золотых экю. Я не занимаюсь благотворительностью!

* * *

Чтобы попасть в район Тампль, нужно пересечь квартал Марэ – один из самых зажиточных районов Парижа.

Роскошные особняки следовали один за другим. Их ослепительно белые фасады выделялись в сумерках.

Через высокие окна я видела, как слуги зажигали гигантские люстры, разливали красную жидкость по графинам. Камердинеры занимались подготовкой к скорому пробуждению своих хозяев-вампиров. Музыка, доносившаяся из богатых домов, была создана для того, чтобы сделать пробуждение повелителей ночи приятным и легким. Звуки клавесинов смешивались с анемичным журчанием почти полностью замерзших фонтанов.

На улице фонарщики спешили зажечь фитили больших кованых фонарей. Квартал прекрасно освещался, в отличие от бо́льшей части города, где жили простолюдины, подчиненные комендантскому часу. В Марэ бессмертные сосуществовали со смертными дворянами, которым разрешалось вечерами покидать свои дома.

В конце улицы Гравилье освещение внезапно исчезло, архитектура изменилась. Алебастровые особняки уступили место почерневшим, жалким лачугам, жавшимся друг к другу: старый средневековый город вступил в свои владения.

Здесь не радовали своим видом сверкающие окна. Ставни их были наглухо закрыты. Никакой камерной музыки, лишь мертвая тишина, повисшая в холодном воздухе. Париж снова превратился в Город Теней.

Неожиданно перед глазами возникла она – башня Тампль. Мрачная крепость, высотой не менее пятидесяти метров, с четырьмя угловыми башенками. Вокруг не было ни дежуривших драгунов, ни дозора как в Гран Шатле или Неизлечимых. Тампль, возможно, и была когда-то королевской резиденцией, где жили знатные особы и монахини Факультета, но сейчас в ней содержались заключенные. Поэтому решили, что защита ей не нужна.

– Предлагаю найти место, где мы сможем дождаться наступления ночи, – произнес Сурадж. – Если интуиция Дианы подтвердится и сегодня мы увидим повелительницу, то лучше переждать появление упырей в укрытии.

Он направился к строению с железной вывеской, с которой свисали сталактиты. Под тонким слоем инея угадывались облупившиеся буквы: «Таверна Тамплиеров». Здесь тоже все ставни наглухо заперты – питейные заведения прекращали работу с наступлением темноты.

Сурадж трижды постучал в дверь. Она приоткрылась, выпуская пары теплого воздуха. Блеснули подозрительные глаза:

– Чего надо?

– Открывай, хозяин.

– Мы закрыты. Здесь не приют!

Трактирщик намеревался закрыть дверь, однако ботинок Сураджа помешал ему это сделать. Дородное лицо мужчины забеспокоилось:

– Если вы пришли за налогом на защиту, то я уже заплатил его в этом месяце…

– Мы пришли не просить денег, а предложить их вам, – прервал его Сурадж. – Мы ищем пристанище на ночь и готовы заплатить.

Он достал монету из кошелька.

Трактирщик с жадностью воззрился на деньги. В этот момент колокольни Парижа пронзительно забили в набат. Страх одержал вверх над соблазном:

– Слишком поздно, говорю…

– Для Короля никогда не поздно, холуй![39] – вышла из себя Эленаис, помахав пропуском.

Королевская печать смела все преграды. Дверь открыл приличного вида мужчина в толстом домашнем халате, в ночном колпаке, надвинутом на лоб.

– П… приветствую вас в моем скромном заведении, – смутился он. – Только все комнаты уже заняты кровельщиками, которые приехали ремонтировать крышу башни Тампль.

Я вздрогнула:

– Крышу башни, говорите?

– Да, на прошлой неделе в нее ударила молния.

Я едва сдержалась, чтобы не разразиться нервным, ликующим смехом. В башню ударила молния, как предсказала карта! Таро привело нас в нужное место!

– Мы будем рады и твоему погребу, друг, – заверил Сурадж, опуская монету в ладонь трактирщика.

– Но там сыро и нет кроватей. Он недостоин людей Короля.

– Этого нам вполне хватит. К тому же мы не собираемся спать… и вам не советуем.

* * *

– Не следовало говорить трактирщику, что мы присланы Королем, Эленаис, – недовольно заметил Сурадж.

– Но ты же сам видел: этот грубиян нас не пускал!

Мы устроились на неудобных табуретах вокруг масляной лампы. Пламя отбрасывало на кирпичные стены подвала дрожащую тень Эленаис, странным образом искажая ее на трухлявых решетчатых деревянных полках, где хранились бутылки из грубого стекла, амфоры из обожженной глины.

– Это ненужная помеха. Теперь мы в центре внимания. Не было нужды показывать пропуск.

– Тогда что проку было советовать ему не спать? Ты так секретно намекнул на неминуемое появление упырей?

– Ага, – вмешалась я. – Теперь и ты поверила в мою интуицию, Эленаис!

Она зло глянула на меня, будто внезапно заметила мое присутствие в разгар спора с юношей, чье сердце, как она думала, завоевывала.

– Я верю только в то, что вижу! – огрызнулась девушка. – История о молнии, ударившей башню, не более чем совпадение. Возможно, ты услышала обрывки разговоров во время наших блужданий по Парижу, а яд упыря воскресил их в твоем затуманенном мозгу. Большое дело! Твоя «интуиция» никуда нас еще не привела, разве что в этот сырой подвал, где мы отморозим себе задницы.

– Этот подвал – не самое худшее место для ожидания, – хмуро заметил Сурадж. – Стены надежно зацементированы, люк заперт изнутри. Мы в безопасности. Если упыри появятся на поверхности, мы переждем здесь и нанесем удар, когда будет нужно.

Эленаис раздраженно вздохнула, выпустив облачко пара в ореоле масляной лампы:

– Ага… Повторюсь: не думаю, что удастся увидеть Даму сегодня. Зато благодаря Диане вполне можем встретить здесь свою смерть!

От слов девушки по телу побежали мурашки. Встретить смерть… Я вспомнила Безымянный Аркан, тот, что перечеркнул мои карты.

А что, если карта не врет и Смерть со своей длинной косой придет ночью, чтобы найти меня? Если только наше присутствие в Тампль не результат случайных совпадений и сомнительных интерпретаций, как утверждала Эленаис…

– Не собираюсь трагически гибнуть перед большим балом в Лувре! – щебетала птичница. – Признаться, жду этого события с величайшим нетерпением. Ах, вернуться хотя бы на ночь в цивилизацию! Пообщаться с красивыми людьми, от которых приятно пахнет, а не дышать зловонием оборванцев в лохмотьях! Продегустировать деликатесы вместо жирных помоев из «Желтого Кота»! Потанцевать под руку с галантными кавалерами и ослепить их своей красотой! – Она посмотрела на Сураджа, чей отрешенный взгляд не воспринимал шуток. – Одним словом: снова начать жить!

Время медленно текло в тишине подвала, нарушаемой лишь надоедливым нытьем Эленаис. Несмотря на накидку, сапоги с меховой подкладкой и теплые перчатки, я чувствовала, как тело на ледяном стуле постепенно деревенело. Тени от масляной лампы кружились на заплесневелых стенах в странном гипнотическом балете.

Мой разум немел.

Чувства притуплялись.

Мысли замедлялись.

Не спать…

Я приложила усилия, чтобы не сомкнуть глаза.

Земля дрожит под нашими сапогами, сотрясаясь от толчков из глубины земли. Бутылки на стеллажах бьются друг о друга. Оглушительный барабанный бой гулко отражается от стен и потолка, осыпая нас плесенью.

– Упыри! – кричу я.

Мы дружно вскакиваем на ноги, вперив напряженные взгляды на запертый люк над головой…

…но опасность выстреливает за спиной.

Десятки бутылок с грохотом обрушиваются на пол, рассыпаясь на осколки. Ледяные потоки воздуха врываются в подвал, задувая пламя масляной лампы. Кромешная тьма жадно заглатывает нас разинутой пастью с оскаленными клыками.

– А-а-а!

Я внезапно открыла глаза, сердце бешено колотилось.

– Что ты воешь как безумная? – обозлилась Эленаис.

Лампа осветила ее разгневанное лицо. За спиной девушки высились полки с бутылками, ровно выстроившимися на своих местах.

– Успокойся, – приказал Сурадж. – Должно быть, Диане приснился кошмар, вот и все.

Кошмар?..

Да. Действительно. Я задремала на табурете.

Только дело в том, что с тех пор, как в моих жилах появился «Глоток Короля», кошмары стали вещими.

Каждый раз, видя собственную смерть во сне, я была близка к ней в реальной жизни!

– Кажется, скоро нагрянут упыри, – пролепетала я.

– Так подсказывает интуиция? – съязвила Эленаис. – Оставь ее при себе! И даже если нечисть появится, мы здесь в безопасности, как сказал Сурадж. Мы покинем подвал, чтобы сорвать Даму Чудес, как цветок в поле. – Она указала на тяжелый висячий замок люка: – Упыри придут другим путем.

– Или вообще не придут?

Не обращая внимания на колкости Эленаис, я бросилась к стеллажам, чтобы убрать бутылки с полузамерзшей жидкостью.

– Помогите! – прокричала я, напрягая силы, чтобы перекатить тяжелую бочку.

– Помочь в чем? Опустошить погреб? Ты и так сошла с ума, тебе не стоит напиваться…

Эленаис не закончила фразу. За стеллажами она увидела то же, что и я: коридор. Там были сложены бутылки, бочки и амфоры. Все в невообразимом беспорядке, скопившемся за многие годы.

– Как ты узнала, что есть проход?

– Дело не в том, как она узнала, а в том, как выбраться из этой передряги! – воскликнул Сурадж. – Я думал, что подвал безопасен. Я ошибся. Если враг нападет на нас, мы сдохнем как крысы.

Он достал ключ трактирщика и поспешил к люку, чтобы отпереть его.

В ту же секунду бутылки в деревянных отсеках завибрировали… и забились.

Как в моем сне!

Я вынула из ножен шпагу. Эленаис поспешно надела перчатку из смертоносного серебра. Через черное отверстие подземного хода донесся рев, похожий на далекие звуки охотничьего рога, возвещавшего о начале травли. Могильный холод пронзил до самых костей: упыри приближались!

– Быстрее! – прокричал Сурадж, отперев замок.

Мы, преодолевая сразу несколько шатких ступенек, ворвались на первый этаж. Вместо ночника на каминной плите гостиной горел фонарь. За стенами таверны ночь наполнилась пронзительными криками, как далекими и приглушенными, так и пугающе близкими.

Заспанные мужчины в длинных ночных рубашках, со свечами в руках неуклюже спускались по лестнице – кровельщики, которых внезапно разбудил грохот и шум. Трактирщик подталкивал их к входной двери. Приняв всерьез предупреждение Сураджа, сам он не раздевался на ночь. Более того, на его спине висел большой мешок, вероятно, с ценными пожитками.

– Нет! – рявкнул Сурадж. – Снаружи резня! Здание кажется прочным, будем держать осаду.

Мертвенно-бледный трактирщик застыл на пороге.

– Вы все, помогайте блокировать погреб! – скомандовал оруженосец.

Растерянные работяги торопливо опрокинули на люк самый тяжелый стол таверны. Но сколько бы мы ни укрепляли баррикаду стульями и табуретами, извержение из глубин земли оказалось сильнее…

Импровизированная конструкция затряслась, зашаталась и с грохотом повалилась, ломая деревянную мебель. С ужасом я увидела, как дверь разлетелась на кусочки. Показались длинные, безволосые лапы.

Сурадж прыгнул к образовавшейся дыре, вращая кинжалом халади. Двойной клинок без труда разрубил пальцы монстра, вцепившегося в края пола. Смертоносное серебро с легкостью вонзилось в упыря. Эленаис поспешила на помощь, размахивая страшной перчаткой. Металлические когти рассекали воздух с такой бешеной скоростью, что я не могла уследить за их движением. Зато видела, как во все стороны разлетались разрезанные куски бледной плоти. Испустив истошный крик, я тоже бросилась в атаку, пронзив шпагой темное отверстие. Втроем мы, возможно, сможем сдержать свирепую стаю, рвущуюся наверх…

Напрасные надежды. Резкий ветер ударил в затылок. Входная дверь распахнулась: трактирщик, поддавшись панике, скрылся снаружи в темноте. Бедняге не уйти далеко. Вот уже его вопли перешли в хрипы агонии.

Черное, ревущее облако беспрепятственно рвануло в дом через открытые настежь двери. Пришлось отвернуться от люка, чтобы встретить несущееся на нас цунами. Рабочие побросали свечи, которые тут же погасли, упав на пол. Я наугад размахивала шпагой в темноте, где сверкали десятки молочных глаз нечисти.

– Сюда, – раздался где-то рядом голос Сураджа.

Послышалось хлопанье ставней, затем резкий звук бьющегося стекла: юноша только что разбил окно, открыв путь к отступлению.

Бледная луна выхватила затемненную таверну, осветив сцену из преисподней. Земля, насколько хватало глаз, кишела мерзостями. Неразличимая масса, похожая на чудовищную белесую личинку, ощетинилась множеством конечностей. Смертоносная многоножка извлекала внутренности человека и разрывала плоть на части.

Этот хаос, этот органический водоворот распространял тошнотворный смрад тухлятины, мгновенно поглощая несчастных кровельщиков из таверны.

Меня охватил соблазн открутить шатон с ониксом: немного Эссенции Дневного Света не помешает, чтобы разорвать Тьму смерти…

Нет, Жанна!

Не сейчас!

У тебя только один шанс воспользоваться кольцом!

Эленаис первой выпрыгнула через разбитое окно. Разбежавшись, я бросилась за ней и приземлилась на покрытой льдом мостовой.

Квартал Тампль, умиротворенный и тихий, когда мы приехали, за ночь превратился в настоящий пандемониум.

Огромная стая упырей гналась за сотней испуганных жителей. Горе тем, кто оступился и упал: их тут же ловили, топтали, рвали. Треск дерева перемежался с тонким хрустом костей. Иногда трубный зов невидимого охотничьего рога перекрывал все звуки.

Над этой бойней возвышалась башня Тампль с развороченной крышей, в ореоле безучастной к происходящему луны.

– Надо отступать! – задыхаясь, выкрикнул Сурадж. – Перевес на их стороне.

Как бы мне ни хотелось убить Даму Чудес сегодня, я знала, что он прав: упыри сдерут с нас шкуру до того, как появится их повелительница.

Однако Эленаис не желала уступать:

– Не уйдем, пока не захватим Даму…

Прекрасное личико разрывалось между инстинктом самосохранения и желанием угодить Королю. Внутренняя борьба ослабила сверхъестественную скорость и сделала девушку уязвимой: она не заметила затаившуюся на водостоке темную фигуру, похожую на горгулью.

– Осторожно! – прорычала я.

Упырь, вдвое больше того, что напал на меня в Невинных, прыгнул на девушку. Эленаис упала. Раздавленная массой блестящих мышц, она лишилась сверхчеловеческих способностей и не могла воспользоваться перчаткой.

Сурадж бросился на помощь, но три чудовища преградили ему путь. Сжимая вспотевшими руками эфес шпаги, я поспешила к индийцу.

Новая шпага, сделанная из стали, а не из смертоносного серебра, не имела решающей силы: лезвие скользнуло по толстому позвоночнику упыря, едва поцарапав склизкую плоть.

Монстр повернул ко мне отвратительную морду, вдыхая мой запах через скелетные отверстия, служившие ему ноздрями. Огромные, бледные глаза… Эти мертвые стеклянные шары впились в меня. Глаза рыбы на рыночных прилавках. И все же не совсем пустые. Несмотря на отсутствие зрачков, они видели меня. Возникло головокружительное ощущение, что на меня смотрит бездна.

– Отпусти ее, – невнятно пробормотала я, грозя бесполезным оружием.

Упырь скривил слюнявые, обвислые губы, обнажив два ряда уродливых зубов, достаточно массивных, чтобы раздробить кости. Настоящая пасть гиены. Он прорычал, выпуская могильное дыхание и сдувая пряди и слезы с моего лица.

– Я… я сказала тебе отпустить ее! – прорычала я, сощурив глаза, снова и снова обрушивая на мерзость клинок.

Лезвие шпаги тупилось сильнее с каждым ударом о грубую шкуру мерзости, не причиняя ей вреда. Упырь вскочил на ноги. Я твердо стояла на своих, держа ничтожное оружие перед собой, словно щит.

Удар монстра о шпагу болезненно завибрировал в костях. Лезвие задрожало между сжатыми кулаками, напряженные титаническими усилиями мышцы вздрогнули: секунда, вторая…

Адская пасть неумолимо надвигалась на меня. Внезапно из-под желтых клыков высунулся невероятной длины язык и потянулся ко мне. Вязкие потоки слюны брызнули в воздухе, блеснув под луной. Отвратительный губчатый орган, с которого стекали тягучие потоки клейкой жидкости, сплющился о мою щеку, всасывая ее. Этот орган, без сомнения, прошлой ночью вылизал впадину трупных костей, высасывая гнилой костный мозг!

В тот момент, когда я поняла, что теряю сознание от брезгливости и гадливости, когда последние силы покидали меня, мерзкий язык внезапно оторвался от щеки.

Из пасти монстра раздался рык:

– Кто ты?

Панический страх, более сильный, чем страх быть съеденной упырем, охватил меня. Этот загробный голос казался таким же глубоким, как чрево земли, спонтанно рождавшее упырей.

Но это невозможно!

Монстры не умеют говорить!

Прежде чем я успела отреагировать, над упырем нависла тень. Короткое лезвие смертоносного халади вертикально упало на лысую голову существа, пробив тому черепушку. Его челюсть вывернулась. Язык безвольно повалился набок.

Сурадж схватил меня за руку. Позади него с земли поднималась Эленаис.

Без лишних слов было понятно: нас сейчас затопит поток нечисти.

Мы рванули по темным, обледенелым переулкам, унося ноги как можно дальше от квартала Тампль.

11. Кто ты?

УПЫРЬ РАЗГОВАРИВАЛ СО МНОЙ!

Я отчетливо слышала слова, вылетевшие из пасти, якобы не способной к человеческой речи.

Кто ты?

Замогильный голос хрипел в моей голове всю ночь, которую мы провели на постоялом дворе «Желтый Кот», скрывшись с площади Тампль.

Утром, после долгих часов изнуряющей бессонницы, черная желчь прожгла голову болью. Я встала, оделась и как смогла привела себя в порядок перед сколотым зеркалом, висевшим над тазом с холодной водой.

Кто ты?

Глядя на свое отражение, я думала о настоящей баронессе, чье имя когда-то присвоила.

Опрометчиво встречаясь с моим братом в своем поместье, настоящая Диана после проявила подлое малодушие, не предупредив о визите Инквизиции в аптекарскую лавку отца. Возлюбленная Бастьяна стала причиной его смерти и всей моей семьи. Когда ее отец, барон, хотел проткнуть меня рапирой, я использовала девушку как щит.

Я – последняя, оставшаяся в живых, представительница семьи Фруаделак.

Мне бы хотелось, чтобы все сложилось иначе. Ведь если Бастьян любил Диану де Гастефриш, возможно, она не была плохой. Возможно, она тоже была жертвой: в результате строгого воспитания, из-за тирании отца, из-за ужасных обстоятельств Магны Вампирии…

В дверь постучали. Я прогнала горестные мысли.

– Входите!

Сурадж и Эленаис пришли, как обычно, чтобы вместе позавтракать черствым хлебом и разбавленным кофе.

По измученным лицам товарищей я поняла, что их ночь тоже прошла в тревогах.

– Я была всего в двух шагах к тому, чтобы поймать Даму Чудес, – пожаловалась Эленаис, уткнувшись в чашку с кофе. – У меня бы все получилось. И мы бы передали связанную Даму в руки Короля до 20 декабря – ночи большого бала в Лувре. Это было бы просто идеально! Но Диана помешала мне!

От бессовестного вранья я задохнулась:

– Помешала? И это благодарность за то, что я спасла тебе жизнь? Теперь мы в расчете.

Девушка раздраженно отодвинула миску.

– Нет, не в расчете! Далеко не в расчете! Ты что-то скрываешь от нас. Как ты узнала, что упыри собирались напасть на Тампль прошлой ночью?

– Я уже объяснила: интуиция…

– Ну да, как же! Интуиция! Будешь притворяться, что твоя интуиция обнаружила подземный ход, спрятанный за стенами подвала?

Я не знала, что ответить, не решаясь рассказать о своих вещих снах. Потому что это тайна слишком личная и слишком опасная. Кошмары раскрывали ту часть меня, которую я и сама не понимала.

– Я просто почувствовала сквозняк, который меня насторожил, вот и все. Больше нечего сказать.

– Наоборот, много о чем можно было бы сказать. Я все больше и больше убеждаюсь в том, что ты не та, за кого себя выдаешь.

Я вцепилась в кружку двумя руками, стараясь унять дрожь. Сурадж, обычно сдерживающий воинственный пыл Эленаис, молчал и также подозрительно поглядывал на меня.

– О чем ты говоришь? – промямлила я, слабо защищаясь. – Конечно, тебе известно, кто я! Неотесанная провинциальная баронессочка, как ты любишь повторять. Оруженосец, желающий поймать Даму Чудес раньше тебя, чтобы завоевать расположение Короля!

Заслонившись сарказмом, я сама по-настоящему не могла ответить, кто я? Я больше не могла игнорировать часть себя. «Глоток Короля», кажется, открыл во мне темную силу, бездонную яму мрачных предчувствий, вещих снов и скрытых талантов, таких как понимание языка упырей.

Кто ты?

И снова этот замогильный голос.

Если бы только я знала ответ!

– Воз… возможно, яд упыря все еще немного влияет на меня. Ужасно болит голова. Наверное, мне лучше остаться в постели.

– Да, так правильнее, – согласился Сурадж. – Мы с Эленаис собирались вернуться в район Тампль, чтобы поискать зацепки. Увидимся вечером.

Оба оруженосца молча доели завтрак и без единого слова покинули мою комнату.

* * *

Как только товарищи ушли, я выбралась из гостиницы, взломав дверной замок, чтобы не тратить время на перебежки по крышам. И теперь шла по холодным улицам, закутавшись в накидку с капюшоном.

В голове крутилась единственная цель: вернуться в «Невинные», чтобы расспросить прорицателя. Пусть он еще раз разложит карты. Нужно понять, что произошло вчера на площади Тампль, но главное – какие способности пробудил во мне «Глоток Короля».

Пока я шла к кварталу Ле-Аль, меня не покидало ощущение, что за мной следили. На каждом перекрестке я оглядывалась, ожидая увидеть Сураджа и Эленаис, шедших за мной по пятам. Но видела только толпу прохожих. Все занимались своими делами, не обращая на меня внимания. Я не знала, стоило ли мне доверять инстинкту. Все так перепуталось в голове!

Дойдя до Невинных, я поднялась на склон, быстро прошла под аркадами кладбища и побежала к реклузуару.

На удивление, сегодня не было очереди. Никто не ждал предсказаний Ока Невинного. Мне повезло! Я бросилась к фенестрелле… но, оказавшись в нескольких метрах от башенки, замерла.

В боковой части реклузуара зияла дыра в несколько сантиметров шириной: оттуда выпали кирпичи.

– Месье Предсказатель! – позвала я.

Ответа не последовало.

Держа руку на шпаге, я нагнулась, чтобы заглянуть в отверстие. В нос ударило органическое зловоние. Когда глаза немного привыкли к полумраку, я разглядела убогую мебель.

Бóльшую часть пола занимал узкий соломенный тюфяк, на котором можно было уместиться, только свернувшись калачиком. Там же стоял сбитый горшок. В неглубокой нише валялись обгрызенные куриные кости и пеньки свечей, дарованные паломниками. Среди разбросанных кирпичей блестел металлический предмет. Я ударилась спиной о стену, а затем наклонилась, чтобы рассмотреть его.

Моя шпага. Не ее ли старец использовал, чтобы выбраться из стен тюрьмы? Трудно представить слабые, изможденные руки, орудующие клинком, как ледорубом… С другой стороны, я недооценила их силу, когда они схватили меня в первую ночь нашего знакомства.

Результат налицо: тот, кто был замурован заживо столько лет, что даже не помнил сам себя, исчез. Он унес с собой Запретное Таро, а вместе с ним и надежду разгадать мой секрет. Я наклонилась, чтобы поднять шпагу, и заметила клочок бумаги, прижатый снизу.

Какая-то салфетка, рваная и липкая. Вероятно, в нее был завернут пончик или другое лакомство для прорицателя. Между жирными пятнами проступал странный почерк, неровный, как у старика, и в то же время прилежный, как у ребенка.

Неужели старец предвидел, что я приду снова? У меня закружилась голова. После того как я дважды приходила к нему, чтобы расспросить о Даме Чудес? Он знал, что я вернусь в третий раз? Или прочитал по своим картам?

Испугавшись, я торопливо сунула салфетку в карман и выскользнула из реклузуара на яркий дневной свет, крепко прижимая вновь обретенное оружие.

– Это знак большого горя! – вздохнул голос неподалеку.

Я увидела маленькую женщину в многослойных лохмотьях. Она была чем-то встревожена.

– Если замурованные покидают стены реклузуаров, значит, грядет апокалипсис, – причитала она. – Близится Ночь Тьмы, а вместе с ней и катастрофа. Дама Чудес погубит Париж!

– Вам известно, куда ушел Око Невинных?

– Никто не знает. К дьяволу, наверное, – охнула женщина, потирая руки в дырявых митенках.

Видя, что ничего не добьюсь от нее, я поспешила ретироваться.

И снова всю обратную дорогу меня не покидало чувство, что кто-то следит за мной.

Может, Око Невинных? Я никогда не видела его лица. Каждый встречный старик вызывал подозрение.

Я хотела спокойно обдумать события последних дней на постоялом дворе, но надеждам не суждено было сбыться. Даже за стенами «Желтого Кота» казалось, что я под прицелом чужих глаз.

Я поднялась в комнату, закрыла ставни, заперла дверь.

У меня осталось последнее средство, чтобы понять: вещий сон. Погрузившись в черную бездну, возможно, удастся получить драгоценные подсказки, как это случалось само собой несколько раз.

* * *

– Я бы хотел, чтобы это длилось вечно… но ты простудишься, – тихо шепчет Тристан мне на ухо.

Через расстегнутый ворот рубашки я прижимаюсь щекой к его мягкой коже, чувствую, как бьется живое сердце.

Мы стоим, обнявшись. Высокая трава вокруг нас колышется от ветра.

– Не в твоих объятиях. – Я прижимаюсь сильнее.

– Они не смогут уберечь тебя от холода наступающей зимы.

Я хочу заглянуть в глаза Тристана и поймать его нежные слова поцелуем. Только не вижу ни пепельно-русых волос, которыми играет ветерок, ни любящих глаз цвета летнего неба. Только шею без головы.

Звуки набата разбудили меня. Я вышла из мрачного оцепенения, в котором увязла на весь день.

Сон воскресил в памяти мой первый поцелуй с Тристаном, который оборвался с последним ударом шпаги, разлучившим нас навсегда…

Похоже, вещие сны не снятся по желанию. Часы, которые я провела в постели, не раздеваясь, вместо просветления, принесли странные воспоминания о прошлом и пронзительную головную боль.

Я встала, чтобы достать из котомки пилюли белой ивы.

В дверь постучали три раза.

Должно быть, Сурадж и Эленаис.

– Входите! – крикнула я, закинув в рот пилюли.

Дверь отворилась. За ней стоял силуэт, скрывающий лицо под капюшоном. Одного взгляда хватило, чтобы понять: это не оруженосцы.

Я протянула руку к шпаге, готовая зарубить непрошеного гостя, неожиданно возникшего на пороге комнаты постоялого двора, как когда-то Полин в Версале.

– Я пришел как друг, – заявил мужской голос с уже знакомым английским акцентом.

Юноша скинул капюшон. Я увидела высокие скулы лорда Стерлинга Рейндаста. Плотный, блестящий каштановый гребень на идеально пропорциональном черепе – волосы вампира обладали сверхъестественной, магической жизненной силой.

– Как вы узнали, что я здесь? – удивилась я, однако не теряя бдительности.

– Небольшое расследование, мадемуазель де Гастефриш, – ответил он с холодной улыбкой на губах, сжимавших вечную зубочистку. – Ваш поклонник, Мортанж, был прав, назвав меня шпионом.

– Он, помнится, также велел мне остерегаться вас.

Вампир изучал меня темными глазами, подведенными черным карандашом. Янтарный цвет лица невероятно светился в рассеянном свете масляной лампы на потолке. Мерцающее пламя отражалось на булавке в его ухе.

– Виконт не прав, – прошептал он. – Не меня вы должны остерегаться. Я пришел предупредить об опасности, которая вам угрожает. Позвольте закрыть дверь.

Не дожидаясь ответа, он осторожно толкнул деревянное полотно за спиной. Задвижка легко щелкнула.

– Предупреждаю, моя шпага сделана из смертоносного серебра! – выкрикнула я. – С минуты на минуту вернутся товарищи-оруженосцы.

– Не думаю. Я направил их в другой конец Парижа, на Шоссе-д’Антен, чтобы мы смогли спокойно поговорить.

Холодный пот заструился по моей спине. С приходом вампира температура в комнате понизилась сразу на несколько градусов. Угли в камине погасли.

– Как это «направил» в другой конец Парижа?

– О, нет ничего проще! – усмехнулся лорд, присаживаясь за маленький столик. – Я заплатил уличному сорванцу. Из тех, что бродяжничают из одного квартала в другой, наплевав на закон о невыезде. И попросил его притвориться, будто Дама Чудес оставила следы в Шоссе-д’Антен. Ваши друзья жаждут опередить полицию. Сомневаюсь, что в этом деле вы сотрудничаете с Л’Эский. Или я не прав?

Я поджала губы, обеспокоенная тем, что этот персонаж знал слишком много о нашей секретной миссии.

– А вас я нашел легко: следил за воронами, которых Король посылает Сураджу де Джайпур. Потому что – вы ведь этого не знали – они общаются каждую ночь.

– Напротив, знала! У нас, оруженосцев, нет секретов друг от друга! – солгала я.

Сурадж признался однажды, что получил сообщение от Короля через ворона. О том, что они переписывались каждую ночь, я не ведала. Стерлинг Рейндаст вынул зубочистку и засунул ее за ухо. Все его внимание было приковано ко мне. Он прожег меня взглядом, будто хотел прочесть мои мысли.

– И вам, конечно, известно, что бо́льшая часть переписки касается вас?

– Неужели?

– Я перехватил на полпути несколько воронов. Видите ли, моя трансмутация произошла недавно, в двести девяносто шестом году Тьмы, когда мне было двадцать. Но за три года бессмертия я установил особую связь с этими ночными птицами.

Проклиная вампира про себя, я опустила шпагу. Проблема с бессмертными заключалась в том, что мы никогда не могли точно сказать, сколько им лет. Например, казалось, что Александру девятнадцать, хотя он осквернял землю своим существованием десятилетиями, возможно, даже столетиями.

С другой стороны, Стерлинг Рейндаст выглядел как раз на двадцать три максимум. То есть парень был смертным бо́льшую часть своей жизни на сегодняшний день. Мысль об этом… очеловечивала его в моих глазах. Его замечание об «особой связи» с воронами напомнило мне о том, что некоторые хозяева ночи могли повелевать ночными животными.

– Чтение личной корреспонденции Короля – это оскорбление Его Величества, – заметила я, садясь напротив юноши. – Если об этом узнают, вас посадят на кол на стене Облавы.

– Вот именно: если об этом узнают, – лаконично ответил он. – А этого не произойдет.

Я нервно усмехнулась:

– Я слышала об английской флегме: вы явно не обделены ею. Более того, ходите по краю безумия. Не забывайте, что вы разговариваете с любимым оруженосцем Короля. Одного моего слова достаточно, чтобы вас осудили!

– Не думаю, что вы скажете хотя бы слово, – со спокойной уверенностью возразил он. – Ну а благосклонность Короля меняется часто, все это знают. Забавно использовать своего фаворита как приманку.

Я не могла скрыть потрясения:

– Как приманку?

– Вы правильно услышали. Этот термин был в почтовых сообщениях. Актом спасения Короля от Абсолютной Смерти вы не только приобрели друзей. Все те, кто по тем или иным причинам выступают против Короны, имеют на вас зуб. В борьбе за контроль над Парижем Дама Чудес была бы очень заинтересована в том, чтобы схватить вас. Вы – символ. – Стерлинг чуть наклонился, чтобы видеть выражение моих глаз. – Такова стратегия Нетленного: позволить его врагам приблизиться к вам, как рыбе к наживке.

– Не понимаю…

– В ваших венах немного крови Короля. И эта кровь – мистический магнит. Если Дама Чудес возьмет вас в заложники и отведет в подземное логово, Нетленный приедет в Париж. Кровная с ним связь поможет ему определить ваше местонахождение, пока вы живы… и нанести точный удар по Двору Чудес.

От услышанного помутилось сознание. С того самого момента, как я пригубила Глоток Короля, мне хотелось забыть, что в моем теле текла темная эссенция монарха. Стерлинг Рейндаст только что напомнил об этом. Самым жестоким образом.

– В письмах Король просил Джайпура подвергнуть вас опасности, чтобы Даме Чудес и ее приспешникам легче было похитить вас.

Воспоминания о первом посещении кладбища Невинных ударили как пощечина. Оруженосцы бросили меня совершенно одну, когда напал упырь… То есть приказ Сураджа разделиться был приманкой для нечисти. Он отправил меня бродить по кладбищу как блесну, которую рыбак забрасывает вдаль в надежде поймать крупный улов.

Я еще раз проиграла в голове речь оруженосца: он убеждал, что кровь Нетленного – наш козырь в войне с монстрами, не имея в виду, что «Глоток» пробудит во мне темный дар и сделает непобедимой. Напротив, индиец знал, что проклятая кровь превратит меня в жертву, а ему поможет найти Двор Чудес!

– Король предложил оруженосцу это жалкое место для ночлега, вместо хорошо охраняемого Гран Шатле, – продолжал Стерлинг. – Л’Эский в свою очередь не спешит вас искать. Что удивляет, не правда ли?

– Мы здесь инкогнито, – промямлила я, цепляясь за последнюю соломинку.

Гладкие черты вампира исказила неопределенная эмоция. Впервые я увидела, как англичанин улыбался, обнажив белые зубы. И все же выражение лица оставалось холодным. Даже с зубочисткой в зубах, не позволявшей ему раздвигать губы, оно выглядело лучше. В этой улыбке было что-то шаткое, отстраненное и… глубоко меланхоличное.

– Джайпуру удалось убедить вас в этом. В действительности же преступный мир Парижа взбудоражила новость о том, что оруженосцы Короля остановились на постоялом дворе «Желтый Кот». Не нужно быть шпионом, чтобы выследить вас. Достаточно знать, к кому обратиться.

Я с трудом сглотнула, не в силах избавиться от горького привкуса, распространившегося во рту. Несколько дней и ночей Сурадж оставлял меня одну в гостинице, а сам уходил с Эленаис… Только ли потому, что мне надо было отлежаться? Он хотел… Конечно же! Он хотел, чтобы Дама Чудес меня похитила. Одна в гостинице, запертая в комнате, без шпаги из смертоносного серебра. Я – просто идеальная добыча!

Подумать только! Всего несколько минут назад я хвасталась Лорду, что являюсь любимым оруженосцем Короля.

Мне стало стыдно. Я проявила слабость, наделив монарха человеческими чувствами, предположив, что он испытывает ко мне некую привязанность. Непростительная ошибка! Монфокон был прав, говоря о злой мудрости тирана, отточенной веками. Я для него лишь инструмент, не более того. Он использовал свою «маленькую серую мышь», чтобы возбудить аппетит кошки Экаты!

– Почему? – Я сжала кулаки под столом.

– Я объяснил: чтобы завлечь врага.

– Я имею в виду, почему вы рассказали? Какую цель преследуете?

Странная улыбка лорда стала шире, не придав и грамма тепла лицу.

– Интересы Короны Англии – вот моя цель, – произнес он монотонным, безразличным голосом. – Наша правительница, Анна Стюарт, не хочет, чтобы Нетленный одержал верх над легионами упырей, кишащих в утробе Парижа. Баланс сил между вампирическими государствами Европы весьма хрупок. The Darkness save the Queen! Тьма, храни Королеву!

– Вице-королеву, – поправила я. – Что касается европейских народов, включая Англию, то они в подчинении у Короля Тьмы.

– Конечно. В подчинении. Как и вы. Однако подчинение не означает полного порабощения. Вице-королевства, что придворные: подчиняются правителю, но на всякий случай прячут в кармане некоторые активы. В этом секрет выживания, возвышения и долголетия.

Проведенная параллель между Двором Версаля и сообществом государств меня поразила. Очевидно, что, несмотря на недавнюю трансмутацию и эксцентричные манеры, молодой лорд хорошо разбирался в дипломатических играх.

– Теперь, когда известно, для чего вы Нетленному, действуйте, Диана де Гастефриш. Не для того, чтобы спасти Лондон, нет, но чтобы спасти себя. Будьте осторожны! Потому что, если вы попадете в плен и с помощью чудес (и это не каламбур) сохраните жизнь, вы получите лишь отсрочку. Как только местоположение Двора Чудес обнаружат, Король примет беспощадные меры: он бросит туда всю мощь армии, чтобы сокрушить Двор без остатка. Единственный пленник, который ему нужен, это повелительница упырей, а не вы. Вам не выжить в битве между нечистью и королевскими войсками!

Лорд слегка прищурил подведенные глаза, внимательно разглядывая меня.

– Диана де Гастефриш, после нашей первой встречи я остался под впечатлением от вашей жизненной силы. Вы не кажетесь человеком, согласным легко умереть, даже ради своего монарха.

Темные глаза вампира таинственно сверкнули, словно догорающие угли в камине. На мгновение подумалось, что ему известен источник моей «жизненной силы», моего чувства справедливости, которое я унаследовала от своих родителей – фрондеров и которое горит еще ярче после их убийства…

Нет, это невозможно. Монфокон слишком осторожен, чтобы рассылать ворон повсюду. Англичанин никак не мог узнать моего настоящего имени.

– Благодарю вас за то, что предупредили меня. Я буду осторожна. Вы правы, я не готова к смерти. Однако Король настроен решительно. Вы, наверное, читали в письмах, что он собирается прекратить снабжение города? Нам, оруженосцам, он не позволит вернуться в Париж, пока мы не поймаем врага.

– Если только враг не исчезнет.

Из плаща Стерлинг вынул бархатный футляр и положил его на стол. Развязав бледными пальцами ткань и распаковав коробку, он достал сверкающий пистолет.

– Вы умеете стрелять? – внезапно спросил в упор.

– В «Гранд Экюри» занятия по боевым искусствам были посвящены холодному оружию, но нас учили основам огнестрельного оружия. Живя в Оверни, я отлично стреляла из рогатки.

Стерлинг удивленно приподнял черную бровь: рогатка – не типичное занятие для дворянки, даже из самой отдаленной провинции.

– У вас скрытые таланты. Когда окажетесь под землей, по собственной воле или в результате похищения, вам нужно безошибочно прицелиться в сердце Дамы. Чтобы убить. Как только предводительница умрет, армия упырей незамедлительно распадется: ведь эти монстры не умели объединяться до появления своей госпожи. Некому будет управлять их атаками, и они прекратятся. У вас, возможно, появится шанс живой и невредимой вернуться на поверхность земли.

Кончиками пальцев я прикоснулась к пистолету. Железное кольцо с ониксом слегка скрежетало, скользя по стальному стволу. Стерлинг не знал, что у меня уже имелось секретное оружие, то самое, которым меня снабдила Фронда. А теперь Корона Англии предоставила второе. По странному совпадению, намерения Лондона совпадали с моей тайной целью: устранить Даму Чудес, чтобы Нетленный не воспользовался ее силой.

– Я всегда считала, что вас, бессмертных, можно убить только деревянным колом. А после должно последовать обезглавливание. Так твердят негласные правила.

– Это действительно традиционный метод. Кол парализует вампира и останавливает его способность к регенерации, прежде чем шпага сделает свое дело. Но такая техника оправдана при рукопашном бое. Сомневаюсь, что Дама позволит подойти к себе так близко.

Юноша перевернул бархатный чехол пистолета, показав полдюжины маленьких кармашков на обратной стороне, в каждом из которых хранились серебряные пули.

– Они из смертоносного серебра, металла столь же опасного, как и клинок, которым вы угрожали недавно. Я даже скажу, намного более опасного. Потому что это серебро волшебное. Выполненное с помощью чрезвычайно сложной алхимической операции, формально запрещенной Факультетом на континенте. Ювелирных дел мастерам вице-королевы Анны удалось изменить свойства этого металла. Попав в цель, пуля превращается в жидкость. Потребовались тысячи часов алхимической работы в секретных подвалах Кенсингтонского дворца в Лондоне, чтобы добиться подобной реакции. Находясь в сердце, пуля выпускает смертоносное серебро, которое распространяется по венам жертвы и нейтрализует тьмагну.

Тьмагна… Мистическая жидкость, которая бежит в крови вампиров и дарит им вечную жизнь. Лорд Рейндаст инстинктивно понизил голос: обсуждаемая тема занесена Факультетом в черный список. Даже упоминание о ней – страшное кощунство.

– Без оживляющей сверхъестественной тьмагны тело вампира неумолимо увядает, – продолжал англичанин. – Дама Чудес потеряет свое бессмертие и в то же время погибнет от пули. Помните, вы должны целиться прямо в сердце, иначе волшебное смертоносное серебро не распространится по ее телу. У вас есть шесть пуль, шесть попыток. Плюс одна, уже вложенная в патронник.

Кивнув, я взяла пистолет… и направила ствол в грудь моего собеседника.

– Все, что вы мне сейчас рассказали, является государственной изменой! – Голос мой дрожал, сердце было готово выпрыгнуть из груди. – Я могла бы прямо сейчас испытать это оружие и доставить ваш труп Королю!

Вампир не сдвинулся ни на миллиметр. Ничто на лице не выдало его паники или хотя бы малейшего беспокойства. Как будто перспектива скорой смерти не волновала его.

– Действительно, могли бы, – спокойно ответил он. – Но не сделаете.

– Думаете, не смогу?

– Думаю, вы слишком умны для этого.

В черных радужках сверкнули затаенные искры – золотые блестки, которые я заметила еще при нашей первой встрече.

– Весь мир – театр, а мы в нем лишь актеры.

– Дайте угадаю: Шекспир?

Он кивнул:

– Нетленный – великий режиссер театра Магны Вампирии. Он распределяет роли по своему усмотрению, как среди людей, так и среди народов. В его глазах вы – персонаж, которым он решил пожертвовать ради Дамы. Однако больше всего он ненавидит, когда актеры, отклонившись от задуманного им сценария, начинают декламировать собственные реплики.

Стерлингу Рейндасту не было нужды углубляться в дальнейшие подробности. Я поняла его мысль: раскрывая эту информацию, он покупал мое молчание. Если я расскажу монарху о том, что узнала, то рискую потерять королевское расположение.

Я медленно опустила ствол пистолета.

– Допустим, я попаду во Двор Чудес. Вы сказали, что Король приедет в Париж, чтобы почувствовать меня. Значит, он не может сделать это из Версаля?

– Кровная связь пропорциональна ее количеству. Повелители ночи чувствуют свою кровь за много лье. Но чтобы создать нового бессмертного, необходимо наполнить его тело литрами вампирической жидкости. Вы – оруженосец Короля, а не его творение. В ваших венах всего несколько миллилитров крови, которые посылают слабый сигнал. При необходимости ему придется приехать, чтобы обнаружить ваше местоположение в недрах земли.

Молодой лорд сдул воображаемые пылинки со своего длинного плаща, удачно сливавшегося с городской серостью.

– Уничтожьте Даму Чудес и оставьте ее останки гнить в подземных туннелях, откуда их никогда не эксгумируют. Нетленному некого будет винить. Возможно, он придет к выводу, что укротительница упырей, исчерпав алхимическую власть, в конце концов пала жертвой собственных рабов. Армия упырей рассосется сама собой. Вы вернетесь в Версаль целой и невредимой, чтобы продолжить придворную карьеру и подготовку к трансмутации.

Последними словами Стерлинг продемонстрировал, что не знал, кто я на самом деле. Если вдуматься, никаких проблем в предложенном им плане не было.

Я положила пистолет и драгоценные пули в котомку.

– Договорились, – бросила я.

– Ну, тогда мне пора. – Мой гость встал. – Я должен уйти до возвращения ваших дорогих товарищей по оружию.

Я и сама так называла оруженосцев. Однако теперь, когда тайна переписки между Королем и Сураджем была раскрыта, последние слова вампира прозвучали особенно фальшиво.

– Разумеется, мы с вами не виделись и хорошенько спрячьте пистолет. Но если вдруг кто-то третий узнает о существовании оружия, он не выйдет ни на меня, ни на Корону Англии.

Лорд собрался уходить. Меня внезапно охватило странное любопытство.

– Подождите!

Я схватила его за руку и тут же отпустила: она была холодной как мрамор.

– В чем дело?

Черные глаза вампира сверкнули.

– На днях, у виселицы Монфокона, Александр де Мортанж назвал вас анархистом. Он также использовал явно оскорбительный термин, который я никогда раньше не слышала: панк…

Лицо юноши осталось спокойным. Он смотрел на меня не мигая.

– Версальский Двор чопорен и напыщен, в отличие от лондонского. В Англии Факультет менее придирчив, чем на континенте, и numerus clausus менее суров. У нас трансмутируют многих: не только дворян в тринадцатом колене, но и мелких рыцарей, и даже простых джентльменов без состояния и титула… таких, как я.

Я не верила своим ушам.

Нетитулованный аристократ, ставший лордом и вампиром?

Я слышала, что вице-королева Анна страдала деменцией, и все же эти правила превосходили все мои представления. Страна, в которой даже маленькие вельможи могли получить бессмертие, была мечтой для заговорщиков де Ля Ронсьер… и кошмаром для людей.

Вот почему Англия положила глаз на смертное население континента. Без строгого numerus clausus количество кровопийц было опасно взрывным.

Стерлинг прочитал изумление на моем лице:

– В Палате лордов знатные вельможи смотрят на нас так же, как ты сейчас на меня, – заметил он, резко переходя на «ты». – С огромным презрением.

– Вы ошибаетесь…

– Не трудись отрицать это, баронесса. Я и сам не скрываю, что происхожу из среды, граничащей с простонародьем. У моих родителей не было и трех пенни в кармане, чтобы починить крышу старого замка. Родовое гнездо Рейндастов до сих пор протекает… Я порвал связи с семьей в тот день, когда покинул поместье и отправился в Лондон, чтобы пойти по собственному пути. Там, без гроша в кармане, я действительно жил как простолюдин. Да, ты не ослышалась, баронесса: я ел, пил, спал и любил как нищий! Пока не встретил ту, кто трансмутировала меня в тех злачных местах, где смертные и вампиры сливаются в бесконечном разврате.

