Алекс Норич

Tень миража

I

3 ноября

Рыжей больше нет. Еще вчера она оживленно рассказывала мне что-то по телефону, а я, морщась от напора льющихся на меня эмоций, пыталась сосредоточиться на деталях текста на экране компьютера. Ей не терпелось со мной встретиться, потому что «позарез» нужно было посоветоваться. А мне позарез нужно было закончить текст договора (надо мной дамокловым мечом висел очередной дедлайн), – и мы с рыжей договорились на пятницу. Сегодня четверг, рыжую убили вчера, и я уже никогда не узнаю, что она собиралась мне рассказать. История нашей недолгой дружбы прервана, и мне предстоит вернуться в неизбежное одиночество.

* * *

11 сентября

Я стою перед шкафом и уныло веду рукой по рукавам свитеров, пиджаков и блузок, внезапно осознав однообразие своего гардероба: все вещи серые, или синие, или черные, какого-то особенно невзрачного оттенка. Редкие проблески белого ничего не меняют, потому что из всей его богатой палитры я всегда выбираю самый тусклый, самый «не белый» вариант. Все, чтобы не выделяться, чтобы не быть случайно замеченной – ни в метро, ни на улице, ни в офисе. Впрочем, носи я даже кричаще красный, избыточное внимание мне не грозит: заурядные данные сложно изменить одеждой, а к своим тридцати двум годам я уже не питаю иллюзий относительно собственной внешности. Откровенно говоря, осознание пришло ко мне намного раньше, еще в школе, лет в пятнадцать-шестнадцать, когда вокруг разворачивались яркие истории первой любви моих одноклассниц, а я делала вид, что «отношения мне не интересны». Как это типично для серых мышей, да?

Поначалу-то мне казалось, что у меня неплохие шансы: я ведь очень светлая блондинка. Но очень быстро обнаружилось, что к светлым волосам должно прилагаться кое-что еще: выразительные, а не простоватые, как у меня, черты лица, длинные ноги, узкие бедра… Да и самих волос требуется больше. Мои же собирались в чахлую косицу, которую приходилось основательно потеребить перед выходом из дома, чтобы она казалась пышнее. Позже, в универе, я, конечно же, предпринимала попытки усовершенствовать свою внешность, следуя бесчисленным рецептам из глянцевых журналов и интернета. Отрезала волосы – и оказалось, что на тонких светлых волосах стрижка смотрится так же плохо, как и школьная косица. Честно приседала по утрам и бегала вечерами, но моя фигура не желала переформатироваться. Я покупала яркие вещи, которые мне не шли, и делала макияж, который превращал меня из невзрачной простушки в простушку, молящую о том, чтобы ее заметили. В конце концов я сдалась, устав вести заранее проигранную войну за внимание мужчин, и мой гардероб наполнился одеждой, серость которой компенсировалась (для моих сегодняшних целей) соответствием офисному дресскоду. Я ведь юрист, скучный специалист по корпоративному праву – как еще мне одеваться?

Не то чтобы у меня никогда не было отношений с мужчинами. Первое высшее я получила не где-нибудь, а в Бауманке – вузе, который славится двумя вещами: невыносимо сложной программой и радикальным демографическим перекосом. В нашей группе, кроме меня, училась лишь одна девушка, и, само собой, без мужского внимания мы не оставались. В своего парня я влюбилась отчаянно. Максим был высок, красив, атлетичен и выступал за университетскую команду по баскетболу. На первом курсе он, кажется, встречался с другой девушкой, не из Бауманки. Да что там «кажется»! Конечно же, встречался, просто мне негде было ее увидеть. Я даже не смотрела в его сторону: молодой человек был абсолютно не моей лиги, с тем же успехом можно было мечтать о голливудской звезде. Однако на втором курсе Макс неожиданно обратил внимание на меня. Сначала я не поверила своему счастью, но потом, разумеется, решила, что он смог увидеть во мне то, что скрыто за немодной внешностью – личность и интеллект. А может, наивно надеялась я, ему даже нравится мой тип внешности? Мало ли худых и длинноногих? Они все друг на друга похожи, а во мне есть что-то особенное. Четыре года учебы пролетели незаметно. Год за годом я добросовестно писала ему курсовые. Как же иначе: ведь он столько времени проводил на межвузовских соревнованиях, что ему было совершенно не до них, а мне так хотелось быть полезной своему парню. Наступил выпускной курс – месяц за месяцем я не высыпалась, блуждала по общаге с синими кругами под глазами и бессмысленным взглядом смотрела на окружающий мир. Ничего удивительного: мне нужно было написать сразу два диплома, себе и Максиму, попутно объясняя ему суть его работы, чтобы он мог нормально защититься. И он защитился блестяще… и тут же меня бросил. Уже на церемонии вручения дипломов с ним рядом оказалась девушка изумительной красоты, которая наверняка и раньше присутствовала в его жизни. Разумеется, Макс меня с ней не знакомил. Контраст между нами был разительным. За последний курс я пристрастилась к сигаретам, что не помешало мне набрать восемь килограммов, при том, что я и раньше не была очень стройной. Говорят, что курение способствует худобе, но на себе я этого не заметила. Хотя, возможно, без него я набрала бы шестнадцать, кто знает? И с этим ничего нельзя было поделать, ничего: сигареты проясняли мозг и помогали думать, а еда… Если бы я не ела все время, как мышь, то не сделала бы ни одного диплома, а мне нужно было написать два. Впрочем, даже в лучшей форме у меня не было шансов конкурировать с его девушкой, поэтому круги под глазами и увесистый зад не сыграли никакой роли.

Я была наивна до идиотизма, за что и поплатилась нервным стрессом и затяжным периодом то ли депрессии, то ли апатии. В течение года после расставания с Максом у меня выпала половина волос (они потом выросли снова, но в тот момент мне казалось, что голова навсегда останется лысой), я набрала еще семь килограммов и закрыла для себя тему отношений. Но нужно было жить, на что-то и чем-то, поэтому я нашла временную работу и отправилась получать второе высшее – юридическое. Как ни странно, затея оказалась удачной: со временем стало ясно, что занудные флегматики вроде меня очень неплохо справляются с многочисленными нюансами корпоративного права.

И вот, к тридцати двум годам, я живу в полном одиночестве в съемной однокомнатной квартире на Щелковской. Хотела бы завести собаку, но в чужом жилье это невозможно. Могла бы снимать квартиру получше, но откладываю деньги на покупку собственной, а потому экономлю практически на всем. У меня нет университетских друзей, нет никаких связей с прошлым: я почти перестала приезжать в родное Пущино, только на новогодние праздники, чтобы маме не было скучно. Все, что у меня осталось из прошлой жизни – это пристрастие к сигаретам и приступы компульсивного пищевого расстройства. Мое единственное хобби – если такое занятие можно назвать хобби – просмотр журналов и картинок в интернете, посвященных дизайну интерьеров. Я мечтаю о собственной квартире, о том времени, когда буду делать ремонт по своему вкусу, с упоением выбирая оттенки краски, фактуру паркета и плитку для кухни, неторопливо обставлять ее, выискивая штучные экземпляры мебели в антикварных группах фэйсбука. Дизайн моей квартиры будет нью-йоркским. Я обожала Нью-Йорк, и поездка туда была еще одной мечтой, которую я надеялась когда-нибудь осуществить. Говорят, что это город экстравертов, но я знаю, что интровертам вроде меня он способен дать не меньше. Шумный мегаполис, где каждый занят своей жизнью, где можно быть одиноким, но не чувствовать одиночества. Город для таких, как я.

У меня нет связей с прошлым. Тем не менее, когда бывшая одноклассница Даша вдруг вспомнила о моем существовании, разыскала в фэйсбуке (где же еще?) и пригласила на пятнадцатилетие школьной параллели (у нас было два класса – физмат и гуманитарный), я согласилась, сама не зная почему. Мероприятие назначили в Москве, в одном из гламурных ресторанов на гламурных Патриарших прудах или, как по-свойски назвала их Даша – на Патриках. Это означало, что придут на нее лишь те из бывших одноклассников, кто может себе это позволить: те, которым удалось пробиться в Москве, кто сумел не постареть, не полысеть, не набрать лишних килограммов, кому есть чем похвастаться – красавицей женой, состоятельным мужем, карьерой, талантливыми детьми или усовершенствованной внешностью. А что могу предъявить я? Чем похвастаюсь? И все же я решила пойти, потому что мне вдруг стало интересно, кто из бывших одноклассников рискнет явиться и что предъявит в качестве доказательства не напрасно прожитых пятнадцати лет. И еще потому, что ни один из них не учился в Бауманке и не был свидетелем несчастной любви наивной дурочки. Преуспевшие или нет, они казались мне самой безопасной компанией. И еще потому, что я вдруг поняла: после долгих лет эмоционально отрешенного существования в режиме «работа-дом-работа» мне нужна эмоциональная встряска, стимул, пусть самый банальный, чтобы что-то изменить в жизни, хотя бы минимально. Потому что мне годами было скучно, и я внезапно это осознала.

Что можно изменить за месяц? Фундаментально – ничего, поэтому все усилия я направила на единственный доступный мне объект – собственный вес. И он поддался: после десяти лет пребывания в одном весе, значительно превышающем тот, который взыскательная современная мода считает хотя бы приемлемым, я быстро сбросила шесть килограммов. Это не было чудесным преображением, конечно, но для меня и такой результат был немыслим еще пару месяцев назад. Удивительно, как может мотивировать желание не ударить в грязь лицом перед бывшими одноклассниками, до которых годами не было никакого дела.

И вот я стою перед открытым шкафом, без энтузиазма разглядывая свою нескладную одежду, которая, к тому же, стала мне чуть-чуть великовата. Да ну к черту! Я выуживаю из ящика единственные джинсы, темно-синие, плотные, довольно свободные (джинсы мне не идут, и я их практически не ношу, но эти почему-то смотрятся довольно прилично) и винного цвета футболку, которая пытается обозначить едва наметившуюся талию. Эти вещи просто какое-то время лежали в шкафу, я уже и не помню, что подвигло меня их купить в те времена, когда я была богаче жиром на сброшенные шесть килограммов, но теперь, о чудо, мне нравится мое отражение в зеркале. Вот и замечательно: человек, одетый в джинсы и футболку, по крайней мере, не производит впечатление натужной конкуренции.

Я пришла в кинематографичный, подчеркнуто оживленный “Саксон энд Пэролс” одной из первых, как и положено персонажу, который привык, что его никто не будет с нетерпением ждать. Право на опоздание включено в пакет социальных преимуществ успешного человека и не имеет никакого отношения ко мне. За столиком уже сидела троица, специально приехавшая на встречу из Пущино, все вполне узнаваемые – Маринка, Темыч и Женич. Маринка вместо длинных волос носила теперь симпатичное каре, Темыч – Артем – пошел по моей траектории и увеличился в объеме, не критично, но заметно. А вот Женич… Женич, в которого я была тайно влюблена два последних школьных года, остался точно таким, каким я его помнила: взъерошенным и длинноногим до нескладности. Женька поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать меня, и я с удивлением обнаружила, что он умудрился стать еще выше со времени окончания школы, хотя и тогда был самым высоким человеком в параллели. Какого он роста, интересно: около двух метров? Чтобы видеть его лицо, мне, с моими ста шестьюдесятью семью сантиметрами, пришлось запрокинуть голову. Женич с улыбкой смотрел на меня сквозь стекла довольно нелепых очков близорукими голубыми глазами. Удивительно, как ему удалось сохранить почти подростковую пухлость щек, не утратив жеребячьей стройности фигуры? Лицо не красивое, и даже миловидным его нельзя назвать уверенно, но открытое и располагающее с первого взгляда. В Женича в классе были влюблены три или четыре девочки, а он обожал Полину из параллельного класса, красивее которой, как мне казалось, и быть не могло. В школе я, слава богу, держала свои подростковые чувства при себе и могла сейчас без смущения беседовать с ним о том, о чем положено разговаривать давно не видевшим друг друга бывшим одноклассникам, не стесняясь лишних килограммов и других нелестных следов времени. Глядя на сегодняшнего Женича, я испытывала не отзвуки прежнего волнения, а прямо-таки братскую приязнь: какой легкой и безопасной была моя несостоявшаяся любовь, как жаль, что ее сил не хватило на то, чтобы удержать меня от намного более грозной страсти. Но влюбленность в Женича прошла довольно быстро – еще на первом курсе, до начала романа с Максимом. Ему не хватало яркой целеустремленности и жажды конкуренции, которые так популярны в юности. Женька хотел стать биологом и вернуться работать в Пущино, в отличие от многих, кто целился в Москву, Европу или Штаты. Я даже помню момент, когда впервые испытала разочарование от его скромных планов. На первом курсе у нас, бывших одноклассников, была привычка собираться на автовокзале и компанией ехать по субботам домой, а воскресными вечерами – обратно в Москву. Вместе было веселее, мы делились новостями и просто болтали ни о чем. Во время одной из таких поездок я спросила Женича, где он хочет работать после окончания своего биофака, и с удивлением узнала, что в Пущино. На мои попытки выяснить, почему его планы столь немасштабны, он ответил просто: «От добра добра не ищут». Меня, непопулярного, но амбициозного тинейджера, поразила эта скучная рациональность, и с тех пор Женькин светлый образ изрядно полинял в моих глазах.