Он, конечно, думал, что шокировал меня, бросив эти откровения в лицо. Булавка в ухе качнулась, юноша прикоснулся к ней указательным пальцем.

– Со времен Лондона храню ее. Как напоминание о том, что до того, как я стал лордом на службе Короны, на мне не было ничего, кроме лохмотьев, скрепленных булавками. А привычка жевать зубочистку пришла из театров Ковент-Гардена, где я работал грузчиком декораций. Привычка осталась, хотя теперь ничего не застревает в зубах. Я храню воспоминания о том недавнем времени, когда был смертным.

Его рот скривился в полугорькой, полугордой ухмылке, впервые обнажив кончики торчащих клыков.

– Высшее общество Магны Вампирии считает мои манеры вульгарными. Но я таков, баронесса, нравится тебе это или нет!

Напускной глянец дипломата треснул, обнажив грубую натуру. Даже речь его стала жестче. Он вызывающе смотрел на меня, пытаясь оценить произведенный эффект от провокационных речей, не зная, что я сама родом из того круга людей, с которыми он граничил.

– Историческая вампирическая аристократия нашла грязный термин для новых трансмутированных без гроша в кармане, которые якшаются с простолюдинами: панки, отбросы, негодяи. Но мы все равно имеем свою ценность. Кто сумеет лучше бандита опуститься на дно иностранной столицы? Должно быть, так размышляла вице-королева, когда решила отправить меня в посольство Парижа.

Он снова вставил зубочистку в угол рта, как будто запечатал его. Губы вампира сомкнулись, придав лицу непроницаемое выражение и скрывая лаву сдерживаемого гнева.

Он вызывал любопытство, дипломат из удивительной страны, по слухам, охваченной безумием.

– Как знать, маленькая баронесса де Гастефриш, возможно, со временем тебе наскучит соперничать с другими лизоблюдами мертвых. Возможно, однажды, если твоя трансмутация затянется, ты пересечешь Ла-Манш, чтобы ускорить ее. И тогда ночью, в темном переулке квартала Сохо, пока гитары рвут аккорды, а пиво льется рекой, я буду счастлив выпить твою кровь, чтобы вновь наполнить тебя своей.

С этими словами вампир натянул капюшон на свой каштановый гребень, наглухо закрыв лицо, пронзительные глаза, зубочистку и серьгу. После он развернулся и бесшумно растворился в сумрачном кулуаре.

12. Мания преследования

– ИЗВИНИ, ЧТО ТАК ПОЗДНО. – Оруженосцы распахнули дверь моей комнаты.

– Мы пошли по ложному пути…

– По ложному пути? – притворилась я удивленной.

– Пронесся слух, что Дама Чудес заявилась в Шоссе-д’Антен, но мы ее там не нашли. И в Тампле тоже. Квартал опустошен. Многие жители исчезли. Дома заброшены. Нет никаких зацепок…

Щеки Сураджа посинели от холода. Он достал из кармана платок и развернул его на столе: там лежали длинные осколки стекла, как на горе Парнас… Ничего общего с грубым, непрозрачным стеклом бутылок из таверны Тампль. Это чистейший, прозрачный материал изысканной посуды, которую можно увидеть только на самых торжественных ужинах.

– А как ты? – поинтересовался юноша, снимая накидку. – Все еще под влиянием яда упыря?

Я выдавила спокойную улыбку, хотя внутри все клокотало. Он посмел спросить про здоровье и при этом смело использовал меня в качестве приманки?

– Лучше. Намного лучше на самом деле. Настолько, что сегодня днем я отправилась на поиски своей потерянной шпаги на кладбище Невинных.

На лице индийца появилось неодобрительное выражение:

– Но дверь была заперта на ключ!

– Я вооружилась отмычкой.

– Ты не должна была покидать постоялый двор, не предупредив нас!

– Неужели? Это почему же?

– Потому что мы должны заботиться друг о друге.

«Или ты должен заботиться о том, чтобы наживка не сорвалась с крючка и не исчезла», – мысленно добавила я. Двуличный обманщик!

– Я говорила тебе остерегаться ее, – недобро усмехнулась Эленаис. – Сегодня она открыла отмычкой дверь своей спальни, вчера это была дверь моей гардеробной в школе. Ей нельзя доверять. Диана и командный дух – это несовместимые вещи!

Плюминьи не лишена дерзости. Она – самая откровенная из всех эгоистов, которых я знала. По крайней мере, выскочка никогда не лгала о своих намерениях, в отличие от Сураджа.

– Что касается команды, мне кажется, я лишняя в нашем трио, – прошептала я. – Вы двое – идеальный тандем! Такая органичная пара!

Услышав слово «пара», Эленаис зарделась от удовольствия. Сурадж в свою очередь слегка побледнел.

– Честно говоря, последние несколько дней я чувствовала себя так, будто держала свечку, – продолжала я, прекрасно понимая, что каждое мое слово мучило парня. – Мне нет места между вами. Я только мешаю. Возможно, будет лучше, если я продолжу свой путь, а вы – свой.

– Плохая идея, Диана, – пробурчал индиец.

– Я считаю наоборот. Идея отличная! – обрадовалась Эленаис. – Проводя расследование сразу по двум фронтам, мы многократно увеличим шансы найти Даму Чудес. К тому же Диана права: мы в разных лигах.

Красотка впилась золотистыми глазами в Сураджа.

– Ты и я, мы созданы для того, чтобы работать вместе. У тебя выносливость, у меня скорость: мы – элитные воины. А Диана – мечтательница с хрупким здоровьем. Не очень-то она подходит к боевым действиям. Оставим ее наедине с бредовыми видениями и пойдем дальше вместе.

Она порылась в котомке и достала клочок бумаги, с записью, сделанной пером.

– Вот чек на твое платье. Розин Кутюр, двадцать пять бис, улица Дофин. Заказ будет готов во вторник. Все недочеты исправите при примерке.

Она снова повернулась к Сураджу.

– Через неделю мое платье тоже будет готово к большому балу. Мы появимся там вместе, под руку. Идеальный тандем, как сказала Диана. Я уже вижу нас на обложке «Меркюр Галан»: «Эленаис и Сурадж – самая красивая пара вечера!»

Юноша открыл рот, чтобы ответить, но я остановила его взглядом, в котором была прямая угроза: будешь протестовать, я выложу ей все о тебе и Рафаэле! Я, конечно, не стану этого делать, хотя бы ради Рафаэля, однако сейчас самое время напомнить оруженосцу о козырях, которые у меня в руках.

В этот момент раздались три стука в дверь: служанка принесла ужин, который ей было велено оставить на пороге. Эленаис подождала, когда шаги удалятся по скрипучей лестнице, и только после занесла хлеб и дымившиеся миски. В течение всего вечера она с энтузиазмом строила планы на следующий день, не давая Сураджу вставить ни слова.

Наступило время сна. Мои компаньоны разошлись по своим спальням. Как только они покинули комнату, я надела сапоги и накидку, собрала вещи в котомку. Не было и речи о том, чтобы провести еще одну ночь под этой крышей, где приспешники Дамы Чудес могли похитить меня в любой момент. К тому же проспав бо́льшую часть дня, сон ко мне уже не шел.

Настало время идти своим путем и встретить врага на своих условиях.

В тот самый момент, когда я хотела открыть дверь, ручка провернулась под моими пальцами: на пороге стоял Сурадж.

– Ты разве не спишь? – бросила я ему. – Что ты хочешь?

– Я уже говорил тебе, – прошептал он, осторожно закрывая за собой дверь. – Хочу, чтобы ты осталась с нами.

Мне неудержимо захотелось рявкнуть ему прямо в лицо. Выкрикнуть все, что узнала. Но я стиснула зубы, сдерживая лавину гнева: будет только хуже, если Сурадж узнает правду.

– Уже все решено, – отчеканила я каждое слово. – С сегодняшнего вечера начну самостоятельные поиски.

– Где ты остановишься?

– Конечно, в Гранд Шатле.

Ага, когда рак на горе свиснет! Меня там ты не найдешь! С набитой сумкой и пропуском в кармане я легко устроюсь на ночлег в любом месте, ни отчитываясь ни перед кем: ни перед Сураджем, ни перед полицией, ни даже перед Королем. Сидя в Версале, Нетленный не почувствует кровную связь. Сомневаюсь, что он приедет в Париж до того, как меня официально похитит Дама Чудес. Поэтому Сурадж настаивал, чтобы я осталась с ним: вот уже несколько дней он надеялся, что повелительница упырей придет за мной. Однако если я исчезну из его поля зрения, юноша не сможет узнать, похищена ли я или просто удрала.

Одолеваемая этими мыслями я вызывающе потребовала:

– Пропусти меня, сейчас же.

Сурадж не сдвинулся с места.

– Не понимаю. Зачем тебе уходить, Диана? – Он еще немного понизил голос. – С чего ты взяла, что мы с Эленаис пара… Ты же знаешь… Я люблю другого.

– Я точно знаю, что с меня хватит ее постоянных издевок и твоего авторитарного тона. Поведу расследование по-своему. Не хочу, чтобы вы дышали мне в спину.

Он продолжал стоять в дверях, скрестив мускулистые руки на широкой груди:

– Я не позволю тебе это сделать.

– А, вот об этом я и говорю: авторитарный тон! Мне не нужно твое позволение, Джайпур. Ты не мой отец. Я отвечаю только перед Королем!

– Король будет недоволен, узнав, что ты подвела нас.

– И еще больше недоволен, если узнает, что двое из его окружения завели любовные шашни за его спиной. Ходят слухи, что он не очень-то жалует нетрадиционные романы.

Под тюрбаном цвета охры лицо Сураджа мгновенно застыло.

– Ти… тише, – растерянно прошептал он, испугавшись, что у стен есть уши.

Внезапная брешь в его обычно стальном характере уколола мою совесть. С тех пор, как я познакомилась со сдержанным индийцем, я знала, что пламя страсти, которое он хотел скрыть любой ценой, пожирало его изнутри. В этот момент я поняла, что не выдам его никогда. Только ему необязательно об этом знать.

– Если сейчас не пропустишь меня, завтра все выложу Эленаис, – пригрозила я. – Ты ей нравишься. Девушке придется несладко. А зная ее, будь уверен, слух разнесется от Парижа до Версаля как щелчок пальцев.

Густые брови Сураджа дрогнули.

– Король не должен узнать, – пробормотал он. – Я… я не имею права разочаровывать его. От этого зависит благополучие королевства Джайпур.

Несмотря на предательство юноши, я посочувствовала ему. Он находился между двух огней: долгом перед родиной и страстью, которая поглощала его. Если Нетленный узнает о его романе с Рафаэлем, Сурадж впадет в немилость, здесь юноша прав.

Но он ошибался, думая, что, оставаясь на службе монарха, в конце концов получит подкрепление, необходимое для борьбы с вурдалаками, угрожавшими королевству Джайпур. Правда в том, что Король Тьмы никогда не пошлет туда свои войска, потому что никогда не раскроет секрет производства смертоносного серебра. Я уже достаточно хорошо узнала Нетленного, чтобы понять: он процветает, разделяя и играя на слабостях всех, кто его окружает.

Стерлинг прав: все подопечные Короля – актеры в написанной им пьесе. Так было и со мной, так будет и с Сураджем. Разница лишь в том, что индиец этого еще не понял.

– Если тебе дорога репутация безупречного оруженосца, уйди с моего пути, – приказала я. – Последнее предупреждение.

Лицо юноши исказила мука. Он молча отступил.

Я прошла мимо, не взглянув на него, после чего скрылась в кулуаре.

* * *

Быстрыми шагами я шла по обледеневшим улицам, чувствуя в ножнах набоку кол из яблони и шпагу из смертоносного серебра. Котомка, где лежал пистолет, врученный Стерлингом, оттягивала плечо. Пальцы сжимало кольцо с ониксом.

Вооруженная до зубов, я спокойно и без страха передвигалась в ночи перед наглухо захлопнутыми ставнями и закрытыми дверями.

Неожиданно за спиной раздался хруст. Я повернулась, ожидая увидеть Сураджа, идущего за мной, и приготовилась дать отпор, если надо. Но… улица была пустынна, ледяной тротуар блестел под угасающей луной. Бледная звезда достигла своего апогея во время нашей первой вылазки на кладбище Невинных и с тех пор неумолимо убывала каждую ночь, излучая все более тусклый свет.

Я содрогнулась, вспомнив, что осталось всего десять дней до 21 декабря – Ночи Тьмы. Я натянула поглубже капюшон и отправилась на север искать убежище в квартале Тампль.

Как сказал Сурадж, район был разрушен, многие дома стояли безжизненными. Под прикрытием темноты я незаметно продвигалась вперед. Хотелось спокойно, с ясной головой обдумать план. Возможно, новые сны придут ко мне и укажут дорогу. Посмотрим.

Снова хруст, уже ближе. Я повернулась. Дурное ощущение, что за тобой следят, не отпускало. Я уже ощутила его сполна днем, по дороге на кладбище. Теперь оно вернулось посреди ночи, еще более пугающее, чем прежде.

– Кто идет? – спросила я, осматриваясь.

Голос отскочил от слепых и немых фасадов, равнодушно взиравших на меня. Я нырнула в лабиринт узких улочек, избегая главных дорог, чтобы как можно незаметнее добраться до квартала Тампль. Мне не хотелось пересекать Сену по мосту Менял, и я решила пройти на восток, чтобы выйти на небольшой мост.

Я нервно нащупала пропуск в котомке, готовая предъявить его, если ночной дозор решит проверить меня, разгуливающую после комендантского часа. Но никого не было: ни смертных с оружием в руках, следивших за соблюдением закона, ни бессмертных, занятых охотой за бездомными.

Однако если я действительно одна, откуда взялось это зловещее ощущение, эта мания преследования, которая усилилась с утра и достигла пика ночью?

Возможно, повелительница упырей наконец-то заинтересовалась мной…

Возможно, сейчас она появится, чтобы похитить меня, удовлетворив желание Короля…

– Если ты здесь, Дама, покажись!

И снова мой голос гулко раздался в пустоте. Темнота в этом лабиринте улиц настолько плотная, что я уже не различала дороги. Слабый свет умирающей луны едва проникал под тонкие сталактиты, свисавшие с неровных водостоков. Кругом – кромешная тьма. Я достала из кармана трутовое огниво, потерла его один раз…

…второй…

…третий.

В ковшике ладони родилось крохотное пламя, откинувшее трепетный ореол. Я испуганно вскрикнула: в нескольких метрах от меня стоял человек в длинном черном кожаном плаще. Лицо скрывал капюшон.

– Назад! – угрожающе произнесла я, доставая шпагу.

Человек шагнул в мою сторону, воспроизводя тот самый звук, который я уже несколько раз слышала за спиной: хруст корки льда.

– Назад! Или я ударю.

Незнакомец сделал еще один шаг, тяжелый и решительный: механическая походка без тени сомнения.

Мое дыхание стало прерывистым, холодный воздух воспалил бронхи.

Кто это? Смертный? Вампир?

Когда он сделал третий шаг, волна сверхъестественного холода проникла под одежду, добравшись до самых костей, тем самым ответив на мой вопрос: ледяная аура – аура Тьмы!

– Предупреждаю, мой меч из смертоносного серебра!

Человек приближался, переступая через лужи замерзшей воды.

– Сами напросились!

Я нацелила клинок на кончик капюшона, чтобы открыть лицо, которое скрывалось в этой черной дыре. Кожаный колпак откинулся, но под ним… Ничего! Высокий жесткий воротник плаща торчал без шеи и головы. И все же по какому-то одиозному волшебству обезглавленное тело продолжало двигаться. В паническом ужасе я быстро взмахнула шпагой и вонзила ее в грудь существа. Клинок уперся в каменно-твердую массу, отозвавшись болью в моем локте.

Безголовая фигура протянула ко мне руки в черных перчатках.

– Нет! – прорычала я, ударяя острием шпаги по ее груди.

Почему лезвие разрезает кожу плаща, не достигая плоти под ним? Передо мной нечисть. Смертоносное серебро должно помочь! Руки человека сомкнулись на моих плечах, как железные тиски, не позволяя мне махнуть шпагой. Существо крепко прижало меня к своему туловищу, которое я не сумела даже ранить. Между разрезанными кожаными лоскутами моя щека соприкоснулась с кожей, холодной, как могила, и в то же время удивительно мягкой, почти бархатной. Но меня изумило биение, раздавшееся под ухом. В этом ожившем трупе бился пульс, не органический, как у сердца, а механический, как у часов.

Внезапно меня озарило: это он.

Он, чью месть Бланш де Ла Ронсьер обещала мне с вершины повозки, которая везла ее на казнь! Он, кого я видела во сне сегодня днем, в сладком дымке воспоминаний о былых счастливых днях!

– Тристан, – пролепетала я. – Это… это невозможно. Я видела твое тело на стене Облавы. Там ничего не осталось, кроме костей.

В ответ руки обняли меня еще крепче. Любовное объятие и … убийственное. Когда-то я призналась Тристану, что хочу остаться в его объятиях навсегда. Теперь, когда зима почти наступила, он снова обнимал меня, но не для того, чтобы согреть. Чтобы раздавить.

– Тебя больше нет, Тристан. – Я задыхалась, ребра мои сжались до предела. – Ты… ты мертв.

Тишину пронзило эхо: звук упавших на мостовую шпаги и котомки. Мои конечности были сжаты так, что я перестала их чувствовать. Механическое сердце убийцы стучало быстрее, словно адская машина, в то время как мое живое постепенно замедлялось.

В голове всплыла картинка четвертого аркана – препятствие с ухмыляющимся скелетом. Запретное Таро вновь говорило правду: мое будущее никогда не сбудется, и я не попаду во Двор Чудес, потому что Смерть стоит на моем пути.

Все скоро закончится. Здесь и сейчас, в этом грязном переулке.

Прости меня, Полин: твой бунт был напрасным…

Прости меня, Бастьян: твоя ласка не отомстит за тебя…

Прости, мама: я не оправдала надежд, которые ты возлагала…

«Свобода или смерть, Жанна, – нежный голос матери мягко прозвучал в моей голове. – Смерть или свобода».

Над плечом убийцы, среди неподвижных созвездий, на полной скорости пролетела падающая звезда. Свободная искорка посреди мертвого неба – маленькая и пугливая, как и я. Последний толчок, последний шанс: для меня еще есть возможность вырваться на свободу!

Я сжалась, уменьшаясь, совсем как ласка. Сложила плечи, чтобы выскользнуть из-под моей накидки. Измученное тело упало на землю, оставив пустой плащ в руках привидения. Вскочив на ноги, я схватила котомку и бросилась бежать со всех ног по городскому лабиринту.

– Откройте! – орала я, надрываясь.

Мои крики повисли в пустой ночи.

Позади меня под шагами Тристана хрустел лед и дрожала земля: он тоже бежал! Я ударялась об углы домов не в состоянии четко разглядеть дорогу в темноте. Двери, на которые я обрушивала стертые кулаки, оставались наглухо закрытыми.

– Кто-нибудь, откройте, пожалуйста! Я – оруженосец Короля!

В груди горел пожар, когда я внезапно очутилась на узкой набережной, залитой лунным светом. В месте, где неровный берег Сены уходил в воды, такие же черные, как воды Стикса[40].

Взглядом поискала ближайший мост: ужасно далеко. Ветка в полумраке в нескольких сотнях метров от пропасти отрезала мне путь к спасению. Позади раздавались тяжелые шаги Тристана, усиленные десятикратным эхом, как будто на моем хвосте внезапно появилась армия привидений.

Опьяненная страхом, я развернулась, лихорадочно нащупывая в котомке пистолет. Пальцы неистово дрожали, а безголовое тело напирало прямо на меня!

Я вдруг заметила, что силуэт не один: четыре черные фигуры прорезали ночь. Я слышала не эхо, а стук их сапог.

В тот самый момент, когда Тристану оставалось всего несколько метров до меня, четыре человека в масках приблизились к нему и достали кинжалы. Их клинки ударили привидение в спину, раня не больше, чем я. Безголовая фигура отступила под напором четверых, сапоги заскользили по ледяной набережной… к самому краю. Лишенное головы тело не могло кричать. Оно лишь покачнулось и громко плюхнулось в бездну ледяных вод. Послышался треск корки льда. Река унесла прочь тело, беззвучно поглотив.

Сердце мое бешено билось. Я повернулась к таинственным спасителям, чтобы сказать:

– Спасибо, от всей души…

Но не успела закончить фразу, как мне на голову надели мешок и чем-то тяжелым ударили по затылку.

13. Слезы

МУЧИТЕЛЬНАЯ ПУЛЬСИРУЮЩАЯ МИГРЕНЬ РАЗБУДИЛА МЕНЯ.

На этот раз причина не в черной желчи: я прекрасно помнила неожиданный удар по затылку.

Постепенно привыкнув к темноте, я огляделась: один-единственный фонарь тускло освещал маленькую комнатку без окон. Захотелось помассировать ноющую шею, но руки оказались связанными.

Я – пленница.

Даме Чудес удалось похитить меня как раз в тот момент, когда я решила покинуть товарищей, чтобы приступить к самостоятельным поискам. У меня отобрали котомку, а вместе с ней и пистолет, из которого я могла бы уничтожить врага! Хуже того: и кольца с ониксом, подаренного Монфоконом, тоже не было. Я находилась во Дворе Чудес абсолютно уязвимая и безоружная.

Горькое чувство провала, более сокрушительное, чем удар, сбивший меня с ног, лишало сил для борьбы.

Неожиданно скрипнув, отворилась дверь. Я инстинктивно съежилась, сидя на соломенном тюфяке, ожидая увидеть ухмыляющегося упыря…

…Но в комнату вошел человек, одетый во все черное. Несомненно, один из агентов Дамы.

– А, ты проснулась! – произнес он с легким иностранным акцентом, который я не могла определить.

– Кто вы? Что собираетесь со мной делать? Где ваша хозяйка?

В тени дверного проема я с трудом различила черты смуглого лица со шрамом на лбу. Человек не ответил и захлопнул дверь.

Оставшись в одиночестве, я снова погрузилась в мрачные мысли. Все шло по сценарию Короля: я превосходно исполнила роль приманки, а враг послушно заглотил наживку.

Тот факт, что я оруженосец монарха, не скрыть: во-первых, я кричала об этом на улицах, когда за мной гнался призрак; во-вторых, королевский пропуск лежал в кармане котомки, которую у меня конфисковали.

Дама наверняка похвастается в новом памфлете, что похитила фаворитку Нетленного, которая когда-то спасла его от Абсолютной Смерти. Возможно, попытается использовать меня в качестве заложницы, чтобы добиться статуса вице-королевы Парижа.

Королю я тоже нужна: с помощью наших кровных уз он определит местонахождение Двора Чудес и направит сюда армию для захвата врага!

Только двумя способами я могла помешать Людовику: сбежать или умереть. Первый вариант в той ситуации, в которой я оказалась, осуществить было нереально. Оставалось второе. Стерлинг намекнул, что кровная связь с монархом, а вместе с ней и любая возможность отследить ее, будет уничтожена с моей гибелью.

Тревога разъедала душу, пока за мной не вернулся тот самый человек в черном. Он вытолкнул меня в один из темных переходов, которыми изобиловали подземелья Парижа. Запах плесени, пропитавший стены, напомнил подвалы «Гранд Экюри». Здесь, как и там, царила полная тишина. Как глубоко от поверхности я находилась? В одном метре или в ста? Определить было невозможно.

Наконец мы вошли в круглое помещение, едва ли больше моей камеры, освещенное длинными свечами в канделябрах из кованого железа. Вокруг нас стояли застывшие, как статуи, мужчины, одетые в такие же черные одежды, что и мой надзиратель.

Из всех присутствующих только один человек сидел, вернее, торжественно восседал на большом кофре, покрытом тигриной шкурой. Это была иератическая[41] женщина, закутанная в длинное платье из темного бархата. Лицо ее скрывала черная кружевная вуаль. Наряд можно было бы назвать вдовьим, если бы не роскошные золотые украшения на шее и запястьях.

Дама. Собственной персоной.

Та, кто на протяжении нескольких недель терроризировала сотни тысяч жителей.

Та, кто назвалась именем зловещей богини Экаты, покровительницы монстров и колдовства.

Я находилась всего в нескольких метрах от нее, и все же, скрываясь под вуалью, как луна за облаком, она ускользала от меня.

– Мое почтение, мадам, – проговорила я глухим голосом, пытаясь выиграть время, чтобы найти гипотетический путь к спасению.

Слова мрачно и гулко отскочили от стен пещеры. Неподвижные стражники не оставляли шансов на побег. Может, они незаконные вампиры, готовые пустить мне кровь по едва заметному кивку хозяйки? И этот холод, царивший в комнате? Из-за зимы или из-за присутствия бессмертных? Я не понимала, как интерпретировать ощущения. Страх скрутил внутренности живота.

– Вы рассчитываете отправить мою голову Нетленному?

– Я не стану этого делать, Диана де Гастефриш, – просочился сквозь вуаль голос, одновременно нежный и хриплый, как сладкая патока, смешанная с толченым стеклом. – Ты мне нужна живой, а не мертвой.

Живот скрутило еще сильнее. Мои опасения оправдались: я их заложница.

Нельзя позволить суверену найти меня, воспользоваться нашей кровной связью. Владыка Магны Вампирии ни при каких обстоятельствах не должен обрести власть над упырями. По словам Монфокона, такая сила, сосредоточенная в смертоносных руках, навсегда разрушит надежды Фронды!

Возможно, в этом и заключался смысл Безымянного Аркана в моем раскладе карт: если я не могу устранить Даму, то должна умереть сама, чтобы предотвратить худшее.

– Вы убили тысячи парижан, однако решили пощадить меня? Король расценит это как проявленную слабость в вашем с ним противостоянии. Но он оценит истинную силу, если вы пришлете ему мою голову… и увенчает вашу, – намекнула я о собственной казни ради будущих повстанцев, которые подхватят мой факел борьбы.

– Мы ничего не будем отправлять Королю, – резко отрезала Дама с тем же акцентом, что у надзирателя. – Я не настолько глупа, чтобы пускаться в рискованные переговоры с Нетленным. Кроме того, некоторые смертные готовы хорошо заплатить за вас.

Мои губы задрожали:

– Смертные? Какие смертные? Разве… разве я не во Дворе Чудес?

Унизанные кольцами пальцы с длинными пурпурными ногтями приподняли вуаль, демонстрируя лицо неопределенного возраста. Оливковый тон кожи был лишен призрачной белизны бессмертных. Тонкие «гусиные лапки», расходившиеся от уголков черных глаз, густо покрытых тенями, говорили о том, что время властно над ней.

– Нет, ты не во Дворе Чудес.

– А где же тогда?

Женщина пожала плечами:

– Здесь или в другом месте. Какая разница? Лакрима[42] останавливается там, где пожелает, но никогда в одном месте дважды.

Услышав слово Лакрима, я обратила внимание на слезу в углу правого глаза моей собеседницы. Не настоящую каплю воды, а узор, вписанный в кожу чернилами. Точно такой же украшал лицо надзирателя и, как я только сейчас заметила, всех присутствующих в комнате. Я вспомнила, что уже видела эту странную татуировку раньше: у Орфео была такая же у правого глаза.

– Здесь не вампиры, – пробормотала я. – И вы не Дама Чудес.

– Тьма хранит меня от этого! – скривилась женщина, подняв указательный палец и мизинец, имитируя рога демона.

Таким жестом некоторые жители Крысиного Холма защищались от сглаза.

– Я – Равенна де Тарелла, Крестная Мать Лакримы – самой могущественной преступной организации Парижа.

В памяти всплыли обрывки бесед с Монфоконом: он объяснял, что голова Орфея, должно быть, когда-то принадлежала одному из неаполитанских бандитов… подобных тем, что окружали меня сейчас!

Я находилась совсем не там, где думала, и это перевернуло мой настрой. О смерти не могло быть и речи. Надежда выбраться из подземелья живой восстала из пепла, как птица феникс. Я с бóльшим вниманием принялась осматривать помещение. Несмотря на небольшие размеры, оно было устроено как тронный зал. Крестная Мать по-королевски возвышалась на кофре. Имя Тарелла мне тоже показалось знакомым. Так звали любовника маркизы Вовалонской, той самой, заставившей меня пустить кровь бедной Туанетте.

– Граф Маркантонио де Тарелла не ваш родственник?

– Он – брат моего прапрадеда.

– О, какое интересное совпадение. Мы с графом прекрасно ладим, – выдавив улыбку, солгала я.

Впервые мне пришлось столкнуться с итальянским придворным в конце лета в разгар галантной охоты в садах Версаля. Он и Эдме Вовалонская пытались поймать меня, чтобы выпить кровь. И только благодаря неожиданному вмешательству Александра де Мортанжа, а затем и самого Короля я осталась жива.

Только Крестной Матери необязательно это знать.

– Ну а я просто ненавижу этого bastardo! – проскрипела она, разрушив мои надежды использовать имя графа в свою пользу. – Черт бы побрал его! Дворянский титул, которым он хвастает, – всего лишь гнусная узурпация, ибо он родился таким же простолюдином, как и я, в сицилийской деревне Тарелла.

Боясь усугубить свое положение, я поспешила сменить тему:

– Прошу извинить за то, что приняла вас за Даму Чудес. Я несколько запуталась и подумала, что попала на ее Двор.

Брови Равенны, подведенные черным карандашом, презрительно приподнялись:

– К твоему сведению, настоящий Двор Чудес исчез много веков назад. Именно в это пустующее пространство мы, Лакрима, вошли: в темные тупики, на глубины затерянных переулков, через щели между стенами. Единственный двор бандитов, который остался в Париже, – наш. Двор в изгнании, в вечном движении. Он – неуловим. На протяжении многих поколений мы вымогали деньги, грабили, убивали под прикрытием ночи.

Крестная Мать напрасно игнорировала новый Двор Чудес. Она, должно быть, была удивлена не меньше полиции и простого народа, узнав, что он таинственным образом вновь появился в недрах Парижа, спустя столетия после того, как исчез Двор исторический. Неожиданно возникшая конкуренция в мире преступности и террора, конечно, застала ее врасплох.

– Дама Чудес тоже не стесняется в вымогательстве, грабежах и убийствах, – заметила я.

Лицо сицилийки исказилось от гнева: я попала в уязвимое место.

– Пусть Тьма заберет эту ведьму! С тех пор как она появилась, трактирщики и постоялые дворы отказываются платить причитающийся нам налог на защиту. Даже Гран Шатле не желает отдавать дань уважения.

Я вспомнила трактирщика из Тампль. Он тоже сначала принял нас за сборщиков «налога на защиту». Тогда я ошибочно подумала, что это очередной из бесконечной череды налог Факультета. Однако то была цена, в обмен на которую бандиты оставляли лавочников в покое.

Крестная Мать обмолвилась о полиции…

– Гранд Шатле вам платит дань? – изумилась я.

– Конечно! Любая работа заслуживает вознаграждения, в том числе и контроль за преступным миром. – Равенна измерила меня взглядом из-под тяжелых, ярко накрашенных век. – Мы, Лакрима, выполняем грязную работу вместо солдат дозора. Перерезаем глотки отчаявшимся, которые слишком громко кричат о восстании против Магны Вампирии. Возвращаем в бордели сбежавших шлюх. Порой убираем бродячих незаконных вампиров, которые шатаются по улицам, выполняем контракты честолюбцев.

Я едва верила ушам! Принимая нас в Гран-Шатле, Л’Эский скрыл факт, что заключил пакт с канальей. Наверняка Король не в курсе о способах сохранения порядка в столице. Париж определенно прогнил до основания, и неважно в чьих лапах – дворян или бандитов. Только всегда страдали бедняки.

Равенна достала сигару. Вот причина хриплости ее голоса – табак! Один из слуг подобострастно кинулся к ней, чиркнул огнивом перед накрашенными губами.

– Grazie[43], Козимо!

Кончик сигары разгорелся, выпуская едкий дым, который вскоре наполнил помещение.

– Так на чем мы остановились? Ах да, Дама Чудес… Ты, Гастефриш, оруженосец Короля, прекрасно знаешь, что страх – это закваска порядка. Именно так твой хозяин правит уже три столетия, vero o no? Правильно? То, что работает в масштабах империи, столь же эффективно в масштабах города: здоровая доза страха обеспечивает прочную стабильность, и именно в этом заключается специализация Лакримы.

Она жадно затянулась. Очевидно, так же жадно женщина высасывала ресурсы народа, как вампиры его кровь.

– Страх заставляет общество идти в ногу со временем, – продолжала Крестная Мать. – Но террор, напротив, приносит беспорядок и хаос. Последние несколько месяцев являются жалкой иллюстрацией этого. Горожане, разоренные нападениями нечисти, больше нам не платят налогов. Они тратят то немногое, что осталось, на бесполезные амулеты. Этот неумелый Л’Эский совершенно бездарен. Противостояние Короля Тьмы и Дамы Чудес в конечном итоге поглотит весь Париж!

Равенна округлила губы, выпустив серию кругов из дыма. Завитки поплыли к потолку, где растаяли, словно предвестник грядущей катастрофы.

– Пришло время нашему клану обосноваться в новом пристанище. Я уже давно подумывала о переезде в Ниццу, чтобы быть ближе к нашим итальянским корням. Мы, номады, – вечные кочевники, привыкшие к странствиям. Наши сокровища всегда с нами.

Она с нежностью провела рукой по кофру. Под «нашими» сокровищами она подразумевала эгоистичное «мое».

– Золото Лакримы следует за мной повсюду, – прошептала она. – Мы покинем этот обреченный город вместе до наступления Ночи Тьмы, не дожидаясь, пока Париж превратится в пепел.

Горькие слова Равенны душили так же, как дым ее сигары. Четвертое сословие до сих пор казалось единым целым, сплоченной массой угнетенных. Теперь я понимала: некоторым простолюдинам удалось обратить законы Магны Вампирии в свою пользу, как, например, этим разбойникам, вступившим в сговор с королевской полицией и плевавшим на закон о невыезде. Они, подобно паразитам, пили кровь своих же. Если один город отказывался их кормить, они мигрировали в другой, как блохи, переползая от одной собаки к другой.

– Зачем вы похитили меня, если Париж вас больше не интересует, и вы собираетесь покинуть его? – удивилась я.

– О, потому что ты слишком выгодная сделка, чтобы от нее отказаться! В моем кофре всегда найдется место для новеньких слитков. Я говорила, что некоторые готовы выкупить тебя задорого. Видишь ли, хотя главные заговорщики де Ля Ронсьера и сгорели на виселице Монфокона, остались богатые вельможи, которые не собираются прощать тебе то, что ты расстроила их планы.

Имя де Ля Ронсьера мгновенно пробудило воспоминания о безголовом теле. Меня передернуло от страха: я как будто снова увидела, как черный плащ Тристана погружался в ледяные воды Сены.

– Так это вы вернули мертвое обезглавленное тело Тристана де Ля Ронсьера, чтобы помучить меня?

Снова Равенна изобразила «рога» пальцами, брякнув бесчисленными браслетами:

– Ни за что на свете! Лакрима не вступает в сговор с алхимией, а тем более с некромантией! Напротив, мои люди спасли тебя от этого существа, появившегося неизвестно откуда. Ты утверждаешь, что это был Тристан де Ля Ронсьер? Возможно, твое воображение разыгралось? Ведь мне говорили только о ночной мерзости, которая все чаще и чаще появляется в этом проклятом городе.

Я стиснула зубы, уверенная, что ничего не выдумала. Я узнала объятия Тристана, так похожие на те, что ощущала во сне… это был он, я уверена!

– Никакого колдовства не понадобилось, чтобы разыскать тебя. Твое пребывание на постоялом дворе «Желтый Кот» ни для кого не секрет. Мы просто следили за тобой, ожидая подходящего момента, чтобы похитить.

Я ощутила горький привкус иронии: вот почему в последние несколько часов я страдала манией преследования. И вот к чему привели интриги Короля. Пытаясь использовать меня как приманку, распространяя сведения о месте пребывания оруженосцев, он добился лишь того, что передал меня в руки заговорщиков, жаждавших его уничтожения!

– Кто? – спросила я, задыхаясь. – Кто выкупает у вас мою голову?

– Я еще не решила, cara mia[44]. Хочу поднять ставки. Именно поэтому затеяла эту небольшую беседу. Скажи, как ты думаешь, какую цену семья готова заплатить за твою жизнь?

Длинным монологом Крестная Мать хотела показать, что моя судьба в ее руках, а также оказать на меня давление, чтобы вымогать деньги у тех, кого она считала моей семьей.

– Вы, столь хорошо информированная, должны знать, что я сирота.

– Конечно, однако нет ли у тебя близких родственников, готовых раскошелиться?

– Жаль разочаровывать, но поместье барона Гастефриш – одно из самых бедных…

«…и еще беднее – деревушка Крысиный Холм, где я в действительности родилась, алчная хищница!» – подумала я.

Атаманша разочарованно надулась:

– Che peccato…[45] Я должна была догадаться, увидев всего лишь две драгоценности на тебе: позолоченный перстень и кольцо с ониксом в два денье.[46] Теперь они в моем сундуке. Но это всего лишь капля в сокровищнице Лакрима.

Равенна вздохнула.

– Значит, придется передать тебя твоим злейшим врагам. Утешься тем, что во время ожидания я позволю тебе насладиться легендарным гостеприимством Лакрима.

Она щелкнула пальцами, звякнув браслетами:

– Джузеппе, отведи ее в спальню!

Изуродованный шрамом человек взял меня за руку и потащил вон из комнаты.

* * *

Находясь в странном плену, я вскоре потерла счет времени. Иногда бандиты Крестной Матери надевали мне на голову мешок и вели по каким-то кулуарам и переулкам. Я видела только стены своих новых спален: из извести, из камня, иногда просто из глины. В них никогда не было окон. Ничто не могло подсказать мне время суток.

Когда приносили еду, я тоже не знала: обедаю я или ужинаю. Каждый раз это был кусок хлеба с сыром.

Я жила в ритме Лакримы, этого двора разбойников в изгнании, которые на протяжении многих поколений никогда не спали дважды в одном месте.

Единственным уходом от реальности был сон. Я отчаянно ждала какого-то знака, который указал бы мне путь к гипотетическому спасению. Но меня посещали бесформенные сновидения, где родные, улыбающиеся лица семьи перемешивались с отталкивающими мордами упырей.

Частенько я задавалась вопросом, удалось ли Сураджу и Эленаис добыть убедительные улики? Напала ли полиции Л’Эскийя на след Дамы?

– Вот твоя еда: каша из каштановой муки, – объявил мне однажды Джузеппе, протянув миску с неаппетитным варевом. – Придется довольствоваться этим. Король прекратил поставки пшеницы в Париж.

– А какое сегодня число?

Надзиратель искоса глянул на меня. Несмотря на шрам и угрюмое лицо, он был моложе, чем я предположила, увидев его в первый раз. Ему должно быть около двадцати пяти, хотя жизнь наложила на него свою жестокую печать, приписав годы. Темные глаза и волосы цвета воронова крыла придавали суровый шарм. Несмотря на бандитские замашки, он с самого начала относился ко мне с определенным уважением.

– Что ж, думаю, могу просветить тебя, поскольку завтра ты нас покинешь. Сегодня 15 декабря, – прошептал он и запер дверной замок на два оборота.

Не обращая внимания на кислый привкус во рту после безвкусной каши, я обдумала полученную информацию.

Итак, Нетленный выполнил свою угрозу: за неделю до Ночи Тьмы перекрыл снабжение столицы. Как окончательный отказ принять требования Дамы Чудес. Как последнее объявление войны врагу.

Предсказание Равенны Сицилийской скоро сбудется: Париж и его население будут уничтожены, оказавшись между двумя бессмертными с манией величия, готовыми на все ради победы.

Меня, скорее всего, не будет в живых, и я не стану свидетелем катаклизма. Если то, что рассказал Джузеппе, правда, завтра я попаду в руки тех, кто поклялся меня убить.

– Кто выкупил мою голову? – спросила я его, когда он пришел забрать пустую миску.

– Не могу этого сказать. Я поклялся слезой.

Он прикоснулся к татуировке в уголке правого глаза.

Это по-детски непосредственное движение напомнило мне о странных жестах Крестной. Жестокие бандиты, жившие на краю опасности, бросавшие вызов правительствам и законам, были до смешного суеверны.

– Что означает эта слеза? – мягко поинтересовалась я.

Черные глаза Джузеппе посмотрели на меня прямо. И, мне кажется, я впервые уловила в них некую человечность.

– Это знак, который получает каждый Лакрима после крещения слезами. Знак вступления в братство. Нужно поклясться никогда больше не плакать, через какие бы сложности ни пришлось проходить… какие бы преступления ни довелось совершать.

Лицо молодого неаполитанца, на мгновение смягчившись, вновь ожесточилось.

– Наша верность принадлежит Крестной Матери, и только ей. Без сожалений и угрызений совести!

Я подумала об Орфео, о его татуировке. В другой жизни он, вероятно, дал такую же клятву.

– А что произойдет с теми, кто лжесвидетельствует? – поинтересовалась я.

– Ему вырывают язык и обезглавливают, чтобы затем бросить в братскую могилу! – злобно выплюнул Джузеппе.

Я содрогнулась, вспомнив швы на шее Орфео, его рот, неспособный произнести ни слова. Значит, Лакрима бросила его голову в одну из могил Парижа, потому что он хотел покинуть их. Они, не доверявшие колдовству и алхимии, вероятно, не знали, что их жертва восстала из мертвых, вернулась к жизни благодаря неизвестным рукам, в виде коллекции органов, сшитых вместе…

– За всю долгую историю Лакримы есть только один предатель, которому удалось сбежать целым и невредимым, – пробормотал Джузеппе, словно вторя моим мыслям.

Смесь ненависти и презрения исказила его черты.

– Это твой друг, Маркантонио де Тарелла. За столетие, прошедшее с момента его трансмутации, этот гад в шелковых чулках избежал нашей вендетты!

14. Сделка

ПОТ СТРУИЛСЯ РУЧЬЕМ ПОД МЕШКОМ на моей голове.

Сегодняшнее передвижение было длиннее, чем все предыдущие вместе взятые. Лакрима, очевидно, выбрала место удаленное и секретное, чтобы совершить сделку, объектом которой я была.

Судя по ритмичному стуку сапог вокруг, Крестная Мать обеспечила мне отличное сопровождение. Джузеппе поддерживал меня за руку.

– А сейчас нельзя шуметь, – внезапно прошептал он на ухо.

– Почему?

– Мы готовимся пройти через тайное подземелье, известное только нам. И хотя на улице уже рассвело, а упыри, должно быть, спят, лучше все же их не будить.

В подтверждение слов мужчина заткнул мой рот кляпом. Сам тоже замолчал, позволяя моему воспаленному воображению свободно блуждать в фантазиях.

Куда меня ведут?

На край Парижа?

Эти дни я старалась спать как можно больше, чтобы набраться сил. Кому бы меня ни передали, я легко не сдамся: буду отбиваться даже со связанными кулаками, как бы безнадежно это ни выглядело.

Мы вышли из подземелья. Легкий ветерок проник под край моего мешка. «Наконец-то мы пришли», – подумала я, но не тут-то было. Передвижение продолжилось.

Я вся обратилась в слух, впитывая малейшие звуки, которые, кроме свиста ветра, казались приглушенными, ватными. Ледяное дыхание воздуха пробирало до самых костей сквозь дыры плаща, который бандиты набросили на мои плечи. Мостовая города сменилась на рыхлую, хрустящую почву. То и дело спотыкаясь о препятствия, похожие на корни растений, я вынуждена была хватать руку Джузеппе, чтобы не упасть.

– Мы на месте, – внезапно объявил он, вынув мой кляп и сняв мешок с моей головы.

Свежий воздух опьянил, дневной свет ослепил. Глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к сияющей белизне: пейзаж вокруг поражал безупречностью. Хруст, который я ощущала под сапогами, был свежевыпавшим снегом.

Мы стояли у перепутья посреди леса. Я насчитала восемь белых бороздок-тропинок, которые лучами расходились между деревьями, покрытыми инеем. В центре возвышался каменный обелиск, увенчанный статуей грифа с белыми от изморози крыльями. Туман цеплялся за голые ветви, отяжелевшие под снегом. Хотя невозможно было определить положение солнца за облаками, деревенский инстинкт подсказывал мне, что это утренний туман.

Вокруг ни души.

В этой густой, пушистой тишине шумный город как будто исчез. И даже больше: его никогда не существовало.

– Мы перешли на другую сторону крепостной стены, – прошептала я.

– Наш клиент предпочитает вести дела здесь, в Булонском лесу, избегая обмена любезностями с таможней на окружной дороге Парижа, – объяснил Джузеппе.

На нем черная маска волка, как и на полудюжине разбойников вокруг нас.

Клиент, которого он упомянул… уже подъезжал к нам сквозь дымку центральной аллеи в карете, запряженной четверкой лошадей. Когда экипаж приблизился, я увидела двух кучеров с закрытыми лицами и четырех вооруженных лакеев на запятках. В отличие от Лакримы на них были не простые хлопковые шарфы с отверстиями для глаз, а сделанные на заказ бархатные маски.

Я – словно жертвенный агнец, единственная с открытым лицом среди толпы преступников. Я не собиралась склонять голову! Наоборот, подняла подбородок повыше, позволяя ветру развевать седые волосы, а снегу припудривать их хлопьями.

О, мама, благослови меня мужеством выстоять, ибо я нуждаюсь в нем как никогда!

Лошади остановились на другой стороне перекрестка, примерно в пятнадцати метрах от нас, выдыхая через ноздри длинные струйки пара. Копыта ушли в снег до самых пут.

Рука в перчатке отодвинула толстую штору на окне кареты без стекла. Седок был одет в богатое темно-зеленое кожаное манто, подбитое мехом норки. Голову венчала шапка. Верхняя часть лица тоже была скрыта под маской волка, оставив на всеобщее обозрение бритый узкий подбородок.

– Это она! – воскликнул он. – Я приехал сам, чтобы убедиться в этом.

– Рада, что вы узнали меня, – с вызовом бросила я. – Однако вас, месье, я не признала.

Тонкогубый рот скривился под маской в уродливом оскале:

– Маленькая нахалка, если бы ты только знала, с кем разговариваешь!

– Вы точно подметили: не знаю.

– Несколько капель крови Нетленного в твоих жилах не возвышают тебя надо мной. Моя родословная в три раза длиннее твоей!

– Не обязательно иметь длинную родословную, чтобы знать элементарные правила этикета. Благородный человек, достойный этого звания, должен раскрыть свое имя перед дамой. Находясь в шапке и маске, вы демонстрируете плохие манеры: двойная грубость.

– Я… я заставлю тебя проглотить дерзость! – задохнулся от гнева таинственный вельможа.

Четыре лакея спрыгнули на землю, взбивая сугробы. Вытащив ружья, они навели их на меня.