В течение получаса к нам присоединилось еще несколько человек, каждый раз мы вскакивали, чтобы обняться, сдвигали стулья и пересаживались так, чтобы бывшие и нынешние друзья могли устроиться поближе друг к другу. И, наконец, пришла очередь звезд. Первой перед нашими восхищенными взглядами предстала рыжеволосая Даша из гумкласса. Я помнила ее тонкой длинноногой нимфеткой, однако с тех пор она превратилась в триумфально красивую женщину. Вместо прежней порывистости в ее движениях появилась не сдерживаемая сексуальность. Длинные, чуть вьющиеся волосы необычного медно-рыжего оттенка были как будто специально созданы природой для того, чтобы носить их распущенными. Высокие, но мягко очерченные скулы подчеркивали венецианский разрез больших светло-серых глаз, опушенных густыми темными ресницами. Чуть заметный жемчужный подтон идеально ровной, не характерной для рыжих людей кожи мгновенно разрушал стереотипы о красоте загара. Более чувственной, магнетической внешности я, кажется, и представить себе не могла: даже мой – женский – взгляд то и дело невольно обращался к ней, с кем бы я в тот момент ни разговаривала. Мне вдруг подумалось, что именно таких женщин средневековая Европа должна была жечь на кострах, как ведьм, приписывая их неотразимую привлекательность колдовским силам. Она так красива, что даже завидовать ей невозможно: зависть подразумевает сравнение, а как можно сравнивать себя с Дашей?

С первых ее слов, однако, стало понятно, что по характеру она практически не изменилась и осталась все той же неугомонной шкодой, какой я помнила ее по школьным годам. Наша компания, еще до ее прихода достигшая стадии, когда единое целое начинает потихоньку рассыпаться на дуэты и трио, вновь сплотилась, чему способствовала удивительная Дашина манера одновременно разговаривать с несколькими людьми, ни на ком не останавливая внимания надолго. Вскоре к нам присоединились еще двое особенно преуспевших бывших одноклассников, один, из которых, Олег, стал московским банкиром, а второй, Тимур, – заведующим лабораторией где-то в Техасе. Чуть позже эффектно появилась Лиза, Дашина школьная подруга и тоже красотка, хотя и более сдержанного типа, не ошеломляющего с первой секунды. И последней перед уже развеселившейся компанией предстала ближайшая Дашина школьная подруга, Полина, самая успешная из бывших одноклассниц, если считать успехом идеал женского счастья больших городов. Красота рыжеволосой Даши, живая и магнетическая, как будто взывала к фрейдовскому бессознательному. Полина же всегда была классически совершенной, в современном понимании классики и совершенства, конечно. Внешность ее оказалась, к тому же, очень фотогеничной, что несложно было предсказать еще по школьным фотографиям. Полина быстро продвигалась по карьерной лестнице модели, пока не вышла замуж за очень богатого человека лет на двадцать старше нее.

Эти, а также многие другие любопытные подробности я узнала от общительного Лёнчика, который долгие годы поддерживал контакт со многими одноклассниками, и с которым мы, очень удачно для меня, оказались соседями по столу. Как я и ожидала, встреча быстро перешла в формат самопрезентаций, и каждый, к месту и не к месту, старался вставить пару слов о собственных успехах. Картина, быстрыми штрихами набросанная Лёнчиком, обрастала подробностями, и постепенно становилось понятно, кто каких рубежей сумел достичь за пятнадцать лет послешкольной жизни. Моими успехами тоже сдержанно поинтересовались, и я с удивлением поймала себя на том, что пытаюсь несколько приукрасить свои скромные достижения. Когда же меня – до обидного быстро – оставили в покое, я с удовольствием занялась «бальзаковским» времяпровождением: тихонько рассматривала сидящих за столом людей, слушала их разговоры и пыталась представить, как они живут на самом деле, какие интересы, хлопоты и надежды наполняют их настоящую жизнь, спрятанную за нарядными фасадами самопрезентаций.

Женич при появлении Полины слегка порозовел, она же удостоила бедолагу лишь поверхностным взглядом, оставаясь такой же нечувствительной к его смущению, какой была раньше по отношению к его влюбленности. C’est la vie, Женич, как я тебя понимаю! Ленчик вполголоса поведал мне, что у Женьки «какая-то жена и ребенок, кажется, сын», но, похоже, школьная любовь укоренилась в нем сильнее, чем во мне. Светловолосая, светлоглазая, безупречно красивая Полина милостиво общалась с банкиром Олегом, выражение лица и позу которого можно было трактовать как почтительное восхищение. Мне вдруг пришло в голову, что у него, в отличие от Женича, не столько эмоциональный, сколько профессиональный интерес к ней, связанный с Полининым мужем, бизнесменом. Тимур устроился справа от Даши и, выключившись из общей беседы, что-то вполголоса ей рассказывал, время от времени как бы невзначай касаясь ее руки. С другой стороны от Даши оказался Женич. Рыжая вакханка с удивительным мастерством успевала одновременно с интересом слушать Тимура и о чем-то увлеченно расспрашивать Женьку, с лица которого постепенно сходили признаки смущения. Оказался бы рядом с Полиной, сидел бы в застывшей позе весь вечер, не зная, что сказать и куда пристроить нескладные длинные руки. Но тебе повезло, Женич!

Впрочем, волны Дашиного экстравертного обаяния время от времени докатывались и до других участников праздника, включая меня.

– Очень хорошо выглядишь, Софа! – совершенно искренне соврала она, когда ее блуждающие по нашим лицам венецианские глаза встретились с моим любопытствующим взглядом. Я поморщилась: во-первых, не люблю неизящную лесть, а во-вторых, надоело каждому приходящему бывшему однокласснику заново объяснять, что в московской жизни я Соня, а не Софа. Мне всегда казалось, что имя, которым упорно называла меня в детстве мама, а за ней и все остальное Пущино, только добавляло мне неуклюжести.

– Запомнишь до конца вечера, что я Соня?

Не задавая лишних вопросов, Даша моментально перестроилась.

– Нет, правда, Сонь! У тебя появился собственный стиль, даже не знаю, как объяснить… И тебе очень идет легкая волна. – Увидев недоумение на моей физиономии, она мимолетным, но красивым жестом дотронулась до роскошных рыжих волос. – Прическа твоя. – Для убедительности Даша широко распахнула глаза. – Такая легкая небрежность, что ли…

Я всего лишь высушила голову феном, наклонившись вперед. Но если это называется волной, то и ради бога. Искренне или нет, но Даша пыталась сделать мне комплимент, что само по себе было удивительно: в школе ни она, ни Полина с Лизой, казалось, не подозревали о моем существовании. Три подруги царили на школьном Олимпе, не снисходя до простых смертных, копошившихся у его подножия. Сегодня же Даша мгновенно учла мое желание именоваться Соней вместо Софы. Я вдруг ощутила неожиданный прилив симпатии к ней, а мое былое высокомерное безразличие с оттенком тщательно скрываемой зависти, столь характерное для невзрачных подростков, полностью испарилось. Надо же, что-то изменилось в нашем маленьком мирке.

Изменилось, впрочем, не только мое отношение к Даше. Спираль вечера раскручивалась по обычной для таких мероприятий траектории, но, несмотря на всеобщее оживление, старательно поддерживаемое шампанским, на периферии моего сознания сгущалось ощущение, что с нашей компанией что-то не в порядке. Невидимые нити напряжения протянулись между некоторыми сидящими за столом людьми, но оказалось не так просто определить, кто именно был вовлечен в паутину эмоций. Заметнее всего это было как раз по Даше: в ее манере общаться, открытой, хотя и немного театральной, иногда проскальзывали нотки неуверенности. В интенсивном потоке Дашиной речи стали появляться едва заметные паузы, и, кажется, эта перемена произошла с приходом Полины. Царственная Полина, вроде бы, игнорировала Дашу, и это было странно – ведь они подруги, – однако время от времени бросала на нее быстрые, как будто невольные взгляды из-под идеально накрашенных ресниц. При этом и та, и другая охотно общались с Лизой, которая, как мне казалось, была подчеркнуто дружелюбна по отношению к обеим своим подругам. Олег, намертво приклеившийся к Полине, тем не менее часто обращался взглядом к Даше. Или это было простое любопытство?..

– Слушай, Ленчик, они что, поссорились? – тихонько спросила я своего соседа.

– Кто? – во весь голос брякнул Ленчик, в недоумении глядя на меня.

– Да тише ты! – прошипела я. – Наша звездная троица или, как минимум, Полина с Дашей.

– Вроде нет. Как раз наоборот, я бы сказал: Дашкин фейсбук в последнее время забит фотографиями, где они вдвоем с Полиной позируют на каких-то тусовках. А почему ты спросила?

– Да так, показалось, – отмахнулась я от собственной темы. Кто знает, возможно, мне, действительно, просто показалось.

Попытка найти себе компанию покурить не привела к успеху: все оказались приверженцами здорового образа жизни, и вместо характерного для курильщиков энтузиазма я получила лишь порцию неодобрительных взглядов. А ведь в школе некоторые из них с удовольствием курили, в отличие от меня. Но когда я, стоя у дверей ресторана, втянула в себя горьковатый сигаретный дым, ко мне неожиданно присоединилась Даша, «просто постоять за компанию», как она выразилась. Перед нами распахнулся пятничный сентябрьский вечер, непривычно теплый и свежий. Потоки света из громадных открытых окон ресторанов и кафе заливали тротуары, мягкий ветер теребил еще не тронутые осенней желтизной листья, а фигуры гуляющих людей отбрасывали длинные, наслаивающиеся друг на друга тени. В воздухе смешивался пряный запах листвы, сменяющие друг друга ароматы парфюма и кофейно-десертная ольфакторная волна из соседней кофейни. Вечный праздник московского центра всегда меня завораживал. Какой контраст с моей тихой Алтайской! Впрочем, и у нее есть свои прелести. И лучшее в ней то, что она тоже в Москве. Я люблю этот город, он дает мне энергию даже тогда, когда ее больше негде черпать. Если не хочется внимания, то в мегаполисе без конца и края легко стать невидимкой. Конечно, Москва не Нью-Йорк, и все же мегаполис есть мегаполис. Городу все равно, как ты выглядишь, он примет тебя и экстравагантным, и серым, как моль. А если ты одинок, как, например, я, то только в мегаполисе имеет смысл жить, потому что здесь одиночество никогда не будет абсолютным: людей вокруг так много, что ты, вольно или невольно, все время вступаешь с ними в контакт.

– Прости, что ты сказала? – встрепенулась я, осознав, что Даша уже несколько секунд пытается со мной общаться.

– Я говорю, ты так вкусно куришь, что мне тоже хочется. Бросила много лет назад, но когда, например, сижу в ресторане на открытом воздухе, или волнуюсь, или выпью лишнего, иногда безумно хочется курить. Мне нравится сама эстетика курения: длинные пальцы, тонкие сигареты, серебряная струйка дыма… – она вздохнула почти мечтательно. – Иногда все же позволяю себе.

– Хочешь? – я с готовностью протянула ей сигареты, потому что в компании курить все-таки приятнее, даже таким бирюкам, как я.

– Не могу сейчас. – Даша с сожалением, но решительно отвернулась от пачки.

– Недостаточно выпила? – улыбнулась я и внезапно сообразила, что не видела ее сегодня пьющей что-то, кроме воды и яблочно-сельдереевого сока, который она пару раз заказывала. Тимур несколько раз довольно настойчиво пытался налить ей вина, но она отказывалась. Любопытно… Даша явно не была убежденной противницей алкоголя: это следовало из того, что она только что сказала.

– Слушай, а ты не беременна? – ляпнула я и тут же прикусила язык, в ужасе от собственной бестактности. Даша, однако, не рассердилась, а слегка растерялась.

– А как ты догадалась? – спросила она почти шепотом.

– Не знаю, наверное, это был инсайт. Ты извини, что я так бесцеремонно задала вопрос.

– Ой, я совсем не против, – ответила Даша уже громче, и дружелюбное выражение лица подтверждало ее слова. – Ты знаешь, я уже давно подумывала о ребенке, но как-то не получалось.

– Поздравляю, друже! – я искренне приобняла ее. – Надеюсь, он будет таким же рыжим, как ты.

Я сказала это в шутку, разумеется, но по Дашиному лицу вдруг пробежала неуловимая тень. Если мне не показалось, конечно.

– Сомневаюсь, – несколько неуверенно ответила она. – Рыжеволосые дети рождаются, только если оба родителя передают ребенку «рыжеволосый» ген.