– Lentamente! Не так скоро! – вмешался Джузеппе. – Деньги вперед. Вы нам золото, мы вам девицу.

Пять членов Лакрима достали пистолеты и направили их на прибывших. Обе стороны держали друг друга под прицелом под неподвижным взглядом грифа, застывшего на вершине обелиска.

– Кто-нибудь из вас пусть положит мошну в центр перекрестка, – приказал Джузеппе. – После мы отдадим заложницу.

Укрывшись в карете, вельможа махнул рукой. Самый крепкий из его людей достал холщовый мешок и отнес его к подножию обелиска, в центр расходившихся лучей. Он тяжело опустил его на снег и развязал узел так, чтобы показать содержимое: тускло поблескивающие в тумане золотые слитки.

– Без шуток: выкуп пересчитаем на месте! – с угрозой в голосе предупредил Джузеппе.

Пока слуга доставал слитки один за другим, чтобы пересчитать их, я вновь обратилась к вельможе:

– Польщена: вы высоко оценили меня. Даже жаль вас: придется расстаться с такой суммой. Я обошлась бы дешевле, если бы несколько ночей назад Тристан де Ля Ронсьер расправился и со мной.

В том положении, в котором я оказалась, любые крупицы информации могут помочь отсрочить смерть или, по крайней мере, узнать имя убийцы. Губы мужчины растянулись в жестокой улыбке, подтверждая мою догадку: он осведомлен о моих злоключениях.

– Ты улизнула от привидения? – присвистнул он. – Дьявол тебя побери! Но не все потеряно. Я прослежу, чтобы ты не сбежала от него во второй раз. Лично передам тебя ему, связанную по рукам и ногам. Ты умрешь не от моей руки, а от его. Тристан де Ля Ронсьер задушит тебя. Слышишь!

Память воскресила смертельные объятия на побережье Сены, заставив сердце биться быстрее. Перспектива вновь испытать чудовищные объятия леденила душу. О, эта неестественная смесь желания и смерти!

– Жаль разрушать ваши надежды, но вы проиграли! – возразила я дрожащим, вопреки воле, голосом. – Тристан на дне Сены.

Смешок вельможи напомнил звуки трещотки.

– Святая простота! Как будто от привидения можно легко избавиться! Уверяю, ты еще встретишь Тристана, ибо так поступают призраки: они возвращаются снова и снова, до тех пор, пока не отомстят. В его алхимическом сердце прядь твоих волос. Он найдет тебя, где бы ты ни была.

Значит, нападение Бланш де Ля Ронсьер, когда она вырвала зубами клок моих волос, не было актом отчаяния или ярости, как я полагала. Напротив, это был тщательно и хлоднокровно продуманный поступок. Ей нужна была моя прядь для ритуала черной магии, чтобы вернуть обезглавленное тело Тристана к жизни, но в чудовищной форме.

– Кто вы? – запинаясь, спросила я.

Ветер трепал по щекам мои волосы, те самые, что связали меня с привидением, а его со мной, в знак демонической любви.

– Воскрешение Тристана из мертвых – это ваших рук дело? Что вы сделали с его трупом? На стене Облавы оставался его скелет.

Вельможа не разомкнул уста. Он и так сказал достаточно, поддавшись на мои провокации.

– Двенадцать слитков! – воскликнул Джузеппе за спиной. – А теперь обмен. Повторяю: без шуток! Никаких резких движений! Мои ребята отличные стрелки…

Меня толкнули вперед. Как бы сильно я ни тянула узлы на запястьях, они были слишком крепки. Как бы сильно я ни сопротивлялась, мои сапоги скользили на снегу. Каждый шаг приближал меня к обелиску, к мошне с золотом и грубияну в маске.

– Передай ее мне, – приказал он Джузеппе.

В тот же момент оглушительный взрыв разорвал тишину. На месте мускулистой руки, протянутой ко мне, зияла красная дыра, заставившая мужчину зайтись в истошном вопле.

Дальнейшее не поддавалось пониманию. Джузеппе оттолкнул меня от себя и повалился на землю. Бандиты открыли огонь, слуги вельможи тоже.

Ужас сковал дыхание. Я отползла, умирая от страха, ушибая локти, сдирая ладони о замерзшие корни растений. Снег попадал в глаза. Вопли и брань закладывали уши, резкий запах пороха обжигал ноздри… Вон уже край леса, всего в нескольких метрах…

– Диана, сюда! – чистый голос, едва различимый среди оглушающего рева, проник сквозь заиндевелые деревья и сразил меня наповал.

Я приподняла лицо. Этот голос… Я бы узнала его из тысячи.

– Наоко?

Я судорожно моргала глазами, пытаясь избавиться от залепивших глаза хлопьев снега, пока не увидела маленькую лошадку, спрятавшуюся за деревьями. Она была совсем неприметна благодаря своей масти – серой в яблоках, прекрасно слившейся со снегом и туманом. Это была Калипсо, кобыла Наоко.

Подруга сидела верхом, закутавшись в длинную, светло-бежевую накидку с капюшоном. Она держала пистолет, тот самый, из которого, как полагаю, выстрелила в богача.

Девушка протянула мне руку. Со связанными запястьями, под грохот стрельбы, я вскочила на ноги и ринулась к Наоко. Я миниатюрная, но и подруга тоже. Она застонала, потянув меня вверх, изо всех сил цепляясь за гриву Калипсо, чтобы не упасть. Не успела я вскочить на коня, как он рванул с места. Связанные руки не позволяли держаться, поэтому я с силой прижала бедра к пульсирующим бокам животного. Заснеженная земля скользила под нами. Ветви деревьев взлетали высоко над головой. Отголоски выстрелов становились слабее, приближая меня с каждым шагом к свободе, к…

Свист пули внезапно раздался у нас за спиной. Послышалось душераздирающее ржание Калипсо. Тело кобылы рухнуло. Нас с Наоко отбросило далеко вперед. Мои кости затрещали при падении на твердый снег. Оглушенная, с залепленными снегом глазами и ртом, я не успела опомниться, как чьи-то руки грубо схватили меня за шею.

– Не убежишь, cagna![47]

Прерывисто и тяжело дыша, Джузеппе рывком поднял меня с земли. В нескольких метрах дрожала Калипсо, лежа набоку и теряя кровь через пулевую рану. Бандит направил пистолет в голову животного и выстрелил еще раз.

У подножия обелиска на снегу лежали пять тел, убитых в перестрелке. Кареты не было видно. Очевидно, она уехала, скрывшись в тумане.

Я моргнула, чтобы подавить слезы, смешанные со снежинками, и опустила глаза.

Рядом лежало безжизненное тело Наоко, в невозможной позе на белом зимнем саване. Откинутый капюшон обнажил застывшее фарфоровое лицо.

– Нет! – взвыла я.

На мою голову упал мешок, заглушивший рыдания.

* * *

Обратный путь казался бесконечным.

Органы чувств обострились под накидкой, пытаясь представить маршрут, по которому меня везли.

По дороге на сделку я была преисполнена решимости бороться до последнего. Но теперь силы оставили меня. Мысль о том, что Наоко умерла из-за меня, убивала.

Око Невинных был прав: я проклята.

Смерть отметила мою ладонь своим знаком с самого моего рождения. Она появилась в моем таро в образе препятствия, которое мне никогда не преодолеть.

Где бы я ни была, смерть распространяла свою зловещую тень вокруг.

В Оверни она руками инквизиторов уничтожила тех, кто был мне дорог.

В Версале вооружила меня, чтобы убить юношу, которого я любила.

Сегодня забрала единственную подругу.

Это я должна была умереть, а не Наоко!

Сестра Вермильона говорила, что, подводя итоги жизни, больше всего человек сожалеет о том, что не провел достаточно времени с теми, кого любил.

Наоко была сестрой, которой у меня никогда не было. Орфео мог бы стать для меня новым братом. Эти существа из плоти и крови были моим богатством, а я пренебрегла ими. Во имя абстрактного идеала Фронды я бросила их и отправилась в незнакомый город.

Как я теперь жалела об этом!

– Вернемся к тому, с чего начали, – буркнул Джузеппе, забирая у меня сумку.

Это та же камера?

Или другая?

Я не знаю.

Не хочу знать.

Я рухнула на тюфяк, умоляя сон унести меня отсюда прочь.

Как можно дальше.

15. Договор

– ЖАННА?

Я повернулась на заплесневелом соломенном тюфяке.

Не хочу видеть ни сны, ни видения. Ни из прошлого, ни из будущего.

Хочу с головой погрузиться в черную бездну и забыться.

– Жанна, это я.

Я застонала в полудреме, отгоняя тревожащий душу женский голос. Голос Наоко, навсегда угасший. Мне хватало преследований Тристана. Не хочу, чтобы еще и призрак любимой подруги приходил, будоража раненое сердце.

– Жанна, ты слышишь меня?

Я резко открыла глаза в кромешной темноте узкой камеры, куда Джузеппе бросил меня, не оставив даже свечей. Слабый, словно дуновение ветерка голос звучал не во сне, а наяву. Совсем рядом, за стеной.

Я лихорадочно принялась ощупывать шершавую поверхность, прижимаясь к ней ухом, чтобы лучше слышать. Между двумя осыпавшимися кирпичами мои все еще связанные руки отыскали щель.

– Наоко?

Из трещины послышался шепот:

– О, Жанна! Мне так жаль!

Жаль? Все мое существо взорвалось от счастья так, что пришлось сдержать вопль радости. На глаза навернулись слезы.

– Ты жива!

– По-моему, я потеряла сознание до того, как очнуться здесь, в этой каморке без света. Честно говоря, лучше бы я спала: пробуждение разочаровало меня.

Она рассмеялась, но я догадалась: лишь для того, чтобы заглушить боль.

– Я… я ничего не сломала. По крайней мере, так кажется. А ты, как ты себя чувствуешь?

Я прижала ладони к холодным кирпичам. Мне хотелось обнять и утешить подругу.

– Теперь, услышав твой голос, чувствую себя в тысячу раз лучше. Я думала, ты осталась там, в Булонском лесу.

– Что там случилось?

– Пуля поразила Калипсо…

Слабый стон раздался за стеной. Наоко была крепко привязана к своей лошади, как и я к Тайфуну.

– Она не мучилась, – заверила я подругу, вспомнив дрожавшую на снегу Калипсо. Сердце мое сжалось. – Но как ты меня нашла?

Наоко старалась унять рыдания. Вокруг нас царила совершенная, безмолвная темнота. Мы перешептывались и казалось, что между нами не было стены.

– Орфео предупредил меня.

– Орфео?

– С тех пор, как ты покинула Версаль, мы… подружились. Главный Конюший занят управлением школы и постоянными встречами во Дворце. Я проводила все свое время в обществе Орфео. Мы научились общаться с помощью его грифельной доски и мела. Он водил меня по закоулкам «Гранд Экюри», чтобы я размяла ноги. Играл красивые мелодии на губной гармонике, чтобы утешить: ведь я больше не слышала пения птиц в небе.

Слова Наоко полны той же нежности, которая, сама того не подозревая, жила в уродливом теле Орфео. Меня тоже когда-то тронула его музыка. Она выражала те пронзительные чувства, которые его, лишенный языка рот, не мог высказать.

– Я узнала арии из итальянских опер, – шептала Наоко, оживившись, будто вновь слыша волшебные аккорды. – Монтеверди… Кавалли… Вивальди… Великие симфонии ему удалось воссоздать с помощью крошечного музыкального инструмента!

Эти имена ничего не значили для меня, обывателя, который никогда не был в опере. Но трепет, с каким Наоко говорила об этом, трогал меня.

– Ты знала, что Орфео может сбежать из Гран Экюри через дымоход?

– Именно на крыше я встретила его в первый раз.

– А две недели назад, после твоего отъезда в Версаль, он наблюдал за тем, как швейцарские гвардейцы снимали труп Тристана де Ля Ронсьера со стены Облавы. Останки давно замерзли, и вороны уже не могли его клевать. Однако вместо того чтобы бросить тело в братскую могилу, как это принято, гвардейцы незаметно перенесли его в повозку старьевщика, которая тут же уехала. Охваченный любопытством, Орфео следовал за повозкой несколько километров. Ты же знаешь: он быстр как олень и обладает сверхъестественной силой. Повозка прибыла на перекресток Грифа, в самое сердце Булонского леса. Там, в глубине леса, скрытый от посторонних глаз, в полной секретности, этот старьевщик встретил карету с людьми в масках, которым передал труп. Орфео не смог увидеть больше: приближался рассвет, и ему пришлось вернуться в подвалы Больших Конюшен. Он рассказал об увиденном с помощью доски и мела.

Я задумалась: Орфео нравился мне больше, чем многие из людей. Но все же он был нечистью, оживленной магией Тьмы. Боялся светового дня не меньше, чем вампиры и упыри.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: той мистической каретой, забравшей тело Тристана, была та самая, что прибыла на перекресток Грифов сегодня утром.

– Я сразу подумала, что за этим странным фетишизмом стоят ностальгирующие по заговору Ронсьера, – продолжала Наоко. – Я рассказала об этом Главному Конюшему. Он раздраженно и грубо осадил меня – как умеет это прекрасно делать, – сказав, что заговор раскрыт и что у него полно других забот. Да, забот полон рот, ведь готовится скорое нападение на Даму Чудес. Я уже говорила, Король требует присутствия директора во дворце каждую ночь. Монфокон опытный охотник за упырями и способен оценить ситуацию. Частенько днем он остается спать во дворце, когда стена Облавы закрывается. В результате я была обречена томиться в подвале со своим мрачным предчувствием.

– Твое предчувствие тебя не подвело, Наоко. С помощью колдовства останки Тристана были возвращены к жизни. Я столкнулась с ним на набережной Парижа, прежде чем разбойники схватили меня.

Мы помолчали в темноте, липкой и тяжелой. Воспоминания об объятиях Тристана заставили меня дрожать.

Предсказание вельможи в маске пугало еще больше: призраки возвращаются, снова и снова, до тех пор, пока не отомстят…

– Я также предвидела твое похищение, – продолжала Наоко. – Пять дней назад, примчавшись в «Гранд Экюри», Монфокон сообщил, что твой след потерялся. Эту информацию он получил от Короля, а тот от Сураджа.

– Я знала, что они переписывались каждую ночь через ворона, – с горечью заметила я. – Сурадж обвинил меня в дезертирстве, не так ли?

– Он просто написал, что ты пожелала продолжить расследование самостоятельно. Главный Конюший был удовлетворен этим объяснением.

Наоко тяжело вздохнула.

– Тревога охватила меня. Ведь ты осталась совершенно одна в незнакомом городе, в то время как заговорщики все еще бродили по окрестностям. Что, если с тобой что-то случится? Я попросила Орфео вернуться на перекресток Грифа и попытаться получить информацию. Но каждый вечер лес был пуст… до прошлой ночи, когда карета появилась вновь. К ней навстречу вышли люди, также в масках. Сидя на дереве, Орфео подслушал разговор. Он услышал имя Диана де Гастефриш и сумму в двенадцать золотых слитков в обмен на твою голову. Упоминалось также имя сеньора Серпана — псевдоним человека, заказавшего похищение, который сам должен был приехать за заложником. Сделка должна была состояться утром, через несколько часов. Орфео как раз успел вернуться в Версаль и рассказать, на скорую руку чиркая по доске. Мне некого было предупредить: Главный Конюший проводил во дворце уже и дни. Орфео, несмотря на всю свою добрую волю, физически не выдержал бы солнечных лучей. Оставалось рассчитывать только на саму себя. Мой друг нарушил приказ своего хозяина и выпустил меня, снабдив пистолетом. На рассвете я незаметно оседлала Калипсо и во весь опор помчалась в Булонский лес. Остальное ты знаешь.

Мое сердце разрывалось между благодарностью к Наоко, которая, не колеблясь ни секунды, бросилась мне на помощь, и чувством вины за то, что я втянула ее в ловушку, из которой не было надежды выбраться.

– Ты не должна была, – прошептала я.

– Должна. Ты бы сделала то же самое для меня. То, что делают друзья друг для друга.

Я кивнула, хотя Наоко не видела меня. Прилив горячей благодарности обжигал грудь почти до боли. Я, одинокая охотница, долгое время жила с мыслью, что могу полагаться только на себя в этой жизни. Как же я ошибалась! Дружба может сдвинуть горы! Я сделаю все, чтобы быть достойной Наоко!

– Если бы ты только знала, как мне тебя не хватало…

– Мне тебя тоже, Жанна. Теперь мы вместе, и это счастье. Хотя я представляла нашу встречу в Версале, а не… – Она замешкалась. – … Э-э-э… а где мы вообще находимся?

– Где-то в Париже. Лакримы постоянно мигрируют, переходя из логова в логово.

– Лакримы? Так называют себя люди, похитившие тебя? Почему такое странное название?

– Потому что у них у глаз татуировка в виде слезы… как у Орфео!

Я тут же зажала рот рукой из-за того, что внезапно повысила голос. Но вокруг было по-прежнему тихо: никто не открыл дверь, чтобы посмотреть, что происходит в моей камере.

– Орфео когда-то был Лакрима, – прошептала я. – Или, по крайней мере, его голова принадлежала члену этой банды неаполитанских разбойников.

Пришла обнадеживающая мысль:

– Если Лакримы живут в тайных переходах крепостных стен, то Орфео может ими воспользоваться, чтобы выйти на наш след.

Наоко вздохнула:

– Возможно, голова когда-то принадлежала одному из тех бандитов, только она ничего не помнит, уверяю тебя.

– Он наигрывает оперные арии, как ты говоришь…

– Эти ноты остались не в голове, а в его душе, которая навсегда останется итальянской.

Я понимала: Наоко права. Обманчиво надеяться на помощь Орфея. Умерев, он не только утратил речь, но, вероятно, и всякую память о Лакриме и обычаях банды.

Внезапно я услышала щелчок. Дверь за стеной неожиданно открылась.

– Наоко! – завопила я. – Не трогайте ее!

Словно отвечая мне, дверь моей собственной камеры с грохотом распахнулась. На пороге стоял Джузеппе.

– После всего, что произошло сегодня, ты еще смеешь нам приказывать. Ну и наглость!

– Пощадите мою подругу! Ваша заложница – я!

– Это решать Крестной Матери.

Он схватил меня за руку и вытолкнул из камеры. Наоко ожидала меня на пороге под зорким взглядом бандита. Ей тоже связали руки, как и мне. Длинные царапины проступали на тонком фарфоре ее щек, на лбу выделялся большой синяк. Однако ее аккуратный пучок остался нетронутым: замысловатые заколки надежно фиксировали его.

Разбойники повели нас по незнакомым кулуарам в новый, импровизированный тронный зал. Как и во время первой аудиенции, Равенна восседала в одеянии сицилийской вдовы на кофре с сокровищами, покрытом тигриной шкурой. Злобные стражники выстроились вдоль стен.

– Вот виновницы, Мадрина,[48] – объявил Джузеппе. – Ответственные в смерти Джиджи и Чезаре.

Сицилийка подняла вуаль, чтобы лучше рассмотреть нас темными, густо накрашенными, непроницаемыми глазами.

– Кто из вас стрелял?

– Я, мадам, – смело ответила Наоко, делая шаг вперед.

– Да, она стреляла, только не в ваших людей! – с криком вмешалась я. – В них стреляли люди с другой стороны: приспешники этого сеньора Серпана. Моя подруга не виновна, она не пролила ни капли Лакримы!

Атаманша подняла руку, унизанную золотыми перстнями:

– Taci! Помолчи! Я задала вопрос, чтобы поздравить стрелка. Нужно иметь острый глаз, чтобы так метко прицелиться в тумане.

Мои препирания потухли в горле. Адепт медитации и боевых искусств, Наоко, несмотря на внешность хрупкой куклы, действительно прекрасный стрелок и отличный боец. Я сама наблюдала в «Гранд Экюри» ее отшлифованные рефлексы.

– Жаль Джиджи и Чезаре. Но таковы риски работы. Они были им известны. Мы не будем оплакивать их.

Я кивнула, вспомнив суровый кодекс чести Лакримы, который мне объяснил Джузеппе. Ни одно лицо присутствующих не выдало ни малейшей печали, как будто одной вытатуированной слезы достаточно, чтобы раз и навсегда в жизни выразить траур и горе.

– Кроме того, наши братья пали не напрасно, – продолжала Равенна. – В результате перестрелки клиенты убежали, бросив золото. Я его забираю от имени Лакримы: это цена за кровь убитых!

Она указала на джутовый мешок у своих ног, где блестели слитки. На некоторых из них все еще темнели бурые пятна засохшей крови.

– Мы заработали деньги, не отдав заложника, и что еще лучше – получили второго!

Она оглядела Наоко, задержав оценивающий взгляд на драгоценных жемчужных булавках в пучке, на тонком шелковом платье, которое выглядывало из-под накидки.

– Ты стоишь слитков золота, левантинка. Скажи мне, кто ты? Есть ли у тебя родственники, готовые расстаться с деньгами?

– Меня зовут Наоко Такагари. Я дочь японского дневного посла в Версале. – Наоко опустила глаза, слегка скрытые под бахромой черной челки. – Но я не знаю, сколько отец будет готов заплатить за меня.

Подруга не скрывала, что у них натянутые отношения с отцом, не заботившимся о дочери с тех пор, как умерла ее мать при родах. С самого детства и до ранней юности секрет мальбуша не позволял Наоко с кем бы то ни было сблизиться. Даже с родным отцом. Ее тоже можно считать сиротой, как и меня.

Равенна скривилась:

– Дипломаты – худшие из скряг, это хорошо известно! Ненавижу иметь с ними дело. От них всегда бесконечные неприятности. Чем меньше дел с Версалем, тем лучше я себя чувствую. Вот почему я не обсуждала с Королем выкуп головы его оруженосца. Придется вам обеим найти другое применение.

Она поднялась со своего импровизированного трона, продемонстрировав крупное тело. В нос ударил удушливый до одури парфюм, смешанный с пьянящим ароматом масла туберозы и затхлым запахом холодной сигары.

– Хм… – бормотала она, не стесняясь разглядывая Наоко. – Ты не лишена экзотической пикантности. – Знаю роскошный бордель в Ницце, готовый заплатить хорошие деньги, чтобы заполучить гейшу в свой гадюшник.

– Даже не думайте об этом! – воскликнула я.

– Для тебя действительно не думаю. Ты красива, но твой бунтарский характер отпугнет всех клиентов, не говоря уже о твоей преступной склонности убивать своих любовников… – Она сощурила глаза, как старая змея, подглядывающая за своей жертвой. – …Хотя есть мазохисты, которым такая наглость может понравиться. Каждому по вкусу.

Ярость прилила к груди: эта старая сводня торговала людьми, как головами скота. Несмотря на благочестивые намерения отгородиться от нечисти, ее душа так же черна, как и души вампиров.

– А этих утонченных перламутровых украшений как раз не хватает в моей коллекции.

Атаманша поднесла длинные яркие ногти к булавкам и заколкам, которые надежно скрепляли безупречный пучок Наоко.

– Нет! – вскрикнула подруга, отпрыгнув назад и ловко ударив стоявшего рядом стражника.

Я знала: не из-за булавок взбунтовалась подруга. Она скрывала мерзость, притаившуюся на ее затылке. Если суеверные Лакрима узнают о мальбуше, они отправят Наоко не в бордель, а на бойню.

– Так ты тоже, оказывается, злобная и свирепая! – воскликнула сицилийка. – Эти украшения – часть твоего очарования. Я продам их жителям Ниццы и попрошу за них хорошую цену.

Женщина щелкнула пальцами.

– Козимо, отведи ее обратно в камеру и позови повитуху, чтобы в надлежащем виде составить свидетельство о девственности, дабы поднять цену.

Бандит схватил Наоко. Подруга бросила на меня взгляд, полный отчаяния. Я словно увидела глаза Бастьяна перед тем, как шпага старого барона де Гастефриша заставила их навсегда закрыться. В то время я ничего не могла сделать, чтобы спасти любимого брата.

– Подождите! – выкрикнула я. – Отпустите ее! Я… я сделаю все, что вы захотите.

Крепкие руки Джузеппе удерживали меня. Равенна метнула презрительный взгляд.

– Все, что я захочу? А что ты можешь предложить?

Я хрипло выдохнула:

– Графа Маркантонио де Тарелла.

Изумление застыло на пресыщенном, видавшем многое, лице сицилийки.

– Знаю, ваш прапрадядюшка предал Лакриму сто лет назад. Джузеппе рассказал мне. Также известно, что с тех пор, как он покинул братство, вы мечтаете убрать его.

– Не просто покинул братство! – рявкнула Равенна. – Он сбежал задолго до моего рождения, забрав с собой сокровища Лакримы, с помощью которых сколотил состояние и имя при Дворе. Этот первоклассный лизоблюд мертвых дошел до того, что согласился на трансмутацию! Заплатил золотом Факультету за графский титул, чтобы избежать вендетты бывших братьев по оружию. И прилепил мушку в угол глаза, чтобы скрыть татуировку и следы прежней жизни. Мои предки распространили договор, обещав награду за его напудренную голову. Ах! Сгораю от желания отсечь ее, чтобы наказать за предательство! Но он скрывается в Версале вместе с другими кровопийцами и добраться до него невозможно.

Крестная Мать гневно сложила пальцы в «рога», звякнув золотыми браслетами.

– Позвольте мне выполнить этот договор и осуществить вендетту.

– Не принимай меня за дуру! Неужели ты думаешь, что я отправлю тебя в Версаль без гарантии?

– Нет, не в Версаль. Сюда, в Париж. – Я выдержала тяжелый взгляд атаманши. – Вам должно быть известно, что Нетленный проводит большой бал 20 декабря в Лувре, накануне Ночи Тьмы. Там будет весь Двор, включая Маркантонио. Как оруженосец Короля я тоже приглашена. Там я смогу подобраться к вашему врагу и уничтожить его. Предлагаю вам его голову в обмен на свободу Наоко.

Повисла благоговейная, почти религиозная тишина. Не только предводительница банды смотрела на меня во все глаза, но и разбойники. Эти преступники отреклись от всех человеческих ценностей, кроме одной, доведенной до крайности: верности. В их глазах нет бо́льшего греха, чем предательство братства. И нет важнее долга, чем покарать изменника.

– Должна признать: это была бы большая удача, прежде чем мы покинем Париж, – произнесла атаманша. – Мой прапрадед, Крестный Отец Челестино управлял Лакримой, когда его брат Маркантонио сбежал с сокровищами. Месть – блюдо, которое лучше подавать холодным… Спустя столетие пришло время отведать его!

Ее губы растянулись в плотоядной улыбке, обнажая несколько золотых зубов.

– Скажи мне, Гастефриш: даже если тебе удастся устранить этого bastardo, маловероятно, что ты останешься в живых.

– Я готова пойти на риск.

– Нет, прошу, Диана! – охнула Наоко.

Пусть имя мое фальшиво, зато у меня есть настоящая подруга, которая смотрела сейчас на меня, умоляя.

– Решение принято, Наоко.

Я спокойно и уверенно посмотрела на девушку, ставшую частью моей семьи. Не той, что отняли у меня. Ее я навсегда сохраню в сердце. А той, что подарила жизнь. Наоко, Монфокон и Орфео – моя семья, измученная, потрепанная ударами судьбы, починенная на скорую руку, состоявшая из тех, кого жизнь, как и меня, разрывала на части. Они – подарок небес, более ценный, чем что-либо другое. Я буду защищать эту семью до конца!

Я снова решительно обратилась к Равенне:

– Необходимы три условия, чтобы осуществить мой план.

– Три условия? – усмехнулась та. – Однако ты жестка в переговорах. Если каким-то чудом останешься в живых, добро пожаловать в Лакриму. Так какие у тебя требования?

– Во-первых, поклянитесь, что освободите Наоко, как только узнаете об Абсолютной Смерти Маркантонио.

– Добро. У Равенны Сицилийской есть только одна клятва: клянусь на склепе Тарелла, где лежат кости моих предков. Дальше?

– Верните мой пистолет – тот, что был в моей котомке. Он заряжен смертоносными серебряными пулями. Оказавшись в Лувре, я найду способ пустить одну из них в сердце Маркантонио.

Крестная Мать кивнула:

– Договорились. И последнее условие?

– Я бы хотела получить свой пропуск, перстень с печаткой и кольцо с ониксом. Документ пригодится мне, чтобы пробраться к графу. А мои украшения, как вы сами сказали, – хлам, дешевка. Но они все, что у меня осталось от отца, барона де Гастефриша. Я привязана к ним сердцем.

Равенна снова кивнула.

– Твои побрякушки будут возвращены. Теперь настала моя очередь озвучить условие. Если к полудню 21 декабря у нас не будет официальных доказательств того, что предатель уничтожен, мы заберем твою дорогую Наоко с собой, когда отправимся из Парижа в Ниццу. Больше ее ты никогда не увидишь.

Прапраплемянница Маркантонио де Тарелла протянула руку, чтобы скрепить договор. Пожатие Крестной Матери было таким же твердым и холодным, как массивные золотые украшения на ее пальцах.

16. Эксгумация

– В СОТЫЙ РАЗ ПОВТОРЯЮ, ТЕБЕ не надо жертвовать собой ради меня, – взывала ко мне Наоко.

– В сто первый раз отвечаю: решение принято. Забыла, как ты сама меня называла: деревянная башка.

Мы расположились на соломенном тюфяке в моей камере. Подруга заплетала мои волосы, как когда-то во времена учебы в школе. С тех пор как я заключила договор с Крестной Матерью, нам с Наоко позволили проводить каждый день несколько часов вместе.

Шел четвертый день нашего задержания, а для меня – последний. Я готовилась покинуть это логово меньше чем через час, чтобы вернуться на постоялый двор «Желтый Кот» и встретиться с Сураджем и Эленаис, притворившись, что последнюю неделю тщетно бороздила город в поисках зацепок.

Сегодня вечер большого бала в Лувре, где я должна выполнить договор.

– Я бы нашла способ выжить в борделе, – настаивала Наоко, искусно укладывая вокруг моей головы заплетенную серебряную косу.

– Даже не обсуждается. Ты действительно сможешь раздеться перед незнакомцем? Позволить лапать себя? Позволить расплести твой пучок?

Пальцы Наоко застыли в моих волосах. Я знаю, этот аргумент жесток, но она должна услышать причину. Принять мое решение. И принять свободу, не дожидаясь моего возвращения, если я потеряю жизнь, охотясь за Маркантонио.

– Не… не смогу пережить, если ты умрешь из-за меня, – запинаясь, ответила она.

– Повторяю: у меня нет намерения умирать. Жанна Фруаделак – твердый орешек! А Гастефриш еще круче! Эта баронессбаронесса поражает меня. Она пережила атаку упырей в Тампле, только представь! Ни один кровопийца не доберется до нее, не обломав клыков!

Чтобы вызвать улыбку подруги, я сделала вид, что кусаю свою руку и впиваюсь в нее зубами.

– Глупая, – прыснула она со смеху.

– А еще есть пистолет с пулями из смертоносного серебра: это серьезное оружие. Честно говоря, моя интуиция подсказывает, что время смерти еще не пришло.

– Интуиция? – Улыбка подруги сменилась любопытством.

– Да, Наоко. Похоже, кровь Нетленного развила во мне некое… как бы это назвать… предчувствие. Каждый раз, когда мне угрожает смертельная опасность, я вижу вещий сон – предупреждение. Но вот уже несколько дней я безмятежно сплю. А значит, со мной ничего не случится.

– А Дама Чудес?

– Я сделала все возможное, чтобы найти ее, но пока безрезультатно, хотя и не теряю надежды. Сейчас самое важное, чтобы ты покинула Париж до наступления Ночи Тьмы. Пообещай мне, что уедешь со мной или без меня, как только Лакрима отпустит тебя.

Взяв подругу за руку, я заглянула в ее глаза, твердо решив не отступать, пока не услышу обещания.

Наконец Наоко кивнула:

– Обещаю!

В этот момент в дверь моей камеры постучали три раза.

В комнату вошел Джузеппе с подносом: он принес нам завтрак. Ничего похожего на кашу из каштановой муки. В его руках дымились ломтики тостов и кусочки жареного бекона. А также тарелка с вареными овощами для вегетарианки Наоко.

Лакрима добывала эту еду на черном рынке, который расцвел буйным цветом после того, как Нетленный прекратил поставки продовольствия в столицу. Теперь, когда для Равенны Сицилийской я превратилась в инструмент исполнения ее мести, меня считали гостьей, а не пленницей.

Для подготовки к балу мне даже разрешили принять ванну с ароматизированной солью, чтобы освежить и надушить кожу. Оставалось забрать платье у портнихи.

– Buon appetito![49] – пожелал Джузеппе, ставя поднос у соломенного тюфяка.

Его отношение ко мне тоже изменилось. Он вновь обрел предупредительность, как будто я стала частью преступного братства.

– Крестная Мать права, – согласился он. – Ты действительно можешь присоединиться к нам, если выживешь в Лувре. Слеза в уголке глаза будет хорошо сочетаться с твоим бунтарским характером.

Он слегка покраснел от того, что рискнул сделать комплимент, но не ушел. Бандит был явно неравнодушен ко мне и хотел напоследок поговорить, прежде чем попрощаться со мной. Его чувства далеки от взаимности. Я уже попадалась на удочку красавцев со шрамами. У Тристана был рубец на лице, придававший ему вид плохого парня. Не собираюсь вновь наступать на те же грабли!

Но все же я натянула маску доброжелательности. Даже если идея стать частью преступного мира отталкивала меня, необязательно это показывать. Нужно играть роль до тех пор, пока Наоко не обретет вновь свободу.

– Почему бы и нет? Сведя счеты с вампиром, я вряд ли вернусь в Версаль с миром, – сочинила я на ходу экспромт, кокетливо улыбнувшись и подмигнув бандиту.

Джузеппе замер.

– О, ты не только красивая: у тебя в голове много умного. Говоришь замысловато, как напудренные парики в Версале! – неловко польстил он мне. – Поверь, тебе будет лучше здесь, а не среди прислужников-оруженосцев. Зачем служить какому-то Королю, если можно служить самому себе?

– Ты прав: ни Короля, ни господина! – воскликнула я, сгорая от желания напомнить ему, как он раболепствует перед атаманшей Лакримы, несмотря на свой неукротимый нрав, но сдержалась.

Вдали от Двора, если мне удастся выжить, я продолжу служить великой цели рядом с Монфоконом, цели, которой отдали жизнь мои родители: народной Фронде. Я не стану хоронить себя в банде разбойников, которые служат только своим эгоистичным интересам!

– Говоря об оруженосцах, я всегда вспоминаю Плюминьи и этого ублюдка Тареллу, – расхохотался Джузеппе.

Встрепенувшись, мы с Наоко быстро обменялись озадаченными взглядами.

– Плюминьи? – переспросила она. – Не понимаю… Какая связь между графом Тареллой и Эленаис?

– Нет, я говорю не о второй Плюминьи, а о первой. Ифигении.

Имя подкосило меня как пуля. Я ничего не знала о таинственной сестре Эленаис, кроме нескольких строк, которые прочитала в письме ее отца. Анакреон де Плюминьи писал, что очень разочарован в старшей дочери. Он приказывал младшей поднять престиж семьи при Дворе.

– Что произошло? – осведомилась я игриво, чтобы скрыть жгучее любопытство.

– А разве ее сестра вам не сказала? Я думал, что у оруженосцев нет секретов друг от друга. Говорят, у вас все общее: питание, досуг… – похотливая улыбка расплылась на лице разбойника, – …и даже будуар!

– Не верьте слухам! Эленаис никогда не рассказывала мне о сестре.

Джузеппе устроился рядом на тюфяке, явно желая создать между нами ту близость, которую представлял себе между королевскими оруженосцами.

– Три года назад эта компаньонка маркизы Вовалонской позволила графу де Тарелла соблазнить себя, – объяснил он. – Ифигения де Плюминьи была лизоблюдкой мертвых, готовой предложить свое горлышко первому встречному кровопийце, каких в Версале сотни. Тарелла, должно быть, наобещал этой молодой гусыне двадцати двух лет от роду золотые горы, лишь бы она позволила ему втайне пить из ее шейки в течение нескольких месяцев! Интимная связь достигла ушей Короля. На закрытом слушании Нетленный приказал виновнице покинуть суд и принять постриг. Очевидно, сама маркиза Вовалонская потребовала изгнания: как признанная любовница Тареллы она не желала, чтобы тот наставлял ей рога со смертной. Отец девицы отрекся от нее и лишил наследства. Ее приданое ушло на то, чтобы замять скандал и заткнуть рот прессе. «Меркюр Галан» молчал как рыба. Только Лакрима и без навозных жуков-журналистов знает все сплетни, ха-ха!

Не обращая внимания на смех Джузеппе, Наоко коснулась моей руки. Неожиданные сведения встревожили ее, как и меня.

– Вот почему Эленаис с таким отчаянием билась за «Глоток Короля», – заметила подруга. – Не только для того, чтобы осыпать себя почестями, но и чтобы смыть позор с семьи.

– Так и есть. Могу заверить: отец оказывал на нее невероятное давление.

– То, что случилось с Ифигенией, несправедливо! – возмутилась добрая душа Наоко, незамедлительно приняв сторону незнакомки. – Почему в подобных ситуациях мужчина продолжает жить как ни в чем не бывало, а женщина уходит в монастырь?

– По мне, так я считаю это нормальным, – поспешил высказаться Джузеппе, – у мужчин есть потребности, а честная женщина должны знать, как сохранить свою добродетель. – Я натянуто улыбнулась, сжав зубы и вцепившись ногтями в соломенный тюфяк, чтобы не отвесить оплеух этому мачо. – Например, у меня тоже есть потребности. Признаюсь, мне трудно сдерживаться! А что до Плюминьи, так она оказалась не в монастыре, а в Неизлечимых.

Что? Сердце мое екнуло. Я была в хосписе три недели назад! Если бы знала, то непременно нашла бы Ифигению. Она – такая же жертва тирании вампиров, как и я. Сирота в сложившихся обстоятельствах. Несостоявшаяся встреча с ней меня странно взволновала.

– Мы были там вместе с Эленаис, – прошептала я. – Похоже, она не знала, что ее сестра живет там.

Неаполитанец пожал плечами:

– Ну, я не удивлен. Место, где Ифигения приняла постриг, хранилось в тайне. Ведь сеньор Плюминьи разорвал все отношения со своей старшей дочерью.

Бандит презрительно фыркнул:

– Эти вельможи напрасно пыжатся, напуская на себя важность и свысока поглядывая на нас. Когда речь заходит о чести, они хуже хищников.

– И несмотря на всю засекреченность, Лакрима знала, что Ифигения в Неизлечимых? Но как?

– Мы выследили Маркантонио, когда через годон пришел похитить ту, что соблазнил! Этот подлец только снаружи хладнокровный вампир, но внутри все такой же горячий латинос. – Джузеппе опалил меня жарким взглядом. – Одним словом, как только он оказался вне защиты Версаля, мы ухватились за шанс. Шанс прикончить его. Он был в двух шагах от Абсолютной Смерти, когда трансмутировал Ифигению.

Сестра Эленаис трансмутирована? Голова шла кругом от всех этих откровений. Чтобы не упасть, я крепче ухватилась за тюфяк, нечаянно опустив руку на бедро Джузеппе. Парень немедленно воспринял мой неловкий жест как разрешение прижаться ко мне сильнее.

– Да, он трансмутировал ее, и клянусь, это было мерзкое зрелище! У кровососов отвратительные обычаи! Он обескровил ее как свинью в номере Пандемониума – шикарнейшего отеля в Париже. Как и везде, у нас там есть лазейки. Так вот, когда он освободился от бо́льшей части своей крови, чтобы влить ее в тело Плюминьи, мы на него напали. Мне не хватило секунды, чтобы вогнать кол в его сердце! Мерзавец сбежал!

– А Ифигения? – затаив дыхание, спросила я.

Он отмахнулся от вопроса рукой и тут же, воспользовавшись случаем, положил ее на мое бедро.

– Трансмутированная? Мы оставили ее, бросившись за Маркантонио. Эта несчастная пополнила стадо незаконных кровососов. Большинство из них не живет дольше нескольких месяцев. Их истребляет, как крыс, Факультет. Сейчас от нее, конечно, остался лишь прах. Мир уже забыл имя Ифигении де Плюминьи или сестры Амаранты, как ее называли в Неизлечимых.

Я вскочила на ноги, как ошпаренная, вырвавшись из цепких рук Джузеппе, и изо всех сил стараясь успокоить учащенное сердцебиение.

– Что с тобой? – сконфузился неаполитанец. – Прости, я, наверное, поторопился. Просто хотел поделиться с тобой человеческим теплом, прежде чем ты пойдешь на задание.

– Очень мило! Я уже согрелась, – проскрипела я сквозь зубы. – И готова смело встретиться с холодом. Мне пора отправляться на бал.

* * *

Я шла по парижским улицам, заваленным серым снегом. Лакрима выпустила меня на свободу где-то на севере города, проведя, как обычно, через лабиринт кулуаров с мешком на голове. Разбойники снабдили меня толстым плащом взамен моей накидки, оставленной в руках Тристана, и вернули котомку.

Вместо того чтобы сразу вернуться на постоялый двор «Желтый Кот», встретиться с оруженосцами и подготовиться к балу, я решила сделать крюк и нанести визит в хоспис Неизлечимых.

Впервые услышав о сестре Амаранте, умершей недавно, я представляла монахиню в возрасте. Никогда бы не подумала, что эта молодая женщина чуть старше меня и тем более сестра Эленаис!

Нужно выяснить, почему Вермильона рассказывала нам, что покойная умерла от нападения упыря, хотя на самом деле исчезла после трансмутации. Действительно ли сестра «Последнего Пути» верила в эту историю? Или намеренно солгала нам? И если да, то почему скрыла правду?

В хосписе витала тайна. Предчувствие, ощутимое и болезненное, сдавило грудь так, что стало трудно дышать. Связан ли секрет с Дамой Чудес? Три недели назад мы начали наши поиски с Неизлечимых, куда каждый день привозят десятки жертв. Но ушли с пустыми руками. Пришло время вернуться, чтобы выяснить все до наступления Ночи Тьмы.

Однако нужно торопиться: у меня имелось более срочное дело, от которого зависела судьба Наоко.

Был почти полдень. Всего несколько часов оставалось до большого бала в Лувре, где мне предстояло убить графа Тареллу, того самого, который трансмутировал Ифигению!

От количества задач разрывался мозг. «Неизлечимые», Лувр… Все менялось с головокружительной быстротой.

Запыхавшись, с лопающейся от вопросов головой, я наконец оказалась на площади хосписа, запруженной еще бо́льшим количеством биваков солдат и драгун, чем в прошлый раз. Над толпой стелилось облако дыма от разожженных тут и там костров.

Я постучала дверным молоточком. Как и три недели назад, в глазок посмотрела сестра Пурпурина, привратница.

– А, это снова вы? – проворчала она, прищурившись.

– Откройте! Мне необходимо поговорить с преподобной матерью!

Женщина с усилием открыла дверь, занесенную снегом. Она выглядела измученной. Под глазами нависли мешки. Серая ряса, выпачканная слякотью и грязью, похоже, не чистилась несколько дней.

– Не самое подходящее время для визита. Хоспис переполнен пациентами с тех пор, как снабжение города прекратилось.

Действительно, двор хосписа наводнили нищие, толпившиеся перед жаровнями у наспех сооруженных палаток. Монахини из больших кастрюль разливали горячую похлебку в миски окоченевших несчастных.

– Мы перегружены, – ругалась сестра Пурпурина. – Настолько, что вынуждены запихивать больных по двое на кровать в крыло для инвалидов, а душевнобольных по четверо в камеры психиатрического крыла. Наши погреба тоже не бездонны. Скоро они опустеют, как зернохранилища Монмартра. И все – по приказу Короля!

Она пробуравила меня злым взглядом, будто я, будучи оруженосцем, лично несла ответственность за радикальные решения Нетленного.

– У меня много дел, – сухо отрезала сестра. – Дорогу к кабинету преподобной вы знаете.

С этими словами женщина подчеркнуто неучтиво отвернулась, чтобы вернуться к своим обязанностям.

В кулуарах огромные очереди из тощих и изможденных бедняков, длиннее, чем во внутреннем дворе, искали тепла и защиты. Старики, калеки, больные: все те, кого один день без еды мог отправить на небеса. Их жалобные стенания смешались с криками лунатиков. Я пробиралась между нищими и монахинями, дрожа то ли от холода, то ли от страха. Получив корочку хлеба, большинство отказывались покидать стены хосписа.

– Пожалейте, сестра! – умолял старик с уродливыми глазами, цепляясь за рясу монахини. – Ночь Тьмы наступит завтра! Мой глинобитный дом в Вожираре прогнил, как мои старые кости. Он не устоит перед нечистью. Позвольте мне остаться! За этими прочными, каменными стенами, возможно, я выживу.

– Эти стены слишком малы, чтобы вместить все несчастья Парижа, – хриплым от усталости голосом возразила монахиня. – Теперь, получив еду, ты должен уступить место другим.

Бедняк закатил рваный рукав, обнажив посиневшую от холода рахитичную руку:

– Вам нужна кровь, не так ли? Можете брать сколько угодно, только оставьте меня в безопасности, ради Тьмы!

– Слишком частая пункция убьет тебя вернее, чем нападение упырей, старик. И тогда ты останешься в безопасности нашего морга!

Морга? Где предположительно хранятся останки сестры Амаранты? Может, я сначала пойду туда, прежде чем нанести визит преподобной?

Я свернула в конце коридора и, вместо того чтобы подняться наверх, вошла в узкий коридор под главной лестницей. Здесь никого не было, ни монахинь, ни пациентов.

Бездонный мрак.

Я потерла трутовое огниво и, освещая слабым пламенем дорогу, спустилась по скользким ступеням, по которым не так давно нас вела сестра Вермильона.

Мертвую тишину крипты не нарушали стоны и мольбы с поверхности: здесь царило гробовое спокойствие. Я вошла под вековые своды, вдыхая влажный воздух, насыщенный ароматами трав.

Холодные камеры на правой стене, ранее пустовавшие, теперь стояли заполненными, как результат участившихся нападений упырей и ограничений, наложенных Королем. Ниши на левой стене равнодушно наблюдали за этой гекатомбой, как бесстрастные черные глаза, в каждом из которых находился гроб бывшей монахини.

Наконец я добралась до последней занятой ниши, поднесла к ней огниво. На дубовом гробу блестела небольшая бронзовая табличка:

Сестра Амаранта

274–297

Расчет был произведен молниеносно: монахиня упокоилась в двадцать три года! Именно столько было старшей Плюминьи, когда она трансмутировала!

Я глубоко вздохнула. Пришло время эксгумировать прошлое… в буквальном смысле – тело Ифигении Плюминьи.