Я-то знаю основы генетики, но откуда Даше это известно, интересно? Биология ее никогда особо не интересовала, насколько я помню.

– Ну и ладно! Будет он рыжим или нет, в конце концов, не так уж и важно. Ну что, пойдем обратно?

Мы вернулись к своей компании и вновь погрузились в шумные разговоры, каждая в своем кругу. Но теперь, объединенные общей тайной, встречаясь иногда глазами, мы чуть заметно улыбались друг другу – и мне нравилась эта неожиданная общность.

* * *

Московский сентябрь не обещает постоянства. Теплые дни, пронизанные карамельным осенним светом, погасли в потоках упрямого монотонного дождя. Я вернулась к своей рутине: скучным деловым костюмам, волосам, убранным в короткий чахлый хвост, и непрекращающейся веренице договоров, претензий и исков. И все же банальная встреча одноклассников не прошла для меня даром. Мои мысли часто обращались к тем, кого я увидела после долгого перерыва: какими они были, какими стали, чем занимаются, о чем говорили между собой и со мной. Если раньше я просиживала вечера перед монитором, рассматривая фотографии нью-йоркских улиц и интерьеров, то сейчас им на смену пришли фейсбук и инстаграм. Общительный Ленчик, Даша и еще пара бывших одноклассников добавили меня в «друзья», чему я обрадовалась больше, чем, наверное, оно того заслуживало. Можно привыкнуть к роли невидимки (мне это почти удалось), но полюбить эту роль нельзя, поэтому даже такие скромные проявления внимания приятно волновали. Женича в фейсбуке не оказалось, что меня не удивило: он сам жил недемонстративной жизнью и мало интересовался чужими демонстрациями успеха. Что ни говори, но соцсети – это ярмарка тщеславия и способ предъявить свои достижения. Меня удивило, что он вообще приехал на нашу встречу, которая, как и следовало ожидать, во многом стала филиалом все той же ярмарки. Скорее всего, ему хотелось увидеть Полину, а другой возможности у него не было: она и Женич эмигрировали из общего пущинского детства в непересекающиеся миры.

В школе я бы категорично заявила, что меня тоже не интересуют социальные демонстрации в соцсетях, однако с тех пор кое-что изменилось. Теперь я была бы не против публиковать фото из путешествий, если бы путешествовала, и удачных находок в дизайне квартиры, если бы она у меня была. Чужие самопрезентации тоже больше не раздражали меня, потому что в них можно было читать любопытные скрытые смыслы: как по-разному люди понимают успех, чем хотят поделиться, что пытаются приукрасить и что за этими попытками может стоять на самом деле. У банкира Олега в фейсбуке географические карты с отметками мест, где он в тот момент находился, чередовались с собственными фото в удачных ракурсах, явно сделанными профессиональными фотографами на деловых фотосессиях. Его страница просто излучала профессиональный успех, не требующий дополнительных доказательств. Женатый на американке Тимур рассказывал, в основном, историю семейного счастья: вот он возле жены в клинике с новорожденным младенцем в руках (и он, и жена, и даже младенец улыбаются лучезарными американскими улыбками), а вот они, уже со старшим ребенком, позируют на фоне рождественской елки. Фото в костюмах для Хэллуина, фото на поле для гольфа – жизнь Тимура казалась воплощением американской мечты. У экстравертного Лёнчика фейсбук был похож на окрошку: какие-то юмористические перепосты перемежались с фотографиями с горнолыжных и тропических курортов, тут же мелькали чьи-то дети с букетами возле школ и люди с бокалами в ресторанных интерьерах. Дашина страница оказалась вихрем перепостов из ее же инстаграма: Даша на яхте в короткой теннисной юбке и белых кедах, Даша в вечернем платье с небрежно распущенными по плечам волосами, Даша с незнакомыми мне девицами в парадном макияже, Даша с мужчинами в черных костюмах, мужчинами в байкерском облачении, мужчинами в джинсах и поло… Даша в своем репертуаре. И да, Лёнчик был прав, за последние месяцы появилось довольно много фото с Полиной, иногда вместе с Лизой. Если они и поссорились, то это произошло совсем недавно. У Полины совсем другая фейсбучная история – безупречно-совершенная, в которой дозировано все: посты, лица, стиль. Я попыталась найти фото с мужем, но она явно не стремилась выставлять свою семейную жизнь напоказ.

Когда Даша позвонила мне, предложив «встретиться и поболтать» в William’s на Патриках (ну конечно, где же еще?), я успела настолько погрузиться в интернет-истории своих бывших одноклассников, включая саму Дашу, что даже не удивилась ее неожиданной, если задуматься, инициативе. За несколько дней я узнала о ней так много, что она, казалось, превратилась в хорошую знакомую, почти подругу. Меня радовало ее внимание, а еще мне совершенно не с кем было обсудить последнюю встречу. А обсудить, разумеется, хотелось, хотя бы и с не склонной к анализу Дашей. Удивительно, но у меня вдруг родилось острое желание купить себе что-то новое из одежды для предстоящего вечера. Тем более, что за неделю, прошедшую с момента встречи выпускников, я умудрилась, не предпринимая усилий и даже не думая об этом, похудеть еще на полтора килограмма. В процессе ежевечерних бдений в интернете мне почему-то не хотелось есть. По-видимому, Дашина вопиющая привлекательность обладала свойством приглушать остроту собственного восприятия несовершенства: с одной стороны, мне и в голову не приходило сравнивать себя с ней, с другой – ее красота как будто была способна подсвечивать людей в удачном ракурсе. Нет смысла интересно одеваться, если тебя все равно никто не заметит, а в обществе Даши будут смотреть даже на меня.

Капризный сентябрь подарил Москве еще один сухой, теплый вечер. Казалось, весь город выплеснулся на улицы, чтобы насладиться последними днями «европейской» осени. Я пила холодное белое вино, а Даша – все тот же ужасный на вид и вкус яблочно-сельдереевый сок. Мы говорили о ее самочувствии, новых ощущениях, ознакомительных прогулках по магазинам детского барахла, вспоминали встречу выпускников, по-приятельски сплетничали о бывших одноклассниках и, не стесняясь, обсуждали метаморфозы их внешности («Кстати, ты стала совершенно другая. В школе была просто пухлая девочка-ботан, а теперь в тебе появилась какая-то, не знаю, независимость. Вроде все тоже самое, но ничего не то же самое. И одеваешься необычно»). Оделась я, действительно, необычно, во всяком случае, для себя. Намучившись в безуспешных попытках купить камуфлирующее фигуру платье, или джинсы, способные зрительно уменьшить мою крупноватую корму (в дополнение к тем единственным, в которых я ходила на встречу выпускников), или блузку, не превращающую меня в карикатуру на главного бухгалтера строительной фирмы, я вдруг остановила взгляд на длинной юбке странного зеленого оттенка, туго сидящей на талии и расходящейся книзу. Плотная бежевая футболка, обтягивающая мой более или менее аккуратный верх, и песочного цвета замшевые кроссовки довершили новый образ, или look, как назвала его Даша. Look этот бы для меня непривычен, но, по крайней мере, он шел мне намного больше, чем унылые офисные костюмы или платья разной степени романтичности. И на этот раз Дашке действительно понравилось, как я выгляжу: это было очевидно по тому, как она время от времени невольно оглядывала меня с головы до ног, пока я курила возле ресторана, а она составляла мне компанию, держась с наветренной стороны.

Явно выпив пару лишних бокалов, я, неожиданно для самой себя, выложила ей историю школьной влюбленности в Женича. В тот момент мне, впрочем, казалось, что таким образом я увожу ее от темы, которую она затронула с типичной для нее непосредственностью: что сталось с «тем твоим бойфрендом, который провожал тебя на автобус?» Ну конечно! Я давно перестала об этом думать, но в институтские годы Макс регулярно провожал и встречал меня на автовокзале. И, разумеется, кое-кто из моих бывших одноклассников, тоже путешествующих из Москвы в Пущино и обратно, его видел, однако Даша не была в их числе. Я очень старалась стереть из памяти все, что связано с Максом, но не сильно преуспела в этом начинании: слишком много для меня значили первые и единственные отношения с мужчиной. Наиболее стойкими оказались воспоминания двух первых, самых счастливых лет. С восторженной гордостью я знакомила совершенного Макса с бывшими одноклассниками, а изумление, написанное на их лицах в этот момент, действовало на меня как глоток холодного шампанского в жаркий день. Если бы мне пришлось познакомить его с Дашей, или Полиной, или Лизой, я бы этого точно не забыла. По-видимому, Макс произвел на тех, кто его видел, столь яркое впечатление, что наш роман превратился в популярную в Пущино сплетню, которая докатилась и до Даши.

«Новость» из прошлого почему-то очень ее обрадовала, и она немедленно загорелась желанием помочь мне пробудить в Жениче романтические чувства. Ее не беспокоило ни то, что Женич женат, ни то, что я давно уже испытываю к нему лишь дружескую приязнь.

– Легкая романтика пойдет на пользу вам обоим. Ну и что, что он был влюблен в Полину? Сейчас у него заурядная жена, ничем не лучше тебя. Ой, я не то хотела сказать!.. Ты не обиделась? Нет? Слава богу. В общем, Женич остался таким, каким и был, а ты изменилась к лучшему. И еще изменишься – я помогу!

– Хочешь отработать на мне первые импульсы материнского инстинкта?

– Да ну тебя! Просто вижу в тебе спящий потенциал, который можно разбудить. Знаешь что? Я попрошу Лизу нам помочь: она креативный директор дизайнерской студии Алины Шмелевой. Лучше нее никто не разработает индивидуальную концепцию стиля.

Мне ни о чем не говорило упоминание студии Алины Шмелевой, но невозможно отказаться от наставничества, которое предлагают под предлогом раскрытия твоего потенциала – и я согласилась. К тому же после долгих лет интровертного одиночества во мне вдруг проснулся спящий до этого потенциал экстраверта.

Мы расстались около одиннадцати вечера. Я отправилась пешком до Чеховской, а за Дашей заехал ее муж, Антон. Оставив машину где-то на парковке, он встретил ее возле ресторана. Высокий, темноволосый, спортивный, внешне он эффектно дополнял Дашину яркую красоту. Она представила нас друг другу, щедро назвав меня подругой детства. Антон, формально улыбаясь, окинул меня безразличным взглядом очень темных, сливового цвета, глаз и, обняв жену за плечи, быстро повел ее по улице. Их сдвоенный силуэт то исчезал в бархатистой тени, то выхватывался из темноты ирреальным светом изящных фонарей.

Удивительно, как появление цели меняет жизнь – любой цели, если она увлекла тебя по-настоящему. А я, во многом благодаря Даше, увлеклась идеей найти, наконец, свой стиль и перестать быть той невидимкой в квадрате, какой стала, умножив скромные природные данные на полную неспособность вытянуть из них хотя бы что-то приличное. Оба мои высших образования относятся к тем областям знаний, в которых быстро учишься мыслить реалистично и не строить иллюзий. Но, тем не менее, хотя бы в какой-то мере моя внешность может стать лучше? Безусловно. К этому неизвестному «лучше» я и двинулась с тем же усердием, с которым до этого умела лишь учиться и работать.

Втроем – с Дашей и Лизой – мы успели встретиться дважды до того, как новая для меня социальная жизнь разбилась вдребезги. К моему изумлению, Лиза благосклонно отнеслась к Дашиной затее и вполне охотно разбиралась с моими пропорциями, цветотипом и прочими недоступными для моего понимания вещами. С энтузиазмом демиурга Даша снабжала меня дисками с «воркаутами», системами питания, рекламой биодобавок, кремов и шампуней (памятуя о неудачном тинейджеровском опыте, от макияжа я отказывалась наотрез). Мой непривыкший к беспрерывной культивации организм неожиданно благодарно отреагировал на ежедневные усилия, и к середине октября не только мне самой, но и безразличным коллегам по работе стало очевидно, что тело мое потихоньку меняется. Даша радовалась, как ребенок, и уже принялась размышлять над организацией новой встречи, на которую планировала заманить и Женича. Я не собиралась даже пытаться заинтересовать Женича, но перспектива еще одного вечера в компании бывших одноклассников казалась заманчивой. Наконец-то и мне будет, что им предъявить – изменения. Люди привыкают и к красоте, и к уродству, но изменения, как правило, замечают, потому что перемены и есть жизнь.

Даже Лизу, казалось, развлекал наш эксперимент, настолько, во всяком случае, что она решила устроить мне «показательный шоппинг» и научить выбирать «правильные» вещи. Поистине, никогда не знаешь, где тебя ждет приключение: меньше всего я рассчитывала, что к моим попыткам вылезти из раковины будут причастны именно Даша и Лиза.