Я затушила пламя, ухватилась за металлические ручки по бокам гроба и потянула их изо всех сил. Дьявол! Сестра Эленаис, если она лежала в этом ящике, то весила столько же, сколько мертвый осел! Не в силах удержать гроб, наполовину вываливавшийся из ниши, я отпрыгнула в сторону, чтобы он не раздавил мне ноги при падении. Доски разлетелись с оглушительным треском. Эхо от удара разнеслось под сводами далеко за пределы склепа.

Я лихорадочно вытащила огниво, чтобы увидеть катастрофу: в дрожащем ореоле огонька вырисовывались обломки дерева вперемешку с рваными холщовыми мешками, из которых высыпался белый порошок. Похоже на… соль. Ни тела, ни даже самой маленькой косточки. В гроб сестры Амаранты загрузили балласт, дабы создать видимость, что внутри что-то есть!

– Так-так, что за шум? – раздался голос позади меня.

Я растерянно обернулась: ко мне приближалось неровное облако света.

– Доступ в крипту больным запрещен! Но… что здесь произошло?

Из тени появилось рассерженное лицо сестры Вермильоны.

– Святотатство! – заохала она. – Горе тому, кто осквернит вечный сон сестер милосердия!

Она подняла фонарь над разбитым гробом и осеклась. От шока увиденного женщина округлила морщинистые губы. Ясно как день: она изумлена не меньше, чем я.

– Порази меня Тьма!

– Это я, Диана де Гастефриш, оруженосец Короля, – прошептала я, снимая капюшон, чтобы монахиня меня узнала.

– Что вы здесь делаете?

– Пытаюсь выяснить правду о сестре Амаранте. Как видите, ее нет в могиле.

– Но… но… – пролепетала женщина. – Я сама видела, как июльской ночью два года назад она пришла в хоспис, еле волоча ноги после нападения упырей у Барьер дю Трон… После укрылась в апартаментах преподобной, и та лично присматривала за ней в последние часы, вплоть до самой смерти.

– Вы хотите сказать, вплоть до той ночи, когда ее приняли за мертвую? – уточнила я. – Кто положил ее в гроб?

– Я вместе с сестрой «Последнего Пути». Когда монахиня умирает, по обычаю ее тело выставляют в одной из комнат крипты на целую ночь, чтобы сестры могли оплакать покойную.

Сестра Вермильона нахмурила брови, пытаясь вспомнить.

– Обычно оплакивают открытый гроб. Однако в ту ночь преподобная попросила меня закрыть его крышкой сразу после того, как туда опустили тело. Из страха, чтобы царапина, зараженная ядом особо злобного упыря, не отравила воздух миазмами.

Я взяла сестру Вермильону за руку и заглянула ей в глаза, умоляя вспомнить как можно больше.

– Вы видели эту царапину собственными глазами?

– Я… э-э… нет. Преподобная приказала не омывать тело, по ее словам, заразное. Я положила сестру Амаранту в гроб в окровавленной рясе, с пятном на груди, куда ее ранил упырь.

В душном склепе не хватало воздуха.

– Итак, подведем итог: мать Инкарната – единственный свидетель предполагаемой кончины сестры Амаранты. Именно она настояла на том, чтобы гроб накрыли крышкой как можно скорее.

– Да, – ворчливо повторила сестра Вермильона, – чтобы не отравлять воздух…

– …или чтобы никто не заметил, что мертвая женщина на самом деле не была таковой! Ибо я знаю из достоверных источников, что сестра Амаранта не была жертвой нападения упырей: ее незаконно трансмутировали!

Фонарь задрожал в руках старой монахини, заставляя наши тени плясать на стенах склепа.

– Это… это невозможно… – неуверенно пробормотала она. – Любая незаконная трансмутация – кощунство. Сестра Факультета никогда бы не осмелилась на такое!

– Осмелилась, как видите. И сделала все, чтобы скрыть сей факт. Сестра Вермильона, вы хотите узнать, почему?

Женщина кивнула, сверкая глазами в полумраке. Она взяла мою руку в свои истощенные пальцы и тепло пожала ее.

– С первой встречи я почувствовала, что вы отличаетесь от других оруженосцев. Вы ближе к народу и более добры. Когда я рассказывала о последних часах умирающих, то заметила, как ваши глаза заблестели от слез.

Язык мой горел от желания поведать ей, кем я была на самом деле. Общество этой старой женщины, преисполненной мудрости и доброты, было приятно. Мне кажется, что мама была бы похожа на нее спустя годы, если бы драгуны Короля не оборвали ее жизнь.

* * *

Сестра Вермильона трижды постучала в тяжелую, обитую железом дверь кабинета преподобной. Назвала себя, во всю мощь легких выкрикнув имя, чтобы оно проникло сквозь толстую панель.

Послышались металлические щелчки. Один за другим изнутри провернулись три огромных замка, и дверь со скрипом открылась.

– Что означает сие вторжение? – возмутилась сестра Инкарната, когда мы с сестрой Вермильоной вошли в комнату.

Как и во время нашего первого визита, стол хозяйки хосписа, освещенный свечой, был завален книгами и бумагой. Мы помешали работе. Только зачем закрываться на сто замков?

– Вермильона, вам нечем заняться в морге? – проворчала Инкарната. – А вы, мадемуазель? Я вас узнала, вы – оруженосец Короля.

Она вонзила в меня тяжелый взгляд поверх очков.

– Похоже, что за месяц ваше расследование не сдвинулось с мертвой точки. Дама Чудес в добром здравии, и вот результат: хоспис переполнен, и мы не знаем, куда девать больных!

– Хорошие новости, матушка: в склепе освободилась ниша! Сестры Амаранты! – выпалила я, не дав женщине опомниться.

Строгое лицо преподобной побледнело под черной вуалью.

– Ниша? Сестры Амаранты? – тяжело дыша, молвила она. – Не понимаю, что вы хотите сказать.

– Напротив, думаю, очень хорошо понимаете. Мы открыли гроб: он пуст.

Хозяйка хосписа повернулась к своей подчиненной так резко, что подвеска летучей мыши взлетела на ее рясе. Пламя камина плясало огненными всполохами на злом лице:

– Вермильона, как вы осмелились пойти на святотатство?

– При всем уважении, матушка, вы первая совершили его, – возразила сестра «Последнего Пути». Лицо ее побагровело, став почти ярко-красным – цвет, которому она была обязана своим именем. – Вы – последняя и единственная из нас, кто остался у гроба Амаранты накануне похорон. Я очень хорошо помню, как вы настаивали на этом, потому что сестра была вашей протеже.

Вермильона сощурилась, продемонстрировав морщинки, лучиками расходившиеся от уголков все еще ярких, несмотря на преклонный возраст, глаз.

– Ни я, ни остальные монахини не знали толком эту юную особу, принявшую постриг. Учитывая ее приятные манеры и хорошее образование, мы лишь догадывались, что она из благородной семьи. Живая и любознательная, одна из немногих, кто свободно читал на латыни и греческом. Поэтому вы поручили ей организовать библиотеку. Мы чувствовали, что девушка занимает особое место в вашем сердце. Настолько, что целый год продержали ее в этих стенах, словно лунатика. Настолько, что даже провели последнюю ночь возле нее. У вас было достаточно времени, чтобы снова открыть гроб, вынуть тело и подложить туда мешки с солью, которую обычно используют для сохранения трупов: в крипте соли было предостаточно.

Преподобная затряслась от негодования… и, как мне показалось, от страха.

– Вынуть Амаранту из гроба? – пискнула она высоким голосом. – Вы сошли с ума! Что я могла бы сделать с телом, отравленным ядом упыря?

– В том теле текла вампирическая кровь, а не яд, – холодно вмешалась я.

Вся авторитарность хозяйки хосписа развеялась как не бывало. Ее затрясло так сильно, что очки съехали на кончик носа:

– Откуда вы знаете? Амаранта вернулась? О, Тьма, приди мне на помощь! Помоги пережить эту ночь!

– Оставьте Тьму там, где она есть, и возьмите на себя ответственность. Похоже, вы скрыли случай незаконной трансмутации. Я знаю, кто это сделал: граф Маркантонио де Тарелла. Мне также известно имя жертвы: Ифигения де Плюминьи. Я помню ваш холодный взгляд, которым вы одарили Эленаис, когда мы посетили хоспис в конце ноября. Взгляд, полный ненависти, как я теперь понимаю. Очевидно, она не знала, что ее сестра жила в этих стенах под именем сестры Амаранты. Но вы? Почему вы заставили всех поверить, что монахиня мертва? Отвечайте, именем Короля!

Сестра Инкарната подавленно поплелась к столу и рухнула в кресло как подкошенная.

– Потому что… потому что не знала, что делать. Амаранта не должна была покидать стен хосписа. Однажды ночью в июле двести девяносто седьмого года она исчезла. Я была страшно разочарована тем, что девушка нарушила клятву.

– Она ушла не по своей воле: ее похитил вампир!

– Да, ее похитили возле братской могилы Барьер дю Трон, куда она ушла без моего разрешения! Если бы она осталась в хосписе, ничего бы не случилось! Кроме того, как знать, может, она сама согласилась на трансмутацию? Возможно, Ифигения испугалась, что, став незаконно трансмутированной, обречена на вечное изгнание и гибель от длинных рук Инквизиции. В следующий вечер девушка вернулась в слезах, ее ряса была залита кровью. Меня как будто оглушили! Монахиня из моего хосписа нарушила священный закон Факультета. Какой позор! Более того, Амаранта была самой ценной послушницей: ее отец ежемесячно платил кругленькую сумму, чтобы мы держали дочь в заточении! Эта безрассудная молодая особа предала меня! Мысль о предстоящем скандале заставила меня… потерять самообладание.

Дрожащей рукой Инкарната открыла один из ящиков секретера и достала маленькую деревянную перьевую ручку.

– Когда эта нечисть с человеческим лицом искала утешения в моих объятиях, я взяла ручку, подобную этой, и… изо всех сил вонзила в ее сердце.

Жестокость преподобной по отношению к растерянной, молодой девушке, которая явно была предана ей, потрясла. Ярость, которую она излила на несчастную, убив простой ручкой, наполнила ужасом.

– Как вы могли? – прошептала я, пораженная.

– Знаю: я должна была вызвать инквизитора Факультета, чтобы согласно протоколу устранить незаконную, – бормотала женщина себе под нос, пряча глаза. – Однако предпочла разобраться сама, чтобы избежать огласки. Деревянная ручка парализовала Амаранту. Она вполне могла сойти за мертвую, если не приглядываться.

– Вы выдумали эту историю про царапину упыря и заразное тело, чтобы я не заглянула под рясу сестры! – выкрикнула Вермильона.

– Да, и это сработало! – выпалила мать Инкарната, вскинув голову. – Ваши старые, подслеповатые глаза не увидели ничего, кроме огня. Оставшись наедине с гробом, я открыла его, чтобы закончить задуманное и обезглавить Амаранту пилой, позаимствованной в мастерской. Только не успела: девица вцепилась мне в горло. В запертом гробу проклятая ручка выскочила из груди!

При воспоминаниях о событиях той ночи, о которой она рассказывала впервые, бледные черты хозяйки хосписа исказил ужас.

– Может, деревянная ручка была слишком тонкой или дерево недостаточно прочным? – задумчиво произнесла она, словно умалишенная, вновь и вновь прокручивая в голове пережитое. – Фруктовые деревья самые эффективные в этом деле, поскольку в их ветвях течет сок жизни. Вот если бы ручка была сделана из яблони или ореха, а не из сосны, все было бы по-другому…

– Оставьте ваши причитания, – резко оборвала ее я. – Расскажите, что произошло на самом деле.

Преподобная вскочила, вырванная из круга мыслей.

– События развивались стремительно. Я пыталась распилить ее, но Ифигения ускользнула. Выбежала из склепа на поверхность в то время, когда остальные сестры уже давно спали после ночного бдения у гроба. Солнце должно было вот-вот взойти. Я надеялась, что эту несчастную ошибку природы лучи заживо сожгут где-нибудь в городе. Тогда я наполнила пустой гроб мешками с солью, закрыла его, закрутив винты, чтобы скрыть страшную тайну… до сегодняшнего дня.

Женщина подняла на меня безжизненные глаза. Паника исчезла, уступив место ледяному спокойствию.

– Вуаля! Теперь вы знаете все, – сухо подытожила она властным тоном, дав понять, что разговор окончен. – Если вы намерены посвятить Короля в эту историю, я открою ему правду. Я сделала все, чтобы сохранить репутацию хосписа. Мне краснеть не за что.

– Действительно, вы не покраснели, когда услышали об Амаранте. Вы побледнели! – бросила я. – Напрасно пытаетесь убедить себя, что она сгорела на солнце. Вы сами не верите… Вам страшно, что она вернется и отомстит.

– Это смешно! – огрызнулась Инкарната. – Преподобная мать Факультета не боится вульгарную незаконную! И прежде всего – она не сможет добраться до меня через эти крепкие стены! Не считая дозора, который день и ночь охраняет нас снаружи!

Сестра Вермильона прочистила горло:

– Теперь понимаю, почему в конце двести девяносто седьмого года вы сменили все замки в хосписе.

– Из-за душевнобольных, – с вызовом ответила Инкарната. – В почтенном возрасте ваша память выкидывает фокусы. Но все же вспомните, как два года назад в декабре двое из них сбежали, разграбив при этом библиотеку. Мой долг – защитить хоспис.

– Я еще не настолько стара, чтобы память меня подводила, – не дав себя запугать, ответила сестра милосердия «Последнего Пути». – И очень хорошо помню, что кто-то лунатикам открыл дверь снаружи. Кто-то, у кого были ключи от крыла душевнобольных. Сестра Амаранта проводила много времени с ними, была частью их жизни. Амаранта открыла им дверь, не так ли? Вот что вас пугает!

– Это… это просто гипотеза, доказательств тому нет, – пробормотала, едва шевеля губами, преподобная.

– Вы не покидали стен хосписа в течение двух лет. Перенесли свой кабинет, раньше выходивший окнами во двор, в эту комнату без окон. Приказали обить дверь. Запираетесь на двойные замки при звуках каждого набата.

Сестра Вермильона направила шишковатый указательный палец на завешанную шторой нишу рядом с камином.

– В этой крепости у вас даже есть кровать. И вы попросили Факультет удвоить число солдат и драгун снаружи под предлогом защиты монахинь. На самом деле вы боитесь за собственную жизнь!

Преподобная съежилась в кресле, словно сестра Амаранта пришла отомстить ей, здесь и сейчас. Паника, которую на мгновение удалось подавить, снова овладела матушкой. Она тяжело дышала, бросая из-под вуали взгляды параноика.

– Вы утверждаете, что не предупредили Факультет о трансмутации сестры Амаранты, чтобы сохранить репутацию Неизлечимых, – продолжила я обвинения. – Очевидно, есть другая причина. Убедительная и достаточно веская для того, чтобы согласиться жить в одиночестве, в вечном страхе и тайне.

Я приблизилась к ней:

– Что это за причина, матушка Инкарната?

– Я… я… – заикалась женщина.

– Говорите сейчас, если не хотите, чтобы я донесла на вас Главному Палачу Короля – Раулю де Монфокону! Уж он-то сумеет добиться от вас правды!

В бледных радужках преподобной мелькнул лихорадочный блеск, отразивший языки пламени виселицы.

– Я и сестра Амаранта были единственными, кто владел ключом от крыла душевнобольных и библиотеки, – призналась она, хрипло вздохнув. – В ночь побега лунатиков большинство украденных книг были посвящены ночным тварям, а именно – упырям. Полтора года спустя в Париже начались первые скоординированные атаки нечисти.

Суровая и жестокая преподобная захныкала, словно ребенок, вымаливающий прощение за шалость.

– Если Факультет узнает о рожденном в этих стенах чудовище, не смею представить, какое наказание ждет меня. Во имя Тьмы, не говорите Архиатру… и Королю.

Инкарната мертвой хваткой вцепилась в мою руку, вперив в меня полный отчаяния взгляд:

– Я… я думаю, что сестра Амаранта и Дама Чудес – это одно лицо!

17. Триумф

Я ТОРОПЛИВО ШАГАЛА ПО УЛИЦАМ, погруженным в сумерки.

Закат отбрасывал на снег красные тени, напоминавшие длинные кровавые следы, словно предвосхищая грядущую резню в городе. Слова преподобной матери не выходили из головы.

Как только последняя дамба, сдерживавшая поток ее лжи, прорвалась, женщина в буквальном смысле превратилась в воду, разрыдавшись от страха и вины.

Если мать Инкарната говорила правду, то, скрыв трансмутацию одной из своих монахинь вместо того, чтобы незамедлительно сообщить Факультету, она невольно способствовала зарождению Дамы Чудес – величайшей соперницы Короля Тьмы. Непростительное преступление! Из-за страха перед наказанием преподобная молчала.

Однако полученные ответы породили множество других, не менее важных вопросов. Если Ифигения де Плюминьи действительно та самая Дама, то каким образом она повелевает упырями? Откуда получены запретные знания? Из книг, украденных из библиотеки хосписа? Зачем нужно было освобождать лунатиков во время ограбления? И самое главное: чего она добивалась, предавая город огню и крови?

В глубине сердца я знала ответ на последний вопрос. Не так давно меня саму неотступно преследовала навязчивая мысль о мести любой ценой, любыми средствами, невзирая на количество жертв на пути.

У Ифигении де Плюминьи были все основания мстить миру, который обидел ее. Я могла представить всю силу желания девушки сорвать корону с монарха, который отправил ее на постриг. Возможно, эта одержимость довела до безумия.

Заунывные звуки набата эхом разнеслись над крышами Парижа, когда я под изумленным взглядом хозяина гостиницы, глядевшего на меня, как на привидение, вихрем ворвалась на постоялый двор «Желтый Кот».

Я взлетела по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки сразу, и… столкнулась нос к носу с Эленаис.

Та прохаживалась по кулуару в новом бальном наряде, чтобы привыкнуть к великолепному шелковому платью солнечно-желтого цвета с изысканными кружевами и тонкими позументами[50]. В красиво уложенные волосы девушки были вплетены шелковые цветы, а умелый макияж подчеркивал нежные черты лица.

– Ты? Здесь? – изумилась она. – Где ты была?

– Вела расследование, как ты знаешь.

Эленаис похлопала тронутыми тушью длинными ресницами:

– И полагаю, ничего не нашла?

Я покачала головой, скрывая от девушки, что Дама Чудес, за которой мы месяц охотились, – ее родная сестра. Эта информация могла помочь сопернице найти Даму первой. Моя первоочередная задача – уничтожить повелительницу упырей после того, как спасу Наоко.

Услышав наши голоса, Сурадж вынырнул из своей комнаты. Он нарядился для бала в длинный по фигуре жюстокор из бледно-зеленого бархата с воротником-стойкой по индийской моде и тюрбан цвета полыни, украшенный изумрудом.

– Диана! – воскликнул он.

– Она самая. Вижу, что успела на последние приготовления.

Я потрясла большой сумкой на плече.

– Заглянула к Розин Кутюр перед самым закрытием, чтобы забрать платье. Умираю от желания съесть тарелку горячего лукового супа: я так голодна! А бал по-прежнему начинается в десять?

Эленаис демонстративно закатила глаза и вздохнула, как бы подчеркивая мою тупость. Сурадж проявил бо́льшее терпение:

– В твое отсутствие, Диана, программа несколько изменилась: нас ждут в Лувре в восемь часов на триумфальное прибытие Короля.

– Триумфальное прибытие Короля? – повторила я.

От новой тревожной новости сдавило виски: я не думала, что Нетленный, никогда не покидавший Версаль, приедет в Париж лично.

– Да! Представьте себе. Его Величество решил почтить бал своим присутствием и продемонстрировать врагам, что не боится. Людовик войдет в Париж через Порт де л’Этуаль и триумфально проедет по Елисейским Полям до Лувра в сопровождении оруженосцев. Мы должны присоединиться к нему в саду Тюильри.

* * *

Платье, которое Эленаис выбрала для меня, далеко от роскоши и утонченности ее наряда. Как девушка и обещала, выбор пал на самую обычную фланель и тусклый серый цвет. Тем лучше: в таком наряде я незаметно доберусь до Маркантонио, чтобы совершить вендетту Лакримы.

Турнюр намеренно искажал мои пропорции. Однако эта деталь в одежде пришлась как нельзя кстати. Во время занятий по боевым искусствам в школе «Гранд Экюри» наша преподавательница, шевалье де Сен-Лу, повторяла нам, что самое лучшее место для прятанья оружия – дамский турнюр.

Урок мной усвоен отлично: это идеальный тайник для моего пистолета с пулями из смертоносного серебра. И последняя деталь – кольцо с ониксом. Благодаря тусклому железу и неяркому камню он идеально сочетался с серым нарядом.

Вуаля! Я готова к предстоящей ночи. Ночи, от которой зависит будущее Наоко, Фронды и мое собственное!

Вскоре наша троица отправилась в путь, закутавшись в длинные накидки поверх парадной одежды.

Холодный воздух с каждым вздохом обжигал легкие. Луна была совсем круглая. Завтра, в Ночь Тьмы, ровно через двадцать один день после начала нашего расследования, наступит полнолуние.

По дороге я выяснила, что мои товарищи по команде мало продвинулись в расследовании, в то время как массовые убийства под руководством Дамы множились с пугающей скоростью, удлиняя списки погибших, пострадавших и пропавших без вести в парке Монсо, на улице Шаронн, в Менильмонтан…

– Остальные придворные прибудут одновременно с Королем? – невинно поинтересовалась я, желая узнать, где и когда нанести удар Маркантонио де Тарелла.

– Некоторые придворные уже в Париже, – ответил Сурадж. – У многих частные особняки в столице. Они приехали заранее, чтобы подготовиться к торжеству.

Трудно сказать, прибыл ли граф Тарелла одним из первых. Придется подождать до прибытия в Лувр, чтобы выяснить. Вдоль улицы Кровавого Оноре, по которой мы шли, расположились красивые особняки, о которых только что упомянул Сурадж. Высокие фасады освещали сверкающие фонари. Тротуары были присыпаны солью, чтобы платья не испачкались снегом и грязью. Благородные смертные в праздничных нарядах и бессмертные в вечерних туалетах спешили туда же, куда и мы. Всем хотелось увидеть прибытие Короля.

– Не могу дождаться, когда снова увижу знакомые лица Двора! – радовалась Эленаис.

– О, и я тоже! Поппи, Рафаэль и Зашари! Должна признаться, даже придворных гадюк вроде маркизы Вовалонской и графа де Тарелла.

Под капюшоном я украдкой взглянула на Эленаис. Лицо девушки застыло, услышав имя графа. Выражение ужаса и гнева выдало ее. Значит, она в курсе, кто виновен в горестях сестры, хотя и не знает, где та заключена. У меня в руках уникальная возможность выведать больше о характере Ифигении – любая информация о Даме Чудес поможет ее уничтожить.

– Я слышала, что граф Тарелла – опасный бабник, – шутливо продолжила я. – На балу лучше держаться от него подальше.

Внезапно Эленаис остановилась передо мной, преградив путь широкой юбкой-панье.

– Заткнись, Гастефриш! – прорычала она.

– А что такое? – делано удивилась я ее грубости.

– Не строй из себя невинность, грязная сплетница. Верно, еще в школе узнала из моей переписки, что произошло между Тареллой и моей сестрой?

– Я прочитала только одно письмо, и в нем не было ничего особенного.

Девушка зло схватила мою руку и с силой ее сжала.

– Что ж, позволь подытожить остальные: идиотка Ифигения имела глупость увлечься Тареллой. И заплатила высокую цену, оказавшись в сыром монастыре на задках Бретани, куда ее сослал отец. Там она подохла от горя, не прожив и года, – выплюнула мне в лицо Эленаис, будто отхаркиваясь от мокроты.

Слова, вылетевшие из уст девушки, – не ее. Я узнала тот самый тон – жестокий, не ведающий жалости, который покоробил меня в письме. Это слова Анакреона де Плюминьи, отца сестер. Лицо Эленаис, напротив, исказилось от искренней боли при упоминании имени сестры, которую она больше никогда не видела с момента изгнания той из Версаля. Девушка верила, что несчастная умерла в неизвестной обители, на другом конце Франции.

Как никогда остро я осознала террор, в котором воспитывались дочери вельможи Плюминьи: сначала старшая, а теперь из кожи вон лезла младшая. Эленаис ни за что не получить права на свободу, пока отец властно распоряжался ее жизнью. В каком-то смысле она тоже пленница, как и обычная простолюдинка. Только в ее случае у закона о невыезде золотые заборы. Все, что окружало девушку, имело цель – даже подарки, которые дарил отец. Например, браслет с цифрой «I» как напоминание о том, что девушка должна быть во всем первой.

Я посочувствовала Эленаис. Для меня она больше не маленькая избалованная богачка, которая родилась в шелках. Ее жизнь вплоть до сегодняшнего дня – постоянное, безжалостное давление, заставляющее лезть из кожи, чтобы блистать.

– Думаешь, воспоминания об Ифигении мучают меня? Ошибаешься, – прошипела девушка. – Моя сестра мертва и похоронена, как и память о ней.

– Эленаис… – вмешался Сурадж.

– Не лезь! Диана должна услышать правду!

Девушка притянула меня к себе, обжигая золотом глаз:

– Будущее Плюминьи при Дворе – это я. Никто не смеет мне помешать, особенно маленькая, жалкая, серая мышь!

С этими словами она выпустила мою руку и грубо оттолкнула меня. Оставшийся путь прошел в напряженном молчании.

Вскоре мы оказались на большой эспланаде – в садах Тюильри. Парк освещался множеством фонарей. Земля, полностью очищенная от снега, пестрела клумбами с геометрическими узорами. Деревья и боскеты, подстриженные во французском стиле, украшали тысячи переливающихся разными цветами гирлянд. Будто на этом кусочке в центре Парижа, вырванном из мертвых лап зимы, искусственно вызвали весну. Я боялась вообразить стоимость роскошной феерии на одну ночь, когда город голодал…

Позади нас, в конце садов и следующего за ними внутреннего двора, возвышался внушительный фасад Лувра. Припорошенный инеем и освещенный огнями, дворец выглядел почти хрустальным. Перед ним, насколько хватало глаз, проходила широкая аллея. Она тянулась на запад в ледяную ночь к площади Этуаль и дальше до крепостных стен.

Великолепная колонна из двадцати лошадей вышагивала впереди. Всадников в сверкающих доспехах сопровождали пехотинцы в головных уборах с султанами. Легионы солдат спускались по Елисейским Полям. Блистательная армия в полной боевой готовности.

Дворяне следовали верхом на лошадях. Знатные вельможи в длинных меховых плащах, дамы в амазонках.

Среди этой толпы выделялась солнечная фигура, ярко освещенная швейцарскими гвардейцами с факелами в руках: Король возвышался на могучем белом боевом коне, превосходящем остальных по высоте. Из ноздрей гигантского животного вырывались струи пара.

Монарх был одет в огромный плащ из безупречного горностая, шлейф полностью закрывал круп великолепного коня. Высокая шляпа, украшенная страусиным пером, венчала роскошную гриву, золотая маска отражала блики факелов. Кортеж впечатлял ошеломляющей пышностью, которую усиливала барабанная дробь и ритмичное цоканье лошадей.

Я поняла, почему Сурадж назвал приезд «триумфальным прибытием»: Людовик входил в Париж, как полководец в завоеванный город. Он превратил свой въезд в древнеримское триумфальное шествие, чтобы дать понять: Дама Чудес уже побеждена.

Я прищурилась, беспокойно выискивая графа де Тареллу среди участников процессии. Но лица придворных, как и гостей, гулявших в садах, скрывали капюшоны. Где же Маркантонио? А таинственный сеньор Серпан тоже затерялся среди толпы? Не верилось, что он, если узнает меня, решится что-то предпринять: такие заговорщики, как он, действуют исключительно исподтишка.

Наконец процессия остановилась посреди садов. Солдаты заняли позицию вокруг Лувра, сотни придворных спешились. Тут же из-за украшенных гирляндами деревьев выскочили конюхи и торопливо увели коней. Двор продолжил пешее шествие за Королем, чей длинный белый шлейф скользил по газонам, словно мантия Бога Зимы во плоти.

Волна холода, в тысячу раз мощнее, чем пронизывающий декабрьский ветер, опережая поток смертных и вампиров, добрался до меня. Самый могущественный вампир империи остановился в нескольких метрах от Сураджа, Эленаис и меня. Величественный, в ореоле всей военной мощи, Нетленный казался непобедимым.

– Джайпур и Плюминьи, вы идете с Нами, – изрекли неподвижные губы маски.

– Сир. – Мои товарищи синхронно склонились в глубоком поклоне.

Они присоединились к трем остальным оруженосцам в нескольких метрах от Короля. Не зная, идти ли мне за ними или остаться, я застыла на месте под бездонным взглядом суверена, его ближайших министров и советников. Экзили, Мелак, принцесса дез Урсен, разодетые в богатые меха… Монфокон тоже стоял с ними, в нескольких шагах позади высших сановников режима.

– Что касается вас, Гастефриш. Вы закончили самостоятельное расследование, чтобы удостоить своим бесценным присутствием наш скромный бал? Окажите высокую честь!

Сарказм, прозвучавший в едких словах монарха, умертвил меня. Королю нет нужны повышать голос, чтобы продемонстрировать Двору, до какой степени ему не понравилась моя одиночная эскапада. Я в свою очередь тоже опустилась в глубоком реверансе. По рядам придворных пробежал приглушенный смешок при виде моего гротескного турнюра.

– Я ваша покорная слуга, Сир, – пролепетала я.

– Покорная? В самом деле! И мы бы даже добавили: последняя из всех. Вы лишены должности оруженосца. Мы больше не желаем вашего присутствия рядом.

Монарх продолжил свой путь, не сказав мне больше ни слова. Я – единственная из шести оруженосцев, которой он публично отказал в приглашении.

– Не падай духом… – тихо молвил Главный Конюший, проходя мимо.

Между локонами его парика сверкнули полные сожаления глаза. У него не было времени остановиться и поговорить со мной, а у меня – прошептать ему то, что я выяснила о Даме Чудес: ничто не смеет замедлить королевскую процессию.

Я больше не оруженосец.

Оглушенная неожиданным поворотом событий, я хотела было присоединиться к движению, но два швейцарских гвардейца преградили мне путь алебардами.

– Король лишил вас привилегий, – сообщил один из них. – Вы не можете войти в Лувр вместе с членами Двора. Войдете последней, вместе с мелкими вельможами.

Публично униженная, я вынуждена была остаться в стороне, на холоде, с мелкопоместным парижским дворянством, у которых не было ни престижа, ни положения, ни средств приобрести квартиру в Версале. Придворные, проходя мимо, испепеляли меня презрительными взглядами. В мелочных интригах Двора ничто не доставляло бо́льшего удовольствия, чем видеть унижение других. Они принимали мои пунцовые щеки за стыд. Но то были злость и досада от того, что момент исполнения вендетты, а вместе с ним и освобождение Наоко откладывались.

– Мадемуазель де Гастефриш? – раздался голос позади меня.

Я повернулась и увидела человечка в парике на высоченных каблуках, закутанного в норковую шубу. Благородный смертный.

– Нарцисс дю Серай, журналист «Меркюр Галант», – представился он, приглаживая свои напомаженные воском усы. – Ваша первая реакция на королевскую немилость?

Он достал из кармана записную книжку и перьевую ручку, готовясь записать мои слова.

– Мне нечего сказать, – бросила я.

Он раздраженно надулся:

– Ну же, небольшую речь для наших верных читателей. Собираетесь вы скрывать свой позор в монастыре?

Гнев закипел во мне.

– Что за мания по всякому поводу отправлять девушек в монастырь! – накинулась я на журналиста.

– Понятно… – прошептал человечек, царапая что-то в своем блокноте. – А как рассчитываете вернуть расположение Короля? Схватите Даму Чудес? Вы напали на ее след?

– Если вас об этом спросят, скажите, что не знаете.

Я оставила его и присоединилась к хвосту кортежа. Теперь, когда все сливки общества вошли в Лувр, настала очередь мелких дворян, в ранг которых я была низведена.

Я пересекла большой двор дворца, обрамленный вековыми зданиями с сотнями замерзших окон, и направилась к главному входу, возле которого с обеих сторон выстроились около двадцати швейцарских гвардейцев.

Едва перешагнула порог, кровь бросилась в лицо: здесь царило мягкое тепло, поддерживаемое пылающими каминами. Приятная камерная музыка возносилась под высокие расписные потолки. Мелодия гармонично ложилась на аккорды ароматов из огромных ваз, где волшебным образом распускались, невзирая на время года, букеты цветов. Слуги в ливреях поспешили снять с меня накидку и отнести ее в гардеробную.

Знатные дамы вокруг меня сбрасывали свои кейпы и пелерины. Я с удивлением отметила, что все были одеты в желтые или оранжевые платья с золотыми лентами. Их плечи были обнажены, а бюстье украшали вышитые солнечные узоры и драгоценности в форме лучей солнца. Очевидно, темой большого бала было Солнце – эмблема Людовика, который носил маску Аполлона и называл себя именем небесного светила.

Все знали, что Нетленный стремился подчинить себе день, чтобы распространить свою власть на двадцать четыре часа циферблата. К счастью, алхимические опыты, которые он проводил вместе с Экзили, еще не позволили достичь этой одиозной цели. Я не смела представить себе мир, где вампиры царили бы день и ночь! Сегодня Король хотел всем показать, что является единственным, уникальным владыкой ночи.

Эленаис коварно скрыла от меня дресс-код сегодняшнего бала. В сером фланелевом платье, которое она заказала для меня, я выглядела как темное облако на залитом солнцем небосводе.

– Ты, как всегда, делаешь все по-своему, Гастефриш, – раздался голос позади меня. – Как и я!

Я обернулась: Поппи!

Ее наряд тоже выделялся среди толпы: бледно-голубое платье из демократичной ткани, которую она обожала, – денима. Она собрала густые черные волосы в пучок, обернув его лентой из той же ткани. Цвет лица англичанки заметно улучшился с тех пор, как я видела ее в последний раз. Регенеративная сила королевской крови постепенно исцелила ее туберкулезные бронхи и придала здоровый румянец щекам. А может быть, ее согрел бокал вина?

– Должна признаться, что мода и я – несовместимые вещи. Не желаю красоваться на модных страницах в «Меркюр Галан», – пошутила я, приятно удивленная – Поппи впервые заговорила со мной после битвы за «Глоток Короля», когда я предала ее доверие.

– Зато страницы сплетен в «Потен» тебе обеспечены. Я видела, как этот писака приставал к тебе. Настоящий хищник!

Она наклонилась ко мне и прошептала:

– К тому же пока мы болтали, он нарисовался рядом.

Поппи резко повернулась и как бы случайно наткнулась на газетчика, наблюдавшего за нами. Красное вино в бокале англичанки выплеснулось на жабо и блокнот Нарцисса дю Серай.

– Oh my gosh[51], простите! – виновато пискнула Поппи.

Лицо человечка побагровело, слившись с винным пятном на его рубашке. Бранясь на нас, он растворился среди придворных.

– Вуаля! – подмигнула англичанка. – По ту сторону Ла-Манша бульварная пресса тоже наглеет, и это лучший способ справиться с ней.

– Спасибо, Поппи, – прошептала я, тронутая поступком. – Ты… ты больше не злишься на меня?

Она пожала плечами:

– Я обязана тебе местом среди оруженосцев и новыми бронхами. Если бы не «Глоток Короля», я давно бы уже сыграла в ящик. Моя очередь помочь тебе чем смогу. Постараюсь защитить тебя перед Королем. Он не из тех, кто любит смеяться, однако я найду аргументы, чтобы убедить его в том, что такая ведьма, как ты, ему необходима в охране.

Она лукаво улыбнулась, растянув губы, покрытые темной помадой.

– По правде говоря, чем чаще встречаюсь с придворными, тем больше ты мне нравишься, несмотря на твои недостатки. Даже если ты bitch, я все равно люблю тебя, darling!

Слова Поппи, одновременно грубые и нежные, согрели сердце.

– Кстати, говоря о bitch, нелегко, наверное, было выносить Плюминьи эти несколько недель. Поэтому ты смылась? Или для того, чтобы влюбленные поворковали вместе?

Она кивнула в сторону бального зала в конце коридора, где танцующие пары плавно скользили под звуки менуэта. Сияющая Эленаис висела на руке Сураджа. Тот натянуто улыбался придворным, но при этом старательно избегал взгляда Рафаэля, одиноко стоявшего в другом конце зала.

За прошедшие недели, проведенные в компании с товарищами, я узнала их самые сокровенные недостатки и поняла, что не только меня сложившиеся обстоятельства вынуждали вести двойную жизнь. Как сказал Око Невинных, каждый из нас здесь, на этом свете, ведет тайную борьбу в своем сердце.

– Даже завидую наглости Эленаис, – прошептала Поппи. – Идет напролом! А я до сих пор не смею признаться Зашу в своих чувствах.

Из-под век, накрашенных в стиле «смоки», девушка искоса посмотрела на шестого оруженосца, самого загадочного из всех, – Зашари де Гранд-Домена. Красивый метис из Америки беседовал с суровыми на вид вампирами, в которых я, кажется, узнала советников Его Величества.

– Заш вечно занят разговорами со старыми перечницами, – вздохнула Поппи. – О чем? О ком? Тайна, покрытая мраком. Из Луизианы он привез проблемы, я чувствую. Они подтачивают его изнутри. Как бы я хотела помочь… Готова поспорить: через несколько минут он покинет бальный зал и закроется в кабинете, куда Король удалился вместе с Главным Конюшим и министрами.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Монфокон с Королем? Хотелось рассказать Главному Конюшему, через что мне пришлось пройти в последние несколько недель. О том, что случилось с Наоко. Я встрепенулась: Наоко! А где Маркантонио?

Я беспокойно огляделась, обводя взглядом придворных, занятых танцами и прогулками.

Внезапно передо мной возник слуга с богато украшенным оловянным подносом:

– Освежающие напитки, мадемуазель?

Одна половина бокалов сверкала шипучим розовым напитком, другая – бледной красной жидкостью с тонкой пурпурной пенкой на поверхности.

– Предлагаем в этот вечер в качестве аперитива два фирменных блюда от дома Мерсоняк: полусухое розовое шампанское и игристую кровь студентов из квартала Кровавого Мишеля по рецепту из Шампань.

– Не откажусь! – воскликнула Поппи, поставив пустой бокал на поднос, чтобы взять бокал шампанского.

– А вы, мадемуазель?

– Спасибо, я не испытываю жажды.

Мне нужно сосредоточиться на своей цели. Не успела я поблагодарить слугу, как длинные белые руки проскользнули рядом, чтобы взять два бокала с подноса.

– Ну же, Диана, для того чтобы кутить, необязательно испытывать жажду! – игриво воскликнул знакомый голос, принадлежавший тому, кого в самую последнюю очередь я хотела видеть сегодня.

Александр де Мортанж стоял передо мной, сияя как никогда в жюстокоре, расшитом золотыми нитями. Фасон его костюма, облегавшего торс, имитировал кирасу[52] античного воина. На распущенных, огненных волосах красовалась корона из золотых лавровых венков.

– Вижу, что сегодня я единственная из оруженосцев, кто тихо страдает без поклонника! – прошептала Поппи, совершенно заблуждаясь насчет моих чувств к Александру. – Оставляю вас! Развлекайся, но без глупостей!

Александр вложил в мою руку бокал с розовым шампанским, взяв с подноса тот, что был наполнен человеческой кровью, и чокнулся со мной:

– Чин-чин, моя дорогая! И да начнется веселье!

18. Бал

– КАК ТЫ НАХОДИШЬ МОЙ НАРЯД Александра Македонского?

– Великолепно…

– Я подумал: вот прекрасный способ отдать должное нашему великому Королю и решил в этот триумфальный вечер украсить себя одеждой моего выдающегося тезки.

Вампир вздернул подбородок. Свет люстр играл на лаврах золотыми отблесками, переливаясь в волосах медным сиянием.

– Для Людовика я был бы готов завоевать половину земного шара от Европы до Азии, как Александр Македонский, – похвастался он, улыбаясь. – Но для тебя, Диана, завоевал бы весь мир!

– Как мило, Алекс. Но я способна заблудиться даже в кулуарах Версаля, а ты говоришь «весь мир»… только представь себе!

Он расхохотался, обнажая жемчужные зубы, не забыв предусмотрительно прикрыть клыки. Сегодня он хочет соблазнить меня, а не напугать.

– Потрясающее сочетание остроумия и хорошенького личика! Обожаю твой антиконформизм. А прийти на бал, нарядившись в серый туман, когда славят торжество Солнца! Это чертовски дерзко! Я бы сказал – эпатажно!

– Рада, что ты оценил мой юмор, в отличие от Короля.

Вампир отмахнулся от моих слов:

– Забудь об этом! Поверь, уж я-то знаю: любая немилость проходит. Такая чаровница, как ты, не будет страдать двадцать лет, как я, чтобы вернуть расположение монарха.

Он заговорщически подмигнул мне.

– Ну же, веселей! Выпьем за твой взлет при Дворе!

Он поднес бокал к губам, не отрывая от меня темно-синих глаз. Я застыла, словно газель под хищным взглядом пантеры, спустившейся утолить жажду к той же реке.

– М-м… Игристое из квартала Кровавого Мишеля. Дьявольски пьянит, – прошептал мужчина. – Студенты любят закатывать веселые пирушки в тавернах Сорбонны, и это чувствуется на вкус, могу тебя заверить.

Только чтобы отодвинуться от Александра, я тоже поднесла свой бокал к губам и залпом осушила его.

– До дна! Именно этого я и ждал от тебя! – воскликнул вампир, вытирая красные от кровавого вина губы кончиком указательного пальца. – Однако нужно что-то съесть, иначе опьянеешь.

Он подвел меня к шведскому столу, который ломился от изысканных яств на белоснежной скатерти: экзотические фрукты, жаркое в соусе, пудровые пирожные, выложенные ярусами на дорогих фарфоровых тарелочках, искусно расставленных под гигантским рогом изобилия из сусального золота.

Смертные гости угощались на ходу, а слуги наполняли стол по мере надобности. Если едва тронутое блюдо выглядело не слишком аппетитно, его немедленно заменяли другим.

Меня воротило от этого разгула расточительства Двора, в то время как жителей Парижа Король морил голодом.

– Желаете круассан, мадемуазель? – спросил слуга, протягивая корзинку, наполненную маленькими булочками в форме полумесяцев. – Фирменное блюдо родом из Вены, приготовленное в королевских кухнях в честь победы Солнца над Луной.

Придворные вокруг хрустели новым лакомством, будто война была уже выиграна.

Александр передал мне круассан.

– Что-то подсказывает мне – чудесная булочка станет символом французской гастрономии. М-м… Запах свежего масла напоминает о том времени, когда я был смертным! – Вампир выпучил от удовольствия лазурно-голубые глаза. – А помнишь завтраки, которые подавали тебе во время нашего путешествия из Оверни в Версаль? Я бы сравнил его с нашим «медовым месяцем». Но любое упоминание о Луне сегодня не приветствуется.

Воспоминания о долгих часах, проведенных в его карете, кажется, радовали вампира. Я же сохранила самые ненавистные впечатления о той поездке, когда после зверской расправы над моей семьей была вынуждена покинуть родные места. Корзинки с хлебом, маслом, джемом, которые лакеи Александра оставляли для меня каждое утро, пока он спал в трюме, имели вкус пепла. Каждый оборот колеса увозил меня все дальше от Крысиного Холма, от навсегда разрушенного прошлого…

– Ах, какие незабываемые ночи провели мы вместе, постепенно узнавая друг друга! – мечтательно шептал вампир. – То была лишь прелюдия к вечности.

Он приблизил свои бархатистые губы к моему уху, лаская шелковистыми волосами мою шею и бормоча нежные слова:

– Если по какой-то нелепой случайности немилость Короля сохранится и он откажется трансмутировать тебя, можешь рассчитывать на меня. Я отдам тебе свою кровь, несмотря на numerus clausus. Ради тебя, сребровласая Диана, я преступлю закон Факультета! И тогда мы, влюбленные как в первый раз, снова тронемся в путь.

Пылкая любовь вампира навевала смертельный ужас. По телу пробежала дрожь отвращения, которую Александр принял за восторг. Его улыбка стала шире… И вдруг у меня родилась идея.

– Ты знаешь, где находится Маркантонио де Тарелла?

– Тарелла? Этот фат?[53] Зачем он тебе? – Поклонник сразу помрачнел.

Вражда между Александром и Маркантонио была давней, но разгорелась с новой силой в сентябре, когда итальянец устроил на меня охоту, чтобы пустить кровь.

– Боюсь Тареллу с тех пор, как прошлым летом он напал на меня, – притворилась я. – В кулуарах Версаля все время следил за мной жадным взглядом. Кажется, он ищет возможность закончить то, что начал в королевских садах. А теперь, когда я попала в немилость Короля, не преминет воспользоваться шансом.

Я прижалась к ледяной груди Александра, подняв на него испуганные глаза.

– Сегодня во время шествия Тарелла улыбнулся мне, специально оскалив клыки, будто хотел сказать: я скоро своего добьюсь! Хочу, чтобы он раз и навсегда понял: я под твоей защитой.

Произнесенные слова обожгли губы. Я не собиралась прятаться за спиной мужчины, а уж тем более вампира! Но готова к любой лжи, лишь бы польстить самолюбию Александра и как можно быстрее покончить с Тареллой.

– Посмел показать тебе клыки, наглец! Пусть испробует мои на себе!

– Ты знаешь, где он?

– Как можно пропустить павлиньи одежды, от которых рябит в глазах! – вспылил Александр, забыв, что сам сверкал, как тысяча огней. – Фанфаронит, наверное, в фундаментах со своей подругой Вовалонской.

– В фундаментах?

Не ответив, Александр взял меня за руку и повел через высокие кулуары, декорированные лепниной. Мы пробирались сквозь массу пестрых кринолинов и платьев, расталкивали слуг на своем пути, вызывая хор возмущения. Из-за шампанского и спешки моя голова закружилась. Духи, цветы и музыка смешались в безудержной пляске. Спустившись по широкой лестнице, мы подошли к двустворчатой двери, которую охраняли дворецкие в ливрее.

– Добычу уже выпустили, – произнес один из них.

– Отойдите или сами станете добычей! – прорычал Александр.

Дворецкие открыли перед нами двери, бормоча извинения. Мы оказались в месте, которое Александр назвал «фундаментами». Здесь не было ни вычурной лепнины, ни замысловатых орнаментов, ни хрустальных люстр, – лишь голая каменная кладка, освещенная тусклыми факелами. Здесь было холоднее, чем на поверхности.

– Ты затащил меня в подземелье! – вскрикнула я, задыхаясь от страха.

Ночные парижские подвалы – самые опасные места, потому что ведут прямо в ад… Я пыталась восстановить дыхание, но тщетно: виски пульсировали до боли.

– Эти фундаменты когда-то принадлежали старому средневековому замку, пока вереница архитекторов не превратила его во Дворец, – объяснил Александр. – Мы стоим на месте бывшего водяного рва.