Стаккато мобильного прозвучало в самый неподходящий момент: я должна была закончить к вечеру текст длинного и сложного договора, изобилующего подводными камнями. Высветившийся номер был мне незнаком. Ну и прекрасно, надо будет – перезвонят. Я выключила звук телефона и вновь погрузилась в свой договор. Следующие, беззвучные звонки прошли незамеченными, а когда, наконец, я смогла позволить себе перерыв и устроиться в зоне отдыха с чашкой кофе, то обнаружила четыре пропущенных звонка того же «неизвестного абонента». Любопытно… Кому-то явно нужно было мне что-то сказать. А мне нужно было отвлечься от корпоративного права, поэтому я сама набрала загадочный номер.

– Софья Александровна, спасибо, что перезвонили, – раздался незнакомый мужской голос, довольно низкий и слегка приглушенный. – Швецов Алексей Павлович, старший следователь (чего-то там, я не запомнила деталей). Мне необходимо сегодня с вами встретиться. Где Вам будет удобно?

От неожиданности я пропустила информативную часть, в голове осело только слово «следователь». Первая мысль, разумеется, касалась работы, но я практически сразу отбросила ее.

– Простите, можете повторить Вашу должность?

– Старший следователь Кунцевского межрайонного следственного отдела.

– А что случилось?

– Расскажу при встрече. Когда Вы заканчиваете работу?

– В принципе, могу выйти уже сейчас. – На самом деле, мне нужна была еще пара часов, чтобы закончить дела, но предчувствие надвигающейся катастрофы вдруг нахлынуло на меня с такой силой, что я вряд ли смогла бы вновь погрузиться в работу. – Когда вы сможете подъехать? Мой офис на Белой площади…

– Я уже внизу, в лобби.

Однако. Как много «они» обо мне знают! Чем я могла «их» заинтересовать?

Наскоро попрощавшись с коллегами, я схватила куртку и сумку и почти бегом пустилась к выходу.

Он подошел ко мне до того, как я успела обвести взглядом немногочисленных людей в лобби.

– Софья Александровна (не вопрос – утверждение), я Швецов.

Я с любопытством взглянула на невысокого, худощавого шатена в короткой замшевой куртке и джинсах. В противоречие с его на первый взгляд невыразительной внешностью быстро вступал его низкий голос, чуть хищная манера держаться и очень яркие, отороченные густыми черными ресницами серые глаза, довольно неожиданные на типично славянском лице. Уверенным, но недемонстративным движением он показал мне свое удостоверение: вроде бы, все в нем соответствовало тому, что он озвучил по телефону. Впрочем, сам факт, что Швецов ждал меня в лобби, благополучно миновав наш бдительный пункт пропуска, свидетельствовал о том, что он является именно тем, за кого себя выдает.

– Мы можем присесть вон в том углу, на диванах, – неуверенно предложила я.

– Я бы предпочел прогуляться до моей машины, она стоит на парковке вашего здания.

Предчувствие катастрофы переросло в уверенность. Швецов двигался очень быстро, и, чтобы успевать за ним, мне периодически приходилось переходить на легкую рысь. Мы вышли на парковку, он нажал кнопку на ключе – и на электронный призыв отозвалась массивная серая машина. Он открыл для меня переднюю дверцу, и я неуклюже забралась внутрь, споткнувшись о порожек. Швецов быстро обошел машину, скользнул за руль, повернул ключ в замке зажигания. Пока Швецов устраивался на сидении и молча что-то включал и регулировал, я, не отрываясь, смотрела на его чуть островатый профиль.

– Два дня назад в Кунцевском парке было обнаружено тело Пашковской Дарьи Александровны. В тот день она звонила Вам дважды, и, в принципе, Ваш номер несколько раз отразился в «недавних звонках». Видимо, в последнее время вы с ней часто общались?

Ощущение пустоты в невесомой, как ореховая скорлупа, голове, до этого появлялось в моей жизни лишь однажды: когда Макс сказал, что нам «нужно расстаться». Теперь оно настигло меня вновь, оглушив и лишив способности реагировать на внешний мир. А затем в пустую голову хлынула волна ужаса, заставившая съежиться на сидении, вцепившись пальцами в собственные колени.

– Но это… это же невозможно!.. Она же…

Швецов лишь молча смотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

– А как же ребенок?!

Это слово как будто надломило меня: неверие отступило на второй план, и осталась лишь тоска. Не будет рыжего (вопреки Дашиным объяснениям я всегда представляла его рыжим) круглощекого младенца, не будет усталой, но счастливой Даши, рассказывающей о его попытках есть, ползать, сидеть. Не будет детских фото в инстаграм, не будет нарядного торта с одной свечкой… Слезы хлынули у меня из глаз, и вместе с ними выплеснулись наружу эмоции, которые мозг не в силах был «переварить» без внешних проявлений.

– Я отвезу Вас домой, – раздался далекий голос. Машина тронулась, но ее перемещения я воспринимала лишь как мелькание световых полос, прорезающих салон и порой слепящих глаза. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем ко мне вернулась способность думать, но, видимо, довольно много. К тому моменту, как я стала реагировать на окружающий мир, за окнами уже разворачивались знакомые пейзажи Парковых улиц.

– А что с ней произошло? Несчастный случай? Хотя подождите: Вы же следователь. Ее что?.. Убили? Как?

– Удар тяжелым тупым предметом по голове. – Ответил он бесстрастно и добавил, предвосхищая мой вопрос. – Орудие преступления рядом не обнаружено.

Я молчала, тщетно пытаясь избавиться от картины, возникшей в моей голове: роскошные Дашины волосы с запекшейся на них кровью возле некрасивой, вдавленной раны. Меня довольно часто укачивает в машине, но в тот раз приступ тошноты был, видимо, вызван другим.

– Простите, мне надо выйти! – как только мы остановились на светофоре, я начала судорожно дергать ручку двери.

Швецов меня понял правильно:

– Две минуты, я сверну с трассы и остановлюсь.

Он сдержал слово (это было в его интересах не меньше, чем в моих) и остановил машину в каком-то темном проулке. Опираясь рукой на ствол дерева, я склонилась над травой. Я мало ела в тот день, но тело мое, казалось, яростно расставалось со всем, съеденным за последний месяц. Лишь когда я уже едва держалась на ногах, желудок начал потихоньку успокаиваться.

– Не хотите зайти? – С надеждой спросила я Швецова, когда мы подъехали к дому. – Вы же собирались со мной поговорить, наверное, спросить о чем-то. – Мне не слишком хотелось отвечать на его вопросы в тот вечер, но я не могла откровенно сказать ему, что приглашаю в дом незнакомого человека, потому что боюсь остаться одна. Он согласился, не проявив особого интереса, но и настаивать мне не пришлось. Швецов устроился за кухонным столом и молча наблюдал, как я перемещалась по кухне, заваривала чай, расставляла чашки и безуспешно рылась в шкафчиках, пытаясь найти какие-нибудь конфеты или печенье.

– Вы были близкими подругами? – спросил он, когда я, наконец, угомонилась и присела напротив него на краешек стула.

– Не особенно. Мы и подружились-то совсем недавно. Когда-то учились вместе в школе, встретились на вечере встречи школьной параллели полтора месяца назад и, неожиданно, начали общаться.

– И тем не менее, она поделилась с Вами новостью о своей беременности. – Констатировал Швецов с ноткой сомнения в голосе.

– Она не делилась – я сама вычислила, еще на вечере встречи. Даша просто подтвердила мое предположение. Хотя, насколько я знаю, открытость вполне в ее характере… Была.

Швецов удивленно приподнял одну бровь:

– Никто не знал, кроме мужа, который утверждает, что она рассказала ему около двух недель назад. Получается, вы узнали намного раньше него.

Я пожала плечами:

– Что значит «никто»? А у кого вы спрашивали?

– У родителей, сестры и нескольких подруг, которых вы, как я понимаю, тоже знаете.

Я с ужасом подумала о родителях Даши. Кошмар ситуации все разрастался.

– С мужем странная история, действительно. Возможно, она молчала из суеверных соображений, а он, видимо, был невнимателен к ней. Мог бы и догадаться о беременности. Как он, кстати?..

– Шокирован. – лаконично ответил Швецов. – Вы хорошо его знаете?

– Вообще не знаю. Видела один раз. Красивый. Ребенок должен был получиться… – понимая, что вот-вот заплачу снова, я вскочила из-за стола и схватилась за пачку сигарет. – Вы курите?

Этот, к счастью, курил. В наше время непросто найти себе компанию. Мы вышли на тесный незастекленный балкон, я сделала несколько жадных затяжек и некоторое время стояла молча, глядя на холодные косые нити дождя. Мелкие капли шелестели по листьям ветлы, ветви которой почти касались балкона. Противное дерево, ветла. Я бы хотела, чтобы вместо нее рос клен, или ясень, или липа. Странно, что Даша так поздно сказала мужу о ребенке… Ведь она очень радовалась. В голове вдруг всплыл яркий, живой образ из прошлого – лекция по криминологии. Молодой, невысокий, коренастый препод с брутально красивым лицом рассказывает о вероятных подозреваемых в разных типах убийств: «Если убит мужчина, главный подозреваемый – жена, если убита женщина – муж. В семьях». Но зачем ему было ее убивать? И зачем ее понесло вечером в этот парк? Вдруг это был какой-нибудь маньяк, или пьяница с белой горячкой, или грабитель?

– А ее вещи были при ней? Сумка, драгоценности?

– На ней была подвеска и пара колец, довольно дорогие. Сумка и кошелек тоже не пропали. Так что это вряд ли разбойное нападение.

– Жаль! – ляпнула я и тут же осеклась под взглядом Швецова. – В смысле, если бы убийство было спонтанным, с ним легче было бы смириться. А так… Странно, что Даша не сказала мужу о беременности раньше.

– Странно, да. Она Вам что-нибудь говорила об их отношениях?

– Кажется, нет. Даша вообще редко упоминала мужа в наших с ней разговорах, но мне казалось, что у них все вполне безмятежно. То есть она ни разу не жаловалась… – и тут я вспомнила маленькую деталь одного из наших последних разговоров по телефону, о которой совершенно забыла, завертевшись в вихре увлекательных тем, связанных с моей Великой Трансформацией.

– Вспомнили что-то? – насторожился проницательный Швецов.

– Ничего конкретного. Просто Даша сказала мне недавно, что хочет со мной о чем-то посоветоваться. Я спросила, о чем именно, но она ответила, что разговор не телефонный. Хотя это могло быть что угодно, какая-нибудь мелочь… Но голос у нее был как будто встревоженный, а для Даши это нехарактерно. Мы договорились встретиться в эту пятницу…

А надо было договориться о встрече на следующий же день, и тогда, возможно, все сложилось бы по-другому. Никакого убийства бы не было. Я резко помотала головой: что за абсурд! С чего я взяла, что две эти темы связаны?

– И это все, что Вы вспомнили? Больше ничего не приходит в голову?

Приходит, но не то, что бы могло тебе помочь.

– Я подумаю. Если что-нибудь вспомню, то обязательно позвоню. Обязательно.

Возвращаясь с работы на следующий день, я зашла в магазин и, вопреки традиции, сложившейся в последние месяцы, купила восемь эклеров, в дополнение ко многим другим продуктам, тоже временно покинувшим мой рацион. Весь вечер (thanks God it’s Friday!) и два следующих дня я только ела и курила, ела и курила, выходя из дома лишь для того, чтобы пополнить запасы еды и сигарет. К прежней тоске присоединились новые ноты – горечь собственной потери. Закончились мои беспечные вечера в обществе Даши, мой новый образ жизни, подсвеченный ощущением интриги (а что будет, если я похудею и изменю стиль?). Никому больше не интересно, продолжу ли я заниматься фитнесом и смогу ли понравиться Женичу. Никто больше не устроит встречу выпускников. Какая теперь разница, сколько эклеров я съем? По ночам мне начали сниться кошмары, так или иначе связанные с убийством Даши. Я просыпалась в холодном поту и бежала к холодильнику, а потом подолгу стояла на балконе, завернувшись в одеяло, и курила.

Рабочая неделя не принесла особого облегчения. Днем я волей-неволей сосредоточивалась на своих обязанностях, но вечера оставались неприкаянными, а еда и сигареты – единственным утешением. Во вторник позвонила Лиза.

– Это просто ужас! Никак не могу поверить, что с ней такое произошло. А когда следователь еще рассказал про ребенка…

– А ты не знала? – Хотя Швецов и упоминал о том, что Дашины подруги не знали о ее беременности, мне это казалось странным: Даша была открытым человеком, а Лиза, насколько я понимаю, оставалась одной из ближайших ее подруг. Может, она знала, но предпочла не делиться этим фактом со следователем?

– Нет… а ты знала?! Она тебе рассказала?

– Я сама догадалась, еще на встрече выпускников. Удивительно, кстати, что не догадалась ты.

– А как можно было догадаться? Она же не поправилась совершенно. Как тебе это удалось, вообще?

– Нуу… По противоречию между тем, что она любила, и тем, как она себя вела. Совсем не пила алкоголь, например.

– Я списала все странности на очередной приступ ЗОЖ или какую-нибудь новую диету. Дашка – человек увлекающийся, и вечно пыталась следовать всяким трендовым системам. Безуспешно, правда. Я была уверена, что скоро ей надоест этот ЗОЖ. Но вообще ты права: в ее поведении было что-то необычное. Странно, что она мне ничего не сказала. И Антон говорит, что она его посвятила всего пару недель назад: а ведь срок был больше двух месяцев.

– Ты с ним общаешься? Что еще он говорит? Может, он не хотел ребенка?

– Мы давно уже знакомы, он в ужасном состоянии, в том числе из-за ее беременности. Он как раз давно хотел ребенка, они пытались, но у них долго время не получалось. Может, она поэтому ему и не сказала сразу, боялась сглазить. Хотя опять же, это странно: не в ее характере.

– Возможно, она и вправду боялась сглазить. А тут подвернулась я, догадавшаяся самостоятельно, и потребность поговорить о беременности можно было удовлетворять со мной. Наверное, поэтому и она общалась со мной так часто в последнее время.

– Наверное… Ты поедешь на похороны? Родители забирают тело в Пущино.

Внутри меня все сжалось, как происходило каждый раз при мысли о Дашиных родителях.

– Да, конечно.

Весь вечер после разговора с Лизой я курила так много, что у меня саднило горло, и любая еда приобретала мерзкий, пережженный вкус. А ночью мне приснился очередной сон: Даша в темном парке, я смотрю ей вслед, ее рыжие волосы мерцают в электрическом свете фонарей. Я хочу ей сказать, чтобы она остановилась, не уходила в черное жерло тропинки, но не могу выдавить из себя ни слова. И вдруг из-за моей спины выходит маленькое существо и направляется вслед за Дашей. Я не вижу его лица, лишь рыжие волосы бросаются в глаза. Дашин ребенок! Оказывается, он уже родился, а она потеряла его в этом парке и ищет. Слава богу, он нашелся, и теперь Даше не нужно больше идти в темноту. Он догоняет ее, она поворачивается, радостно улыбается, наклоняется к нему, он протягивает к ней маленькие ручки, которые вдруг начинают вытягиваться, вцепляются ей в горло и сжимаются все сильнее…

Я вскочила с кровати так резко, что зацепилась за провод ночника и неуклюже шлепнулась на четвереньки. Некоторое время я сидела на полу, тяжело дыша, как после быстрого бега, и пытаясь отогнать от себя мерзкое видение. Однако это был один из тех кошмаров, которые очень неохотно рассеиваются даже после пробуждения. Включив настольную лампу, я побрела на кухню, нажала на кнопку электрочайника и рухнула на стул. Так невозможно. Мне нужно что-то предпринять, иначе кошмары отправят меня прямой дорогой к психиатру. Я заварила чай, принесла блокнот и ручку, закурила сигарету и стала вспоминать каждую встречу с Дашей настолько подробно, насколько позволяло затуманенное недосыпом сознание.

* * *

Похороны оставили у меня мало воспоминаний: я как будто смотрела на все со стороны, оставаясь непричастной к происходящему. Это помогло мне пережить то, чего я больше всего страшилась – встречу с Дашиными родителями. Преодолев мучительный момент выражения соболезнований, я отошла в незаметное место и стояла, бессмысленно следя глазами за одетыми в черное людьми. Взгляд выхватывал из толпы отдельные лица: Антон, Дашин муж, осунувшийся и немного сутулящийся, Дашина младшая сестра с заплаканными глазами, непривычно серьезный и молчаливый Ленчик, печальные Темыч и Женич, строгая Лиза рядом с Антоном, Полина в элегантном черном платье, которое ей почему-то не шло… Впервые я увидела ее мужа. Он был ниже ее ростом и заметно старше, полноватый, с лысеющей крупной головой. Его одежда казалась безупречной и выглядела очень, очень дорого. Властный взгляд, не спеша, скользил по лицам, пока не встретился с моим бездумным взглядом. Видимо, я таращилась слишком откровенно: темные глаза на пару секунд замерли на моем лице и сощурились. Я поспешно отвернулась. В его лице и манере держаться чувствовалась тщательно дозированная сила. Такого человека точно не захочешь получить во враги.

Как только представилась возможность, я незаметно подошла к Женичу, переминавшемуся с ноги на ногу в обществе Артема и Ленчика. Мне не очень хотелось начинать с ним разговор на публике, но у меня не было его телефона, а перспектива спрашивать номер у кого-то из общих знакомых выглядела еще менее привлекательной. Я тихонько дотронулась до Женькиного локтя, он обернулся, печально взглянул на меня с высоты своего роста и коротко кивнул в знак приветствия.

– Привет, Женич, можно отвлечь тебя на пару минут?

Он удивленно приподнял брови, но послушно ответил «Угу». Мы отошли от плотной черной группы людей под плотным черным облаком сдвинутых зонтов и встали под большим кленом, меланхолично ронявшим мокрые желтые листья.

– Слушай, Женич, о чем вы с Дашей разговаривали на встрече выпускников, не помнишь?

Женькины близорукие светло-голубые глаза распахнулись в изумлении.

– Ну, эээ… Честно говоря, не помню. А почему ты спрашиваешь?

Не ответив на его вопрос, я попыталась осторожно ему напомнить канву их разговора, не высказывая слишком явно собственных предположений:

– Ты же генетик, да?

Женич встрепенулся:

– Точно! Мы говорили о наследовании некоторых признаков. Даша сказала, что в их семье она единственная рыжеволосая, все остальные – шатены разных оттенков. Хотя про какую-то прабабушку с рыжими волосами ей рассказывали. Спросила, как такое может быть. И я объяснил, какие глаза и волосы могут быть у детей, рожденных от тех или иных родителей. Ты нас слушала, что ли?

– Не слушала – вычислила.

Женич изменился в лице:

– Это она из-за ребенка спрашивала, да? Хотела знать, какой масти может быть малыш. – Его голос вдруг как-то охрип. – Я отказываюсь верить. Кто мог ее убить? Маньяк какой-то? У нее пропало что-нибудь из вещей?

Даша старательно скрывала свою тайну, но стоило ей умереть, как информация свободно диффундировала в окружающий мир. Я даже не спросила Женича, откуда он узнал про ребенка: какая разница? Все уже знают.

Женины мысли, однако, стремились в том же направлении, что и мои: считать Дашу случайной жертвой случайного нападения психологически намного проще, чем подозревать умышленное убийство, совершенное кем-то из ее близкого окружения. Швецов лишил меня надежды на подтверждение удобной версии, и теперь я решительно осекла Женича.

– Насколько им известно, нет. Это не ограбление и не сексуальное насилие.

– А «им» – это кому?

– Следователям. Они со мной общались, точнее, он.

– Почему они обратились к тебе? Вы с Дашей разве дружили?

– В последнее время да. Ну ладно, больше не буду тебя отвлекать. Спасибо.

Я приподняла руку в знак благодарности, кивнула и сделала первый шаг, но Женич вдруг взял меня за локоть.

– Подожди. – Он внимательно смотрел на меня сверху вниз своими близорукими глазами, которые под очками казались больше, чем они есть. – Так почему ты спросила? В чем дело?

– Жень, это точно разговор не для сегодняшнего дня. Если там вообще есть о чем разговаривать.

– Тогда давай встретимся на неделе, например, в субботу. У меня все равно есть дела в Москве, могу заодно подъехать куда-нибудь, где тебе будет удобно. За это время попробую поточнее вспомнить, о чем мы с Дашей тогда разговаривали.

Пятнадцать лет назад после такого предложения я стала бы счастливейшим человеком на земле, считала бы, что, наконец, понравилась Женичу, и он ищет повод, чтобы начать со мной общаться. Однако с тех пор я поумнела: у меня не было ни малейших иллюзий относительно его намерений. Ко мне лично Женька не испытывает ни малейшего интереса, но по какой-то причине ему хочется знать, что что я думаю по поводу Даши, и он достаточно настойчив, чтобы попытаться это выяснить. Любопытно, почему? Тем не менее, его предложение меня вполне устроило: возможно, он вспомнит что-нибудь важное из их разговора, а я заодно попытаюсь выяснить, чем его так заинтересовали мои вопросы.

На следующий день я позвонила Лизе и напросилась на встречу. Мне показалось, что она была несколько удивлена моей инициативе, но все жесогласилась, предложив встретиться вечером в каком-то тихом, по ее словам, ресторане на Новокузнецкой, неподалеку от ее работы.

Уже неделю дождь лил с неутомимой решимостью, упорной барабанной дробью сбивая с деревьев желто-красную листву. Они стояли грустные, с потемневшими от влаги стволами. К тому времени, как я добралась до ресторана, у меня промокли ноги, а волосы уныло повисли тонкими скользкими прядями. Наверняка из-под них теперь были видны кончики ушей. Лиза же выглядела безупречно, как всегда. Миниатюрная, тоненькая, одетая в короткое темное пальто поверх платья, подчеркивающего ее точеную фигуру, она казалась эталоном элегантности. Я встала ей навстречу, и она с ног до головы окинула меня быстрым, ничего не выражающим взглядом. Я поежилась, внезапно представив со стороны мой дешевый мешковатый деловой костюм, мастерски подчеркивающий недостатки вновь поплывшей фигуры, прилизанные волосы и мокрые носы старомодных туфель. Время, которое они с Дашей потратили на мое преображение, явно прошло даром.

Поначалу разговор не клеился: Лиза ждала объяснений, зачем мне понадобилась эта встреча, а я не знала, как подступиться к цели, не вызывая лишних подозрений. У меня была тайная надежда, что разговор сам собой вырулит в нужную колею, но ничего интересного не происходило. Мы затронули тему вчерашних похорон, коротко обсудили бывших одноклассников, но беседа не переходила в свободный поток речи: ни я, ни Лиза не относились к числу людей, способных постоянно лить воду на мельницу общения. Она все чаще бросала на меня вопросительные взгляды, а мне никак не удавалось придумать, что бы у нее спросить.

– Ты знаешь, мне показалось, что некоторые приняли Дашину смерть очень близко сердцу. Женич, например, чуть не плакал. Странно: они ведь особо даже не общались в школе. – ляпнула я, наконец, чтобы поддержать еле теплящийся огонек разговора.

Лиза бросила на меня быстрый, внезапно вспыхнувший интересом взгляд, в котором мелькнула тень иронии. Кажется, она подумала, что именно ради этого я напросилась на встречу – ради возможности поговорить о Жениче. Проболтавшись о своей первой тайной любви, я горячо просила Дашу не распространять по миру плоды моего опрометчивого откровения, но, видимо, хранить чужие секреты было выше ее сил. Во всяком случае, Лиза явно была в курсе моей истории.

– В школе не общались. – Ответила она ровным голосом. – Но потом начали общаться, правда, недолго.

– В смысле? – зачем-то спросила я, уже, собственно, понимая, о чем идет речь.

– Ну ты же знаешь Дашку: вокруг нее всегда было множество мужчин. Она же добрая, ей все время хотелось кого-нибудь пожалеть: не взаимно влюбленных, неудачливых, несчастных в семейной жизни. А от жалости до постели полшага. В Дашкином случае.

Лиза говорила нейтральным тоном, с интересом рассматривая других посетителей ресторана, и все равно было понятно, что она краем глаза следит за моими реакциями на ее слова.

– Но Женич ведь всегда был влюблен в Полину!

– Женич был влюблен в Полину несколько лет, абсолютно не взаимно.

– И нашел утешение у Даши, хочешь сказать?

– Вроде того. Их роман продолжался недолго, разумеется: по большому счету, общего у них совсем немного. Она его бросила где-то через год, но ему это, действительно, помогло излечиться от несчастной любви к Полине. По крайней мере, он нашел в себе силы жениться.

– А когда это было?

– На третьем курсе, кажется. Я не помню уже, где они пересеклись, но роман развивался стремительно. Странно, что ты о нем не знала. Хотя ты тогда сама была по уши влюблена…

– И как долго они общались? – Поспешно спросила я, чувствуя, что краснею, и стремясь поскорее уйти от опасной темы.

– Около года.

– Не так уж и мало. А как Полина на это реагировала?

– На ЭТО Полина не реагировала никак: где Женич – и где Полина? Для нее было важно только, чтобы Даша не появлялась на горизонте у мужчин, которые интересовали ее саму.

– А как такое возможно? Ведь они же подруги.

– Полина прекрасно умеет разделить свою жизнь на отсеки: в одном – школьные подруги, в другом – семья, в третьем – друзья семьи, в четвертом – подруги, приобретенные во время модельной карьеры. Разделение, конечно, условное, но поверь: она этот прием применяет постоянно и очень эффективно.

– Ну уж Полине-то беспокоиться по поводу соперниц просто смешно. Быть красивее нее просто невозможно.

– Полина – снежная королева. Невероятно красивая. Но сексуальности в Дашке было намного больше, как ты сама наверняка знаешь. Всякое возможно, и Полина это неплохо понимала.