Действительно, широкий, изогнутый коридор перед нами исчезал в темноте, словно дно рва, повторяющее очертания донжона.

Кто-то пробегал мимо нас, захлебываясь в сатанинском хохоте. Во тьме я едва могла различить мелькавшие тут и там силуэты, но каждый раз испуганно вздрагивала. Холод этого места был вызван не только отсутствием камина. Фундаменты кишели бессмертными, тогда как в кулуарах дворца их было совсем немного. Кровопийцы! Десятки кровопийц, опьяненных азартом травли!

– Мы в самом разгаре галантной охоты!

Только сейчас, с опозданием, до меня дошло значение фразы дворецкого «добычу уже выпустили».

– Действительно, – ответил Александр. – И в эту ночь жертвы соответствуют теме вечера. Осторожно!

Он отпрыгнул в сторону от фигуры, вылетевшей из темноты. Я не обладала ни сверхъестественными рефлексами, ни глазами, способными видеть в темноте, и потому она врезалась в меня со всего маху.

– Прос… простите, – промямлила я, вглядываясь в лицо вампира, который чуть не сбил меня с ног.

Однако передо мной не вампир: бледный цвет лица, лысый череп, когтистые лапы, раздиравшие мое платье… Похож на… Упырь! Я взвыла, пытаясь оттолкнуть мерзость.

Существо рванулось ко мне, умоляюще заглядывая в глаза. Далекий свет факела отразился в дрожащих зрачка. У монстров, которых я встречала, вместо глаз зияли пустые шары.

– Мадемуазель, пощадите меня! У меня жена и двое ребятишек! – простонал мужской голос из человеческого рта, совсем непохожего на кровожадную пасть чудовища.

Растерявшись, я вытаращила глаза, чтобы разглядеть в темноте говорившего…

…передо мной стоял человек, загримированный под упыря. Его голова была обрита, а почти обнаженное тело вымазано белой пастой, имитируя кожу нечисти. Зола была добавлена в краску для лица, чтобы создать иллюзию усеченного носа, как у скелета. Приклеенные к ушам накладки придавали им заостренную форму, пальцы на руках были удлинены фальшивыми когтями. На потеху повелителям ночи этот мужчина в расцвете сил был превращен в беспомощную марионетку.

– Если я и украл хлеб на рынке, то только для того, чтобы накормить своих малышей! Моя семья голодает из-за блокады. Но… но я клянусь. Я больше не буду воровать.

– Прочь, холуй! – хрипло прорычал Александр, подлетев ко мне.

Он оторвал от меня беднягу, оскалив длинные, выступившие клыки.

– Сжальтесь, месье, – в ужасе всхлипнул несчастный. – Не пускайте мне кровь!

– Вы ничем не рискуете, – проревел Александр. Его гладкие черты лица скривились от брезгливости. – Маскарад попахивает дурным вкусом. Возможно, он и возбуждает аппетит остальных придворных, но только не у меня. Я – ценитель красоты. Уродство отталкивает меня. Прочь! Убирайся, упырь из водевиля!

Горемыка без лишних слов поспешно скрылся, исчезая в тени бывшего рва. Я заведомо знала: он проиграет. Следующая встреча будет фатальной. Кровопийца, менее щепетильный, чем Александр, выпьет кровь страдальца.

– Мне жаль, что пришлось наблюдать этот гротескный спектакль, этот фарс, придуманный, чтобы унизить повелительницу упырей. Смертные в залах наверху едят круассаны с ее изображением, а бессмертные пьют кровь нищих, переодетых в ее презренных солдат. Галантная охота организована в фундаментах именно из-за их сходства с подземельем Двора Чудес.

Длинные пальцы Александра прошлись по моему корсажу.

– О, этот мужлан испортил твое прекрасное платье!

У меня сдавило горло так, что я не могла произнести ни слова в ответ. Нет нужды в острых глазах вампира, чтобы догадаться: сегодня, в эту ночь несчастные мужчины и женщины в жутком обличье упырей станут добычей вампиров. Воплей ужаса и отчаяния было достаточно, чтобы представить жертв, – как и визгов радости хватало, чтобы увидеть бессмертных, преследовавших добычу.

– Ах, вы только посмотрите, кто здесь! – воскликнул чистый голос с хрустальным смехом, который я узнала бы где угодно.

Тот самый смех, что леденил мне кровь прошлым летом во время галантной охоты в садах Версаля.

Из тени вышла высокая женская фигура. Шиньон, усыпанный бриллиантами, искрился в свете редких факелов. Большой воротник с шипами, имитирующими лучи солнца, обрамлял опаловое лицо. Лицо маркизы Эдме Вовалонской.

– Мадемуазель де Гастефриш со мной!

– Именно это меня удивляет, Мортанж. Вы еще не пустили ей кровь? Вы привели девушку в фундаменты, чтобы спокойно сделать это здесь, верно?

Одной рукой маркиза поправила прядь волос, выбившуюся из пучка во время охоты, другой вытерла уголки рта. Нетрудно догадаться, несмотря на тусклый свет, что губы ее краснели не только от помады, но и от человеческой крови.

– Не забывайте: вы говорите о королевском оруженосце, маркиза! – воскликнул Александр.

– Оруженосце? Разве вы не слышали волеизъявление Короля? Ее лишили должности! Она – такая же оруженосец, как я – царица Савская. Что скажете, мой друг?

Из мрака выплыла вторая фигура: придворный в распахнутой на безволосом торсе рубашке с жабо, закатанные рукава которой открывали белые мускулистые руки. Чувственные губы и щеки, испещренные мушками, самая большая из которых сидела в углу правого глаза… Граф де Тарелла!

– Думаю, девица пришла как раз вовремя, чтобы стать нашим десертом, дорогая, – прошептал он. – Завершим сегодня то, что начали несколько месяцев назад. На этот раз Король не придет ей на помощь. Возможно, даже поздравит нас с тем, что мы избавили его от последней из слуг, как он, по слухам, выразился. Все знают: Людовик не любит тех, кто ему плохо служит.

Тарелла широко улыбнулся, открыв красную пасть, где с клыков стекала кровь «упыря». Золотые ленты в львиной гриве каштановых волос были данью уважения королевскому Солнцу. Вампир протянул пальцы, унизанные золотыми кольцами, как у Крестной Матери.

– Прочь лапы! – вмешался Александр. – Я пришел сюда как раз для того, чтобы предупредить: не смейте больше смотреть на нее!

– А то что?

– Тьма мне свидетель: вы и ваша маркиза, оба вкусите Абсолютную Смерть!

Трое кровопийц обменивались угрозами, а я не решалась достать пистолет из турнюра, так как не желала, чтобы другие увидели мое оружие. Цель у меня одна – спасти Наоко. Но достаточно ли я близко к Маркантонио, чтобы попасть прямо сердце и не промахнуться? Я знала: у меня всего один шанс. Другого не будет.

– Вкусить Абсолютную Смерть? Нет, вы слышали это? – рассмеялся Маркантонио. – Mamma mia![54] Дрожу от страха. Мы с Эдме родились не вчера. Каждый из нас обладает почти вековым бессмертием и силой.

– А я старше вас двоих вместе взятых! – вскипел Александр.

Вампиры на мгновение замерли, без сомнения, удивленные не меньше меня. До сих пор Александр скрывал от меня свой истинный возраст, хвастаясь, что ему «в душе всегда девятнадцать». Он блефовал? Или действительно заражал землю более двухсот лет? Какое это имело значение сейчас? Единственное, что волновало – как всадить пулю из смертоносного серебра прямо в сердце итальянца!

Тьма против меня. Нужно приблизиться к цели… или позволить ей подойти ближе ко мне.

– Не могу поверить: этому хлыщу два века! – усмехнулась маркиза, не удостаивая меня вниманием.

– Действительно трудно поверить той, возраст которой в два раза меньше, а морщин в три раза больше, – парировал Александр.

Лицо Эдме перекосилось от ярости. Мортанж ужасно несправедлив: даже в гневе вампирическая кожа маркизы оставалась идеально гладкой. Тем не менее яд оскорбления сделал свое дело.

– Вы пожалеете об этом! – Оскалив клыки, она бросилась на него.

Момент настал! Я рванула в глубину рва быстрее ветра, чувствуя за спиной Маркантонио. Инстинкт хищника вел его за мной по пятам, как кошку за ускользающей мышью. Я мчалась, не разбирая дороги.

Еще мгновение, и вампир настигнет меня… Еще несколько метров… Ближе…

Сердце замерло, когда ледяная рука сомкнулась на моей. Тарелла грубо потащил меня в сторону, в узкий проход, слабо освещенный мерцающим факелом. Огромные букли, оживленные потусторонними силами, накрыли меня, словно щупальца морского чудовища.

– Подождите!

Я, задыхаясь, прижалась спиной к каменной стене и лихорадочно начала шарить рукой в складках платья, вслепую нащупывая пистолет.

– Я не из тех, кто ждет, чтобы сорвать плод, который давно возбуждает аппетит! – осклабился вампир.

– Вы ухаживали за Ифигенией де Плюминьи до того, как пустить ей кровь.

В свете факела я видела, как напудренные черты вампира перекосились от злости.

– Не напоминай мне о времени, которое я потерял с этой глупой болтушкой, – проскрипел он. – Она отбивалась как черт, когда я хотел одарить ее высшей милостью – вечной жизнью.

– Перспектива стать незаконной страшила ее.

– Тем хуже для нее: я бросил ее там. Наверняка она отправилась подыхать в какой-нибудь грязный бордель!

Полные губы вампира скривились от презрения.

– Напомнила об Ифигении, чтобы умолять о трансмутации? Напрасно! Я пущу тебе кровь, мерзавка, не дав ни капли своей!

Я не думала умолять его о пощаде. Мне нужно узнать больше об Ифигении…

Палач девушки считал ее мертвой из-за фиаско в гостинице Пандемониум, где он бросил жертву, чтобы спастись от Лакримы. Убежденный в том, что трансмутация провалилась, он не знал, что Ифигения стала бессмертной и вернулась в «Неизлечимые», а после переселилась в подземелья Парижа.

– К делу, ragazza![55] – прорычал вампир.

Челюсть его невероятным образом раскрылась, охватив все мое поле зрения. От клыков растянулись красные ниточки – кровь предыдущей жертвы. В тот момент, когда он наклонился, чтобы прижаться всем телом ко мне, я вытащила пистолет и влажной от пота рукой прижала дуло к его груди. Мой дрожащий палец искал спусковой крючок…

…нашел его…

…и…

Ах! Невыразимая боль от клыков пронзила мою яремную вену!

Бах! Оглушительный выстрел разорвал барабанные перепонки!

Объятия, сдавившие ребра, внезапно ослабли. Мои глаза наполнились слезами. Я поморгала. В нескольких сантиметрах от меня удивленно застыл Маркантонио. Его окровавленный рот округлился, в глазах повисло изумленное выражение. Кожа, до этого мраморная, стремительно набухала голубоватыми прожилками. Очевидно, по телу распространялось смертоносное серебро, наколдованное алхимиками Лондона, разжижаясь внутри, нейтрализуя тьмагну.

– Ma che?..[56] – пролепетал Тарелла, поднеся руку к груди.

На шелке его блузы появилось пятно, не ярко-красное и вязкое, как человеческая кровь, которой он пролил немало, а темное как сажа: тьмагна испарялась. Темное пятно появилось и в углу его глаза. Татуировка в виде слезы потекла, выбрасывая чернила на слой пудры, который должен был скрыть ее. Как будто месть Лакримы настигла предателя спустя годы.

Он рухнул передо мной на колени. Мое сердце неистово билось, колеблясь между ужасом и экстазом, как бешеный метроном.

Я… Я убила его!

Первый вампир, получивший из моих рук Абсолютную Смерть!

Мне хотелось досмотреть агонию монстра до конца и даже снять со стены факел, чтобы не упустить деталей. Однако из главного рва, где, несмотря на выстрел, продолжалась охота, донеслось эхо шагов. Инстинкт выживания одержал верх над смертью. Я вызволила Наоко из лап Лакримы. Надо спасаться самой!

Я хотела зарядить пистолет новой смертоносной пулей, но чьи-то быстрые пальцы выхватили пистолет из моих рук, не дав мне опомниться:

– Достаточно!

Испуганно обернувшись, я увидела лорда Рейндаста. Булавка в ухе поблескивала в сумерках.

– Не для этого я вручил тебе оружие, – прошептал он. Глаза его метали молнии.

Маркантонио неподвижно лежал на земле. Дыхание его замедлялось. Черная жидкость растеклась под парализованным телом. Плоть постепенно ссыхалась, уродливо сморщиваясь. Лишенный злой силы тьмагны, он словно мумифицировался на глазах.

– Я все объясню, – промямлила я, как в тумане прислушиваясь к шагам, которые становились все громче.

– Не здесь! – отрезал Стерлинг.

Я сорвала одно из золотых колец из съежившихся рук Тареллы, ставших трухлявыми, как у столетнего скелета. Перстень с дорогой печаткой легко соскользнул с мизинца. Я едва успела надеть его на левый указательный палец, как Стерлинг мощным рывком подхватил меня и рванул по темным переходам, оставив позади скрюченный труп того, кто когда-то предал прапрадеда Равенны Сицилийской.

19. Ретрибуция

– КУДА ТЫ МЕНЯ ВЕДЕШЬ?

– Как можно дальше отсюда.

Мы летели со всех ног.

Позади нас в темноте раздавались крики: не от дьявольской радости удачной охоты вампиров, а панического страха от того, что один из них встретил Абсолютную Смерть, когда считалось, что им она не грозит. Там, в углублении рва, только что обнаружили измененное до неузнаваемости тело Маркантонио…

Стерлинг вел меня по узкой лестнице, не той, по которой мы с Александром спускались в фундаменты. Я, на грани обморока, задыхаясь, перелетала через ступени, зажимая рану на шее. Когда мы выбрались из подвала, на нашем пути не было чопорных мажордомов, а только служебный выход в отдаленное крыло Лувра. Мы нырнули в темный кулуар, находившийся вдалеке от тех залов, где веселье было в самом разгаре. Звуки скрипок едва доносились до нас.

– Иди за мной, – приказал Стерлинг, крепко держа меня мраморной рукой.

Сонный охранник у двери опирался на алебарду. По тому, как мужчина испуганно вздрогнул, было понятно, что он не ожидал увидеть придворных в этой части дворца.

– Э-э… Мое почтение, мамзель, – запинаясь, произнес он, косясь на мое потное лицо и руку, прижатую к шее.

– Пропустите нас, милейший. Эта молодая ветреница кружилась в неутомимой джиге так, что упала и ушиблась. Ей нужен воздух.

Мужчина отошел в сторону, пропустив нас на ночную улицу.

По дороге нам встретились две заставы солдат, гревшихся у уличных жаровен. Содрогнувшись, я узнала остроконечные шапки драгунов Короля.

Не давая перевести дух, Стерлинг тащил меня за собой. Мы шли по заснеженной набережной Сены, удаляясь от дворца на добрые сотни метров. Когда последние звуки скрипок растворились в ночной тишине, молодой человек остановился и схватил меня за плечи.

– Что с тобой? – прорычал он. – Мне несдобровать, если следы пули, прикончившей Тареллу, приведут инквизиторов в посольство Англии.

Черные зрачки его расширились так, что поглотили белок. Он был вне себя от гнева.

– Ты заслуживаешь того, чтобы я покончил с тобой прямо здесь, а труп сбросил в Сену, устранив следы чудовищного фиаско.

В тонком фланелевом платье я дрожала на ветру, истекая кровью. Моя жизнь в руках лорда. Только мне все равно: я выполнила миссию, ради которой пришла на бал!

– Пусти мне кровь, если хочешь. Закончи то, что начал Тарелла, – с вызовом бросила я ему. – Только предупреждаю: я горька на вкус и трудна для переваривания.

Рейндаст открыл рот, обнажив белые зубы. Его ледяные губы коснулись моей шеи в том месте, где Маркантонио укусил меня…

..но вместо клыков вампира и оглушающей боли я почувствовала, как его холодный язык лизнул мою рваную кожу.

Он… зализывал мою рану?

Боль постепенно стихала, будто каждое движение мягкого языка уменьшало ее. И наконец отступила. Стерлинг поднял голову.

– Слюна вампиров обладает целебными свойствами, – объяснил он.

– Рада слышать. В тот вечер на постоялом дворе ты назвал меня лизоблюдкой мертвых, могу ли я назвать тебя лизоблюдом живых?

Взгляд, подведенный черным карандашом, зло сверкнул. Я выдержала его, не пустив глаза.

– Нам нельзя здесь оставаться. Мы прошли сквозь ряды солдат, дежуривших на площади. Но нас могут увидеть стражники на крышах Лувра. Нужно убираться отсюда, пока о смерти вампира не узнал весь город.

Он указал на огромный силуэт дворца, освещенный лунным светом. Между сверкавшими обледенелыми трубами крыши я различила десятки черных фигурок в засаде.

– Сегодня ночью в Париже несет службу не только королевская гвардия Версаля. Все полицейские силы столицы стянуты ко дворцу, включая специальные войска Мелака. Ты видела драгунов. Повсюду расставлены надежные ловушки для Дамы Чудес. Идем, нужно поскорее добраться до безопасного места, где ты сможешь рассказать о том, что у тебя в голове, а я смогу спокойно решить: пускать тебе кровь или нет.

Он уже вновь собрался в путь, но я удержала его за рукав камзола:

– Подожди! Если вся полиция сегодня охраняет Лувр, значит, город остался без защиты?

– Я объяснил тебе: с помощью этого карнавала, высмеивающего Даму, Король хочет спровоцировать ее и привести прямо в пасть врага. Он хочет заставить ее появиться там, где сосредоточена вся армия. Сегодня ночью остальной Париж не имеет значения. Важен только сценарий Нетленного.

У меня в голове появилась мысль.

Сфокусировавшись на своей мести с характерной для него одержимостью, Людовик позволит свершиться второй мести, но не в Лувре, а на другом берегу Парижа!

– «Неизлечимые»! – выпалила я.

Стерлинг озадаченно посмотрел на меня:

– Не понял?

– Хоспис Неизлечимых! Вот куда мы должны отправиться.

Я смотрела на него, глубоко вдыхая морозный воздух, чтобы не утонуть в черной бездне глаз юноши.

– У нас, возможно, еще есть шанс воспользоваться твоим пистолетом так, как ты планировал. Осталось шесть смертоносных пуль, чтобы попасть в сердце Дамы Чудес. Ведь такова цель Лондона? Быстрее! Расскажу обо всем по дороге.

* * *

Мы давно пересекли Сену и теперь пробирались по лабиринту улочек на левом берегу, когда мой рассказ подошел к концу. Я поведала парню о возвращении обезглавленного Тристана, о Лакриме и моем похищении, о неудачной попытке Наоко спасти меня и наконец о моем импровизированном визите к матери Инкарнате.

Я лишь скрыла от него свое истинное имя. Он до сих пор считал меня баронессбаронессой, за которую я себя выдавала.

– Вуаля! Теперь, ты все знаешь, – выдохнула я горячий воздух из легких.

– Ты определенно твердый орешек, – пробормотал он. – Но ты – смертная, чье пламя может погаснуть от первого порыва слишком сильного ветра.

Рейндаст скинул антрацитовый бархатный камзол и набросил мне на плечи.

– Я дам тебе отсрочку, потому что ты еще можешь послужить английской Короне, – холодно произнес он. – Посмотрим, приведешь ли ты нас к Даме Чудес.

Через несколько минут мы оказались на площади хосписа Неизлечимых. Зрелище, представшее перед нами, сильно отличалось от того, что я видела ранее. Временные лагеря солдат, окружавшие хоспис, теперь пустовали. По всему периметру герметично закрытые ставни растворились в темноте. Площадь напоминала неподвижную ледяную картину.

Единственным источником света служила почти полная луна, освещавшая знак из кованого железа – летучую мышь и змею, переплетенных между собой.

– Ты действительно думаешь, что Дама Чудес нападет на хоспис этой ночью? – с сомнением в голосе поинтересовался Стерлинг.

В ватном спокойствии пространства атака упырей казалась невозможной. Но квартал Тампль тоже был тих и спокоен за несколько минут до того, как монстры устроили там бойню.

– Не думаю, что она появится в Лувре, как того ожидает Король. С самого начала предводительница упырей была достаточно хитра и неожиданно появлялась там, где ее не ждали. Если она не заглотила наживку в моем лице, то не для того, чтобы попасть в грубо уготовленную ей ловушку. Напротив, сегодня у нее золотая возможность отомстить своему палачу. Инкарната должно быть знала, что хоспис останется без защиты, когда умоляла Тьму помочь ей пережить эту ночь…

Лорд кивнул. Ночной ветер раздувал полы его хлопковой блузы, но вампир не замечал этого. Я же дрожала от холода под толстым бархатным камзолом. Мы молча подошли к воротам, переступая через обледенелые участки и потемневшие от пепла снежные комья, брошенные среди жаровен.

На тяжелой деревянной двери с шипами прямо под глазком висело объявление. Нервный почерк советовал посетителям отказаться от дальнейшего прохода на территорию:

«Хоспис закрыт от заката до рассвета».

– Сомневаюсь, что нам откроют в такой час, – растерялась я. – Но все же можно попробовать постучать…

– Зачем стучать? – возразил Стерлинг.

Вампир поднял глаза к небу и каркнул протяжно и хрипло. В контуре лунного света, с торчащим гребнем волос и черными, огромным глазами, он казался гибридом человека и птицы. Да, я бы сказала, похож на темного ангела с обрезанными крыльями, взывавшего к небу, с которого упал.

Мимо бледного шара луны проплыли и пересеклись высоко над стенами хосписа тени. Их пронзительное карканье будто ответило на крики Рейндаста.

– Ты разговариваешь с ними?.. – спросила я, вспомнив, что тьмагна подарила англичанину особую связь с ночными птицами.

В тишине раздался грохот тяжелого засова с обратной стороны ворот. Лорд откинул снег сапогом и потянул ручку. Тяжелая панель открылась со скрипом, спугнув стаю ворон.

– Как они это сделали? – прошептала я, пораженная. – Лапками и клювом?

– Хотя ты родом из деревни, баронесса, но восприятие у тебя, как и любого смертного, весьма ограниченно. И кругозор так же узок, как стены твоей провинциальной усадьбы.

– Я давно покинула те стены и даже охотилась в лесах! – прошипела я, уязвленная до глубины души и горя желанием рассказать ему, что занималась браконьерством в землях настоящего барона.

– Считаешь, что несколько выездов на охоту с гончими отличают тебя от придворных? Ты еще одна высокомерная аристократка, которая полагает, что природа должна ей! Если и есть какой-то урок, который наше нечестивое существование должно было преподать вам, смертным, так это то, что на вершине пищевой цепочки всегда будет новый хищник. Ты не имеешь ни малейшего представления о непостижимых тайнах природы.

Он презрительно взирал на меня с высоты своего роста, находясь ко мне так близко и в то же время бесконечно далеко: на расстоянии, которое разделяло смертного от бессмертного.

Но дело не только в этом. Янтарно-ледяной цвет лица, высокие скулы и широко расставленные глаза вампира, одновременно напряженные и отстраненные… его холодная красота говорили о существовании потустороннего мира, далеко за пределами Англии.

Кто такой Лорд Рейндаст на самом деле? Откуда он родом? И почему назвал свое вампирическое существование нечестивым, противореча постулатам Факультета?

– Прежде чем я войду в хоспис, хочу попросить об одной вещи, – сказала я. – У тебя есть перьевая ручка?

Юноша приподнял черную бровь:

– Да, конечно. Я – дипломат: ручка всегда со мной. Но зачем тебе? Хочешь, чтобы я подписал договор, обещая пощадить тебя?

Я усмехнулась:

– Нельзя верить на слово вампиру, а тем более английскому шпиону. Речь идет о договоре, который я уже исполнила – смерть Тареллы. Новость должна разлететься по всему Парижу и достичь ушей Лакримы как можно скорее. От этого зависит судьба моей подруги Наоко.

Я заглянула ему в глаза.

– Полагаю, для того, кто умеет перешептываться с птицами, не будет слишком сложным отправить почтового ворона в редакцию «Меркюр Галан»?

Стерлинг кивнул:

– Ручка в кармане камзола, что у тебя на плечах. Там же найдешь и бумагу.

Я быстро набросала текст. Затем, нагрев воск оставленной в пепле жаровни свечи, сделала самодельную печать, придавив ее перстнем с гербом Тареллы в качестве доказательства.

Через несколько минут черная птица улетела в ночь, унося в лапках мое послание.

– Теперь в хоспис! – позвал Стерлинг. – Посмотрим, верна ли твоя интуиция. Или ты пытаешься выиграть время, прежде чем я прикончу тебя.

Он достал из-за уха зубочистку и вставил ее между губами, как бы говоря, что разговор окончен.

Мы молча пересекли опустевший двор хосписа с брошенными палатками. Заиндевелые от мороза тенты из мешковины развевались на ледяном ветру. Я кивнула на ближайший вход. На цыпочках мы вошли в холодный каменный кулуар.

Лунный свет, проникавший сквозь толстые стекла, рисовал бледные ромбы на плитах, где еще несколько часов назад теснились друг к другу больные и нищие. Спокойствие нарушали слабые, приглушенные рыдания из крыла лунатиков.

Мы углубились в самое сердце хосписа, так далеко от окон, что мне пришлось достать трутовое огниво.

– Сюда, – прошептала я, остановившись перед укрепленной дверью кабинета преподобной, которая, страдая паранойей, пряталась в нем, как в убежище. – В этой камере нет окон. Боюсь, что твои пернатые друзья не смогут прилететь и открыть нам замок с другой стороны.

Стерлинг пожевал зубочистку губами:

– Зачем заходить туда? Если Дама Чудес и есть та самая сестра Амаранта, сегодня она придет забрать то, что ей причитается. А значит, путь ее будет проходить здесь.

Он погладил приклад пистолета, заткнутого за пояс.

– Я найду применение этому оружию.

– Конечно, Вильгельм Телль[57]. Дама обязательно прибудет с яблоком на голове и станет в удобную для тебя позу, чтобы ты мог удачно прицелиться.

На гладком лице Стерлинга появилось раздражение.

– Мне уже довелось пережить нападение нечисти, – продолжила я. – Поверь, это сродни урагану. Когда придет повелительница, лучше подождать ее за дверью до удобного момента.

Я постучала кулаком по толстой панели.

Сквозь бронированную дверь просочился безумный голос. Значит, хозяйка хосписа бодрствовала, вероятно, слишком напуганная, чтобы уснуть.

– Сестра Марена? Уже рассвело? Я не слышал звона к заутрене…

– До рассвета еще далеко, а заутреня не скоро, матушка Инкарната, – ответила я, прижавшись губами к двери. – Это не сестра Марена. Это я. Диана де Гастефриш.

Пискнул приглушенный жалобный стон:

– Опять вы! Зачем вы вернулись? Чтобы мучить меня?

– Не мучить, а защитить. Солдаты и драгуны покинули вас.

– Не думаю, что вы поможете, если сестра Амаранта и ее солдаты решат напасть на меня.

– Может, и так. Только я не одна. Со мной повелитель ночи.

На секунду повисла тишина. Мгновенье спустя мы услышали злобный шепот:

– Привела инквизитора-вампира Факультета… Проклятье, ты донесла на меня!

– Нет. Этот бессмертный не имеет никакого отношения к Факультету. Откройте нам! Хотя, может, и надо было постучаться в двери Про́клятого Собора, чтобы выложить подробности Архиатру Парижа.

Защелкали многочисленные замки, дверь распахнулась. Перед камином стояла высокая фигура Инкарнаты.

– Входите скорее, – поторопила она нас, чтобы снова забаррикадироваться.

Когда был заперт последний замок, женщина повернула бледное лицо под черной вуалью.

– Кто вы, месье? – обратилась она к лорду.

Ее маленькие глазки за стеклами очков моргали с подозрением, внимательно рассматривая гребень вампира, булавку в его ухе и зубочистку в губах.

– Тень, которую вы больше никогда не пересечете, как только пройдет эта ночь, – ответил он.

Напряженное выражение на лице монахини сменилось облегчением. Само предположение, что ей повезет пережить эту ночь, казалось, успокоило ее. Ей больше ничего не хотелось знать:

– Хвала Тьме, таинственный синьор! С вашей помощью мы увидим рассвет!

– Вы, возможно, да. – Он мрачно посмотрел на меня: – Она, возможно, нет.

Я слышала угрозу в голосе Стерлинга. Он не скрывал, что намерен прикончить меня, если приход Дамы задержится. Несмотря на обещания, которые он дал сестре Инкарнате, он мог устранить и ее, если понадобится, чтобы не оставлять следов своего пребывания здесь. В первую очередь он – шпион, верный вице-королеве Англии.

– Что теперь? – поинтересовался Рейндаст, когда мы подошли к камину, отойдя от монахини. – Может, стоит убить время, обсудив с хозяйкой хосписа теологию Тьмы? Хотя эти выдумки гематического Факультета меня никогда не интересовали.

И снова слова лорда шли вразрез со словами придворных, которые непременно становились благочестивыми, когда речь шла о том, чтобы польстить Экзили или влиятельным лицам официальной религии.

– Не нужно ни с кем разговаривать. Предпочитаю помолчать. Если это моя последняя ночь, намерена насладиться ею как мне заблагорассудится: вздремнув.

Рот юноши скривился в характерной для него полуулыбке.

– Тратить последние часы на сон – малодушие смертных!

– Напоминаю, что в жилах этой смертной течет несколько капель королевской крови. Ты не единственный, у кого развился дар Тьмы. У меня тоже есть сила, больше похожая на… предвидение. Я могу предугадать, где и когда появится Дама Чудес. Но так сложилось, что видения являются ко мне только во сне.

Стерлинг перекатил зубочистку из одного уголка рта в другой, не сводя с меня глаз:

– Very well![58] Спи, если твоей душе так угодно. Только позволь предупредить: единственное видение, которое рискуешь увидеть во сне, – мои смертельные объятия. Я лизоблюд живых, как ты меня назвала. Вкус, который я почувствовал, поверь, далек от горького. Твой вкус очень странный, отличается от вкуса крови, которую я пробовал до сих пор. Он более… как бы его назвать… более сложный, неожиданный, как цвет твоих волос.

От слов, которыми этот кровопийца описывал мой вкус, побежали мурашки по коже.

– Не понимаю, почему моя кровь должна отличаться от крови других людей. Как и то, какое отношение ее вкус имеет к цвету моих волос. То, что ты почувствовал, это, вероятно, «Глоток Короля», разбавленный в моих венах.

– Неважно. Ты разожгла мой аппетит. Мой второй поцелуй не закроет твои раны, а широко раскроет их, чтобы твоя жизнь вылилась в мой рот.

Я пожала плечами и направилась в нишу в глубине кабинета, где за тяжелым занавесом стояла кровать матери Инкарнаты. Она не была расправлена. Я свернулась калачиком на узком матрасе, не раздеваясь. Камзол Стерлинга послужил одеялом.

Четыре раза мои сны предупреждали о смертельной опасности.

Перед тем как Полин ворвался в мою спальню в Версале. В ночь перед первой встречей с упырем на кладбище Невинных. За несколько минут до того, как обитатели подземелья опустошили квартал Тампль. Перед встречей с Тристаном, восставшим из царства мертвых.

Сегодня в который раз я умоляла сны показать знак смертельной опасности, которая меня ждала, будь то в когтях Дамы Чудес или в руках Лорда Рейндаста.

* * *

Альков слишком тесный. Кровать слишком узкая. Занавеска слишком тяжелая.

В этом клаустрофобном пространстве мне не заснуть. Мне не хватает воздуха!

Я пытаюсь встать, чтобы выйти из алькова, но упираюсь спиной в потолок. Я протягиваю руку, чтобы отодвинуть занавеску, но вместо ткани мои пальцы натыкаются на твердую стену.

Мягкий матрас под телом превратился в камень. Я ни в алькове, ни в Неизлечимых. Я в черном узком проходе, ширины которой едва хватает для того, чтобы проползти. Тишина кабинета преподобной сменилась приглушенным ворчанием… позади меня. Оно становится все ближе и ближе.

Сердцебиение учащается: я бегу!

Кто преследует меня?

Зажатая в проходе, я не могу повернуться, чтобы посмотреть, кто хочет напасть на меня. Поэтому ползу быстрее, сдирая до крови локти и колени, борясь с парализующим ощущением, что меня похоронили заживо.

Склизкий камень выскальзывает из-под конечностей. Воздух пропитан зловонием мха и гниения. Я… я задыхаюсь.

Я кричу, чувствуя, как липкая рука сомкнулась на моей голой лодыжке.

Проснуться! Сейчас же!

Но нет: кошмар продолжается, с жутким ощущением того, что я застряла в собственном сне.

Другие руки хватают мои ступни, икры и бедра. Их так много, что я перестаю их считать. Я чувствую, как множество когтей впивается в мою кожу, впрыскивая свой смертельный яд.

Нет!

Я не могу умереть во сне!

Но как бы я ни отбивалась, как бы ни кричала, все усилия напрасны.

В последнем рывке выжить я подношу руку к кольцу с ониксом, чтобы открутить шатон и выпустить Эссенцию Дневного Света… но натыкаюсь на голый палец: кольцо исчезло.

Жадные рты смыкаются на моих ногах. Злобные челюсти рвут мою плоть. Слышу ужасный треск голени. Моей.

Упыри… они… они пожирают меня заживо!

Я резко открыла глаза. На щеках – слезы. Дыхание сбилось. Сердце готово выпрыгнуть из груди. В панике ощупала ноги под фланелевым платьем, чтобы убедиться, что они целы. Но даже нащупав их и вздохнув с облегчением, меня не покинуло мерзкое ощущение, что тело разорвано на части.

Занавес ниши внезапно открылся, пролив на кровать дрожащий свет камина.

– Что случилось, Диана? Твои вопли, – обеспокоенно спросил Стерлинг.

Он, который несколько минут назад угрожал выпить из меня кровь до капли.

– К… кошмар.

Я нервно потеребила кольцо с ониксом. Его присутствие едва ли успокоило меня.

– Кошмар? – повторила матушка Инкарната, выглянув из-за плеча Стерлинга. – Что вы имеете в виду? Что вы видели?

– Ничего конкретного… – притворилась я, хотя мое видение было до ужаса реальным.

Стерлинг катал зубочистку губами.

– Я впечатлен. А как же предвидение? – усмехнулся он, возвращаясь к своей обычной иронии. – Кажется, мы пришли сюда зря.

Не успел он произнести эти слова, как где-то далеко за толстыми стенами убежища раздался приглушенный вопль. Преподобная застыла, белая как мел.

– Возможно, это просто один из лунатиков, – пробормотала она, словно убеждая себя. – Они плохо спят при полнолунии…

Тут же раздался второй вопль. Третий… Через несколько мгновений мы услышали настоящий концерт из криков, воплей, гама.

Инкарната затряслась:

– О, Тьма, пожалей меня! Это… это… начинается! Монахини бросили меня и разбежались как крысы.

– Они правы, ибо именно за вами пришла преисподняя, – выдохнула я.

Руки пожилой женщины тряслись так сильно, что она едва могла осенить себя тройным знаком Крови.

Стены пронзил звук охотничьего рога: низкий, заунывный рев, который я слышала в Тампль за несколько секунд до того, как начался хаос. Земля задрожала под ногами. Бумаги, книги, сложенные стопкой, яростно подпрыгнули на столе.

Возбужденный взгляд Стерлинга опалил меня. Вампир достал пистолет и направил его на бронированную дверь на стальных петлях, которую раскачивала неведомая сила.

Выдержит ли она нападение? Сумеет ли лорд прицелиться достаточно точно, чтобы уничтожить Даму? Я прикоснулась к кольцу с ониксом, приготовившись в нужный момент открутить камень.

Если лорд уничтожит Даму, я выпущу Эссенцию Дневного Света, чтобы ослепить упырей и спастись самой.

Если он промахнется, блики позволят мне вырвать у него пистолет и использовать свой шанс.

20. Двор Чудес

– ЛУЧШИЕ МАСТЕРА ОБЛИЦОВАЛИ ДВЕРЬ. Те же, что трудились над укреплением Королевского Банка Парижа, – бормотала монахиня. – Когтям упырей не пробить ее, правда?

– Когтям упырей, возможно и нет, – процедила я сквозь зубы. – Но подрывникам Дамы – с легкостью.

Преподобная протяжно простонала:

– Подрывникам?

– Вы помните фейерверк и пожар виселицы Монфокона? Дама так же использовала взрывчатку на горе Парнасе и в других местах, чтобы изгнать горожан из их жилищ.

Рев в кулуаре за дверью усилился, заглушая вопли монахинь и пациентов, спасавшихся бегством. Я подумала о сестре Вермильоне, всем сердцем надеясь, что она среди выживших. Однако для нас выхода не было.

От барабанной дроби кулаков и когтей по двери комната ходила ходуном. Трактаты по теологии, разрываясь и ломаясь, летели с полок на плиты пола. С потолочных балок сыпался дождь едкой пыли.

Внезапно наступила тишина. Абсолютное спокойствие после оглушительного хаоса, от которого стыла кровь.

Я слышала тяжело дыхание Инкарнаты и свое собственное, сдавленное. Стерлинг, наоборот, не издавал ни звука.

Приготовившись к атаке, я медленно провернула оникс на кольце, следуя инструкциям, которым меня снабдил Монфокон. Три поворота влево… Два поворота вправо… Чтобы отвинтить камень и выпустить содержимое оставался последний поворот.

Раздался топот сапог. Не отвратительное шарканье лап упырей, а приглушенные, осторожные шаги убийц, которые не торопились, зная, что у жертвы нет выхода. Еле слышное трение о панель двери страшило больше, чем барабанная дробь. Как звук неизбежного. Когда он прекратился, мы, предположив, что нападавшие разложили снаружи взрывчатку, инстинктивно отступили в глубь комнаты… Я, Стерлинг и преподобная:

…которая не переставала дрожать, дребезжа железным кулоном…

…лорд, не дрогнув, вытянул руку, направив пистолет на дверь…

…и вдруг раздался мощный взрыв, от которого заложило уши, зазвенело в голове, словно от удара в колокол.

Мой взгляд был прикован к ручке двери. Она дымилась. Пальцы вцепились в шатон кольца. Дверь открылась тихо, без единого звука. Или это взрыв оглушил меня? Откуда возник поток света? От горевших обломков в кулуаре?

Нет. Никакой огонь не способен излучать этот белый, ослепительный свет…

Вспомнились предсмертные слова жертв на смертном одре, услышанные сестрой Вермильоной:

«Бледная, ослепительная звезда, которая восходит из недр земных. Гигантская луна, которая поднимается из бездны вслед за упырями».

Мои губы задрожали:

– Это… это она. Оккультная луна богини Экаты.

Поток ослеплял. Усилием воли я старалась не закрывать глаз. Как же я была наивна, надеясь одолеть Даму Чудес и ее армию небольшим количеством Эссенции Дневного Света. Кольцо с ониксом теперь казалось жалким, бесполезным.

Рядом раздался приглушенный вопль. Голос Инкарнаты прорвался сквозь вату в моих заложенных ушах:

– Стреляйте! Стреляйте же!

Я не видела ни монахиню, ни лорда, но будто издалека услышала выстрел. Это Стерлинг нажал на курок? Он попал в Даму?

Вытаращив обожженные глаза, я пыталась хотя бы что-то разглядеть, как меня поглотила черная бездна.

* * *

Я испытала удручающее дежавю, словно вернулась на несколько дней назад, когда Лакримы везли меня по Парижу с мешком на голове. Только в этот раз мне завязали глаза, связали руки и заткнули рот кляпом. Значит, Стерлинг не попал в Даму. Его пуля, должно быть, потерялась на свету.

Безоружная и уязвимая, я позволила чьим-то грубым рукам тащить себя вниз по склону, который опускался все ниже и ниже. С каждым шагом мой моральный дух тоже падал.

Руки придерживали меня, когда я спотыкалась, заставляли пригибать голову, чтобы я не ударилась о препятствия. Не было никаких сомнений в том, что мы давно покинули поверхность земли. Я ничего не видела, но слышала запах сырого камня, гнилого мха и ила. Гулким пещерным эхом раздавались шаги, мои собственные и таинственных похитителей.

До нас доносились отдаленный рев нечисти и заунывные звуки охотничьего рога. Должно быть, солдаты Дамы этими инструментами управляли мерзостью, которая опустошала квартал Неизлечимых. Никто не мог их остановить.

Каким бы безысходным ни было мое отчаяние, я чувствовала жало нездорового возбуждения. Болезненную смесь ужаса и нетерпения. Интуиция подсказывала, что я наконец-то добралась до места, которое искала все эти недели: Двор Чудес!

Вот куда нас вели! Я была уверена в этом. Разве Око Невинных не об этом сообщил в единственном послании для меня?

«Тебе никогда не найти Двор Чудес. Однако Двор Чудес может найти тебя, когда ты утратишь всякую надежду».

Спустя, казалось бы, вечность земля под моими ногами стала более-менее ровной. К стуку сапог присоединился равномерный звук, похожий на скрип колес. Неужели в этих глубинах водились телеги? Разве повозки и лошади могли проехать по этим узким проходам? Если только мерные звуки не исходили от геенны огненной, адской камеры пыток, где прóклятые, привязанные к колесам, обречены на вечные муки.

Кляп запрещал задавать вопросы, обжигавшие губы. Повязка на глазах мешала наблюдать за тем, что происходило вокруг. Воображение взрывало мозг.

Пока нас не заставили остановиться. Только тогда резким движением один из похитителей сорвал с глаз кусок ткани.

Изумленное восхищение.

Я не могла подобрать другого слова, чтобы описать захлестнувшие меня эмоции.

Я ожидала увидеть магму из огня, крови и Тьмы. Представшая картина оказалась полной противоположностью того, что рисовало воображение.

Вместо преисподней из древних религий перед нами простирался рай. Тот, который изображался на старинных гравюрах: небесный свод, освещенный мириадами сияющих звезд! Они светили так близко, будто я внезапно перенеслась в сердце эмпирея[59].

Это… это чудо!

Я озиралась по сторонам, рассматривая сюрреалистическую панораму. И увидела Стерлинга. Справа от меня.

Ему тоже заткнули рот, но не кляпом, а блестящей цепью, раздиравшей его челюсть с выступившими клыками, с которых капала слюна. По тому, как бледные щеки вампира почернели от соприкосновения с металлом, я догадалась, что цепь была серебряной. Наручники, сковавшие его руки с воспаленной кожей, тоже были из серебра.

Рядом с ним была связанная и с кляпом во рту Инкарната. Она судорожно моргала, глядя поверх разбитых очков.

Забавный, однако, прием в раю…

Пытаясь унять бешеные удары сердца, я вновь обратила внимание на то, что приняла за созвездия. При ближайшем рассмотрении эти светящиеся шары оказались стеклянными сферами, внутри которых горел белый огонь… Пузыри хранили внутри осколки звезд, неизвестно каким колдовским способом вырванные из космоса и брошенные в недра земли.

Ибо именно здесь находилась я: не на небесах, а в утробе Парижа.

В памяти всплыли строки, написанные Оком Невинных:

При Дворе Чудес сбываются как волшебные мечты,

Так и самые страшные кошмары – сны.

За источниками света угадывались отвесные стены. Мы находились у входа в подземный грот, с неровного свода которого свисали длинные минеральные сталактиты.

Живая, быстрая река текла через ров этой скалистой долины, где было установлено множество больших водяных колес. Именно звуки их вращения я услышала, попав сюда. Деревянные лопасти приводились в движение подземным потоком. Возможно, их использовали для помола зерна контрабандной муки?

Вскоре я смогла разглядеть тех, кто привел нас сюда.

Среди взрослых находились подростки. Лица людей покрывали шрамы, у многих не было зубов. Резким контрастом с этими исковерканными жизнью призраками с выколотыми глазами и оторванными ушами выступала шикарная одежда похитителей и их новая обувь.

У всех на поясах висели кинжалы, а также любопытная металлическая трубка. Музыкальный инструмент? Рог, который созывал упырей? Нет, судя по звуку, он должен быть гораздо массивнее…

Один из них, одноглазый мужчина средних лет приблизился к сестре Инкарнате. Единственный глаз постоянно и бесконтрольно моргал, будто страдал от тика.

– Это она, старая пиявка! – заявил он, злобно оглядывая монахиню.

Инкарната сжалась, в ужасе закатив глаза. Одноглазый узнал ее, и, как мне показалось, она его тоже. Сестра пыталась что-то крикнуть, но кляп заглушал ее вопли.

– Не брызжите слюной, преподобная. Вы отказывали мне в аудиенциях, когда я был в Неизлечимых, а теперь уже поздно. Сотни раз я умолял вас пересмотреть мое досье и выпустить из психушки.

Нервный спазм передернул его рот.

– Да, молния ударила в меня. Да, от этого я лишился глаза и заболел трясучкой. Но это не значит, что я сумасшедший, черт возьми! Вы засадили меня в тюрьму на двадцать лет! Полагаю, причина в том, чтобы каждую неделю качать мою кровь и улучшать показатели хосписа, так?

Каждую неделю? Это в четыре раза чаще, чем ежемесячная десятина, взимаемая с простолюдинов! Я вспомнила, как во время моего первого посещения Неизлечимых преподобная поздравляла себя с тем, что в ее руках образцовое заведение, которое аккуратно и вовремя снабжало Факультет большим запасом крови. Неудивительно! Учитывая, с какой частотой она пускала кровь лунатикам, пользуясь реальным или мнимым диагнозом, чтобы держать их взаперти!

– Теперь ваша очередь почувствовать, каково это: вы будете орать, но никто не услышит! – плюнул в нее одноглазый.

Задыхаясь, опьянев от ужаса, монахиня зашаталась. Ноги ее подкосились, она потеряла сознание. Двое мужчин едва успели поймать ее, прежде чем женщина рухнула на землю.

– Что нам с ними делать, Марсьяль? – спросила девушка ненамного старше меня, с щеками, испещренными оспинками.

– Отведи их к «Пасти Пожирания», Белль, – приказал одноглазый. – Как только завершится ночная операция, Госпожа начнет суд. Вынь кляпы у смертных, чтобы они не отошли в мир иной от удушья перед судом. Остерегайся вампира! Дождись, пока его не пригвоздят к позорному столбу, прежде чем освободить цепи, а не то он отгрызет тебе палец!

* * *

Я была права: пуля Стерлинга не попала в Даму Чудес. Наша жалкая попытка остановить ее обернулась крахом.

Позорный столб, к которому меня привязали, состоял из деревянной конструкции с прорезями: одна для головы и две для рук.

Как только шея и запястья оказались внутри отверстий, доски соединились вместе и зафиксировались так, что выбраться из тисков деревянной смирительной рубашки было невозможно. Я ощущала кольцо из оникса на левой руке, понимая, что не смогу открутить его, если понадобится. Да и какая польза могла быть от Эссенции Дневного Света в этих ярко освещенных недрах земли, почти таких же светлых, как и сам день?