Внезапно я вспомнила, что насторожило меня в тот день, когда увидела их всех впервые после долгого перерыва.

– Мне показалось, или Полина игнорировала Дашу на встрече выпускников? Они были в ссоре?

Лиза взглянула на меня с интересом:

– А ты наблюдательна, надо признать. Впрочем, это стало понятно уже по тому, как быстро ты вычислила Дашину беременность. Они не то, чтобы поссорились, но некоторое напряжение между ними, действительно, появилось. И возникло оно именно тогда, когда Полина изменила своим жестким принципам и познакомила нас с Дашей со своим мужем.

– Ты хочешь сказать, что ему понравилась Даша? Или он ей понравился?

– Даша, по крайней мере, считала, что она ему понравилась. Во всяком случае, она мне так сказала.

– Но вряд ли между ними что-то произошло: Полина бы не допустила.

– Я тоже сомневаюсь, однако Полину что-то насторожило, хотя и не сразу. Некоторое время она приглашала нас с Дашей на разные мероприятия, где присутствовал и ее муж, но через пару месяцев закончила эту практику, а заодно и почти перестала общаться с Дашей. Без скандалов и ссор, очень спокойно, но уверенно.

– И тем не менее, она приехала на похороны, да еще и с мужем.

– Естественно: Даша больше не опасна для ее отношений с мужем, если вообще когда-нибудь представляла угрозу. Я, конечно, ничего не знаю наверняка, но то, что Полина одно время ревновала мужа к Даше – факт.

– Это твоя догадка, или Полина тебе что-то рассказывала?

Лиза на мгновение замялась, как будто взвешивала варианты ответа и их последствия. Вот уж кто никогда не проговорится, если сам не захочет.

– Слушай, а почему тебя это интересует?

– Потому, что так устроен мой мозг. Если я чего-то не понимаю, мне не будет покоя, пока не разберусь в вопросе.

– И чего ты не понимаешь?

Мне нужно было принять решение, рассказать ли ей о Дашином неожиданном интересе к генетике или оставить свои предположения при себе. Я, конечно же, хотела получить ответы на свои вопросы, и прекрасно понимала, что Лиза вряд ли будет делиться своими знаниями бескорыстно, если есть возможность обменять их на встречную информацию. Но слишком уж скользкой казалась тема, а Лиза… Лиза никогда не была мне близка.

– Да просто есть некоторые неувязки. – Мой ответ прозвучал почти так же грубо, как прямое «не твое дело», но когда я почти с вызовом повторила свой вопрос, она на него почему-то ответила.

– Да, Полина как-то пожаловалась… нет, скорей не пожаловалась, а раздраженно заметила, что Дашка вьется вокруг Марата. Хотя, если честно, я не очень себе представляю, как бы она это делала. Вне совместных встреч, где присутствовали они оба, Марат вряд ли был для нее доступен, а кокетничать перед носом у Полины не решилась бы даже такое безбашенное существо, как Даша.

– А тебе Даша рассказывала что-нибудь? – сделала я еще одну попытку, но лимит Лизиных откровений, был, видимо, уже исчерпан. Она эффективно свернула разговор и засобиралась домой.

Мы расстались у входа в ресторан, Лиза скользнула в небольшой, лаконично-элегантный мерседес, а я, удерживая ручку зонта между плечом и шеей, неуклюже прикурила сигарету, перехватила зонт и отправилась в сторону метро. Ветер подхватывал холодную мокрую взвесь и взвивал ее так, что она то и дело липкой пленкой ложилась мне на лицо. Нахлобучив зонт почти на голову, я старалась держаться ближе к стенам домов, чтобы защититься от порывов ветра. Желто-оранжевый свет фонарей множился и растворялся в темных лужах. Теплая, сухая, рыжая осень, осень цвета Дашиных волос, ушла безвозвратно.

В воскресенье, как и обещал, приехал Женич. На удивление, он не передумал. Мы встретились с ним в «Шоколаднице» на Чистых прудах, что было одинаково неудобно и мне, и ему. Но что поделаешь, если его Пущино и мое Гольяново расположены в прямо противоположных направлениях от центра Москвы. Любитель ранних утренних подъемов, Женич упросил меня встретиться в одиннадцать, что было невыносимо рано для моих суббот. В отместку я позволила себе опоздать. Как приятно, оказывается, приходить на встречу последней.

Женич сидел возле окна, по обыкновению взъерошенный, и его бесконечные ноги выглядывали с противоположной стороны столика. Он был без очков, а потому увидел меня лишь тогда, когда я случайно зацепила ножкой стула его кроссовок. Женич вздрогнул и поспешно вылез из-за столика, чтобы поприветствовать меня. Впрочем, он не сделал попытки ни по-дружески приобнять, ни хотя бы формально пожать мне руку. С тем же успехом он мог оставаться и за столом.

Женьке явно было не по себе, но я, как ни странно, чувствовала себя неплохо: тайное знание о его коротком романе с Дашей как будто давало мне власть над ним. Мне не хватило времени на завтрак, поэтому я со вкусом листала меню, предвкушая громадную чашку кофе и какой-нибудь неприлично калорийный десерт, блинчики с шоколадом, например. Когда к нам подошла официантка, я с интересом обсудила с ней сравнительные преимущества шоколадного и ванильного сиропа к кофе латте, а Женич поспешно заказал первый попавшийся в меню чай и сырники. Лишь после того, как нам принесли заказанное, и я с упоением погрузила лицо в чашку, он отважился сформулировать свой вопрос.

– Так почему тебя интересует, о чем меня спрашивала Даша?

Я медленно поставила свой кофе на столик и внимательно уставилась в его серые, чуть прищуренные близорукие глаза.

– Мне будет легче ответить на твой вопрос, если ты подробно расскажешь мне, о чем вы говорили с Дашей. Пока я даже не могу четко сформулировать свои мысли.

– Ну хорошо. Она поинтересовалась, каким образом получилось, что она одна в семье рыжеволосая. Я объяснил, упрощая, конечно (конечно: как еще генетик мог объяснять Даше законы наследственности?), что ген рыжих волос – рецессивный. Ребенок может родиться рыжим, только если он унаследовал этот ген от обоих родителей. Я расспрашивал ее о бабушках, дедушках, прабабушках, прадедушках, и она вспомнила, что кто-то из ее предков был рыжим. Интересовалась, какого цвета могут быть волосы у ребенка, рожденного от темноволосого и рыжего родителей, от светловолосого и рыжего. Еще спрашивала то же самое про цвет глаз: какие будут глаза у ребенка, если один родитель кареглазый, а другой сероглазый, если оба сероглазые, если у одного голубые глаза, а у другого зеленые…

– А ты что отвечал?

– Ну что отвечал? Объяснял, каким образом высчитывается вероятность того или иного цвета, даже схемы ей чертил.

Я вспомнила, что Женич, действительно, писал что-то на бумажной салфетке во время нашей встречи. Тогда мне показалось, что он записывал номер телефона, потому что Даша потом положила исписанную салфетку в сумку.

– Ты думаешь, она спрашивала все это из-за ребенка? – осторожно спросил он.

Я молчала, сосредоточенно глядя в чашку. Мысль, которая зародилась уже давно, приобрела более отчетливые формы после разговора с Лизой, однако мне было непонятно, что с ней делать дальше. Звонить Швецову пока было не с чем, а собственные возможности узнать что-то новое я, кажется, уже исчерпала. Мне нужен был союзник, но очень сомнительно, чтобы Женич подходил для этой роли. С другой стороны, очень сомнительно, что у меня вообще могут быть союзники в таком деле.

– Сонь, ты чего? – с сомнением произнес притихший Женька, видимо, удивленный моим затянувшимся молчанием.

– Слушай, Женич, то, что я скажу, может показаться полным бредом. Более того, оно может и оказаться полными бредом, но факт остается фактом: Дашу кто-то убил. Существует вероятность, что ее убил посторонний, какой-нибудь маньяк, но честно говоря, я не очень в это верю. Как ни ужасно все это звучит, но более вероятно, что убийство совершил кто-то, кто ее знает. Умышленное или непредумышленное – сложно сказать, но оно не случайное.

– Почему? – внезапно севшим голосом произнес Женич.

– Что ей было делать в громадном и довольно диком парке вечером, в темноте, в одиночестве? Я, конечно, не очень хорошо ее знала, но мне кажется, что одинокие прогулки на природе совершенно не соответствовали ее характеру. Женька открыл рот, чтобы что-то сказать, но я прервала его жестом поднятой ладони. – Даже если, забеременев, она полюбила здоровый образ жизни…

Я осеклась.

– Ты чего? – Вновь спросил Женич, лексикон которого заметно оскудел за время разговора.

– Слушай, я не спросила следователя, как она была одета.

Умный Женич моментально все понял.

– Думаешь, по одежде можно понять, ходила ли она на спортивную прогулку или с кем-то встречалась?

– Кунцевский парк, конечно, не лес, но, скорей всего, она не пошла бы туда гулять в той одежде, в которой тусуется в городе. Я попробую спросить у Швецова, хотя не уверена, что он мне что-то расскажет, конечно. В любом случае, Женич, вероятность того, что она знала убийцу, достаточно высока.

– Согласен, но причем тут законы наследования?

– При том, что ее интерес к ним был вызван не праздным любопытством, а совсем другими соображениями, связанными с будущим ребенком. Возможно, он был не от мужа, или она считала, что он не от мужа. И Даша пыталась понять, есть ли у нее шансы скрыть от мужа этот факт, то есть будет ли ребенок похож на нее или на биологического отца.

По несчастному выражению Жениного лица было очевидно, что ему уже давно ясен вектор моих размышлений. Тем не менее, он предпринял неубедительную попытку опровергнуть мои домыслы, которую я бестрепетно прервала:

– Жень, это вполне вероятно в случае Даши, ты же ее знаешь.

Женькина физиономия приобрела болезненно пунцовый оттенок, и я тут же пожалела о своих словах, однако мне нужно было, чтобы он отбросил неуместное рыцарство и застенчивость и начал, наконец, думать. Потому что без его помощи моя затея гарантированно провалится.

– Допустим, ты права. – Выдавил из себя пунцовый Женич. – Если идти дальше, то что из этого следует? Что муж как-то об этом узнал и убил ее в порыве ярости?

– Такое возможно. Но возможно также, что она сказала о своей беременности отцу ребенка, а тот испугался огласки и скандала в собственной семье, если он женат. Или она рассказала жене отца, и та убила ее в состоянии аффекта. Огреть кирпичом по голове вполне способна и женщина. А может, и не в состоянии аффекта, а совершенно осознанно, чтобы раз и навсегда разобраться с соперницей и потенциальным наследником – будущим ребенком.

Женич смотрел на меня как человек, впервые познакомившийся с настоящим злом в мире, который всегда казался ему дружелюбным и безмятежным.

– Может, тебе стоит рассказать об этом следователям?

– Следователям мне пока нечего сказать: версия высосана из пальца, на основании одного только твоего разговора с Дашей. Для того, чтобы предложить ее Швецову, нужно еще кое-что выяснить. Только это непросто, потому что мне нужно будет пообщаться с людьми, с которыми у меня нет никаких объективных поводов для общения.

– Сонь, а зачем ты влезаешь в эту историю? Она ужасна, но она не твоя. Зачем тебе это надо?

Я вздохнула: самой бы знать ответ на этот вопрос. Конечно, мне было невыносимо жаль Дашу и хотелось избавиться от назойливых кошмарных снов, но вряд ли причина заключалась только в этом. Стоит ли объяснять Женичу, что во время учебы на юрфаке я больше всего любила уголовное право, криминалистику, криминологию и криминальную психологию? Я с самого начала знала, что буду сидеть в офисе и заниматься корпоративным правом, но в мечтах была судебным адвокатом по уголовным делам. И сейчас, несмотря на весь ужас случившегося, чувствовала себя как рыба в воде. Нет, рассказывать об этом Женьке – не лучшее решение.

– Понимаешь, Женич, мне кажется, что какие-то вещи проще узнать в своем кругу, без официальных вопросов-допросов. Чтобы ускорить процесс раскрытия преступления. Я успела подружиться с Дашей за последнее время, друзей у меня практически нет, и ее потеря – трагедия. Моя личная трагедия, понимаешь? Я хочу, чтобы убийца был найден.

– Надеюсь, ты осознаешь, что если это было неслучайное убийство, то, пытаясь выяснить его причины, ты входишь в зону риска?

– Вряд ли мне удастся подойти так близко к раскрытию преступления. Но, разумеется, я не пойду к людям с плакатом: «Ищу мотивы убийства Дарьи Пашковской». А если ты мне поможешь, то все вообще можно сделать очень гладко.

Женич заметно насторожился:

– Ты и меня хочешь впутать в свою сомнительную авантюру?

– Тебе практически ничего не придется делать.

– А зачем я тебе тогда?