Оглушенная болью и разочарованием, я повернула голову, чтобы взглянуть на то место, куда нас привели. Место, которое одноглазый назвал «Пастью Пожирания».

Она представляла собой скалистую расщелину, со стен которой сочилась влага. Тяжелые капли тут и там ударялись о землю в нудном ритме. В воздухе пахло мхом, влажным камнем и металлом. Возможно, где-то рядом залежи железа? Дальнейший обзор загораживали большие черные шторы. Подвешенные на штанге, врезанной в потолочную скалу, они полностью скрывали долину подземелья. Слышался скрип колес, но река и сотни шаров, освещавших ее, не достигали моего поля зрения.

Один из них висел на рычаге и излучал странный белый свет.

– Стекло этого чудесного фонаря без каких-либо отверстий кажется водонепроницаемым, – размышляла я вслух. – Как пламя может гореть без воздуха? Вероятно, это порошок фосфора? Нет, он не способен так сиять.

– Для придворной Версаля ты неплохо разбираешься в алхимии.

Я резко повернула голову, рискуя повредить шею. Стерлинг был прикован ко второму позорному столбу из пятнадцати, выстроившихся в ряд. Позади него сестра Инкарната, тоже привязанная, все еще находилась без сознания. Ее вуаль безжизненно повисла.

Видя ожоги на губах и щеках Рейндаста, я думала, что серебряная цепь повредила его рот настолько, что он не мог говорить, по крайней мере, пока не восстановится. Но юноше удалось произнести пару слов.

– Фосфор не имеет никакого отношения к алхимии, – поспешно добавила я, – это просто минерал, который тускло светится в ночи. В коллекции моего отца – барона де Гастефриша – был кусочек.

На самом деле я обнаружила фосфор в лаборатории моего отца – аптекаря. В разговоре с лордом лучше об этом молчать.

Стерлинг поднял глаза на волшебный фонарь, освещавший пространство белым, неослабевающим потоком.

– Понятно… – прошептал он. – То есть ты, так сказать, аристократка просвещенная.

Способность вампира сохранять холодный и отстраненный юмор после всех пыток, через которые он прошел, поражала.

– Какое бы колдовство ни заставляло фонари гореть, чутье подсказывает мне, что именно их лучи удерживают упырей на расстоянии. Иначе подземелье кишело бы ими.

– Думаю, эти чудо-шары играют более важную роль, чем обыкновенная защита Двора, – добавила я. – Солдаты Дамы используют их и на поверхности земли, уверена в этом. Однажды после набега нечисти на один из кварталов я нашла вместе с оруженосцами битое стекло, похожее на эту сферу. Даю руку на отсечение: в кабинете преподобной нас ослепила та же магия.

– Ты просто светоч мысли, Диана де Гастефриш, – бросил он.

Живот скрутило при мысли о том, что наша миссия провалилась. Флегматичность Рейндаста оставалась по-прежнему невыносимой.

– Что ж, освети нас своим прожектором знаний вместо того, чтобы насмехаться над моими. Ты хорошо знаешь Париж. У тебя есть идеи, где мы находимся? Та река, что мы видели, это подземный приток Сены?

– Не думаю. В Париже есть только одна подземная река – Бьевр. Когда-то давно она протекала через юго-восток столицы и впадала в Сену. Но с течением времени ее запрятали глубоко под землю. Последующие грунтовые насыпи надежно зарыли ее. Улицы и дома поднялись над руслом.

Каждое слово давалось Стерлингу с трудом. Он морщился. Раны его были мучительны. Несмотря на отвращение к кровопийцам, я не могла не сочувствовать ему. В конце концов, вопреки его неоднократным угрозам он до сих пор только и делал, что помогал мне.

– Глядя на тебя, я тоже испытываю боль. Будет лучше, если ты помолчишь. Подожди, пока не заживут раны.

Ухмылка растянула его изувеченные губы:

– Я не боюсь боли. Иначе бы не носил серьгу из серебра.

Из… серебра?

Я думала, что его неизменная булавка в ухе – железная. Приглядевшись, увидела: украшение блестело сильнее, чем презренный металл, а вокруг места прокола не заживала кожа.

– Зачем ты подвергаешь себя таким мукам? – удивилась я.

– Мне нравится жевать зубочистку и носить булавку в ухе как напоминание о том, что недавно я был смертным на галере. Но это еще не все. Зубочистка – из яблони и символизирует кол в миниатюре. Булавка из серебра – это меч, поражающий нечисть. Чтобы не забывать, кем я стал: монстром Тьмы.

Признание юноши сбило с толку. Считая свою жизнь нечестивой, Стерлинг называл себя чудовищем. Как он далек от нарциссизма Александра и всех остальных известных мне повелителей ночи, наслаждавшихся жизнью вампиров.

– Позволь рассказать самое забавное, – продолжил молодой лорд. – Мое имя Стерлинг на старом английском означает «скворец». По иронии, это же слово до прихода Тьмы обозначало самый распространенный сплав серебра «argent sterling», из которого отливали монеты и серебряные изделия. И я, вампир, ношу это имя!

От его резкого, отрывистого смеха затряслись деревянные колодки. Мне же стал любопытен тот факт, что лорд назван в честь птиц, тех существ, о которых отзывался с любовью, будто еще до своей трансмутации, принадлежал к пернатому народу, жившему в небе…

– У нас мало шансов на спасение, – прошептала я. – В исходе судебного дела сомневаться не приходится.

– Действительно. Очаровательное название «Пасть Пожирания» не способствует оптимизму. Но я почти уверен: мы обратимся в бегство. Разве ты не чувствуешь сквозняк в ногах? А этот витающий в воздухе запах крови?

После того как он заострил мое внимание, я действительно почувствовала ледяной ветерок в ногах, колыхавший фланелевую ткань моего платья. Крепко прикованная к позорному столбу, я не могла повернуться, чтобы посмотреть, откуда шел сквозняк, но догадывалась, что за пределами источников света существовал коридор, уходивший в глубины подземелья.

Я чувствовала металлический запах… Если Стерлинг говорил, что это кровь, значит, так и есть. В конце концов, он разбирался в этом лучше.

– Готов поспорить: этот алхимический свет – единственная защита от того, что скрывается за нашими спинами, – устало вздохнул Стерлинг. – Упыри больше всего боятся яркого света. Если он погаснет, мы останемся без защиты.

– Тебе, похоже, все равно.

– Тот, у кого надежды нет, не разочаруется вовек.

– Опять Шекспир?

– «Отелло».

И снова этот загадочный Стерлинг Рейндаст загнал меня в тупик.

– Ты говорил, что работал грузчиком декораций в лондонском театре. Очевидно, то время не прошло даром: ты как попугай выучил реплики актеров. То и дело говоришь стихами, будто сам играешь роль. И ничто тебя не волнует… даже собственная жизнь.

– А как насчет твоей собственной жизни? Полагаю, для тебя она крайне важна? Ты такая же, как все смертные: полна высокомерия. Считаешь себя самой ценной вещью в мире и не можешь представить, что Земля продолжит вращаться без тебя.

– Неправда! – гневно выкрикнула я громче, чем хотелось бы. – Ты не знаешь, о чем я думаю!

– Все придворные без исключения одержимы одной идеей: обеспечить себе продвижение при Дворе.

– Ты сам чванлив, думая, что можешь заглянуть в мысли других. У меня тоже есть высокие идеалы, как и у тебя, который служит английской Короне.

На него напала икота. Сначала мне показалось, что он захлебнулся собственной слюной из-за пытки серебряной цепью, длившейся более часа.

Но он смеялся. Хриплый, трагический смех, раздавшийся в этой пещере, где до нас содержались жертвы, привязанные, как и мы, к позорным столбам, привел меня в оцепенение.

– Тебя так позабавило слово «идеалы»? Если ты служишь своей стране только из корыстных побуждений, то ты ничем не лучше тех придворных, над которыми глумишься и которые не понимают значения слова «жертва».

– Это ты не понимаешь, Диана. Служить – единственное слово, что живет у тебя в голове. Будто наше существование должно непременно служить какому-то идеалу. Тебе ни на секунду не приходило в голову, что можно жить без всякой цели? Без обогащения, возвышения, верности короне? Просто жить?

У меня закружилась голова. Я бы, наверное, не устояла на ногах, если бы не столб, который крепко удерживал меня.

– Никто не живет без цели, – запинаясь, произнесла я. – Мы всегда к чему-то стремимся. Хотя бы… к будущему.

– Будущего нет. No Future.

Эти слова выпали тяжелым свинцом из разодранных уст лорда.

No Future.

Два слова. Лаконичная формулировка. Сезам, который наконец открыл мне дверь в душу Стерлинга.

– Снова Шекспир?

– Нет. На этот раз я. Слишком поздно. Тьма победила. Она поглотит мир и всех нас.

Повернув голову в колодках, он пронзительно посмотрел на меня, вложив в свой взгляд всю силу. Я впервые раскрыла в нем какую-то ломкость.

– Жажда вампиров мира растет, – тихо продолжил он. – Скоро смертных не хватит, чтобы прокормить их, и тогда они перебьют друг друга. Похожее уже началось с вурдалаками на восточных границах, где кишит ночная мерзость. Они тоже в конце концов поубивают друг друга, пока не останется ничего, кроме небытия.

Я тяжело вздохнула. Влажный воздух пещеры наполнил легкие запахами скал, древних, как сама вечность.

– Если ты веришь, что конец света неотвратим, что все потонет в небытие, почему вооружил меня пистолетом? Почему мы здесь, в логове врага, которого поклялись убить?

– Ради красивого жеста, Диана.

– Прости?

– Если Король Тьмы захватит власть над упырями Дамы, он будет править безраздельно до самого конца. Его беспощадная империя распространится по всей Земле, но в то же время будет грызть себя изнутри, подобно молоху[60], который не ведает насыщения. Нетленный станет последним существом и погаснет, выкачав кровь из всех стран, всех народов и даже своих ближайших советников. Если упыри окажут сопротивление, разразится война, но с балансом противоборствующих сил. Эпоха закончится не под смертоносным порядком всемогущей империи, а в руках бодрящей живительной анархии. Даже если конечный результат определен – всеобщее уничтожение, – по крайней мере, каждый сможет хотя бы на мгновение повести борьбу. Заставить услышать собственный голос. Магна Вампирия распадется на мириады наций и групп, сражающихся как против Нетленного, так и друг с другом. Вампиры со смертными, аристократы с простолюдинами, лизоблюды мертвых с фрондерами. Полифонический концерт многоголосья! Грандиозный финал! Современная Англия – лаборатория зарождающегося хаоса. Только бы она охватила континент и распространилась в мире! На это я и уповаю. И снова повторю, Диана: наша жизнь не имеет смысла. У нее нет будущего. Но в целом я бы предпочел, чтобы мир погас при звуках полифонической ярости, чем затух в гробовой тишине!

Стерлинг говорил так убедительно и яростно, что раны на его губах закровоточили сильнее, покрываясь ниточками вампирской крови, затемненной тьмагной.

Моменты отчаяния, которые порой испытывала я – ничто по сравнению с глубоким нигилизмом лорда. Шокирующая речь, наполненная чернильной горечью, казалось, была продиктована самой Тьмой, но парадоксальным образом делала Стерлинга более…человечным.

А что, если вампир прав? И все битвы уже проиграны? Борьба Нетленного, жаждущего вечной власти? Фронды, возвращающей миру Свет? Что, если надежды нет? Ни для смертных, ни для вампиров? Ни для кого?

Что, если будущего нет?

* * *

Я надолго погрузилась в мрачные мысли, размышляя над речью Стерлинга. Не заметила, сколько прошло часов. Не было способа измерить ход времени, которое убегало так же неумолимо, как подземная река в невидимом русле.

Гул лопастей водяных колес, который заглушал плотные, черные шторы, напоминал мельничные жернова, крушившие все на своем пути: людей, семьи и цивилизации.

No Future.

Внезапно одна из штор приоткрылась. Прислужники Дамы вели нового заключенного.

Залатанная туника с кожаным капюшоном…

Голова, скрепленная с шеей швами, напоминающими ожерелье…

Массивные плечи, скованные серебряными цепями.

И особенно этот мягкий и одновременно терпкий аромат опавшей листвы…

Сердце прыгнуло: Орфео!

– Это существо бродило в коридорах на стороне Гобеленов, – произнес одноглазый. – Он предстанет перед судом у позорного столба, как и все вы.

В обычное время отшельник обладал колоссальной силой, но цепи ослабили его. Он, как и вампиры, – творение Тьмы, а значит уязвим перед серебром. Приспешники Дамы приковали его к колодкам рядом со мной, а затем облили ведром ледяной воды голову матери Инкарнаты, чтобы привести ее в чувство.

– А? Что? – завопила она. – Сестра Марена, пробили к заутрене?

– Это пробил ваш час! – бросил ей одноглазый. – Госпожа собирается вынести приговор.

Преподобная внезапно вспомнила, в какую смирительную рубашку ее заключили. Паника охватила женщину. Губы ее задрожали от невнятного бормотания молитв и проклятий.

Не обращая внимания на причитания монахини, я изогнулась в колодках, чтобы рассмотреть Орфео. Его мускулистая шея была настолько мощной, что деревянные пластины с трудом сомкнулись на ней. Он повернул ко мне обнаженную голову, вытянув ее из оков. В резком свете волшебного фонаря бледно-зеленый цвет лица казался прозрачнее, чем поверхность пруда.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я его.

Бескровные губы утопленника беззвучно проартикулировали три слога:

На… О… Ко…

Сердце растаяло, услышав имя подруги, которое безъязыкий рот Орфео не в состоянии произнести. Для того, чтобы спасти ее, он пробрался в Париж. Должно быть, те несколько недель, прожитых в подвалах «Гранд Экюри», сдружили их так крепко, что отшельник не мог покинуть своего друга.

– Ты знакома с этой нечистью? – осведомился Стерлинг.

– Запрещаю тебе использовать это слово! Орфео – мой брат!

Нефритовые глаза отшельника замерцали. Как тогда, когда я подарила ему карманные часы моей матери.

– Как тебе удалось попасть в Париж, Орфео? – мягко спросила я его. – Ты… помнишь тайные ходы под крепостными стенами?

Длинные черные ресницы моргнули, подтверждая мою интуицию. Жгучее желание найти Наоко, должно быть, вытянуло обрывки воспоминаний из глубин затуманенного мозга. Боль страдания исказила его лицо. Не из-за страха перед предстоящими пытками, а из-за того, что не удалось спасти нашего общего друга.

– Не волнуйся, Орфео. Наоко захватили бандиты, но я заключила с ними сделку. Скажи мне: ты помнишь Лакриму?

Он покачал головой, шатая позорный столб, сковавший его.

– Не имеет значения. Ты должен знать: эти люди обещали освободить ее.

При этих словах селадоновые черты живого мертвеца разгладились, изобразив бледную улыбку. Всего лишь крошечную складку на губах, хрупкую, как водяная лилия в бледно-зеленом водоеме его лица. И все же ее было достаточно, чтобы очистить мою душу, рассеять меланхоличный туман, который слова Стерлинга распространили в душе.

Я почти была готова отказаться от надежды, но теперь ни за что не откажусь от нее. Ради тех, кого люблю! Я сделала все, чтобы спасти Наоко, и сделаю все, чтобы спасти Орфео.

Не успела я подумать об этом, как раздался трубный рев, перекрывший монотонный шум лопастей водяных колес.

– Дама Чудес! – объявил зычный голос, разнося звонкое эхо под невидимыми сводами.

Черный занавес задрожал и одним взмахом распахнулся во всю ширину.

21. Суд

Я ОСЛЕПЛА.

Как ранее в хосписе, внезапный свет настолько яркий, что пришлось закрыть веки.

Потребовались долгие секунды, чтобы глаза привыкли, и я смогла вновь открыть их. И даже несмотря на это, слезы полились ручьем.

Мы словно наблюдали восхождение небесного светила: оккультной луны из земных недр. Сияющий круг ослепительной белизны, такой широкий и такой лучезарный, что он затмил созвездия волшебных фонарей в долине подземелья.

Высокая фигура отделилась на фоне слепящего контражура. Контраст слишком сильный, чтобы я могла разобрать детали. Но все же я различила контуры длинного платья, распущенных волос и странного головного убора, похожего на два рога.

Это Она.

Та, кого я искала.

Мне вспомнился Крысиный Холм. Маленький театр теней, который устраивал Бастьян долгими, зимними вечерами, чтобы развлечь меня. На маленький экран он проецировал фигуры, вырезанные его умелыми руками художника. Сколько волнующих часов я провела, фантазируя и восхищаясь его русалками и людоедами, магами и драконами!

Сегодня я снова тот восторженный ребенок – зритель театра теней.

Под пещерным сводом проплыл голос, чистый и величественный:

– Мы, Эката, Дама Чудес, приступаем к суду перед собранием Двора.

Я не видела придворных, о которых говорила повелительница, но слышала их дыхание. За нами наблюдала огромная толпа.

– Двое из вас были схвачены в кабинете преподобной. Являетесь ли вы наемниками, которым она заплатила за свою защиту в безумной надежде избежать нашего возмездия? Отвечайте!

– Я никому не платила! – выкрикнула сестра, опередив с ответом меня и Стерлинга. – Эти злоумышленники ворвались в хоспис без моего ведома. Девка! Ее… ее зовут Диана де Гастефриш. Она – оруженосец Короля и дала клятву уничтожить вас! С ней иноземный вампир. У него пистолет с пулями из смертоносного серебра, чтобы убить вас. Вы должны отомстить им, а не мне!

Монахиня полоснула по мне ненавидящим взглядом. Свет оккультной луны обнажил все морщинки, даже самые мелкие, каждую черточку ее исказившегося от злобы лица. Она трусливо надеялась спасти свою голову, подставив взамен мою.

– Я сама никогда не вредила вам. О, как я винила себя за то, что не сумела уберечь вас! Зачем вы отправились на братскую могилу к Барьер дю Трон два с половиной года назад? И стали жертвой вампира. Когда вы вернулись в хоспис после незаконной трансмутации, я растерялась. Да, я воткнула перьевую ручку в сердце, но сделала это, запаниковав. Позже, после ночного бдения у вашего тела, решила поднять крышку гроба, чтобы освободить вас. Вы испугались и убежали. А я лишь хотела помочь, клянусь!

Подлая ложь старухи меня ошеломила. Всего несколько часов назад она признавалась, что хотела обезглавить молодую женщину пилой! Неужели она полагает, что ее жертва все забыла?

– Пощадите меня ради воспоминаний о былых временах! – взмолилась преподобная. – Позвольте вернуться на поверхность, и я буду держать язык за зубами. Я обещаю, сестра Амаранта…

– Сестры Амаранты больше нет! Перед вами Эката!

Чистый, как хрусталь, голос Дамы в мгновение ока обрел алмазную твердость.

– Вы убили сестру Амаранту. Уничтожили ее, когда она, доверившись, бросилась в ваши объятия. Ни ручкой, ни пилой, а взглядом. Взглядом ужаса и отвращения. Взглядом, которым смотрят на монстра.

– Вы… вы не монстр, – пролепетала преподобная, извиваясь у позорного столба.

– Напротив. Мы стали жестоким и безжалостным чудовищем, выносящим вам смертный приговор. Здесь и сейчас. Вас отдадут упырям. Как только занавес упадет и погаснут ампулы, они выйдут из «Пасти Пожирания», чтобы заживо содрать с вас кожу.

Слова подтверждали предположение Стерлинга: чудо-фонари отпугивали упырей сиянием. Как Дама назвала их? Ампулы? Я видела в лаборатории отца ампулы – стеклянные флаконы, в которых хранились различные сыворотки и настойки…

Не обращая внимания на мольбы преподобной о пощаде, залитый светом силуэт повернулся ко мне:

– Вас, Диана де Гастефриш, ждет та же участь. Она послужит знамением Нашей стабильности и решительности. Король Тьмы должен понять, что Мы не остановимся, пока не получим Париж.

– И он не остановится, пока не захватит вашу армию упырей! – вмешался Стерлинг.

Зажатый между деревянными пластинами, он, не моргая, мужественно переносил поток света, губительный для него.

– Я лорд Стерлинг Рейндаст, атташе посольства Англии. Преподобная права: пистолет с пулями из смертоносного серебра принадлежит мне. Одна из них предназначалась вам, чтобы Нетленному не достался секрет вашей армии.

– По крайней мере, у вас хватило мужества признаться в этом, в отличие от других, которые лгут в надежде спасти свои шкуры, – изрекла Дама. – Но наш приговор необратим. Оруженосец должна умереть. И вы тоже, лорд Рейндаст.

– Это ваше право суверена, – ответил Стерлинг, с легкостью переходя к роли дипломата, несмотря на железные кандалы, в которые его заковали. – Позвольте еще раз повторить: Людовик никогда не вручит вам короны. Из его личной переписки я узнал, что он скорее сожжет столицу дотла, чем разделит власть над нею. А вы, Мадам: что вы предпочтете? Ждать под землей, сидя в осаде, пока не сгорит город, или построить настоящее королевство под открытым небом? В других широтах?

Стерлинг сошел с ума? Вроде бы нет: в потоке белого света его черные, подведенные карандашом глаза отражали ясный и острый ум.

– О каких широтах идет речь? – осведомилась Дама.

– О британских островах или еще дальше – об английских колониях в Америке. Моя госпожа, вице-королева Анна, правит империей – огромной территорией, которая вот-вот выйдет из-под контроля Короля Тьмы. Я не скрываю: Анна приказала убрать вас, чтобы армия упырей не досталась ее врагу. Я уверен, она будет счастлива заключить альянс. Корону, в которой вам отказывает Нетленный, она предложит вам по доброй воле. Вы можете основать королевство в любом месте ее многочисленных владений.

Слова вызвали возбужденный гул среди аудитории, которая оставалась для меня невидимой.

Несколько мгновений женская фигура на фоне гигантской луны оставалась неподвижной, словно ангел в потоке света.

– Никогда! – Ответ рухнул как нож гильотины. – Мы никогда не покинем Париж. Запомните: никогда!

Голос Дамы хрустальный в самом начале, твердый во время обвинений, брошенных сестре Инкарнате, теперь дрожал от гнева.

– Бегство из столицы было бы поражением, отречением. Мы никогда не склоним колени перед Нетленным. Он уступит Нам! И признает Нас равными себе в глазах всего мира.

Мне слишком хорошо знакомы эти нотки, вибрирующие и обжигающие. Это – одержимость. Не так давно меня тоже разъедала месть, сфокусированная на Нетленном. Такова пагубная сила абсолютного монарха. Он притягивает к себе самую ярую ненависть. Но даже ненавидя его, мы остаемся под его контролем.

Не в силах больше молчать, я выкрикнула:

– Я понимаю вашу жажду взять реванш, мадам! Но будьте осторожны, чтобы не погубить себя. Месть может ослепить сильнее, чем все ваши ампулы вместе взятые!

Силуэт Дамы на мгновение застыл в потоке света. Даже не видя ее, я догадывалась, сквозь сощуренные от лучей глаза, что она изучала меня.

– В вашем возрасте, с вашим положением при Дворе, что вы знаете о мести? – наконец произнесла она, полная презрения.

– Я много знаю, поверьте мне, Эката… или, лучше сказать, Ифигения.

Называя ее по имени, с которым она родилась, я крупно рисковала. Если Дама гневно отреагировала на имя сестры Амаранты, что она скажет мне? Однако выбора нет: я должна обратиться к той милосердной, молодой девушке, которой она когда-то была и которая, возможно, все еще существует за фасадом жестокой вампирши. Не ради спасения своей жизни, но ради Орфео.

И предложить Даме сделку. Идея альянса, предложенная Стерлингом, вдохновила меня на другое. Безумная надежда заставила мое сердце биться сильнее: что, если Дама Чудес и ее армия присоединятся к Фронде?

– Я слышала историю вашей жизни, – поспешно добавила я. – Знаю о несправедливости, постигшей вас: о суровой учебе, изгнании из Версаля, насильственной трансмутации и даже о предательстве хосписа, в котором вы искали убежище.

– Замолчите, иначе Мы вырвем вам язык, – сухо отрезала Дама.

– Хорошо, я умолкаю. Все, что хочу сказать – у меня на пальце.

Я протянула запястье через отверстие, рискуя разодрать кожу, и подняла указательный палец левой руки – тот, на котором блестел перстень Маркантонио.

Высокая фигура Дамы не спеша направилась ко мне. С каждым ее шагом мне становилось холоднее. Постепенно очертания ее силуэта обрели четкость в сияющем ореоле оккультной луны. Я увидела роскошное платье глубокого цвета синей ночи со складками, сверкающими в свете контражура. Блеск самого дорогого муара… Длинные каштановые волосы волнами струились по плечам, оживленные той сверхъестественной жизненной силой, которая присуща только бессмертным…

Рога, венчавшие ее голову, на самом деле концы большой диадемы в форме полумесяца – короны богини Экаты… Но самое поразительное в ней – лицо. Сходство с Эленаис заставило меня задержать дыхание. Тот же овал мадонны, идеальной формы нос, те же золотистые глаза, словно отлитые из чистого золота. Она была старше Эленаис на семь лет, но легко могла сойти за ее близнеца. Настоящее различие между сестрами заключалось в выражении лица. У младшей – демонстрация бравады, у старшей – печать вселенской серьезности. В ее ангельских чертах было что-то свинцово-тяжелое.

Инкарната, впервые увидев свою бывшую жертву, ставшую ее судьей, возобновила мольбы:

– Будьте милосердны! Я… я узнала среди ваших слуг больных хосписа. Вы проявили великодушие, приняв их здесь, так сжальтесь надо мной. Моя ценность выше, чем эпилептика Марсьяля… или одержимого бесами Пьеро, стоящего за вашей спиной.

Прищурившись, я различила вторую фигуру, спрятавшуюся в тени Дамы. Она стояла тихо и неподвижно, поэтому я ее не заметила раньше. Это был тщедушный мальчик лет двенадцати в темном, шерстяном рединготе с чересчур длинными рукавами. Каштановые волосы до плеч закрывали худенькое лицо, будто он хотел спрятаться.

Игнорируя преподобную, Дама продолжила свой путь ко мне. Ее странный слуга следовал за ней по пятам.

Приблизившись, повелительница упырей опалила магнетическим взглядом мою руку в тисках, после чего скользнула глазами по фамильному кольцу Гастефриш на моем безымянном пальце…

…по ониксу на среднем пальце…

…и остановилась на моем указательном пальце с перстнем Маркантонио.

Ее глаза расширились, зрачки сузились, клыки под влиянием вампирического рефлекса выступили из десен.

– Он! – рыкнула она по-звериному.

– Его больше нет! – крикнула я, нарушив обещание молчать, осознавая, что в порыве ярости Дама могла впиться клыками в мою шею.

Я была полностью в ее власти. С каждой секундой, с каждым словом я рисковала своей жизнью и будущим Фронды.

– С ним навсегда покончено, – поспешно добавила я, задыхаясь. – С помощью оружия лорда Рейндаста. Только что на балу в Лувре, где Нетленный расставил для вас ловушки. Перстень я сорвала с его иссохшего пальца. Я своими глазами наблюдала, как он превратился в мумию!

Лицо Дамы застыло в нескольких дюймах от моего. Из-под бархатных полуоткрытых губ все так же торчали длинные клыки. Она окаменела в неподвижной позе статуи, которая присуща только вампирам: без пульсации вен на алебастровой коже, без струйки воздуха, заставлявшей дрожать ноздри.

– Свершив вендетту по требованию неаполитанских бандитов в обмен на свободу моей подруги, я отомстила и за вас.

Под тиарой полумесяца лицо вампирши ожило:

– Вы не понимаете, Диана де Гастефриш.

Она находилась совсем близко от меня. Каштановые кудри, словно юркие, шелковистые змейки, ласкали мою щеку. Но в мертвых губах не слышалось дыхания.

– Наша месть не ограничивается этой свиньей. Он – лишь незначительная деталь. То, чего мы хотим…

– …это заставить Короля Тьмы признать поражение, я знаю. И могу помочь в этом.

Дама отступила, буравя меня глазами. Ребенок за ее спиной выглядывал сквозь копну непослушных волос, падающих на лицо. Я чувствовала на себе тяжелые взгляды озадаченного Стерлинга и кипящей от злости сестры Инкарнаты. Для лорда, как и для преподобной, я – придворная на службе Короля и, совсем недавно, его оруженосец – фаворит. Несомненно, резкую перемену моих прежних взглядов они объясняли тем, что, попав в немилость монарха, я хотела спасти свою шкуру. Но им не нужно знать правды.

– Развяжите меня, и я расскажу, чем могу быть полезна.

Дама махнула рукой. Двое мужчин пересекли поток света и поворотом ключа разъединили пластины позорного столба. После многочасового стояния в согнутом положении я защелкала позвонками, выпрямляясь. Помассировала шею и затекшие запястья, лихорадочно обдумывая дальнейшие действия.

Слуги Дамы повели меня по следам своей госпожи к оккультной луне.

Я только успела бросить взгляд на Орфео и молча пообещать ему: «Положись на меня!»

Внезапно свет померк. Хватило нескольких мгновений, чтобы глаза привыкли к темноте. Я поняла, что перешла на другую сторону оккультной луны – или, если быть более точной, гигантской лампы. Меня ослепил установленный на колесах круглый светильник диаметром более метра. Его свет был направлен на позорные столбы и на «Пасть Пожирания»: вход в темный туннель.

– Еще одна чудесная ампула… – пробормотала я с примесью ужаса и изумления одновременно.

– Нет, не ампула, – ответила Дама. – Прожектор.

Я подняла на нее глаза. Лицо повелительницы освещалось не беспощадным светом того, что она назвала прожектором, а более тонкой подсветкой сотен ампул, висевших на скалистых стенах долины. Они придавали мягкость ее чертам.

– Что за чудо? – пробормотала я.

– Электричество. Мы можем открыть вам тайну, ибо вы никогда не покинете долину подземелья реки Бьевр, по крайней мере, до тех пор, пока Мы не поверим в вашу преданность, как подданных Нашего Двора.

Бьевр. Значит, Стерлинг был прав. Однако слово электричество мне ни о чем не говорило.

А подданные Дамы… Я поморгала, увидев сотни людей, собравшихся у подножия прожектора. Марсьяль, одноглазый и Белль, девушка с щеками, изрытыми оспинами.

Остальные «придворные» из той же породы: хромые, калеки, изуродованные шрамами, мятежники со свирепым взглядом. Словно возродился древний средневековый Двор Чудес: Двор нищих и воров. Эти люди похожи на тех горемык, которых я видела в хосписе Неизлечимых, только вместо лохмотьев на них были меха и роскошные бархатные шубы. Вместо сгорбленных и раздавленных жизнью бедняков передо мной стояли гордо выпрямленные люди. На их поясах висели странные металлические трубки, такие же, что у наших похитителей.

Позади толпы раскинулась долина подземелья во всю необъятную ширь, которую я не могла себе представить еще несколько часов назад, до своего прихода сюда. Мы находились на возвышенности, примерно в пятнадцати метрах от русла реки, и я могла разглядеть местность, увидеть жилища троглодитов, вырытые в скалистых склонах, спускавшихся к воде. Здесь, под парижскими мостовыми, тайно существовал маленький город.

– Чтобы завоевать наше доверие, объясните сначала, почему и как вы собираетесь заставить Короля уступить? – поинтересовалась Дама.

– Здесь? – удивилась я, глядя на мужчин, державших меня за руки, и на придворных Двора Чудес.

– Полагаете, что Наши подданные недостойны услышать вашу речь? Вы заблуждаетесь! На поверхности они считались отбросами Магны Вампирии, но в недрах земли они – соль нашего королевства. Вы – придворная Версаля, а дворянские титулы здесь не имеют цены, как и кровь Нетленного, что бежит в ваших венах.

Я сделала глубокий вдох, как перед большим прыжком.

Настал момент, когда я должна подобрать нужные слова, чтобы завербовать самого могущественного союзника, о котором Фронда могла только мечтать.

22. Союзница

– ВЫ ПРАВЫ, МАДАМ. Кровь Нетленного, которая течет в моих жилах, не дает мне права требовать привилегий. Но Король, скорее всего, воспользуется нашей кровной связью с ним, чтобы найти Двор Чудес. Если монарх заподозрит, что меня похитили, он в любой момент может воспользоваться шестым чувством и отправить войска в долину реки Бьевр. Вчера вечером к Парижу стянули огромную армию солдат!

Раскрывая карты перед Дамой, я думала, что она встревожится. В ответ раздался хрустальный смех, холодный, как изморозь.

– Никакой армии не победить Нас! Легионы упырей стоят на границах долины. Не только за «Пастью Пожирания», но и в сотнях других туннелях, ведущих сюда. Власть электрического света позволяет Нашим людям приходить и уходить когда им заблагорассудится, прокладывать путь сквозь нечисть электрическими фонариками. Солдат Нетленного разорвут на куски в тот миг, как только они ступят сюда. Их обычные факелы тут же погасит дыхание ветра.

Словно желая подтвердить свои слова, с пояса одного из слуг Дама сняла металлическую трубку. Конец ее был покрыт продолговатым стеклом, таким же, как осколки, которые я нашла с оруженосцами.

Длинными белыми пальцами Дама нажала на кнопку и…

…луч света ударил в стекло!

– Электрические фонарики позволяют бесстрашно перемещаться в подземных глубинах, кишащих мерзостями. Их батареи хватает на всю ночь. Кстати, этот электрический фонарик на последнем издыхании.

Действительно, трубка начала трещать, яркость света стремительно уменьшалась. Дама выключила ее, повторно нажав кнопку.

– По утрам мы заряжаем электрический фонарик в долине. Здесь безопасно, потому что постоянный свет ампул держит чудовищ на расстоянии. У нас есть прожекторы. Мы их используем не только, чтобы ослеплять осужденных на позорных столбах. Они помогают контролировать перемещения упырей, выталкивать их на поверхность земли под звуки рога. Потоки мощного света раздражают чувствительные глаза нечисти, повергая их в состояние полной, разрушительной паники. Такова сила электричества! Такова Наша сила!

Так вот что значит ужасная, бледная звезда, о которой рассказывали умирающие хосписа Неизлечимых в своих последних воспоминаниях, собранных сестрой Вермильоной…

Я могла лишь смутно догадываться, почему Дама Чудес раскрыла нам свои секреты. Потому что я – лицо ее врага. И через меня она унижала его. Повелительница говорила о магии, о которой я не имела представления. Но ее манера хвалиться своей силой мне была хорошо знакома. Даже слишком. Так поступал Король Тьмы, уверенный в своей власти и несокрушимости.

Я колебалась: сможет ли эта тиранша служить на благо Фронды? Готова ли я открыть свое истинное имя перед целым Двором Чудес?

– Итак, говорите! – призвала меня Дама, оборвав мои мысли. – Неужели ради спасения собственной шкуры оруженосец Нетленного готов предать своего господина?

– Я больше не оруженосец, мадам. Король жестоко поступил со мной, лишив этой должности за то, что я не сумела найти вас. Отныне предпочитаю служить вам, а не ему.

– Допустим. Каков ваш план, чтобы сломить сопротивление монарха и вырвать из его рук власть над Парижем?

– Лорд Рейндаст прав: Вам никогда не вырвать власть над Парижем, оставаясь в этих стенах.

Выражение холодного гнева застыло на лице Дамы:

– Что? Для этого вы попросили освободить вас от пут?

– Но Вы можете получить гораздо больше! – поспешно выкрикнула я. – Лишить его короны и даже свергнуть с трона! Для этого нужно сначала отступить, чтобы позже напасть. Создать альянс! Тогда Вы в полной мере раскроете силу электричества на территории значительно больше этой пещеры.

– Вы тоже предлагаете заключить пакт с вице-королевой Анной?

Я впилась Даме в глаза, хорошо взвешивая каждое слово: одна ошибка может все перечеркнуть.

– В Магне Вампирии растет число недовольных. Вице-королева Анна действительно одна из них, но далеко не единственная. Я хочу отомстить Нетленному и за личное оскорбление, которое он мне нанес. Многие дворяне по всему королевству ежедневно страдают от прихотей тирана. И не только дворянство. Четвертое сословие, как никакое другое, не может больше этого выносить. Я вижу тех, кого Вы приняли при Дворе, и мне кажется, что судьба народа имеет для Вас значение, не так ли?

Этим невинным вопросом я хотела заглянуть в сердце той, кто когда-то, по словам сестры Вермильоны, отличался милосердием. Хотела найти в ее взгляде крупицы того сострадания, надеялась увидеть, как тают золотые льдинки в ее глазах. Но они оставались твердыми и холодными.

– Вы ошибаетесь, если думаете, что Наш Двор открыт для четвертого сословия. Живущие здесь по статусу – ниже простолюдинов: они образуют пятое сословие. Последнее из существующих.

Широким жестом руки повелительница обвела ассамблею, которая затаив дыхание внимала каждому слову своей госпожи.

– Они – изгои общества. На них плюют буржуа из богатых кварталов и простолюдины из бедных. Те, у кого крыша над головой, не испытывают ничего, кроме презрения к париям[61]. Я наблюдала это, работая в Неизлечимых. Туда стекались «неприкасаемые», те, с которыми не желали иметь дела даже самые обездоленные из бедняков. То были безумцы, отвергнутые семьями; проститутки, потерявшие красоту от оспин и выброшенные из борделей; нищие, обезображенные несчастьями и болезнями.

Слова Дамы, твердые как гранит, эхом разносились под сводами долины. Лицо, до этого бесстрастное, теперь выражало вихрь горьких эмоций. Вместо сочувствия я пробудила в ней гнев.

– Я тоже испытала безысходное отчаяние под крышей хосписа после того, как Версаль изгнал меня со Двора, а родной отец отрекся, – прошептала женщина, резко перейдя от величественного «Мы» к человеческому «я». – Чаша страданий не была испита до дна. Только после того, как меня незаконно трансмутировали, я осознала всю степень безнадежности.

Она обвела взглядом осужденных на смерть, прикованных к позорным столбам и ослепленных ярким лучом прожектора.

– Преподобная, которой я доверилась, хотела убрать меня. Раздавить как таракана. После я искала убежище в семьях простолюдинов, о родственниках которых с любовью и уважением заботилась в хосписе. Но дверь за дверью закрывалась: меня ошпаривали кипятком из окон, спускали злобных собак. Тогда я действительно дошла до точки. Я думала о собственной смерти как о спасении, единственном выходе, единственном избавлении. Оставалось лечь на берег Сены в стороне от дороги и ждать утра, чтобы лучи дневного света превратили меня в пепел. Да, я бы так и поступила, если бы не Пьеро.

Пьеро?

Я перевела взгляд на мальчика, молча следовавшего по пятам за повелительницей. Он тоже немой, как Орфео? Или просто чрезмерно застенчив? Туманные глаза скрывались за длинными каштановыми локонами. Дама неожиданно нежно, почти по-матерински положила руку ему плечо.

– Преподобная назвала его одержимым бесами. Вероятно, таким же было мнение родителей, которые бросили его еще до того, как он попал в хоспис. Безумец с головой, полной демонов. Но я, работая сестрой милосердия, жалела паренька и всегда внимательно слушала. Постепенно до меня начал доходить смысл его странных снов и замысловатых видений: тайна электрического света.

Рассказ повелительницы упырей завораживал. Слова сны, видения – перекликались с моими собственными переживаниями в последние дни. Я посмотрела на Пьеро новыми глазами: он – чудотворец, благодаря которому Дама Чудес управляла нечистью. Это меняло все! Приказав схватить соперницу, Король метил не в ту цель. И Монфокон тоже, требуя убить ее. Алхимическая сила вампирши-ренегаты не являлась врожденной. Она получила ее от подростка, едва вышедшего из детства.

– Когда граф Тарелла похитил меня, я отправилась к братской могиле у Барьер дю Трон, – продолжила она, растворяясь в воспоминаниях. – Я хотела опробовать инструмент, который несколько недель тайно создавала в келье хосписа, следуя четким инструкциям Пьеро. Наш первый фонарик. О, то был всего лишь черновик! В качестве ампулы я использовала банку, а вместо нити накаливания – графит. Батарею мы смастерили из смоченных в уксусе монет и кусочков картона, сложенных вместе. Став свидетельницей мучительных агоний в Неизлечимых и бесчисленных смертей от ядовитых царапин, я сгорала от нетерпения испытать это творение в реальных условиях против упырей. Верила, что у меня наконец-то появилось оружие для борьбы с мерзостью! Но прежде чем поведать преподобной и Факультету об открытии, мне предстояло проверить его эффективность самой. Не хотелось, чтобы меня обвинили, будто я поверила в бредни одержимого бесами.

Графит, батарея, нити… От алхимической тарабарщины голова шла кругом. Я поняла одно: благодаря видениям Пьеро появились электрические фонарики, ампулы, прожекторы. Вся магия электрического света.

– В ту ночь ни один упырь не явился к Барьер дю Трон. Что было, наверное, к лучшему. Мой прототип электрического фонарика излучал лишь тонкую ниточку света, которая, вероятно, была слишком слабой, чтобы отпугнуть нечисть. Вместо монстра-каннибала на меня напал вампир – Тарелла. Остальное вы знаете…

Она тяжело вздохнула.

– Я брела по улицам Парижа истекая кровью, брошенная всеми. И только воспоминания о Пьеро удержали меня от самоубийства. Именно ожидание того, чего мы можем достичь вместе с ним, помогло выстоять. В течение нескольких месяцев я жила как незаконная вампирша, укрываясь от инквизиторов Факультета, питаясь пьяными студентами, шатавшимися по улицам после объявления комендантского часа. С приходом дня я пряталась на городской свалке юга Парижа рядом с Гобелен, в яме, полной нечистот, глубоко уходившей в землю. Там, в тиши безветренной ночи можно было услышать далекое журчание погребенного Бьевра, который на протяжении веков застраивался улицами и домами. В самом сердце свалки я собирала детали, необходимые для осуществления мести: монеты, выкраденные у жертв, медь, вырванную из водостоков зданий, стеклянные бутылки из плохо закрытых таверн. Затем я отправилась в «Неизлечимые», чтобы освободить Пьеро и всех, заключенных в психушку. Тех, кто не отверг меня, как прокаженную, а напротив, полюбил ту, кто заботился о них. Их не остановил ледяной холод моей кожи. Они последовали за мной на свалку Гобелен, где под моим руководством и с помощью собранного материала без передышки готовили электрические фонарики. Пока они трудились, я изучала гримуары[62], выкраденные из библиотеки хосписа, чтобы узнать как можно больше об упырях перед тем, как отправиться в недра земли.

И снова лицо Дамы оживилось, когда она погрузилась в воспоминания.

– Используя старые карты, вынесенные из стен Неизлечимых, я определила течение реки Бьевр. Инстинкт подсказывал, что там – идеальное место для моего Двора. Оставалось только найти подходящую точку. От водосточной воронки Гобеленов мы достигли черных вод. Вооружившись электрическими фонариками, спустились по бурному потоку реки. Половина команды погибла в пути, убитая упырями, ведь тогда электрические фонарики не отличались мощностью, как сейчас. И все же многие смельчаки выжили и добрались сюда, в эту огромную пещеру, где мы основали колонию.

Дама обвела золотистым взглядом сотни собравшихся. В самом начале здесь была лишь маленькая горстка людей. Я догадалась, что Марсьяль, не отрывавший от госпожи преданного взгляда, был одним из первопроходцев.

– Раньше на этом месте тухло болото под открытым небом, – продолжала рассказ повелительница. – Прежде чем впасть в Сену, Бьевр орошал Сад растений Короля. С тех пор как в Париже начали возводить земляные насыпи, Сад орошался руками человека. Парижане забыли о существовании этой погребенной под землей долины, а мы открыли ее заново! За прошедшие месяцы колония выросла. Благодаря видениям Пьеро мы научились укрощать реку. Она протекает под землей, поэтому никогда не замерзает. Наоборот, бурлит в любое время года. Мы установили турбины, чтобы получать электричество. По медным проводам, покрытым вощеной тканью, оно подается в ампулы.

Женщина кивнула на водяные колеса с лопастями, которые я приняла за мельницы. Длинные провода, свисавшие с деревянных столбов, поднимались от русла реки к цепочкам ампул, прикрепленным к скалистым стенам.

– Освещая долину электричеством, мы постепенно отбирали все бо́льшую территорию у Тьмы и ночной мерзости. Тогда же опробовали свои первые экспедиции на поверхности. Речь шла не о том, чтобы выпустить армию упырей, нет. Мы довольствовались тем, что по ночам пробирались в хлебные амбары и кладовые торговцев, крали теплую одежду и еду. Мы нанимали обездоленных повзрослевших сирот, которых не брали приемные семья. Похищали умелых ремесленников, полезных для нашей экспансии: кузнецов, столяров, плотников и стеклодувов. Те, кто соглашался сотрудничать по собственному желанию, становились моими подданными. Что же до всех остальных… Они оказались в моих клыках, потому что я тоже должна питаться.

Я дрожала в фланелевом платье, наблюдая за застывшим лицом Дамы. В сырой пещере, где журчала вода, повелительница напоминала сирену, заманивающую смертных в глубины бездны, чтобы полакомиться ими. Ветерок играл ее длинными каштановыми кудрями, похожими на янтарные водоросли, танцующие вокруг опалового лба.

– Прошло полтора года, как появился Двор. Мы оснастили его чудодейственным оружием. И я почувствовала: пришло время заявить о своих правах. У меня появился план мести Нетленному: отнять столицу его империи. Я взяла себе имя Экаты, богини оккультной луны земных глубин, хозяйки упырей и кошмаров. С помощью прожекторов я научилась управлять нападениями упырей. Те первые набеги позволили удовлетворить растущие потребности колонии в пище, одежде и заключенных. Нам нужна живая сила для выработки бо́льшего количества электроэнергии. Одной реки Бьевр уже недостаточно.

Она указала на другой берег реки, противоположный тому, где находились позорные столбы.

Над жилищами троглодитов я различила прикованные к колесам фигурки, ходившие по кругу. Машины приводились в движение не потоками воды, а живыми рабами, напоминавшими галерных… Гипотеза Л’Эский неверна. Двор Чудес не принимал всех незаконных, как он предположил. Те тысячи парижан, что исчезли в последние месяцы, не закончили жизнь в клыках, страдающих от жажды вампиров. Они платили не кровью, а по́том, чтобы произвести таинственное электричество ради безумных амбиций Дамы.

Я содрогнулась, вспоминая сына бедной матушки Мао с горы Парнас, который, без сомнений, был прикован к одному из этих колес, вместе со своей женой и, возможно, даже ребенком…

– Самых достойных в скором времени освобождают. Они становятся частью моего Двора, – пояснила Дама, заметив мое замешательство. – Конечно, если докажут свою преданность мне.

– Но мертвые, брошенные упырями после набега, не имеют права на второй шанс, – напомнила я ей, чувствуя, как сжимается горло.

– В каждой войне есть свои жертвы.

– Невинные жертвы?

– Невинных не бывает! Я говорила тебе. Кроканы – восставшая деревенщина из крестьян, и все так называемые люди с благими намерениями на самом деле не имеют никакого сострадания к тем, кто ниже их. Хуже того: бедные чувствуют себя богатыми, зная, что есть еще более обездоленные. Слабые думают, что они сильные, демонстрируя презрение к последним из последних.

Этот безысходный взгляд на человеческую природу тяготил меня. Хотелось возразить Даме. Сказать, что она ошибается. Хотелось поведать о том, как мой отец заботился о пациентах, в том числе о тех, кто не мог заплатить. О том, как Бастьян предложил свой талант писателя неграмотным крестьянам с Крысиного Холма. Наконец, хотелось признаться, что в самых бедных, покрытых соломой хижинах всегда найдется место у костра для заблудшего путника, несмотря на закон о невыезде или комендантский час.

Но я молчала.

Молчала о своем крестьянском прошлом, о дворянах, которым судьба народа небезразлична, таких как Монфокон и Наоко.

Я была не готова объявить свое настоящее имя бессмертной, которая считала, что человечество уже проиграло. Чтобы задеть человечные струны Дамы, нужно вызвать в памяти ее прошлое, а не мое.

– Сестра Вермильона, – прошептала я. – Она – жертвует всем ради ближнего.

Впервые с начала нашего разговора Дама отвела глаза. Неужели я прикоснулась к заветному и она не хотела, чтобы взгляд ее выдал?

– Знаю, в Неизлечимых она была близка вам. Вермильона все еще помнит юную сестру милосердия, которой вы были в ту пору. Девушку, которая отдавала себя без остатка ради больных. Несмотря на солидный возраст, монахиня продолжает помогать больным и умирающим. Сестра Вермильона – доказательство того, что человечество не безнадежно.

– Сестра Вермильона наивна, – процедила Дама сквозь зубы. – Я тоже была такой. Но трансмутация открыла мне глаза. Возродившись во Тьме, я увидела, каков мир на самом деле. Им правит эгоизм. Вампиры и смертные, дворяне и простолюдины: все повинны. И все должны искупить вину. Единственное возможное искупление придет насильно, если мы установим здесь, на Земле, царство парий, королевство отверженных!

Дама раскинула руки, выпустив длинные рукава полночно-синего платья, как будто хотела поглотить весь мир. Рога ее диадемы больше, чем когда-либо, стали похожи на рога демона. Демона мести.

– Да воскреснет ужасная богиня Эката! Когда меня коронуют, парижанам придется преклониться перед теми, на кого еще вчера смотрели свысока. Они должны преклониться передо Мной. Непокорных казнят. Ведь судьба избрала меня правительницей этого могучего королевства и послала мне Пьеро, чтобы он стал моим пророком – чудотворцем.

Хилый ребенок, не обронивший за все время ни слова, молчал. Ускользавший взгляд не дал мне возможности понять его. Неужели он тоже верил, что его судьба – помочь тирании? Зеркальное отражение которой осуществлялось Королем Тьмы? Ибо в этом и заключалась суть его правления.

Дама Чудес не мечтала о свободе, братстве и прогрессе для всех. О том, с чем ассоциировалась в моем сердце народная Фронда.

В речах повелительницы не было ни слова о равенстве. Она хотела создать новую аристократию «несчастных». Ею двигала неутолимая жажда мести, обернутая в мишуру политических амбиций, но глубоко внутри ненависть поглотила все.

Я отвела взгляд от лица Дамы, не в силах больше видеть печать фанатичной непримиримости.

Мой взгляд упал на ее бледное запястье, где блестел браслет из прозрачного металла. Белого золота или платины? С выгравированной одной-единственной буквой: «Э».

Первая буква имени «Эката».

Или…

– …«Эленаис», – беззвучно произнесла я.

И тут же выкрикнула:

– «Э»… Это «Эленаис»!

23. Сестры

ВЫКРИКНУТОЕ ИМЯ «ЭЛЕНАИС» ЭХОМ ПРОНЕСЛОСЬ под сводами и повисло в тишине.

– Отпустите ее! – внезапно приказала Дама своим людям.

Они медлили. Одного взгляда госпожи хватило, чтобы слуги подчинились. Мои запястья отпустили, но Дама Чудес их тут же схватила и потащила меня прочь от прожектора. Достаточно далеко, чтобы собравшиеся зрители не могли нас слышать. Пьеро стоял в нескольких метрах позади, молча наблюдая за нами сквозь пряди волос.

– Вы назвали имя моей сестры. Почему? Из-за того, что знали ее, когда были оруженосцем? Надеетесь меня умилостивить?

С самого начала нашего долгого разговора Дама горела желанием поговорить о сестре. По ее аллюзиям я поняла, что она в курсе всех событий на поверхности Земли.

Как только повелительница услышала, что я оруженосец, она догадалась, что я знакома с Эленаис. Но воздерживалась от того, чтобы спросить меня об этом… До сих пор.

Я ответила вопросом на ее вопрос:

– На браслете, который вы носите, выгравированы ее инициалы, это так?

Рука Дамы задрожала.

– Это лишь незначительное напоминание о прошлом, которое ушло навсегда. Не знаю, зачем храню эту безделушку. Я же говорила: Амаранта и Ифигения мертвы. Я – больше никто для Эленаис, а она – никто для меня.

Эмоциональные вибрации в голосе не могли скрыть мнимую холодность слов… Точно так же, как и голос Эленаис, когда девушка поведала мне, что воспоминания об Ифигении для нее мертвы и похоронены.

И вдруг меня осенило: я ошиблась в значении платинового браслета, который та носила на запястье. Браслета, так похожего на браслет ее старшей сестры! Знак «I», который я интерпретировала как гордую цифру ОДИН, не являлся римской цифрой.

Это буква.

Первая буква имени

Iphigénie – Ифигения!

– Вы ошибаетесь, мадам, – задыхаясь, сказала я. – Эленаис вас не забыла. Она носит такой же браслет, с выгравированными вашими инициалами.

На этот раз сомнений не было: рука Дамы ослабла. И даже отпустила мое запястье, чтобы прикоснуться к своему браслету, как к амулету.

А что, если Эленаис служила тем последним островком в душе, где еще оставалась человечность Дамы?

От этой мысли мой пульс участился. Вдали от толпы придворных, вдали от своего еретического электричества Эката, как мне показалось, снова стала Ифигенией. Я едва слышала вращение лопастных колес, которое ни на минуту не прекращалось.

– Однажды утром в мае двести девяносто третьего года, шесть лет назад, мы выгравировали эти браслеты вместе. То был мой последний день в Бос перед отъездом в Версаль. Отец нашел для меня место компаньонки у маркизы Вовалонской. Он хотел, чтобы я завоевала успех при Дворе и стала первой из Плюминьи, которую Факультет наградит трансмутацией. Я так и не решилась признаться ему, что вампиры приводили меня в ужас…

Наблюдая за волнением повелительницы, сердце мое сжалось. Вопреки утверждению Стерлинга не все дворяне стремились к трансмутации. Ифигения де Плюминьи тому яркий пример. Жестокая судьба, на которую Маркантонио обрек юную девушку, трогала до слез.

– Мне было страшно покидать поместье отца, но я ничем не выдала своих чувств перед Эленаис, чтобы не пугать ее. Ей тогда было всего двенадцать. Я знала, что однажды придет и ее время отправиться ко Двору. Я поклялась ей, что буду рядом. Мы обменялись браслетами, ожидая новой встречи.

Дама погладила пальцем выгравированную в платине букву «Э».

– Я знаю, сестра скучает по вам. Я поняла это. А еще почувствовала яд, который ваш отец Анакреон распространял в своих ежедневных письмах к ней с угрозами и требованиями.

С выражением лица Дамы происходили странные метаморфозы. Оно стремительно менялось на моих глазах. Изящный изгиб бровей задрожал, нежный рот приоткрылся, золото глаз растаяло.

– Похоже, этот яд подействовал на нее, поскольку она одержала победу там, где я потерпела фиаско. Состояние, вложенное моим отцом в алхимическую операцию Эленаис, не было напрасным: ее красота сияет при Дворе, в то время как моя оказалась погребенной под вуалью.

Я не могла поверить ушам. Красота Эленаис – дело рук алхимиков? Так вот почему младшая сестра так похожа на старшую: их отец-монстр смоделировал одну по подобию другой, как восковые фигурки. Как кукол. Он хотел сделать из них своих марионеток, снаружи и изнутри, как умственно, так и физически!

– Вы можете спасти Эленаис от отца, – пробормотала я. – Спасти ее от нее самой.

– Эленаис – оруженосец Короля, – глухо возразила Дама. – А поэтому – мой смертельный враг. Мой соперник.

Я схватила ее руку, холодную как мрамор.

– Не говорите так! Соперничество – это образ мыслей вашего отца, Анакреона, а не доброй Ифигении! Вы способны разорвать порочный круг! У вас есть сила!

Кровь громко стучала в висках. Сияние ампул на стенах преломилось в моих глазах. Голова закружилась. Настал момент рискнуть, чтобы броситься в омут с головой и открыться Ифигении. Я должна нащупать потаенные струны ее души.

– Откажитесь от конфронтации с Королем Тьмы. Она не принесет ничего, кроме потоков крови для парижан и ваших людей. – Голос мой дрожал. – Уезжайте из столицы вместе с вашими придворными, Пьеро и ампулами. Вы можете собрать Двор в любом другом месте: в Англии или в других широтах, где полно рек. Где есть возможность получать драгоценное электричество без использования труда рабов. Создайте королевство, где у всех без исключения будет шанс жить свободно и счастливо. Магия электричества одарила вас этой властью!

Я улыбалась, нырнув с головой в золотистые глаза Дамы.

– Эленаис присоединится к новому Двору, я уверена в этом. Она предпочтет вас отцу и Королю. Она выберет свободу.

– Ваши слова не похожи на речь придворной или оруженосца Нетленного, пусть и лишенного своего положения. Я слышу в них…

– …фрондера! Да, так и есть. И именно им вы можете стать тоже. Самым могущественным из всех, способным изменить мир!

– Изменить мир… – мечтательно повторила она. – Так вот ваш таинственный план.

– Я могла бы помочь вам, – заверила я ее с надеждой в сердце. – Представить вам союзников. Сопровождать в пути. Это было бы честью для меня.

Дама замолчала, как бы раздумывая. Длинные каштановые волосы развевались вокруг ее фигуры, как золотое море на закате.

– Ты убедила меня, – мягко произнесла она, переходом на «ты» причисляя меня к своим людям. – Ты достойна моего доверия. Я принимаю тебя среди нас.

Я вздохнула с облегчением. Нет, с радостью!

– Спасибо! Вы не пожалеете! Орфео тоже найдется место рядом с вами.

– Орфео?

Я показала на своего молчаливого друга, все еще прикованного к позорному столбу перед «Пастью Пожирания»:

– Он принадлежит к лагерю фрондеров, как и я. И он тоже был отвергнут всеми, как и вы. Но сердце его осталось добрым и чистым. Уверяю вас. Вы можете освободить его без страха.

– Хорошо! Ты сама его развяжешь, Диана: ты теперь при моем Дворе.

Не теряя ни секунды, я поспешила к «Пасти Пожирания». Дама последовала за мной. А за ней незаметный как тень Пьеро.

Я бросилась к Орфео под изумленными взглядами Инкарнаты и Стерлинга.

– Мы пришли освободить тебя, – объявила я Орфео.

Он хотел поблагодарить, но не мог.

– Береги силы. Через мгновение я обниму тебя, и это будет лучше всех слов!

Рядом со мной Дама велела Марсьялу передать ключи от цепей. Сердце мое ликовало. Под ярким лучом прожектора я наблюдала за ее длинными, тонкими пальцами. Повелительница извлекла нужный ключ из связки.

Она вступит в Фронду! А вместе с ней – сила, которую сам Монфокон никогда не осмелился бы себе представить! Мне не терпелось увидеть лицо Главного Конюшего, когда я сообщу ему эту новость. Какая ирония судьбы! Та, кого я должна была уничтожить, станет нашим самым ценным союзником!

Дама протянула мне ключ. Я взяла его, успев прошептать новой союзнице:

– Лорд Рейндаст не в курсе, что я член Фронды. Я бы предпочла скрыть сей факт от него. Ему необязательно знать это, чтобы организовать наш переезд в Англию.

– Об этом не может быть и речи, – мягко ответила Дама.

– Вы предпочитаете искать убежище в другом месте? Тогда, покинув долину Бьевра, мы сможем отпустить лорда.

– Его освобождение также невозможно.

Я подняла глаза на Даму. Ее лицо, выделяясь на фоне контражура прожектора, вновь холодно застыло. Непоколебимо, как золотая маска Нетленного.

– Вы хотите сделать Рейндаста одним из своих подданных?

– При нашем Дворе есть место только для одного бессмертного: для Нас самих, – высокомерно ответила Дама, вернувшись к королевскому «Мы».

Она стояла близко ко мне и в то же время была пугающе далека, будто свет прожектора за спиной перенес ее в другое измерение.

– Мы никогда не покинем долину Бьевра. Мы никогда не покинем Париж. Нетленный сделает это. А ты, Диана де Гастефриш, поможешь нам.

Меня будто облили ушатом холодной воды. Я забылась в собственном энтузиазме, в собственной гордыне, вообразив, что способна превратить ту, что ответственна за тысячи смертей, во всеобщую спасительницу.

Несколькими словами я надеялась уничтожить Экату и воскресить Ифигению. Возомнила, что легко избавлю ее от всепоглощающей жажды мести, которую мне самой было так трудно преодолеть.

– Конец тирана близок! Он знает это! – выкрикнула Дама с мстительным оскалом на лице. – Мы вытянем наши руки далеко за пределы долины. Собрав нитрат кальция с влажных стен пещеры, Мы изготовили тот самый порох, который сжег виселицу дотла. Не нужно было даже платить уцелевшему участнику заговора Ля Ронсьера за то, чтобы он прикрепил Наше письмо на дверь склепа Нетленного.

– Уцелевшему в заговоре? – растерянно пролепетала я, раздавленная лавиной мести Дамы. – Сеньору… Сеньору Серпан?

– Он не знает, кто Мы. Мы не знаем, кто он! Но какая разница! Людовик окружен врагами, и это главное!

Дама повернулась лицом ко Двору, чтобы все могли ее хорошо слышать.

– Завтра в Ночь Тьмы на Париж обрушится хаос!

– Завтра! – раздался громкий и воинственный хор придворных.

Повелительница взяла мою руку, в которой я все еще сжимала ключ от кандалов Орфея, и высоко подняла ее:

– Сегодня Мы приветствуем нового члена среди нас: Диана де Гастефриш, бывший оруженосец Короля Тьмы, ныне оруженосец Королевы Чудес!

Ответное скандирование толпы прозвучало яростнее, разорвавшись в моей голове, словно звуки набата.

Ослеплявший свет прожектора мешал разглядеть сотни ревущих ртов. Единственное, что я могла разобрать, это губы Пьеро, стоявшего рядом со мной за спиной Дамы. Его губы оставались плотно сомкнутыми.

– Я думала, вы хотите изменить мир! – выкрикнула я.

– Да, ты Нас в этом убедила, – ответила Дама. – Но Мы сделаем это по-своему и без чьей-либо помощи. Сначала Париж, потом Франция, а затем вся Европа! Миллионы невольников будут поставлены за водяные колеса. Мы получим безграничное электричество для нашего Королевства Света!

Гирлянды ампул плясали в ритме воинственных криков придворных. Мои колени подогнулись. Королевство Света?

Свет, о котором говорила Дама, не имел ничего общего со светом, о котором мечтала я, чтобы прогнать Тьму и осветить надеждой будущее. Нет: ее деспотичный светоч создан для ослепления и порабощения!

– Но… Эленаис, – пробормотала я.

– Наша сестра выберет свой лагерь, когда придет время.

С этими словами она достала из лифа своего платья кинжал с роговым эфесом и вложила в мою свободную руку.

– Клинок сделан из смертоносного серебра, – объявила она. – Возьми его, чтобы обезглавить англичанина. Первый приказ, который Мы отдаем Нашей новой придворной. Первое свидетельство верности, которое Мы требуем от Нашего нового оруженосца. Не разочаруй Нас, Диана, ибо Наши люди могли бы давно одним ударом меча укротить твоего Орфео.

Я видела, как Марсьяль встал рядом с позорным столбом моего друга, в нескольких метрах от меня. Он поднял тяжелый меч на несколько дюймов выше шеи отшельника, зажатого в деревянных тисках. Другие придворные с оружием в руках встали по обе стороны от своей госпожи, угрожающе буравя меня глазами.

– Мадам… – взмолилась я.

– Голова вампира! – настойчиво повторила она, подтолкнув меня к столбу Стерлинга.

Я опустила глаза на беззащитный, залитый светом затылок Рейндаста. Не нужен кол, чтобы обездвижить вампира – столб прекрасно справлялся с этой задачей. Склонившись, я могла различить гребень его черных волос, изгиб бровей, выступающие скулы.

Вампир не поднял лица. Не умолял, не причитал, как преподобная. Он молчал, мужественно ожидая смерти.

– Голова! Эката требует! – прорычала Дама.

Кинжал задрожал в моей руке. Почему я колеблюсь? Ведь от этого зависит жизнь Орфео и моя собственная. Что значит для меня Стерлинг? Ничего!

Я не задумываясь, решительно отсекла голову Тристана, которого любила, потому что того требовал долг. Так почему так трудно сделать то же самое с кровопийцей?

«Потому что Стерлинг – гуманен, а Тристан – нет. Вот почему», – прошептал внутренний голос.

– Скажи… скажи что-нибудь, – пролепетала я.

Вместо мольбы лорд изрек афоризм:

– Объятия смерти подобны укусу любовника. Они тебя ранят, но ты их желаешь.

– Опять твои проклятые стихи… – пробормотала я, чувствуя, как сжимается горло. – И, конечно, ты нашел строчки, чтобы напомнить об укусе…

– Не так уж и плохо для последнего слова вампира, правда?

Я опустила кинжал на его шею. Лезвие смертоносного серебра настолько острое, что с легкостью, без каких-либо видимых усилий с моей стороны ранило шею Рейндаста. Тонкие струйки темной крови потекли по его бледной коже вместе со слезами из моих глаз.

– Вперед, Диана! – нетерпеливо подбодрила Дама за моей спиной.

Внезапно меня охватило безумное желание повернуться и вонзить кинжал ей в горло. Но повелительницу окружали вооруженные слуги. Даже ранить ее мне не удастся, не говоря о том, чтобы убить.

Поступив так, я обреку Орфео на верную смерть, не оставив шанса на спасение для себя и Стерлинга.

Если только…

Кольцо с ониксом…

Какой эффект произведет в этом ярко освещенном месте?..

Пока я терзалась сомнениями, сзади раздался крик:

– Смотрите! Турбины! Они… они перестали вращаться!

24. Потоп

Я ОЦЕПЕНЕЛА, ОСОЗНАВ, что действительно больше не слышала стука водяных колес, который бесперебойно сопровождал меня с тех пор, как я вошла в запретную долину.

Я оглянулась через плечо. Слабый свет прожектора уже не ослеплял. Мерцая, он терял яркость на глазах, так что силуэты придворных, собравшихся позади, стали отчетливее.

– Что происходит? – прорычала Дама, мгновенно потеряв ко мне интерес.

Но тускнел не только свет прожектора: по всей долине гасли цепи световых ампул. Лопасти колес замерли. Они больше не посылали таинственное электричество по покрытым вощеной тканью проводам, питавшим свет Двора Чудес. Течение реки Бьевр замедлилось, или, точнее, река перестала течь. Вода по-прежнему поступала вверх по течению, но не спускалась в низовье. Наоборот, скапливалась в долине и постепенно покрывала берега.

Раздался крик:

– Дамба! Кто-то построил дамбу на реке Бьевр!

– Невозможно! – возразила Дама. – Река скрыта под землей на всем протяжении!

– За исключением устья, мадам. Места, где она впадает в Сену… – заметил Марсьяль, все еще стоявший с занесенной над шеей Орфео шпагой.

Придворные, которые еще несколько минут назад демонстрировали воинственный пыл, в полумраке обменялись обеспокоенными взглядами. Их красноречивая госпожа не находила подходящих слов, чтобы успокоить своих слуг.

– Король! – выкрикнула я. – Я предупреждала. Кровная связь помогла ему найти меня. Он знает, что я здесь, под землей, в долине реки Бьевр. Нетленный не рискнет спуститься в недра со своими солдатами. Но это ему не нужно: он воспользуется водой, чтобы противостоять вам.

Губы Дамы задрожали:

– Когда он успел построить дамбу?..

– Вы держали меня и других пленников у позорного столба несколько часов. У Нетленного огромная армия из тысячи солдат. Сегодня они вполне могли взять на себя роль землекопов.

Острием кинжала из смертоносного серебра я указала на реку, которая продолжала наполняться: вода уже дошла до окон пещер троглодитов.

– Долину скоро затопит.

Не успела я произнести пророческие слова, как прожектор, освещавший позорные столбы, погас. Послышался треск световых ампул. С каждой секундой он нарастал. Сильнее. Громче. Лампы зловеще замигали, предвещая беду. Агония сотен умирающих звезд смешалась с ревом обезумевших вод. Там, наверху, у свода пещеры, рабы, прикованные к колесам, замерли, завороженные зрелищем приближающегося катаклизма.

Только сейчас, будто внезапно оценив ситуацию, Дама повернулась к своим подданным:

– Не стойте истуканами! Электрики, соединяйте главную цепь освещения к ручным турбинам! Надсмотрщики, доставайте кнуты, чтобы вернуть каторжников к работе! Торопитесь! Чего вы ждете?

– Ручные турбины не смогут компенсировать речные… – заикаясь, пробубнил Марсьяль. – Наверное, нам лучше бежать.

– Ты посмел усомниться в своей Королеве? Никто не тронется с места!

Силуэт Дамы угрожающе чернел на фоне контражура. Несколько бледных световых ампул освещали ее полумесяц. Одноглазый энергично затряс головой, стряхнув сомнения вместе с инстинктом выживания, чтобы вновь душой и телом стать преданным своей госпоже.

– Слушаюсь, мадам!

– И привяжи оруженосца к столбу. Она не доказала своей верности Нам.

– Нет, вы не может! – завопила я, сжимая кинжал в кулаке.

Быстро, как вспышка молнии, повелительница упырей схватила меня прежде, чем я успела решить, куда ее ударить. Очевидно, тьмагна наделила ее той же вампирической силой, что и сестру Эленаис: сверхчеловеческой быстротой. Я выронила кинжал. Дама пинком отбросила его подальше, злобно прошипев:

– Мы разберемся с тобой позже.

Повелительница отвернулась. Длинные полы ее муарового платья развевались, громко хлопая в воздухе. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как колотится сердце. В угасающем свете ампул Дама в сопровождении подданных спустилась в долину и вскоре превратилась в тень.

Марсьяль грубо толкнул меня к столбу.

– Наклони голову.

Он – единственный из придворных, кто остался рядом с пленниками. Остальные слуги помчались вниз по склону к турбинам.

– Твоя догадка верна, долину затопит, – пробубнила я одноглазому. – У тебя еще есть время для побега. Ты можешь… Ах!

От первого удара в живот у меня перехватило дыхание. Второй согнул пополам. Голова с болью обрушилась на доски деревянных тисков. Пластины с щелчком сомкнулись на шее. Слезы заволокли глаза.

Раздалось позвякивание ключей в руках моего палача. Справа послышалось улюлюканье. Кричал Стерлинг. Я повернула голову прежде, чем поняла, что происходит. Услышала шуршанье крыльев над головой, а после вопль Марсьяля:

– Мой глаз!

Связка ключей с грохотом упала на землю.

Это мой шанс!

Я резко выпрямилась, отодвинув тяжелую доску, которую не успел запереть слуга. Марсьяль боролся с серой птицей, чьи когти вцепились в его волосы, а клюв пытался выколоть единственный глаз. Это была маленькая лесная сова.

Я бросилась подбирать с земли ключи и кинжал из смертоносного серебра. Задыхаясь, бросила взгляд на одноглазого: ему удалось оторвать сову от лица. Длинная струйка крови текла по его лицу.

– Проклятая птаха, я был одноглазым, но ты ослепила меня! – заорал он, с силой швырнув птицу о землю.

Ослепил? Нет, неправда: у него только разорвана бровь. Сейчас он вытрет кровь тыльной стороной ладони и восстановит зрение… Не было и речи, чтобы позволить ему это сделать.

Я рванула к нему и ударила изо всех сил. Находясь на оси столба, он упал прямо в зиявшее отверстие. Я тут же захлопнула верхнюю доску, щелкнула замком, лихорадочно ища соответствующий ключ.

– Ты заплатишь жизнью! – ревел он, неуклюже сопротивляясь, пытаясь вслепую схватить меня, но я увернулась… и наконец нашла нужный ключ.

Закрыв замок, я оглянулась, всматриваясь в бурлящую и оживленную долину. Кто-нибудь заметил мой маневр?.. Никто! Паника, царившая в пещере, заглушила крики Марсьяля, а свет ампул ослаб настолько, что все вокруг погрузилось в непроглядную мглу.

Чтобы скрыться от посторонних глаз, я подбежала к черным шторам, спеша задернуть их. Только тогда бросилась освобождать Орфео.

– Оторви низ моего платья! – прокричала я ему, как только он освободился от оков.

Нефритовые глаза отшельника, где отражалась одна-единственная умирающая ампула, непонимающе уставились на меня.

– Быстрее! Нужен кляп, чтобы заткнуть одноглазого!

Орфео опустился на колени и мощными руками легко, словно бумагу, разорвал фланелевую ткань у моих икр.

– Молодец, дитя мое! Факультет должным образом вознаградит вас за спасение такой уважаемой монахини, как я! – взывала Инкарната, прикованная к соседнему столбу.

Глухая к ее речам, я подбежала к Рейндасту.

– Если я тебя развяжу, ты вцепишься мне в горло? – задыхаясь, спросила я его.

– После того, как ты пощадила меня? Нет, это выглядело бы неэлегантно.

Подняв голову, он вперил в меня флегматичный взгляд, вызвав немедленное желание наградить его звонкой оплеухой.

– Опять набор красивых фраз? Этого недостаточно! Мне нужно больше: клянись!

– Несколько часов назад ты говорила, что не веришь слову вампира, не говоря уже о шпионе.

– Я передумала, Стерлинг Рейндаст. Решайся, потому что я не собираюсь ждать сто семь лет!

Единственная лампочка на секунду погасла, погрузив нас в полную темноту, но через секунду загорелась вновь.

– Клянусь, что не пущу тебе кровь, – пообещал лорд, пронзив меня подведенными глазами.

Могла ли я верить ему? Интуиция подсказывала: должна! К тому же я обеспечена двойной защитой: кинжалом из смертоносного серебра в кармане и Орфео рядом. Я торопливо освободила лорда из тисков. Он с наслаждением выпрямился во весь рост:

– Наконец-то! Эта смирительная рубашка ýже, чем трюм корабля, на котором я пересекал Ла-Манш.

– Не радуйся так скоро! Впереди много дел. Ты помнишь, зачем мы сюда пришли?

Он серьезно кивнул:

– Чтобы уничтожить Даму…

Я подошла к шторе и приоткрыла полотнище, чтобы взглянуть на то, что творилось внизу. Свет в долине померк настолько, что я с трудом различала местность. Хаос, воцарившийся во Дворе Чудес, еще больше запутывал.

– Не могу ничего толком увидеть… Такое впечатление, что паводок уже поднялся до половины высоты долины. Но ведь это невозможно!

– Могу подтвердить, – пробормотал Стерлинг рядом со мной, прорезая острым зрением темноту. – Не верю, что Нетленный удовлетворился простым запечатыванием устья реки. Каким-то магическим заклинанием он, похоже, усилил поток, чтобы ускорить наводнение.

Сейчас же цепь световых ампул ярко зажглась. В одно мгновение долина открылась перед нами без прикрас. Бурлящая вода за несколько минут успела подняться на два метра, затопив десятки пещер троглодитов и в значительной степени затопив ставшие бесполезными водяные колеса. Придворные отчаянно боролись с потопом. Некоторые, погрузившись в ледяную воду, спасали свои пожитки.

Наверху те, кого Дама назвала электриками, лихорадочно меняли соединения висевших проводов. Берега реки выше по течению, откуда мы прибыли несколькими часами ранее, полностью затопило.

На высоте, еще недоступной воде, напротив позорных столбов, там, где находились ручные турбины… собирался темный, страшный… живой поток. Внезапный всплеск электричества на мгновение заставил эту массу, белесую и движущуюся… отступить: упыри лезли из глубин, чтобы напасть на закованных рабов! Те захлебывались в воплях, видя, как монстры столпились вокруг, готовясь сожрать их в темноте.

Ужас, бо́льший, чем кнут окаменевших от страха надсмотрщиков, заставил несчастных пленников удвоить усилия. Быстрее! Еще быстрее! Повернуть турбины, чтобы выработать свет и отогнать нечисть!

Над этой оглушительной какофонией воя, воплей, визга колес, рева воды прогремел голос Дамы. Прямая, она стояла, возвышаясь на противоположном берегу, у кромки пенящихся волн. Ее муаровое платье колыхал ветер из глубины.

– Послушайте: главный свет подключен к ручным турбинам! – объявила она толпе, успокаивая своих солдат. – Наводнение на реке замедляется. Наш Двор спасен!

Действительно, казалось, что вода замедлила движение. Уровень паводка достиг промежуточных переходов, расположенных на полпути вверх по склонам долины, которые выполняли роль дренажа, по крайней мере, временно.

Мои пальцы крепко сжали полураскрытую штору.

– Дама слишком далеко, – заметила я. – У нас нет пистолета и нет возможности ударить в нее. Мы упустили шанс.

– Еще не все потеряно, если она спасет Двор и продолжит войну с Нетленным, – ответил Стерлинг позади меня.

У нас с лордом общая цель: секрет Экаты никогда не должен попасть в руки Людовика! Во имя короны Англии, а также народной Фронды. Намерения Королевы Чудес, такие же жестокие и беспощадные, как у Короля Тьмы, оставили горький привкус. Если она займет трон Людовика, ее правление будет таким же бесчеловечным.

– Не бойся гнева Нетленного, – прошептал Стерлинг, ледяными губами касаясь моего уха. – Я отвезу тебя в Англию. Если мы выберемся отсюда, конечно.

Если выберемся… Слова вернули меня к нашему призрачному положению и к Орфео, которого я поклялась спасти.

Я посмотрела на лорда. Он, нежно запеленав в свою рубашку, прижимал к сердцу птицу, которую Марсьяль чуть не убил.

– Сова сообщила, что пролетела через «Пасть Пожирания». Туда мы и должны направиться, чтобы выйти на поверхность. Ну, или хотя бы попытаться. Электрический фонарик одноглазого у меня.

Я уже собиралась опустить штору, как чья-то рука коснулась моей. Рука Пьеро. Я не заметила, как он подошел. В суматохе он ускользнул от своей госпожи, чтобы подняться к нам по склону долины. Впервые мальчик прямо, не отводя темно-синих, пронзительных глаз, смотрел на меня. Его взгляд обладал силой, которую я от него не ожидала. Тонкие губы произнесли:

– Возьмите меня с собой, пожалуйста. Я бы хотел… Я бы хотел снова увидеть день.

– Ребенок! – воскликнул Стерлинг. – Именно в его руках секреты электричества.

Лорд подхватил мальчика. Испугавшись, тот крикнул. В ту же секунду в долине Дама вскинула глаза и опалила нас взглядом так, будто ее тоже связывали кровные узы со своим протеже. Так же тесно, как меня с Королем.

– Пленники! – прорычала она, указывая на нас пальцем. – В их руках чудотворец. Схватить их!

Сотни лиц, освещенных вновь зажженными ампулами, повернулись в нашу сторону. Дама прыгнула в воду.

Я прижалась к шторе, окаменев от увиденного: придворные мчались по склонам долины, не решаясь прыгнуть вслед за своей госпожой в темную, ледяную воду. Движение огромной толпы сотрясало стены пещеры, световые ампулы и полузатопленные столбы. Один из них зашатался… и рухнул, увлекая за собой другие, как костяшки домино. Ампулы и медные провода сорвались вниз, подняв большую волну. Раздался зловещий треск.

Вода неистово забурлила.

Погруженные в воду тела завертелись в безумной пляске, безудержнее, чем неутомимая джига. Интуитивно я догадалась, что именно алхимическая сила электричества, жестоко высвобожденная в воде, заставляла их исполнять танец смерти.

Дама танцевала тоже! Ее длинные волосы взмыли вверх как птицы. Диадема вибрировала, словно пораженная громом. Полы муарового платья развевались легко, как облако. Ампулы сверкали ярче, чем когда-либо, заливая светом широко открытые, золотистые глаза. Она была похожа на Пифию[63], только что очнувшуюся от долгого транса. Я видела искры на кончиках ее ресниц, вспышки молний, сиявшие на лбу.

От алебастровой кожи поднимался черный пар: испарялась тьмагна, означая наступление скорой Абсолютной Смерти. Рот повелительницы приоткрылся на слове, которое я не расслышала из-за расстояния, но без труда прочитала по наэлектризованным губам:

– Эленаис!

И все закончилось.

Все ампулы разом погасли.

Навсегда!

25. Пожирание

ВОПЛИ И КРИКИ СОТРЯСАЛИ СТЕНЫ ПЕЩЕРЫ.

Стенания мужчин и женщин, попавших в беспощадные руки Тьмы, разрывали барабанные перепонки. Нечеловеческое рычание, которое их сопровождало, было еще ужаснее. Там, в долине, уже ничто не сдерживало упырей.

Внезапно слабое свечение пронзило потемки: Стерлинг только что зажег единственный оставшийся у нас электрический фонарик. Его лицо выхватил дрожащий луч. Лорд все еще держал Пьеро. За ними возвышалась массивная тень Орфео.

– Быстро, нельзя терять ни минуты! – поторопил Рейндаст. – Надеюсь, свет в фонарике продержится хотя бы немного, чтобы мы успели выбраться на поверхность.

Он повернул в сторону «Пасти Пожирания». Я ее не видела, но чувствовала ледяное дыхание.

– А я? – где-то во мраке пискнула мать Инкарната.

Я придержала Стерлинга за рукав рубашки:

– Мы не можем оставить их так. Ни ее, ни Марсьяля.

Вампир направил на меня луч электрического фонарика.

– Пожалела врагов? Противоречишь образу беспощадного оруженосца.

– Несколько минут назад ты тоже воспользовался моей жалостью. Я подарила тебе второй шанс. Они, как и ты, имеют на это право. – Я тяжело сглотнула. – Мне приходилось убивать ради спасения своей шкуры, чем отнюдь не горжусь. Воспоминания об этом – словно нож в сердце. То была самооборона. Сейчас у меня есть выбор. И я ни за что не брошу беззащитных людей на верную смерть, враги они или нет. Помоги освободить их.

Я сняла со связки ключ от позорного столба Марсьяля и бросила Стерлингу, полагаясь на его острые глаза, видящие в темноте лучше моих. Выхватив из его рук электрический фонарик, я подбежала к преподобной.

– Наконец-то! – недовольно гаркнула она, высвободившись. – Меня чуть удар не схватил.

Однако тут же спохватилась, с большим трудом сдерживая гнев:

– Спасибо, моя девочка…

Не успела монахиня что-то добавить, как мимо нас пронесся Марсьяль. Все еще с кляпом во рту, он мчался вниз по темному склону к реке, к смерти. Преданный своей Королеве до конца…

– Вперед! – скомандовал Стерлинг.

Мы впятером бросились в проход. Я впереди. Следом Стерлинг с Пьеро. Орфео и Инкарната замыкали группу.

* * *

Глотка «Пасти Пожирания» была настолько узкой, что мы передвигались гуськом.

Ореол электрического фонарика тускло освещал несколько метров впереди. Его света едва хватало, чтобы разглядеть камни под ногами и не упасть.

Сильный ветер в тесном проходе развевал мои волосы и разорванный подол платья. Л’Эский в самом начале наших поисков говорил, что воздушные потоки в подземелье постоянно задувают факелы тех, кто отважился туда спуститься…

Фонарик еще светил. Надолго ли?

Я поднималась по склону так быстро, как могла. Страх болезненно сдавил грудь. Оглушительные вопли агонии исчезли. Их унес свист ветра.

Из головы не шел последний сон-видение: армия упырей преследовала меня в маленьком туннеле, который странным образом напоминал место, где мы сейчас находились…

– Хвала Тьме! – радовалась преподобная за моей спиной. – Пасть пуста! Упыри освободили нам дорогу, так как заняты пожиранием сброда.

Слова наполнили меня горечью. Возможно, подданные Двора Чудес выбрали в жизни дурной путь, но какую альтернативу оставило им общество? А те несчастные, прикованные к турбинам? Ведь никто из них не заслужил подобной участи.

Дама в своем безумии служила извращенному идеалу, искаженному отражению справедливости, в отличие от преподобной, служившей только себе. В этот момент монахиня напомнила мне мадам Терезу, циничную управляющую из «Гранд Экюри».

– Наконец-то я избавилась от дьяволицы, мучившей меня по ночам. Теперь снова смогу спать спокойно. Даже больше! За то, что помогла уничтожить Даму Чудес Факультет вознаградит меня и предложит управление престижным заведением. Возможно, Домом Инвалидов? Я устрою кабинет под куполом с великолепным видом на эспланаду…

– Придержите язык, матушка, – оборвала я, раздраженная и обеспокоенная тем, что она привлекала к нам ненужное внимание.

Преподобная лишь огрызнулась и продолжила:

– О, не волнуйтесь, дитя мое! Я ни словом не обмолвлюсь о ваших планах альянса с Англией! Буду молчать об интригах с вампиром-иностранцем и этим… э… существом, которое вы называете Орфео. И про Пьеро тоже ни слова. Вы можете делать с мальчиком все что хотите. Разрешаю вам передать его Королю, чтобы монарх по достоинству оценил чудо электрической алхимии. Ну, а я буду молчать как могила, которую сестра Амаранта не должна была покидать… Ах!

Преподобная пронзительно взвизгнула. Я резко обернулась, направив луч электрического фонарика на замыкающие ряды нашей группы. Во мраке монахиня боролась с чем-то, цепляющимся за ее рясу… Это были две длинные, белые лапы с когтями.

– Помогите! – вопила монахиня. – На помощь!

Орфей бросился к ней, но она в панике оттолкнула его:

– Не трогай меня, нечисть! Прочь!

Преподобная настолько прониклась догмами Факультета, что отвергала мерзость огульно, не в силах отличить тех, кто желал ее смерти, от тех, кто хотел спасти.

Еще три упыря присоединились к первым двум, выпрыгнув из тени к добыче. Слабая женщина не смогла одолеть их, исчезнув в темноте. От ее дикого вопля кровь стыла в жилах, а от треска ломавшихся костей тошнило.

– Быстрее, пока упыри заняты! – рявкнул Стерлинг. – Диана, освещай дорогу!

Как долго тощая плоть преподобной будет насыщать мерзоть? Я помчалась вперед быстрее ветра. Блики фонарика прыгали и слабели. Туннель постепенно сужался. Акустика пещеры отчетливо разносила урчание своры нечисти, которая расчленяла старуху, создавая жуткое впечатление, что я – часть макабрического пиршества.

Дорога в проходе внезапно раздвоилась и привела в тупик.

– Тупик! – испугалась я, задыхаясь.

– Нет, – возразил Стерлинг. – Сова залетела через Пасть. Она сообщила об этом. Сквозняк! Ты не чувствуешь? Приглядись внимательнее!

Я обвела умирающим электрическим фонариком скалу… и обнаружила лаз на одном уровне с землей. Действительно, порывы холодного воздуха шли оттуда. Отверстие было слишком мало, чтобы войти в него стоя. Значит, придется ползти. От этой перспективы, напомнившей мой кошмар, внутренности живота сжались в тугой узел.

– Сначала идите вы, – обратилась я к Стерлингу.

– А ты? – удивился он.

– Я буду отгонять упырей фонариком и поползу последней.

– Фонарик угасает!

Я схватила ледяное запястье лорда, приблизившись к нему:

– У меня есть еще один козырь, Стерлинг. Нет времени объяснять. Просто поклянись.

– Опять?

– Что оказавшись на поверхности земли, ты позволишь Орфео уйти вместе с Пьеро.

Я посветила фонариком в лицо мальчика, которого Стерлинг держал за руку. Сумасшедшая гонка откинула его черные волосы назад, открыв высокий бледный лоб и огромные глаза на худом лице.

– Орфео отведет тебя в безопасное место, Пьеро.

– То есть в руки Нетленного, чтобы открыть тому секрет электричества! – усмехнулся Стерлинг. – Ловко ты упала на лапки, баронесса! Не забыла о своем продвижении при Дворе!

– Ошибаешься! Людовик никогда не узнает ни о Пьеро, ни о его секрете. Мальчик будет вне досягаемости монарха и вице-королевы Анны. Бо́льшего тебе знать не нужно.

Я поднесла фонарик к зеленым глазам Орфео. Не нужно слов, чтобы он догадался, кого я имела в виду: его хозяина, Главного Конюшего.

По проходу раздался звук острых когтей по камню: упыри покончили с преподобной… но жаждали новую плоть!

– Обещай! – крикнула я Стерлингу. – Ведь ты хотел этого: чтобы у Франции не было преимуществ в войне. В любом случае у тебя нет выбора: Орфео легко переломит тебе шею, невзирая на то, что ты – вампир!

– Alright, then[64]. Обещаю отпустить ребенка.

Я пропустила его к проходу, с замиранием сердца прислушиваясь к топоту приближавшихся упырей.

– Иди! Не отставай от него ни на шаг! – приказала я Орфео. – Скоро я буду с вами.

Никогда еще мои слова не имели такого горького привкуса. Если мой сон – вещий, то шансы на спасение – невелики. Только Орфео незачем это знать. Несмотря на массивное тело, он легко протиснется в узкий коридор, напоминавший дымоход в «Гранд Экюри». Ничто не должно задерживать друга на пути к поверхности земли… на пути к жизни!

Как только он исчез в проходе, я встала на ноги, повернувшись лицом к упырям. Электрический фонарик еле мерцал в моих дрожавших руках: я ничего не видела дальше метра. Но слышала монстров. О да, я слышала их рядом! Угадывала по запаху гнили!

Внезапно фонарик погас. Опьяненная страхом, я отбросила его. Трясущимися пальцами нащупала оникс. Закрыв глаза, сделала последний поворот и открутила камень.

Ослепительный поток света вырвался из моей руки, заполнив пространство.

Сквозь прикрытые веки я видела пульсацию вен в глазах-шарах, разинутые пасти, слышала звериный вопль, грохот когтистых лап, в панике разбегающихся в стороны. Наконец, наступила полная тишина.

Я рванула в проход. Теперь неважно – открыты глаза или закрыты. Вокруг меня непроглядная тьма. Я извивалась ужом, поднимаясь по склону вверх. Упиралась локтями в стены, цеплялась пальцами за выступы, за которые можно было ухватиться, чтобы продвинуться вперед.

Если Стерлинг прав и ветерок на моем потном лбу действительно дул с поверхности земли, может, еще остался шанс выбраться? Может быть, выход не так уж далек?

– Стерлинг? – позвала я.

Мне ответила тишина.

Позади раздалось рычание: упыри возобновили охоту. Воспоминания о кошмаре возвратились. Более удушающие, чем прежде.

Нет! Это невозможно! Я не хочу так умирать!

Ладони соскальзывали со склизкого мха.

Каждый из моих вещих снов был предупреждением!

Ногти ломались о твердые камни.

Я всегда находила выход, и сегодня тоже найду…

– Ах!

Жуткая мозолистая лапа сомкнулась на моей лодыжке, потянув к себе. Я заорала, лягаясь и отбиваясь, но тщетно: еще одни отвратительные лапы потащили меня вниз. В моем кошмаре я хотела отвинтить шатон оникса, только не могла его найти. Теперь я поняла почему – потому что уже использовала его ранее. Застряв в узком проходе, я не могла повернуться, чтобы вынуть кинжал из смертоносного серебра.

На этот раз все действительно кончено.

Сопротивление лишь усугубит агонию.

Тело мое обмякло.

– Мама… – прошептала я, когда чьи-то мокрые губы пробежали по моим икрам, когда холодные, губчатые языки зашлепали по моим коленям.

– Бастьян…

Надеюсь, смерть будет такой же быстрой, как у моего брата, заколотого шпагой.

Почему упыри медлят? Не терзают меня когтями, клыками? Всего несколько минут назад они наслаждались костями и плотью Инкарнаты.

Гнусные монстры… решили поиграть со мной?

Словно отвечая, пещерный голос, такой глубокий, будто поднимался из самого ада, произнес:

– Кто ты?

Тот же хриплый голос…

Тот же вопрос…

Тогда, в Тампле мне показалось, что упырь говорил со мной. Значит, не показалось. Сейчас, как и тогда, облизнув мою кожу, нечисть разговаривала… и я понимала ее! Но могли ли упыри, эти безмозглые твари, услышать мои слова?

– Я – Диана де Гастефриш, оруженосец Короля Тьмы! – испуганно ответила я, – Отпустите меня, или вы навлечете на себя гнев монарха!

Моя угроза, похоже, не волновала монстров. Их лапы не выпускали моих ног.

– Гастефриш? – повторил замогильный голос. – Нет, ты не Гастефриш.

Не может быть!

Сердце барабанной дробью забилось в груди.

Откуда существо могло знать, что это фальшивое имя?

– На что похож вкус Гастефриш? – вмешался второй, грубый голос.

– Звучит как человеческое имя, – ответил третий голос, напомнив свист ледяного ветра. – Но эта добыча не имеет вкус человечины. Вы тоже почувствовали это?

От сюрреалистического разговора закружилась голова. Я бредила? Упыри впрыснули в меня яд, и он достиг моего мозга? Я не ощущала когтей, впившихся в мою плоть.

Я вспомнила слова Стерлинга о том, что моя кровь имела сложный вкус, такой же неожиданный, как мои седые волосы…

Монстр в Тампле, проведя языком по моей шее, задал тот же вопрос. Значит, во мне было что-то, что вызывало недоумение у детей Тьмы, будь то упыри или вампиры… Но что?

Глоток Короля? Нет. Чудовища не попробовали моей крови: их отговорил вкус моей кожи… Почему? Я не знала ответа.

Волки в моих лесах в Оверни нападали на овец и избегали пастухов. Дикие звери всегда настороженно относятся ко всему непривычному. Если только голод или страх не заставляет их нападать. Но когда у волка появляется вкус к человеческой плоти, он становится по-настоящему опасным.

– Вы сами сказали, что я не вкусная и даже не съедобна. Так отпустите меня!