– Для легенды. Мне нужно найти предлог для общения с Полиной. Как ты понимаешь, мы не общались с ней ни в школе, ни после, и у меня нет никаких причин искать с ней встречи. Но я могу быть человеком, который старается для друга, то есть для тебя. Ты ее увидел на встрече, заново влюбился и хочешь просто пообщаться, чтобы закрыть детский гештальт.

Женькина физиономия вновь пошла пунцовыми пятнами, у него покраснели даже уши. Он замахал руками и яростно замотал головой.

– Ты соображаешь, что говоришь?! У меня семья вообще-то – это раз. И ни в кого я не влюбился ни заново, ни впервые – это два. Но даже если бы первых двух пунктов не было, то был бы третий: уж точно я не просил бы тебя выступать в роли сводни. Не могла придумать ничего поумнее?

– Нет, к сожалению: какой бы глупой ни была эта легенда, но других предлогов навязаться Полине у меня нет. Либо говорить вот это, либо правду.

– Кстати о правде: а зачем тебе вообще навязываться Полине? Что такого ты хочешь узнать? Неужели ты думаешь, что если придешь к ней со всякими глупостями, она тут же выложит все секреты? И что это за секреты?

Я замялась – и Женич это заметил. Наклонившись над столиком так, что его лицо вплотную приблизилось к моему, он произнес, чеканя каждое слово:

– Подожди-ка: ты хочешь меня использовать в такой неприглядной роли и при этом не собираешься делиться со мной своими домыслами?..

Именно этого я и хотела, конечно, но поняла, что такой возможности у меня не будет.

– А если я скажу, ты согласишься?

– Иди к черту со своим котом в мешке. – Он откинулся обратно на свой стул и прикрыл глаза, словно в изнеможении.

Я невольно хмыкнула.

– Ну ладно, решай как знаешь. – Опустив глаза, я поводила пальцем по столу, для решимости. Женич безмолвно ждал продолжения. – В общем, Лиза сказала мне, что Полина ей жаловалась, что Даша, по ее выражению, «вьется» вокруг ее мужа.

Жене понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.

– То есть ты считаешь, что между Дашей и этим, как его? Маратом? Между ними что-то было, и ребенок может быть от Марата?..

Я молча кивнула, ежась от смущения. Одно дело – играть такими мыслями в голове, а совсем другое – озвучивать их критически мыслящему человеку. Мне вдруг показалось, что я несу полную ерунду, однако Женич, как ни странно, воспринял мои домыслы серьезно.

– Ужас. Если ты права, то, учитывая деньги, которые за всем этим стоят, повод для убийства появляется сразу у трех человек, действительно.

– В том-то и дело: по российским законам, у ребенка, рожденного вне брака, такие же права, как у детей, рожденных в браке. Если, допустим, Даша могла доказать свою связь с Маратом, то она получила бы право на алименты в размере 25 процентов от его доходов. Здесь, скорее всего, речь идет о сотнях миллионов долларов. А если Марат дорожит своей семьей, то дело даже не в деньгах, а в том, что Полина могла бы с ним развестись. Впрочем, в этом случае опять всплыл бы финансовый вопрос. А что, если Марат влюбился в Дашу по-настоящему и хотел развестись с Полиной? Тогда уже Полина рисковала своим социальным статусом жены, которым она, не сомневаюсь, очень дорожит. А если Даша хотела развестись с мужем и объявила ему об этом, а также о том, что ребенок не его?

Женич вздрогнул.

– Ну и воображение у тебя… Криминальное. Но послушай, зачем тебе разговаривать с Полиной самой? Может, достаточно рассказать своих предположениях следователям? Хотя они, возможно, уже все узнали без тебя.

– Я бы рассказала Швецову, но есть одна проблема. Ты помнишь, как выглядят Антон, муж Даши, и Марат? Они оба темноглазые брюнеты. Да, разного роста и разной комплекции, но эти вещи никак не проявляются в младенцах. А с точки зрения явных признаков все должно было сложиться вполне благополучно.

– Это зависит от того, гомозиготны ли они. Если гетерозиготны, то был риск, что ребенок родится светлым или даже рыжим.

Ничего нового Женич мне не сказал: все это я уже успела проверить в интернете.

– В том-то и дело. Даша мне как-то сказала, что в семье мужа все, как на подбор, рослые, темноглазые брюнеты. А вот о Марате я ничего не знаю.

– А после того, как ты расскажешь Полине идиотскую историю о моей несчастной любви, думаешь, узнаешь что-то новое о предках ее мужа?

Женькина ирония была вполне уместна, но я предпочла ее не заметить.

– Как минимум, появится шанс узнать, как выглядят ее дети. Она не выкладывает их фото в соцсетях и вообще, похоже, стережет как зеницу ока. У Лизы я не могу просто взять и спросить, как они выглядят: она слишком умна для того, чтобы не заметить в подобном вопросе второе дно.

– И ради такого жалкого клочка информации ты хочешь представить нас обоих идиотами?

– Никогда заранее не знаешь, что можешь узнать. – Уклончиво ответила я. Да, мой план выглядел глуповато, в том числе в моих собственных глазах. Но, во-первых, лично мне не было никакого дела, что обо мне и Жениче подумает высокомерная Полина, а во-вторых, если у ее мужа на самом деле был роман с Дашей и Полина об этом знала (а тем более, о ребенке), то она, как минимум, должна быть уязвлена и обижена. А в таком состоянии люди нуждаются в порции дополнительной уверенности в себе. Полина привыкла получать ее через поклонение мужчин, и преданно влюбленный Женич вполне может для этого сгодиться, тем более после его романа с Дашей, о котором Полина наверняка знала. Получится своего рода компенсация. Впрочем, все эти рассуждения я, конечно, предпочла не высказывать вслух.

– В общем, Женич, решать тебе. От тебя, собственно, ничего и не требуется, кроме разрешения использовать твой светлый образ в качестве легенды.

– А что если она согласится? Ну… выслушать мои признания в любви?

– Если к этому времени я уже узнаю от нее то, что хочу, то скажу ей, что ты струсил и передумал. А если она ничего интересного мне не расскажет, то будет неплохо, если ты с ней встретишься и тоже попробуешь что-нибудь выяснить.

– Это какой-то нонсенс. Не понимаю, почему я тут сижу и все это слушаю.

– Откровенно говоря, ты сам напросился на встречу. Если бы ты не проявил любопытства в моим идеям, мне бы и в голову не пришло пытаться тебя завербовать.

– Глупость я сделал, вот что.

– Или же у тебя случился инсайт. Подумай, Жень, и не тяни слишком долго.

* * *

Женич позвонил через пару часов, еще не доехав до Пущино. Интеллигентски ругаясь, он согласился стать инструментом моих манипуляций. Я обрадовалась, но не удивилась: иногда в жизни случаются события – неважно, хорошие или плохие, которые выбивают нас из рутинной колеи и открывают другие грани жизни. И после них очень сложно сразу же вернуться в однообразие повседневности. Позднее, конечно, мы возвращаемся (если не попадем в новую колею), но пока интерес к необычным обстоятельствам сохраняет остроту, только самые лютые трусы способны уклониться от брошенного судьбой вызова. А трусом Женич не был никогда.

II

Телефон Полины я под каким-то благовидным предлогом выудила из Ленчика, который, разумеется, не увидел ничего странного в моем желании с ней пообщаться. Скорее, он был удивлен, что я раньше не пыталась этого делать. Действительно: можно ли разбрасываться такими ценными знакомствами? Как будто я могла с ней наладить контакт, а потом еще и воспользоваться им в непонятных мне самой своекорыстных целях. А взамен я бы что могла ей предложить, интересно? Подобострастное обожание бедной родственницы? Впрочем, раньше мне это и не нужно было.

Разговор с Полиной получился исключительно дурацким, как, собственно, и следовало ожидать. Но неожиданно моя искренняя неловкость, неспособность ясно сформулировать мысли, овечье блеяние и ненужное количество извинений за беспокойство пошли на пользу моему плану. Видимо, мое мычание звучало настолько натурально и так соответствовало ситуации, что Полина не рассмотрела за ним никакого тайного умысла. Она ожидаемо посмеялась над бедным Женичем и пару раз с привычной легкостью и фальшивой вежливостью воткнула шпильки в мое чувство собственного достоинства. В этом тоже не было ничего неожиданного: я сама, совершенно осознанно, подставилась под ее колкости. Главное, она обещала подумать.

Думала Полина недолго, и уже через день позвонила и пригласила нас с Женичем (а также Ленчика и Лизу) к себе в гости, на Остоженку. Об этом нельзя было и мечтать. Во время телефонного разговора я робко попросила ее встретиться со мной, чтобы не живописать Женькины страдания по телефону. Она сделала вид, что не услышала моей просьбы, и я уже раздумывала над инструкциями для Женича, как вдруг ситуация сама собой повернулась ко мне своей самой удачной стороной. Не знаю, что вдруг вздумалось Полине: возможно, захотелось лишний раз произвести впечатление на школьного обожателя своей идеальной жизнью. Лизе, Ленчику и мне при этом была отведена роль камуфляжа. Нас пригласили на вечер следующей субботы, Полинин муж, разумеется, будет за границей, а дети, видимо, где-нибудь в глубине необъятной квартиры с нянями. Нас ожидало несколько часов уютной домашней ярмарки тщеславия.

Боже, как Женич ругался, когда я рассказала ему о Полинином приглашении. Он орал, что я специально все так подстроила, уверял, что не собирается позориться при Ленчике с Лизой и вообще не желает, чтобы вся эта чушь дошла до его семьи и друзей. А вероятность велика, потому что все мы из Пущино, и кто кому что выложит, предсказать невозможно. Надо признать, он во всем был прав: именно на него ложились все риски моей легенды. «Ну не ходи, Женич, откажись в последнюю минуту, когда мы все уже соберемся у нее, и ей будет некуда отступать. Придумай какую-нибудь аварию по пути или внезапно подскочившую температуру». Но он все-таки решил пойти, и я вновь не удивилась его решению.

Хорошая погода прекрасна в любое время года, но когда ты ее не ждешь, когда ранний ноябрь дарит тебе почти солнечный день, сухой, теплый, пахнущий обещанием скорой весны, охватывает щемящее ликование. Весной ты по праву получаешь то, чего ждешь всю долгую зиму, а в ноябре такая погода – чудо, сошедшее с небес. Именно таким чудом оказалась выбранная Полиной для встречи суббота – и я смотрела на свою залитую солнцем Алтайскую улицу сквозь полуголые ветви ветлы, на которых желтели последние листочки, не веря собственным глазам. «Утром плюс 4, днем до 15, вечером плюс 8. Солнечно» – уверенно обещал прогноз погоды. Я отправилась к обогащенному усилиями Даши и Лизы гардеробу, чтобы выбрать себе что-нибудь интересное на вечер. Пытаться соперничать с Полиной и Лизой – дело безнадежное, но такой день заслуживал того, чтобы выглядеть хорошо. Пусть ноябрь увидит, как все радуются его подарку, и продлит это чудо хотя бы еще на пару дней.

Содержимое гардероба непривычно будоражило взгляд своим цветовым разнообразием. За месяц общения с Дашей я не только не преумножила свои денежные накопления, но и залезла в неприкосновенный запас, откладываемый для покупки квартиры. Зато теперь у меня был выбор не между плохим и ужасным, а между разными lookами, как называла это Лиза. Поводив пальцами по рукавам аккуратно развешанных кофт, рубашек и пуловеров, я выбрала белую рубашку в узенькую синюю полоску, широкие, чуть коротковатые брюки цвета темной морской волны и темно-синюю джинсовую куртку с меховой опушкой. Мне хотелось погулять перед визитом к Полине, поэтому я предпочла удобные белые кроссовки. Двухнедельное обжорство не пошло мне на пользу, разумеется, но, к счастью, с момента, когда Полина пригласила нас к себе в гости, у меня вновь пропал аппетит. Всю последнюю неделю я, в основном, пила кофе и курила, поэтому похудела почти на три килограмма. Вес все равно был больше, чем в последнюю неделю инспирированного Дашей марафона похудения, но выбранные вещи, тем не менее, сидели на мне вполне прилично. Час я вертелась возле зеркала с утюжком для волос, каждые пять минут консультируясь с роликом из Youtube. В конце концов мне почти удался эффект Дашиной любимой «пляжной волны». Действительно, с такой прической на моей голове как будто прибавилось волос. Отношения с декоративной косметикой у меня так и не сложились, но, по совету Лизы, я стала красить ресницы и брови в салоне. Удивительно, как заметно изменяет лицо такая незначительная, казалось бы, деталь, как брови.