Беспокойное шуршание встретило мои слова.

– Может, просто откусим кусочек и посмотрим, съедобна ли? – предложил хриплый голос.

– Рискованно. Может быть ядовита! – ответил свист. – Как бы не отравиться, просто прикоснувшись к ней… Фу!

Лапы тут же выпустили меня.

Воспользовавшись неожиданным везением, я поползла вперед что есть силы, сдирая кожу. Боясь остановиться и перевести дух, я вслепую двигалась навстречу ветру, который хлестал меня по лицу.

Вслепую?

Почему я не могла разглядеть неровные контуры туннеля после продолжительного времени в кромешной тьме? Узкий проход окружало полупрозрачное сияние, интенсивность которого возрастала по мере моего приближения к ней!

Там выход! Передо мной. Совсем близко.

Поверхность, открытый воздух и…

…рассвет!

26. Город Света

СО СЛЕЗАМИ НА ГЛАЗАХ Я ПРОПОЛЗЛА последние несколько метров, которые отделяли меня от рассвета.

Ближе к выходу туннель расширялся, позволив мне наконец встать во весь рост. Краски утра, преломившись в слезах, распались на разноцветную радугу.

– Утро!.. – радостно прошептала я, наслаждаясь звуками этого волшебного слова. – Чудесное…

– И мучительно обжигающее, – раздался рядом изможденный голос.

Три силуэта, прижавшись к скале, сгрудились в тени, отбрасываемой утренней зарей. Я различила мускулистую спину Орфея, вытянутый силуэт Стерлинга и тщедушную фигурку Пьеро. Их прикрывал занавес из виноградных лоз.

– Радостно видеть, как дневной свет приводит тебя в восторг, баронесса, – произнес лорд. Его серьга поблескивала в полумраке. – Меня же он поджаривает, обжигает глаза и кожу. Мне необходимо где-нибудь укрыться.

– Ты можешь вернуться в пещеру. Путь свободен от упырей… по крайней мере, пока.

Я не собиралась рассказывать ему то, что пришлось пережить в туннеле. Ни лорду, ни кому-либо еще. К тому же при дневном свете разговор с упырями вдруг показался призрачным, нереальным. Словно дурной сон.

– Речи… быть не может… чтобы вновь… вернуться в глубины, – устало возразил Стерлинг.

Его голос слабел. Каждое последующее слово давалось с большим трудом. Днем ему нужно восстановить силы. В гробу или склепе. Так поступали все вампиры.

– Я лучше… несколько мгновений… схоронюсь в саду.

Выйдя из туннеля, я огляделась. Моему взору открылся пейзаж, который лианы винограда наполовину закрывали. Мы находились в огромной оранжерее, заросшей дремавшей растительностью. Нас окружали деревья без листвы, увитые плющом, ящики с засохшими цветами, апельсиновые деревья под парником, мешки с сухими луковицами. Хотя высокая стеклянная крыша защищала этот участок от снега, мертвый сезон, как заклинание, усыпил растения.

– Мы в Саду Растений Короля, – заметила я.

– Нетронутом саду… – поправил Стерлинг. – Садовники высадили здесь все растения, которые боятся холодов… они не покинут оранжерею… до весны. А я… Я не вылезу из компостной ямы до самого вечера. – Он сладко зевнул.

Рейндаст указал на большой деревянный ящик, которого еще не коснулись лучи зарождавшегося дня.

– Поможешь мне в последний раз, Диана без Страха?

– Можешь рассчитывать на меня, Стерлинг без Будущего!

Вампир расстегнул рубашку, выпустив маленькую сову, которая тут же вспорхнула на ветку ивы. После вышел из укрытия туннеля и, приложив неимоверные силы, с трудом добрался до ящика. Я побежала за ним, чтобы закрыть крышку. Тошнотворный запах ударил в нос, когда я склонилась над контейнером, наполненным темным перегноем.

– Навоз… – вздохнул Стерлинг. Его белое лицо резко выделялось на фоне черного компоста. – Я по уши в дерьме… И это не каламбур.

– Заткнитесь, милорд.

Я сгребла навозную кучу на его слабые руки, бледную грудь, влажный лоб.

– Не покрывай сорной травы навозом… от него она станет… сильнее…

Его губы, израненные серебром, застыли, прежде чем успели закончить цитату. Я бросила последнюю горсть перегноя ему на лицо, похоронив под ним тело вампира.

Едва успела закрыть крышку ящика, как на него пролились солнечные лучи.

Я вернулась ко входу в туннель. На самом деле это был маленький искусственный грот, оживленный оранжереей, настолько заросшей лианами и корнями растений, что вход в него было невозможно разглядеть. Садовники, очевидно, не знали, что грот вел прямо в недра Парижа.

Отодвинув виноградную лозу, я увидела Пьеро и Орфео.

– Ты тоже боишься дня? – спросила я Орфео.

Отшельник печально кивнул. Его голова тихонько покачивалась от усталости. И все же он нашел в себе силы вытащить из кармана туники грифельную доску и кусочек мела, с которыми никогда не расставался.

Борясь со слабостью, он вывел несколько слов каллиграфическим почерком, изящество которого контрастировало с его большими руками:

«Не беспокойся об Орфео. Он будет спать здесь до наступления сумерек. Он вернется в Версаль, когда наступит ночь».

– Ты уверен, что найдешь тайный ход под крепостной стеной?

Он снова кивнул.

– Хорошо. Но тебе тоже нужно найти убежище на день.

– Вон там есть что-то похожее на склад для инструментов, – внезапно произнес Пьеро.

Я бросила удивленный взгляд на мальчика, крепко державшегося за отшельника. Всего лишь второй раз с тех пор, как мы с ним познакомились, я слышала его голос. Кажется, Пьеро принял Орфео за своего: две невинные души, покореженные жестокостью жизни. Один немой, другой молчун.

– Ты прав, Пьеро, – мягко ответила я. – Этот склад как раз подходящего размера. Идемте!

Орфео накинул на голову кожаный капюшон, чтобы защититься от бледного зимнего утра, и мы втроем прошли к маленькой хижине в углу оранжереи. Внутри стоял идеальный мрак, а между лопатами и граблями было достаточно места, чтобы Орфео мог свернуться калачиком. Даже запах склада, пропитавший инструменты, смешался с его собственным – сладковатый аромат мертвой листвы, собранной осенью.

Орфео устало лег, закрыл глаза и тут же уснул.

Я сняла со стены две рабочие накидки садовников: для Пьеро и для себя. А третьей накрыла плечи Орфео. Несмотря на то, что его тело, рожденное Тьмой, не было восприимчиво к холоду, я заботливо укутала его, как ребенка. Затем осторожно закрыла дверь, уверенная, что никто не потревожит сон отшельника до того, как он проснется.

– Мы должны покинуть Париж, – обратилась я к Пьеро, передавая ему накидку. – Чем дальше ты будешь от этих стен, тем лучше для тебя.

Мальчишка вытаращил на меня глаза из-под каштановых бровей:

– Дальше от этих стен?

Он попросился с нами лишь для того, чтобы увидеть день. Утренние лучи освещали его высокий лоб, ставший бледным и прозрачным после двух лет заточения под землей.

Я только могла представить, какое, должно быть, чувство освобождения он сейчас испытывал. Перспектива покинуть город, в котором он прожил всю свою коротенькую жизнь, наверное, ошеломила его.

Я положила руки на хрупкие плечи Пьеро, посмотрела прямо в глаза, которые он упрямо прятал. Мальчик был совсем невысок для своих двенадцати лет, которые я определила на глаз. Он ниже меня на целую голову.

– Тебе есть куда пойти в Париже? – ласково спросила я.

Пьеро покачал головой:

– Я знал только Неизлечимых. Провел там несколько лет, а до этого…

Его чистые голубые глаза распахнулись еще больше.

– …я помню улицу, где меня нашли.

– Ты не помнишь свою семью? Родителей? Кто дал тебе имя?

– Меня крестила мать Инкарната. Она назвала меня Пьеро[65], как того мальчика из песни, которого съели упыри. Чтобы я не забывал: без ее милосердия я бы закончил свою жизнь так же.

Жестокость преподобной обескураживала. Я вспомнила куплет той популярной песенки:

К Пьеро протрезвевшему

Придут упыри,

Сдерут с него кожу,

Сгрызут до кости.

– А потом в хосписе появилась сестра Амаранта и объяснила, что мое имя принадлежит мечтателям и чудотворцам, – продолжил он. – Она называла меня Лунный Пьеро, – мягко улыбаясь, сообщил он. – Уверяла, что я не безумный и что мои миражи – это драгоценные подарки.

При упоминании той, которую он упорно называл сестрой Амарантой, а не Экатой и тем более не Дамой Чудес, слезы заволокли глаза мальчика. Он знал ее лучшую сторону. На несколько месяцев она заменила ему мать, которую он не помнил, прежде чем жажда мести превратила женщину в его тюремщицу.

– Что ж, если у тебя нет никаких связей, надо действительно покинуть Париж, – сказала я, погладив его по щеке. – Чтобы патруль не забрал тебя и не запер вновь в каком-нибудь детском хосписе. И прежде всего чтобы не попасть в лапы Факультета. Ты понимаешь?

Он кивнул:

– А потом?

– Потом сам решишь, что делать. Захочешь продолжать использовать свои видения для блага – добро пожаловать. Могу обещать одно: что бы ты ни решил, ты абсолютно свободен. Тебя больше никогда не запрут против воли.

Этого обещания было достаточно, чтобы успокоить паренька. Он плотнее запахнул полы накидки, глубже натянул капюшон на голову. Взял мою руку и крепко сжал ее. Так же, как до этого сжимал руку Орфео.

* * *

Мы с Пьеро вышли на заснеженную набережную Сены. Без труда проскользнули через ворота закрытого на зиму Сада Растений.

Пройдя чуть дальше на восток, мы увидели огромную строительную площадку, видимо, возведенную ночью. Мулов, груженных камнями, извлеченными с соседних улиц, краны, поставленные наспех, чтобы засыпать устье Бьевра. Сотни солдат трудились на дамбе. Мы повернулись к ним спиной, пустившись в путь на запад, вдоль течения реки.

Моя цель – как можно быстрее добраться до Версальских Ворот, выходивших на дорогу, которая вела в замок и в «Гранд Экюри».

Солнце поднялось высоко, заставляя снег искриться. Мы миновали остров Кровавого Луи и остров Сите, оставив позади силуэты Про́клятого Собора и моста Менял.

С противоположного берега на нас смотрел вытянутый Лувр, где вчера вечером Король давал пышный бал.

Я не спала более суток. Мое тело устало, веки отяжелели. Пьеро шел рядом, то и дело спотыкаясь о нерасчищенные комья снега. После продолжительного заточения в подземелье он отвык от долгих прогулок. Только я не могла позволить нам замедлить шаг. Мальчик мужественно продолжал идти, держась за мою руку.

– Пора сойти с набережной и двинуться на юг через город, – объяснила я ему после того, как мы прошли сад Тюильри. – Натяни капюшон на голову.

Мы свернули на широкую улицу, где вовсю кипела жизнь. Крики торговцев и прохожих смешивались со скрежетом лопат, расчищающих снег.

В городе царило удивительно праздничное настроение, подкрепленное слухами, что Дама Чудес побеждена. Люди не знали, что принесет им завтрашний день, для них главное – выжить сегодня. Ночь Тьмы грозила обернуться страшной гекатомбой. Но теперь они спасены. В эту ночь пройдет очередное празднование тирании вампиров, как сложилось на протяжении последних трехсот лет.

Суета несла нас, увлекая и убаюкивая. Я видела золотой купол Дома Инвалидов, чувствовала доверчивую руку Пьеро в своей. Казалось, воздух наполнился какой-то теплотой не по сезону.

Действительно. Тепло. Зимнее солнце ослепляет. Даже фасады зданий смотрятся по-другому: ярче, солиднее, как будто их отмыли от многолетней грязи.

Прохожие, скинув серые лохмотья, нарядились в разноцветные одежды странных фасонов. Я узнала джинсу, которую обожала Поппи. Остальные ткани мне незнакомы.

Прически не похожи ни на одну из предложенных журналом «Меркюр Галан». На лицах нет и в помине той покорности, печать которой носят простолюдины Магны Вампирии.

За спиной раздается звон, заставляя нас с Пьеро отпрыгнуть в сторону, чтобы избежать столкновения: странная повозка мчится по улице. Она из металла и без лошадей. Движется сама по себе под действием таинственных сил.

Я озираюсь вокруг, разглядывая этот Париж, одновременно знакомый и нет. Он залит солнечными лучами. Город Света, а не Теней.

Я вижу ее, возвышающуюся над соседними крышами – прекрасную башню из железа, устремленную в сияющее небо. Она выше стены Облавы и всех зданий, которые я когда-либо видела в жизни. Ее четыре фантастические колонны, сделанные из тонких, как кружево, балок, взмывают вверх и сходятся в триумфальном шпиле.

Ошеломленная, я отпустила руку Пьеро, чтобы опереться о стену ближайшего здания.

Как только мои пальцы отпустили руку мальчика, башня из железа исчезла. Небо вновь приобрело свинцовый оттенок, а лица прохожих опустошенность. Холод стал злее, фасады мрачнее. Повозки на улицах тянули вьючные животные.

– Ты это видел? – осторожно спросила я Пьеро.

Его взгляд сквозь длинные локоны выражал такое же изумление, как и мой:

– Хочешь сказать, что… ты тоже?

Я кивнула.

Светло-голубые глаза мальчика заблестели от набежавших слез. Под впечатлением от увиденного, не зная, что делать, я прижала его к себе.

– Все хорошо, Пьеро, – прошептала я ему на ухо. – Не будем привлекать внимание прохожих.

Его переполненные эмоции вылились в придушенные рыдания:

– Первый раз… Первый раз кто-то видит то, что вижу я… О, если бы ты только знала, каково это!

Я обняла парнишку крепко, как раньше обнимала Бастьяна, когда ему снились кошмары. Пьеро такой же чувствительный, как и мой брат. Ему нужно было выговориться: я чувствовала, что он не сможет сделать ни шагу, пока не изольет свою душу. Я немного отодвинулась от паренька, нежно придерживая за плечи и ласково посмотрев на него.

– Миражи приходят ко мне неожиданно, – шептал он, – как постыдная тайна. Очаровывают и пугают одновременно. А после еще несколько дней крутятся в голове! Я думаю о них, я… я пытаюсь их анализировать. Разобрать на части. Понять их механизмы. До одержимости.

Его глаза мерцали под капюшоном.

– Может, на самом деле, в реальности – это мой собственный механизм, который я не могу понять?

Я не могла представить, как Пьеро существовал одной ногой в этом мире, а другой… в ином измерении. У меня лишь время от времени бывали короткие вспышки вещих снов. А он постоянно жил между двух реальностей, преследуемый видениями, как Око Невинных в своем затворничестве. Даже будучи свободным, он оставался пленником самого себя.

– Все будет хорошо, Пьеро. – Я улыбнулась, взяла его за руку, смутно ожидая нового погружения в другой мир.

Но ничего не произошло. Странный момент видения прошел, или, может быть, я была слишком взволнованна, чтобы снова впасть в транс.

Быстрым шагом мы направились к мрачной городской стене и остановились, когда дошли до массивных ворот досмотра.

– Пропуск? – рявкнул один из стражников, опираясь на алебарду.

– Подписано рукой Короля, – ответила я, вытаскивая ценный документ из кармана рваного платья.

Солдат, заикаясь, немедленно извинился за свою грубость. Он был слишком впечатлен фигурой в капюшоне, чтобы спросить о проверке ее личности.

Я с легкостью прошла через крепостную стену Парижа.

На этот раз я – не пленница, я свободна!

* * *

Главная дорога в Версаль была пустынной. Король, придворные и армия вернулись в замок на исходе ночи. Все, что осталось от их проезда – это глубокие колеи в земле, смешанной со снегом.

Мы с Пьеро двигались по обочине, в тени замерших тополей, стараясь стать незаметнее на подходе ко дворцу. Никто не должен видеть меня с ребенком, пока я не отведу его в безопасное место!

– Смелее, Пьеро, – подбодрила я мальчика. – Бо́льшая часть пути позади. Скоро ты согреешься, выпьешь миску горячего бульона.

Он кивнул, чуть дрожа. Его губы посинели от холода.

Вдруг мы услышали треск веток за спиной. Кто-то крался за нами, избегая главной дороги… или преследуя нас.

Я отпрыгнула назад, приготовившись вынуть кинжал из смертоносного серебра, спрятанного в кармане платья.

Фигура позади тоже замерла, примерно в тридцати метрах от нас.

* * *

Длинное, светло-бежевое пальто сливалось с белоснежным пейзажем, воскресив в памяти недавнюю картинку из Булонского леса, куда Лакримы затащили меня, а таинственная всадница пришла освободить.

– Наоко? – с замиранием сердца позвала я.

Девушка скинула капюшон, открыв высокий черный пучок и фарфоровое лицо.

– Это ты, Жа…

Она осеклась.

Я сбросила капюшоны с себя и Пьеро. Какой бы путь ни избрал этот паренек, у меня не было от него секретов.

– Это я, Наоко. Ты можешь говорить без опаски. Пьеро – мой друг.

– Крестная Мать сдержала слово. Лакрима освободила меня сразу же, как только узнала о смерти Тареллы.

В моем горле застрял ком, мешая говорить. Наоко тоже молчала. На ее тонких губах играла улыбка, глаза блестели.

И тут она рванула ко мне навстречу, а я к ней. Снег звонко хрустел под нашими ногами.

В этот момент сквозь серые облака пробился луч солнца, осветив волшебный лесной уголок. Ледяные сталактиты на ветвях деревьев превратились в хрустальные гирлянды, а снежный покров под ногами – в ковер из блесток.

– Деревянная башка! – во все горло заорала Наоко, разразившись безудержным смехом.

Между нами оставались последние метры.

Холодный воздух обжигал наши легкие, но безмерное счастье согревало сердца.

Среди покрытых инеем тополей мы задушили друг друга в объятиях!

27. Ночь Тьмы

– Я ЗАРЕЗЕРВИРУЮ МЕСТО ДЛЯ ПЬЕРО на следующем корабле, отплывающем в Америку, – объявил Главный Конюший.

Он смотрел на меня блестящими от света свечей глазами. Раймон де Монфокон не из тех людей, кто легко открывает душу. Однако сегодня в своей комнате в недрах «Гранд Экюри» он не мог скрыть волнения. Он видел нас живыми, Наоко и меня, после того как думал, что потерял навсегда. Грубиян-солдафон привязался к своей соседке так же сильно, как и ко мне.

Позже я рассказала ему о своих фантастических приключениях. На широком, скульптурном лице директора школы отразилось множество эмоций, когда он слушал о демонах и магии Двора Чудес.

Пьеро спал в комнате Наоко. Подруга дежурила у его постели. Я тоже провалилась в глубокий сон на соломенном тюфяке возле железной кровати Наоко, сморенная накопившейся усталостью. Через несколько часов проснувшись, немедленно отправилась под своды комнаты, где жил мой наставник.

– Не знаю, откуда у мальчика эти видения, но они могут изменить все. Здесь, во Франции, он в постоянной опасности. Будем надеяться, что, затопив подземную долину Бьевр, Нетленный уничтожил следы этой магии, которая имела бы ужасные последствия, попади она в его руки. Но рано радоваться: в ближайшие дни и недели следы Двора Чудес могут всплыть в нечистотах Парижа. Остатки того, что ты называешь ампулами и прожекторами. Кто знает, возможно, оставшиеся в живых монахини или обитатели Неизлечимых в курсе странных видений Пьеро? Я слышал, во время последней атаки упырей было много выживших. Одна старая сестра милосердия организовала эвакуацию через дверь, предназначенную для похорон… некая Вермильона…

– Вермильона! – воскликнула я, с облегчением узнав, что сестра «Последнего Пути» жива. – Я знаю ее: эта скромная женщина полностью посвятила себя больным и немощным.

– Возможно. Но если инквизиторы Факультета проведут расследование и обнаружат существование Пьеро, то не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить его.

Монфокон задумчиво погладил бородку. За нахмуренным лбом шла работа мысли. Последние несколько недель я сосредоточилась на миссии, которую он мне поручил, сконцентрировав все свое внимание на одной цели. Однако сам Главный Конюший управлял рычагами сложного секретного механизма на нескольких континентах, где малейшая поломка могла привести к драматическим последствиям. Это большая ответственность. Я знала: мне еще многому предстоит у него поучиться.

– Там, в Америке, Фронда сможет спрятать и защитить Пьеро. В Новом Свете нет недостатка в широких малонаселенных просторах, где надзор Магны Вампирии не так суров, как в старой Европе. Под руководством чудотворца электрической магии американские фрондеры смогут воссоздать водяные колеса Бьевра. Только реки там в десять раз шире, а значит мистической энергии будет в десять раз больше.

Как бы мне ни хотелось удержать Пьеро рядом, Монфокон прав: по ту сторону океана мальчик будет в безопасности, а его знания принесут пользу.

– Согласна с вами. Только мы должны позволить Пьеро решить самому, хочет ли он отправиться в это долгое путешествие. Я обещала, что отныне он будет свободен в выборе.

– В прошлом ты не очень-то сдерживала своих обещаний…

– Да, но так было в прошлом. Новая Жанна – человек слова.

Главный Конюший кивнул:

– Пусть будет так. Мальчик решит сам. Всего нескольких часов тебе хватило, чтобы привязаться к нему, верно?

– Да, месье. Он – сирота, как и я, и тронул сердце, напомнив моего брата Бастьяна в таком же возрасте. И потом, его видения привлекают меня. Я… я видела их мельком, когда шла с ним по улицам Парижа. Я увидела совершенно другой город… – слова застряли у меня на устах, – …другой мир.

Монфокон удивленно поднял кустистые брови:

– Другой мир, Жанна?

– Да. И не в первый раз. Я никогда не делилась с вами, думала, что мне все приснилось. В усыпальнице Короля, в ночь, когда заговор Ля Ронсьера был раскрыт, у меня тоже было видение. Я находилась в родительском доме на Крысином Холме, залитом солнечным светом. Мои родные были живы. Такие же, как прежде, и в то же время совсем другие.

На глазах навернулись слезы при всколыхнувших душу воспоминаниях. Таких реальных!

– Ты скучаешь по своей семье, и их души иногда навещают тебя. Нет ничего необычного… – предположил Монфокон голосом, удивительно ласковым для черствого солдафона. – Пойдем, Жанна. Возможно, ты права, и это был не просто сон.

Чтобы утешить, он неловко положил широкую руку на мое плечо.

– Нет, месье. Теперь я уверена: то был не сон. На старшем брате Валере была странная туника с датой, которую я прекрасно помню: 2014.

Я почувствовала, как рука Монфокона задрожала.

– Две тысячи четырнадцать, говоришь?

Он нахмурился, что-то мысленно подсчитывая.

– Тогда я не обратила внимания, – продолжила я. – Но сейчас сделала те же подсчеты, что и вы. Две тысячи четырнадцать – это сумма двести девяносто девяти и тысяча семьсот пятнадцати.

– Тысяча семьсот пятнадцатый – год трансмутации Людовика XIV в Нетленного… – медленно произнес Монфокон, – плюс двести девяносто девять лет его правления. Если бы Нетленный не начал новый отсчет от эры Тьмы, мы бы жили в… две тысячи четырнадцатом!

На несколько секунд мы замолчали, задумчиво глядя друг на друга, пытаясь понять, что это все могло означать. Огонь тихонько потрескивал в камине. Само время, казалось, остановилось.

– Вероятно, ты заглянула в параллельный мир? – наконец пробормотал Монфокон.

– Или это обещание возможного будущего за пределами Тьмы? – предположила я.

– Или это всего лишь мираж того, что могло бы быть, но никогда не случится, – мрачно заключил Главный Конюший.

Мне хотелось поведать ему о своих вещих снах – предсказаниях. О разговоре с упырями, но я не решилась. Боясь, что он откажет мне в доверии, узнав, что я понимаю язык ночной мерзости. Монфокон ненавидел нечисть и проводил свободное время, охотясь на нее. Что бы он подумал, если бы узнал, что упыри назвали меня «не человеком»? Меня страшила реакция Главного Конюшего. Но больше я боялась саму себя.

Пока я размышляла над этим, укрепленная дверь в комнату со скрипом отворилась. Аромат опавших листьев заполнил пространство. Сердце радостно подпрыгнуло:

– Орфео!

На пороге стоял Отшельник.

Время пролетело так быстро: сон в каморке Наоко, разговор с Главным Конюшим о безумных авантюрах. Ночь пришла, щелчком сменив день.

Орфео удалось проскользнуть сквозь крепостную стену и вернуться в недра школы, как он и обещал. Отшельник смущенно рассматривал кожаные тапочки, не решаясь посмотреть в глаза хозяину.

– Я только что узнал о твои ночных эскападах! – проворчал тот. – Ты заслуживаешь, чтобы тебя заковали в кандалы и научили послушанию…

Бедный Орфео смутился еще больше.

– …но по словам Жанны ты нашел тайный ход, которым пользовались неаполитанские бандиты, чтобы незаметно попасть в Париж. Эта важная информация может оказать большую помощь Фронде в ближайшие месяцы и годы. Поэтому я прощаю тебя… но только на этот раз.

Орфей наконец осмелился поднять голову.

В ту же секунду вбежала Наоко.

– Орфео! – вскрикнула она, бросаясь ему на шею.

Счастливый смех подруги наполнил воздух радостью. Широкая улыбка на селадоновом лице Орфео растопила мое сердце. Даже сам Монфокон смягчился: его суровое лицо на мгновение приобрело сентиментальное выражение доброго деда.

Тепло согревало душу здесь, в этом глухом подвале, последнем месте в мире, где я могла вообразить, что обрету второй дом.

И все же здесь я чувствовала себя хорошо. И это чистая правда! Лучше, чем когда-либо с тех пор, как потеряла родных.

Из нас вышла прекрасная команда! Раскаявшийся старый палач, юная японка с телом гибрида, нечисть, сшитая из плоти других. Я – седовласая девушка с кошмарами вещих снов… И мальчик с видениями, спавший в соседней комнате. Мы словно персонажи странной сказки, вышедшей из-под пера писателя, страдавшего бессонницей лунными ночами. И даже если сказка, то для меня – самая добрая из всех.

В недрах подземелья часы пробили восемь раз, вырвав нас из мгновений благодати.

– Празднование Ночи Тьмы вот-вот начнется, – напомнил Монфокон, вновь возвращаясь к серьезному тону. – Жанна, пора возвращаться ко Двору.

* * *

Два месяца назад я пришла в Галерею Зеркал как неизвестная воспитанница «Гранд Экюри», чтобы принять участие в борьбе за «Глоток Короля».

Сегодня 21 декабря, едва переступив порог Королевской Часовни Версаля, я услышала свое имя, перелетавшее из уст в уста. Все лица были обращены ко мне.

– Диана де Гастефриш!

– Она вернулась!

– Она больше не оруженосец, но ее сопровождает Главный Конюший…

Монфокон действительно шел рядом со мной, одетый в свой самый роскошный черный бархатный жюстокор. По этому случаю он даже пригладил козлиную бородку воском и завил кудри старого парика.

Я тоже сменила рваную фланель на одно из самых великолепных нарядов Наоко – платье из черного шелка с вышивкой. Умелыми руками она убрала мои волосы в изысканный пучок.

Я шла по центральному нефу часовни среди придворных смертных и бессмертных, заполнивших зал.

Все были в темных одеждах, соответствующих празднованию Ночи Тьмы, самой длинной в году и самой священной. Высокие темные свечи горели в железных канделябрах. В воздухе витали тяжелые ароматы ладана, мирры и более редких трав – античные секреты консервации тел фараонов, чей запах услаждал обоняние повелителей ночи.

Внушительные дорические колонны окружали архитектурное великолепие, возведенное во славу величайшего из всех вампиров, абсолютного монарха по милости Тьмы.

Он возвышался там, в первом ряду перед клиросом[66], где сиял великолепный орган, отражая сияние тысяч огней.

Король Тьмы был одет в огромную шубу из шкур черных волков. По меховому полотну десятки разбросанных мертвых глаз излучали желтоватый блеск, напоминавший золото солнечной маски Короля.

Маска повернулась ко мне, когда я шла по нефу, с каждым шагом чувствуя, как леденеет воздух. Невозможно было разобрать выражение глаз за темными щелями. Зато лица знатных и высокопоставленных придворных, окружавших монарха и пожиравших меня взглядами, были как на ладони.

Маркиз де Мелак, министр Армии, выражал что-то среднее между удивлением и горечью. Принцесса дез Урсен, министр иностранных дел, не скрывала восхищения. Пять оруженосцев тоже заняли свои места.

Эленаис первой привлекла мое внимание. Ее великолепные каштановые волосы были уложены в модную прическу а-ля Фонтанж[67] – воздушную комбинацию из локонов и кружев.

Как же она была похожа на Ифигению. Но в отличие от сестры в ее лице, созданном магией алхимической хирургии, скрывалось что-то, что еще не успело зачерстветь. Девушка невольно улыбнулась, завидев меня. Даже вздохнула украдкой с облегчением. Потому что я жива? Возможно. Ведь преследуя общую цель в Париже, мы неделю делили кров и еду, подвергались опасности, спасали друг друга. Возможно, однажды мы станем ближе, и мне удастся избавить ее от влияния деспотичного отца, как дань уважения Ифигении.

Рядом с красавицей, гордо выпрямившись, стоял Сурадж в эбеновом индийском камзоле, совпадавшем по цвету с тюрбаном. Он открыто улыбался мне, не пряча своих эмоций. Юноша прошел через муки, вынужденно лгал мне по приказу Нетленного, в то время как сердце подсказывало ему другое. Лицо его светилось от радости. И, вероятно, от облегчения, что моральные терзания наконец позади.

Справа от него Рафаэль. Ему не пришлось менять свой обычный наряд. Он всегда одет в черное, по моде испанского двора. Его вибрирующие зеленые глаза подбадривали меня. Он стоял рядом со своим тайным любовником, но не смел взглянуть на него. Сердце мое невольно сжалось.

Для Поппи правил не существовало. Вопреки этикету, темно-синими губами она прошептала за спиной Нетленного по-английски: Welcome back![68]

Ряд оруженосцев замыкал загадочный Зашари, с лицом, таким же непроницаемым, как у самого Короля.

Остановившись в двух метрах от суверена, я присела в глубоком реверансе и опустилась на ледяные плиты.

Смертельный холод, исходивший от Его Величества, пронзил меня до костей.

Одним словом владыка Магны Вампирии мог как поднять меня, так и нанести сокрушительный удар. Я достаточно хорошо его изучила, чтобы понимать: ему нравилось вершить судьбы подданных на глазах у огромной аудитории.

Его величественно-бесстрастный голос эхом пронесся под сводами часовни:

– Диана де Гастефриш! Мы приказали вам привести Даму Чудес и армию ее упырей. Вы не справились со своей миссией.

Злобный голос внезапно раздался справа от меня:

– Она не просто не справилась, Сир! Она совершила чудовищное преступление!

Все еще стоя на коленях, я украдкой бросила взгляд на первый ряд первых лиц королевства, откуда раздался крик.

Высокая дама в черном крепдешиновом платье поднялась, дрожа от ярости. Ее наряд был продиктован не только празднованием священной ночи: это был траурный наряд.

Я приподняла голову еще на несколько сантиметров, чтобы рассмотреть лицо под сетчатой вуалью. Эдме Вовалонская. Я увидела ее оскаленные от злобы клыки.

– Она убила графа де Тареллу! – Вампирша вытянула в мою сторону длинный ноготь, будто хотела проткнуть меня. – Мы не знаем как, потому что орудие убийства не найдено! О, Сир, восстановите справедливость! Прикажите распять ее!

Я думала, что маркиза достаточно подкована в подковерных играх, чтобы не устраивать скандал перед Королем.

Возможно, исчезновение жуткого любовника действительно повлияло на нее. Возможно, она увидела в нем отражение своей гнилой морали.

В любом случае время для таких заявлений выбрано ею неверно. Если и было что-то, чего Нетленный ненавидел, так это когда у него из-под носа уводили главную роль.

– Где, по-вашему, вы находитесь, маркиза? В театре комедии дель арте? Ведите себя прилично! Какого черта! Согласно показаниям, данным нам виконтом де Мортанж, Тарелла пытался пустить кровь этой молодой особе без Нашего предварительного разрешения. То была законная самооборона. Нам все равно, каким образом она избавилась от негодяя.

Собрание хранило молчание. Волна возбуждения шорохом пробежала по рядам.

Черты лица Эдме исказились:

– Мортанж?.. – пролепетала она.

Ее взгляд заметался по рядам. Я тоже повернула голову, все еще преклоняя колени перед Королем.

Александр стоял там же. Его великолепные рыжие волосы были убраны назад в катоган. Он вызывающе посмотрел на вампиршу… затем перевел полный нежности взгляд на меня.

– Я… я думала, что Гастефриш больше не играет роли для Вас, Ваше Величество… – продолжала мямлить Эдме в последней попытке завоевать прощение монарха.

– Разрешите думать Нам, ибо Наша мысль гораздо выше вашего понимания! – гневной тирадой осадил ее Король, навсегда запечатав рот маркизы.

Я вновь почувствовала на своей склоненной голове королевский взгляд, ледяной, как лучи зимнего солнца:

– Так на чем мы остановились до этой досадной интермедии? Ах да, ваш провал! Что вы имеете сказать в свое оправдание, Гастефриш?

Вопрос монарха эхом пролетел под гигантским сводом часовни. Смертные придворные затаили дыхание. Не было слышно ни шороха.

– Ничего, Ваше Величество. – Я еще ниже опустила голову. – Вы были тысячу раз правы, когда лишили меня чести носить звание королевского оруженосца. Я вернулась в Версаль и в «Гранд Экюри» только для того, чтобы сегодня вечером передать душу и тело в Ваши всемогущие руки.

Положение придворной – полностью покориться королевской воле. Или, как сравнил бы Стерлинг, это положение актрисы, которая полностью отдается во власть режиссера.

– Именно Наша рука вела вас по тому пути, что Мы задумали, – обрадовался монарх, попав в ловушку собственной гордыни, которую я для него уготовила. – Вы были тем инструментом, который привел нас ко Двору Чудес. Вы задавались вопросом, как?

– Я… я не знаю, Сир, – запинаясь, прошептала я с притворным неведением, чтобы еще сильней польстить ему.

– В вас течет глоток Нашей крови, и это, несомненно, лучшая часть вашей скромной персоны. Наверное, требования привести к Нам Даму были слишком амбициозными, ведь кроме священного глотка вы – простая смертная. Не стоит требовать слишком многого от маленькой серой мышки. Но, по крайней мере, вы выполнили свою задачу. Королевская кровь в ваших жилах позволила Нам обнаружить Двор Чудес. Мы не только загородили устье Бьевра ниже по течению, но и направили сточные воды вверх, чтобы они стекали в его подземное русло. Это владение мятежников отныне погребено под потоком нечистот. Его хозяйка потоплена, ее армия разгромлена. Это Наш абсолютный триумф! Поднимитесь, Гастефриш!

Я медленно встала, изобразив растерянную благодарность.

– Мы восстанавливаем вас в рядах оруженосцев! Здесь и сейчас, – изрек Король.

Среди собрания поднялся ропот. Я понимала раздражение одних, ожидавших увидеть надлежащую казнь, и наигранное изумление других, восхвалявших королевское великодушие.

– О, Сир! Какая честь! Это слишком! Я не заслуживаю этого! – воскликнула я.

– Только Мы можем определить достоинства наших подданных. Приказываю занять свое место для церемонии.

Сдерживая ликование, я наконец поднялась, вновь обретя звание оруженосца. Мои каблуки застучали, заполняя торжественную тишину. Я села недалеко от монарха.

Экзили прошел в хор часовни, чтобы начать праздничную церемонию. За ним последовали архиатры в траурных ритуальных одеждах с воротниками-фрезами цвета гагата.

Мощный орган заполнил часовню реквием, звуки которого заставили вибрировать темные шелка, наряды цвета ночи, роскошные волосы. Высшая знать империи обратила свои бледные ладони к барочному своду, чтобы возблагодарить Тьму.

Никто и не подозревал, что в самом сердце этого черного океана тлела искра, поклявшаяся вернуть в мир Свет.

Эпилог

ВПЕРВЫЕ ЗА ПОСЛЕДНИЕ НЕДЕЛИ я проснулась в своей просторной спальне в Версале.

Вчера, как только закончилась церемония, я отправилась на покой. Выжатая словно лимон, я тут же погрузилась в сон без видений: ни воспоминаний о прошлом, ни предчувствий будущего. Ничего, кроме глубокого, восстанавливающего сна.

Сейчас, в предрассветные часы, в замке стояла тишина. Часы у изголовья кровати под тусклым светом ночника показывали четверть восьмого утра. У меня оставалось несколько минут, чтобы подготовиться к Большому Отходу ко Сну Короля.

Я еще немного повалялась, наслаждаясь мягкостью матраса, так непохожего на грубый соломенный тюфяк из постоялого двора «Желтый Кот».

Несмотря на все испытания, я бы ничего не изменила из того, что пришлось пережить.

Глубоко вздохнув, перебрала в памяти свои надежды и страхи, воспоминания и вопросы.

В этой самой комнате месяц назад Полин пожертвовал своей жизнью. Плотник хотел восстановить справедливость в своем понимании скромного человека и отомстить за сестру Туанетту.

Вчера в Париже Ифигения де Плюминьи и ее придворные также погибли. Подданные Двора Чудес мечтали о своем собственном Страшном Суде: разрушить этот мир, чтобы на его руинах построить другой.

Я не разделяла их экстремизм борьбы, но полностью сочувствовала страданиям, которые стали его причиной. Для меня Ифигения навсегда останется мученицей, а не деспотом. Я поклялась чтить память о ней и ее маленьком народе.

Я сделаю все, чтобы построить лучший мир, к которому стремились эти мужчины и женщины, но не на руинах, а на плодородной почве.

Чувствуя в груди прилив новых жизненных сил, я встала, подошла к окну и открыла ставни. Сквозь заиндевевшее стекло темнели сады Версаля. В конце Большого Канала, погруженного в сумерки, уже проступали первые розовые краски утра, как обещание прекрасного будущего в моих двух удивительных видениях.

Мне бы очень хотелось поговорить о них с Пьеро, но сегодня он отплывает к новым берегам: мальчик согласился уехать в Америку. Надеюсь увидеть его однажды.

Я также надеюсь, что когда-нибудь пересекутся наши пути с лордом Стерлингом Рейндастом. Он показал мне мир политических игр между нациями вампиров и открыл свою мятежную душу, чем тронул меня, как никто из бессмертных. Лорд утверждал, что будущего нет. No Future. Интересно, что бы он сказал о моих видениях? Вероятно, посмеялся бы над ними с тем холодным сарказмом, который присущ только ему? Кто он: мой враг или союзник? Я не знала.

Но твердо была уверена в том, что Двор Тьмы полон злейших врагов. Эдме Вовалонская готова на все, чтобы отомстить за смерть Маркантонио. Другие убийцы скрываются в тени, как коварный лорд Серпан, который выжил после раскрытия заговора Ля Ронсьера, а позже воскресил Тристана из мертвых.

От перспективы Большого Канала я перевела взгляд к моему отражению в окне. А если мой самый опасный враг – это я сама? За моим лицом и серебристыми волосами скрывалась тайна, глубокая, темная часть моей души, о которой я не догадывалась. Почему я понимаю язык упырей? С помощью каких колдовских сил? Почему вкус моей кожи отбил у них охоту съесть мою плоть? Я вновь услышала пещерный голос упыря: Кто ты?

В памяти всплыла колода таро Ока Невинных.

Карта «Смерть», препятствия. Я встретила ее, когда умирала в лапах мерзости. Но карта «Луны», будущее, осталась загадкой. Вытягивая арканы, я была одержима Дамой Чудес и непременно хотела узнать ее в них. Поэтому не обратила внимания на слова прорицателя, объяснившего, что Луна на самом деле отражала что-то глубоко спрятанное, потаенное внутри меня. Тайну, о которой я должна расспросить саму себя…

Старец исчез из моей жизни так же таинственно, как появился. Я осталась наедине со своим будущим: с самой собой.

Я тяжело вздохнула. Мое отражение на запотевшем стекле растворилось. Достаточно самоанализа. Каким бы неопределенным ни казалось будущее, настоящее, по крайней мере, было ясным.

У меня есть семья: Монфокон, Наоко, Орфео и Пьеро. Вот-вот закончится самая длинная ночь в году. Скоро взойдет солнце. Дни снова начнут удлиняться. Каждое утро будет на несколько минут смелее предыдущего. Как и наши лилипутские победы над Тьмой.

Я отвернулась от окна – пора переодеваться в костюм оруженосца.

Ведь моя борьба только начинается!

Примечания

1

Данное описание может быть смертельно опасно. Это плод вымысла. Повторение действий героев может быть чревато летальным исходом. (Прим. ред.)

2

Фрондеры, участники Фронды. Фронда – общественное движение во Франции XVII в., направленное против абсолютизма.

3

Numerus clausus (лат.) – процентная норма, ограничение численности.

4

Строительные леса – оборудование для размещения рабочих и материалов при выполнении строительных, монтажных и других работ.

5

Гаррота – орудие казни через удушение.

6

Многие монархи в истории говорили о себе во мн. ч. – «мы» и «нас». Делалось это с целью подчеркнуть свое превосходство над всеми остальными. Кроме того, говорящий так правитель выступал не только от своего имени, но и от имени всех своих подданных.

7

Кале – французский город, который славится старинным производством кружев.

8

Архиатр – в Средние века звание главного врача города, провинции.

9

Воротник «фреза» – круглый гофрированный воротник из накрахмаленной ткани. Принадлежность мужского и женского костюма знати в Европе XVI–XVII вв.

10

Ренгравы – принадлежность мужского костюма. Юбкоподобные штаны до колен, отделанные кружевами.

11

Hécate (фр.) – древнегреческая богиня лунного света и ночной нечисти. По-французски имя произносится как «Экат». В русской версии – это богиня Геката.

12

Ренегат – отступник, изменник.

13

Макабрический – macabre (фр.) – погребальный, мрачный.

14

Селадон – светло-зеленый цвет с оттенками серого.

15

Шатон – оправа драгоценного камня.

16

Fluctuat In Sanguinis Fluminibus (лат.) – перефразированный девиз Парижа – Fluctuat Nec Mergitur (лат.) – Его бьют волны, но он не тонет.

17

Виселица Монфокон – огромная виселица, возведенная в XIII в., была главным местом казни через повешение и местом демонстрации тел казненных. До наших дней не сохранилась.

18

Греческий огонь – во времена Средневековья горючая смесь, которая не тушилась водой.

19

Пасквиль – произведение, содержащее заведомо клеветнические нападки на определенное лицо.

20

Трюандри – Truanderie (фр.) – сброд, нищие.

21

Здесь игра слов: во фр. Dame – Богоматерь, а Damne – про́клятый (прим. переводчика).

22

Миазмы – ядовитые гнилостные испарения.

23

В 1634 году в Париже был основан хоспис Неизлечимых для больных, от которых отказались врачи и близкие люди.

24

Су – денежная единица Французского королевства XIII–XVIII вв.

25

Пурпурина – от пурпурный. Насыщенный оттенок фиолетового цвета.

26

Инкарнатный – цвет сырого мяса, оттенок красного.

27

Вермильоновый – ярко-красный цвет.

28

Амаранта – цветок. Амарантовый – бордовый оттенок, красно-розовый цвет.

29

«Мон» – mont – гора (франц.).

30

Логорея – речевое возбуждение, многословие.

31

Кладбище Невинных, или Невинно Убиенных (младенцев) было одним самых старых и знаменитых кладбищ Парижа. Располагалось в квартале Ле-Аль.

32

Оссуарий – вместилище для хранения скелетированных останков.

33

Реклузуары – камеры отшельников, грешников.

34

Фенестрелла или фенестрелле – маленькое окошко в реклузуаре для подачи еды и дров.

35

Мурены – рыбы, принадлежащие к семейству угревых. Притаившись в засаде, мурены подкарауливают добычу, затем быстро выплывают и хватают ее своими острыми зубами.

36

«Меркюр Галан» – Mercure Galant – французский журнал XVII в.

37

Лиард – старинная французская монета.

38

Донжон – главная, отдельно стоящая башня в средневековом замке, поставленная в самом недоступном месте и служившая убежищем при нападении врага.

39

Холуй – человек, выслуживающийся перед высокими чинами.

40

Стикс – в греческой мифологии главная река подземного царства.

41

Иератический – торжественный, величественный.

42

Лакрима – Lacrima (лат.) – слеза.

43

Спасибо (итал.).

44

Дорогуша (итал.).

45

Какая жалость (итал.).

46

Денье – французская старинная медная монета.

47

Сука (итал.).

48

Мадрина – Madrina – Крестная мать. От ит. Падрино – Padrino – «Крестный отец» в мафии.

49

Приятного аппетита! (итал.)

50

Позумент – золотая, серебряная или мишурная (медная, оловянная) тесьма.

51

Боже мой! (англ.)

52

Кираса – латы на спину и грудь. Элемент исторического нательного защитного снаряжения.

53

Фат – пустой, любящий порисоваться человек.

54

Мать моя женщина! (итал.)

55

Девчонка (итал.).

56

Ma che – Что за… (итал.)

57

Вильгельм Телль – народный герой Швейцарии, искусный стрелок.

58

Очень хорошо (англ.).

59

Эмпирей – самая высокая часть неба, обиталище богов.

60

Молох – божество, которому приносили человеческие жертвы. В переносном смысле – ненасытная сила, требующая человеческих жертв.

61

Пария – у индийцев: человек низшего сословия, лишенный всяких прав.

62

Гримуар – средневековая книга, описывающая магические процедуры, колдовство и заклинания.

63

Пифия – жрица – прорицательница при храме Аполлона в Древней Греции.

64

Ну ладно (англ.).

65

Пьеро – Pierrot (фр.). Одно из значений с фр. яз. – простофиля, дурак.

66

Клирос – место в церкви на возвышении перед алтарем.

67

Фонтанж – модная высокая дамская прическа по имени фаворитки Людовика XIV мадемуазель де Фонтанж.

68

С возвращением! (англ.)

Content

Виктор Диксен
Двор Чудес

1. Вторжение

2. Большой отход ко сну

3. Встреча после разлуки

4. Проклятие

5. Казнь

6. Конвой

7. Хоспис Неизлечимых

8. Кладбище Невинных

9. Арканы

10. Башня

11. Кто ты?

12. Мания преследования

13. Слезы

14. Сделка

15. Договор

16. Эксгумация

17. Триумф

18. Бал

19. Ретрибуция

20. Двор Чудес

21. Суд

22. Союзница

23. Сестры

24. Потоп

25. Пожирание

26. Город Света

27. Ночь Тьмы

Эпилог

Примечания