Я вышла на Арбатской, чтобы, не спеша, прогуляться до Остоженки, неподалеку от которой, в одном из переулков, жила Полина. Впервые с тех пор, как я узнала об убийстве, у меня было по-настоящему хорошее настроение. Непросохшие лужи на Гоголевском бульваре искрились отраженным солнечным светом, а последние желтые листья уютно шелестели под ногами. Я свернула вправо, в живописные переулки, бесцельно поплутала в них, рассматривая фасады домов, и, наконец, вынырнула уже на Остоженке. До назначенного времени у меня оставался еще час, и я вдруг подумала, что очень здорово будет выпить кофе, покурить и, может быть, даже съесть пирожное. Неделя голодной диеты давала о себе знать: у меня в голове назойливо мелькали образы эстетских десертов. Большинство ресторанных веранд уже закрылось, поэтому мне предстояло либо сначала покурить, а потом попить кофе, либо устроиться на единственной встретившейся мне открытой веранде очень дорогого на вид ресторана. Я отважно предпочла второе: в конце концов, чашку кофе и пирожное в таком месте я могу себе позволить – у меня вполне приличная зарплата. На практически пустой веранде меня встретили очень приветливо и усадили за столик, обрамленный пышными поздними гортензиями. Кофе и эклер прибыли быстро, я сделала первый глоток очень крепкого, ароматного эспрессо и с наслаждением затянулась сигаретой. Мне пришло в голову, что в моих скромных представлениях о счастье это и есть одна из его ипостасей. У меня нет иллюзий по поводу семейной жизни: скорей всего, этого пункта не будет в написанном для меня судьбой сценарии. Но я хочу жить в уютной квартире в хорошем месте (не на Остоженке, конечно, но где-нибудь в районе Университета), вечерами после работы готовить себе вкусный ужин и смотреть сериалы, устроившись с ногами на диване. А по выходным гулять вот так, как сегодня, одна или с друзьями, одеваться так, как одета сегодня, пить кофе в красивых ресторанах, не думая о том, что эспрессо с пирожным отдаляет меня от реализации мечты о квартире. Не так уже и много, особенно с точки зрения амбициозного подростка, каким я когда-то была. Да, и еще путешествовать! Пусть не очень часто, зато туда, куда я действительно хочу. Больше всего мне хотелось в Нью-Йорк. Я просмотрела столько фотографий Манхэттена, Бруклина, Стейтон Айлэнда и даже Квинса, что могла очень живо представить себя на нью-йоркских улицах: в свободных красных брюках, голубой рубашке и обязательно в соломенной шляпе на белобрысой голове. Приятные мысли отвлекли меня от действительности, поэтому я оказалась совершенно не готова к тому, что произошло в следующую минуту. Прямо передо мной на перекрестке затормозила очень красивая графитово-серая машина. Мой взгляд автоматически скользил по ее силуэту, пока не остановился на профиле мужчины за рулем. Пшеничного цвета волосы, высокий лоб, крупный, почти Августовский нос с горбинкой, жесткая, как у викинга, линия челюсти и выдающийся вперед, скульптурно очерченный подбородок… Профиль изумительной красоты, и он был мне знаком. Максим. Только не он!

От неожиданности я вскочила со стула, тут же поспешно плюхнулась обратно и пригнулась, опрокинув чашку с недопитым кофе. Ко мне подбежал встревоженный официант, и я снова вскочила, чтобы удрать внутрь ресторана, из зоны видимости. Вся эта мелькающая суета привлекла внимание Макса. Он повернул голову (которая в трехчетвертном развороте смотрелась нисколько не хуже, чем в профиль), окинул нас с официантом безразличным взглядом – и в тот же миг в нем вспыхнуло любопытство. Секундой позже любопытство сменилось изумлением. Светло-серые глаза встретились с моими – и по выражению его лица я поняла, что он меня узнал. В этот момент светофор, видимо, переключился на зеленый: водитель в автобусе, стоявшем позади машины Макса, поторопил его противным гудком. Макс отвернулся от меня – черный автомобиль рванул вперед и скрылся из глаз за поворотом.

Кое-как расплатившись, я поспешно покинула ресторан и почти бегом бросилась вниз по Остоженке, затем свернула в какой-то переулок и, заметив крохотный скверик, нырнула туда. Остановившись под черным мокрым деревом, я жадно закурила сигарету. Только после нескольких затяжек адреналин в крови пошел на убыль, и ко мне стала возвращаться способность мыслить. Я не видела Макса чуть больше десяти лет, со дня выпуска из Бауманки. Почему же моя реакция на него была такой, как будто он оставил меня всего пару месяцев назад?

В этот момент в переулке появилась долговязая фигура Женича, который озирался в поисках таблички с адресом на домах.

– Женич! – я бросилась ему навстречу так, как будто только что вырвалась из рук убийцы.

– О, привет! Ты давно… – начал он и тут же задохнулся, потому что я с разбегу врезалась в него, упершись ладонями ему в грудь.

– Ты чего? – встревоженно сказал Женич, схватив меня за плечи и пытаясь заглянуть мне в глаза. Я же, напротив, старательно отворачивалась, чтобы не встретиться с ним взглядом.

– Ничего, просто рада тебя видеть, и вообще я тут заблудилась.

– Зрение у меня, конечно, плохое, но не настолько, чтобы перепутать панику с дружеским приветствием. Что случилось?

Но мне решительно нечего было ему сказать.

– Все в порядке, Жень. Ничего такого, что касается нашей с тобой авантюры, не произошло.

– Ну окей, дело твое. – Хмуро ответил Женич, всем своим видом показывая, что он мне не верит, но не видит смысла развивать тему. – Пойдем тогда?

– Сейчас, только покурю, а то у Полины, наверняка, нельзя будет и подумать о сигаретах.

Мы стояли в скверике, и Женич терпеливо переминался с ноги на ногу, сверля меня взглядом, пока я молча курила одну сигарету за другой.

– Тебе плохо не станет? – спросил он, когда я в четвертый раз запустила руку в пачку «Вог».

На самом деле, меня уже начало чуть-чуть мутить, но в текущей ситуации это было даже неплохо: легкий физический дискомфорт отвлекал внимание от куда более грозного эмоционального потрясения.

– Ты прав, достаточно. К тому же нам пора.

Я решительно засунула сигарету обратно в пачку, пачку – в рюкзачок, и мы, сверившись с Яндекс-картой, отправились во 2-ой Обыденский переулок.

Учитывая предысторию, вечер у Полины прошел на удивление хорошо. Она была приветлива, особенно по отношению к Женичу, Ленчик, по обыкновению, весел и разговорчив, а Лиза – умеренно жизнерадостна. Полина встретила нас в дверях белозубой светской улыбкой, встав на цыпочки, поцеловала воздух возле Женькиного уха и, впервые в жизни, с легким любопытством взглянула на меня, быстро скользнув по мне глазами от макушки до кончиков белых кроссовок. Сама Полина была одета очень просто: джинсы-стретч, подчеркивавшие длиннющие стройные ноги, и небрежно заправленная белая рубашка. От нее почти невозможно было оторвать глаз, и это было очень заметно по мучительно краснеющему Женичу, который то хватал бокал с шампанским, то ставил его, куда попало, то пытался переброситься парой фраз с Ленчиком, не переставая украдкой смотреть на Полину. «Ну, друг мой, либо тебе можно смело ставить пятерку по актерскому мастерству, либо ты так и не изжил в себе первую любовь» – подумала я, и тут же перед моими глазами возник образ Макса в черной машине. Черт.

Полина щедро поила нас шампанским, кормила маленькими нарядными закусками, в целом предоставив большую свободу действий. Я тут же с увлечением погрузилась в рассматривание деталей интерьера ее необъятной квартиры (гигантской даже в той части, которая была доступна для гостей). Над интерьером явно трудились модные и очень хорошо оплачиваемые дизайнеры, и мне, с моим живым интересом к теме дизайна, было бы чем заняться, даже если бы никто со мной не разговаривал. Со мной, однако, разговаривали. В какой-то момент подошла Лиза и тихо сказала, что я выгляжу очень хорошо. При этом на ее лице появилось занятное выражение – усталого, но довольного собой демиурга. Потом Ленчик зачем-то втянул меня в долгий и довольно скучный разговор об одной из компаний, где я когда-то работала. Иногда ко мне прибивался по-прежнему растерянный Женич, и пару раз даже Полина перекинулась со мной любезными фразами. А потом мне, наконец, повезло. Часа через два после того, как мы собрались, в гостиную проскользнула миловидная девочка лет семи-восьми, темноволосая и кареглазая.

– А это наша Варвара, – представила ее Полина.

На несколько минут все внимание сосредоточилось на юной Варваре. Чуть позже взрослые вновь занялись своими делами, а я, с разрешения Полины, попросила девочку показать мне самые интересные места в квартире. Варвара отозвалась с энтузиазмом, быстро вошла в роль гида и повела меня по каким-то коридорам и комнатам. Мы обе неожиданно нашли удовольствие в обществе друг друга. В конце концов она привела меня в свою игровую, и мы долго возились с огромным кукольным домиком, а потом сыграли в несколько настольных игр. Между делом я тихонько задавала невинные вопросы о ее брате, маме, папе, бабушках и дедушках, и в конце концов она принесла мне пару нарядных альбомов с семейными фотографиями. Кроме Полины и ее родителей, все люди в этих альбомах были темноволосыми и, кажется, темноглазыми. Через некоторое время Варю забрала няня, а я отправилась в гостиную, к остальным гостям.

В какой-то момент перед Женичем во весь рост встала проблема, которую он осознавал и раньше, но легкомысленно пренебрегал до тех пор, пока не забрезжил финал нашей милой встречи. Под благовидным предлогом он отозвал меня в роскошный зимний сад и грозно зашипел над самым ухом:

– И что мне теперь делать, спрашивается? Я зачем-то выпил чуть ли не бутылку вина, и теперь не могу сесть за руль. Точнее, я зачем-то приехал сюда на машине, хотя априори было очевидно, что пить буду много. А что еще делать, когда выдаешь себя за идиота? Вот что теперь: бросать машину и тащиться на автобусе, а завтра плестись на автобусе обратно, чтобы забрать машину?

История с машиной была для меня новостью, поскольку в переулок он вошел пешком («Ну да, я ее оставил на парковке неподалеку»).

– Может, тебе переночевать у кого-нибудь из друзей?

– Ты мне предлагаешь кому-нибудь свалиться как снег на голову? В полупьяном состоянии, заметь.

– Ну тогда, может, попроситься к Ленчику?

– У Ленчика жена и трое детей, очень я там им буду нужен.

– Может, попросить Полину оставить тебя на ночь? (Я знала, что нельзя этого говорить, но не удержалась.)

– Иди к черту!

– Жень, я, конечно, приглашаю тебя к себе, и даже уступлю тебе свою кровать, потому что на кухонном диване ты не поместишься. Но как к этому отнесется твоя жена? Хотя можно, конечно, попросить Ленчика, чтобы он сказал, что ты ночуешь у него, а на самом деле…

– Ты сама не запуталась еще в своих интригах? Ленчик прикрывает меня, чтобы я прикрывал тебя, чтобы ты строила свои козни?

Бедолага Женич имел полное право ворчать, но, тем не менее, нужно было что-то предпринимать. Поэтому мы пригласили для тайных переговоров Ленчика, и он, не моргнув глазом, с готовностью пообещал предоставить Женьке алиби. Впрочем, он наверняка рассказал о нашем заговоре Полине и Лизе, потому что в какой-то момент Полина повернула голову в нашу сторону, и на ее лице отразилось неподдельное изумление. Лизин быстрый взгляд я тоже на себе поймала, хотя удивления в нем не было ни капли. Я постаралась придать своей физиономии невинное выражение. Заручившись поддержкой ленчика, Женич отправился вместе с ним в зимний сад звонить домой. Минут через пять они вернулись, и Ленчик, обращаясь ко мне, весело объявил на зачем-то всю гостиную:

– Все в порядке! Я обещал Кате, что присмотрю за ним. Хотя, по-моему, это не сильно ее утешило. – С сомнением добавил он.

Женич поежился от смущения и заторопился уходить. Мы рассыпались в благодарностях, а Полина на прощание вновь потянулась к Женькиной щеке и на этот раз поцеловала его, а не воздух. В десятый раз за вечер он запунцовел и поспешно ретировался.

На улице я первым делом закурила сигарету и с наслаждением вдохнула белый дым, смешанный с холодным ночным воздухом. Мы побрели к метро по пустым переулкам, обрамленным строгими, немосковскими фасадами, явственно ощущая странную меланхолию самого фешенебельного московского квартала.

– Ну что, ты узнала, что хотела?

– Больше, чем надеялась, только вот не понимаю, что это дает.

– В смысле?

– Там все темноволосые и кареглазые, Жень: все родственники ее мужа, которые нашлись в альбомах. То есть, если муж Полины, гипотетически, вдруг оказался бы отцом ребенка Даши, то у нее не было бы никаких проблем с тем, чтобы выдать его за ребенка собственного мужа. Если она ставила перед собой такую задачу, то ее риски были минимальны, по крайней мере пока ребенок маленький. Но вопрос в том…

– Какую задачу она перед собой ставила. – Закончил за меня Женич. – Возможно, гипотетически, как ты говоришь, что она вовсе не хотела выдавать его за ребенка мужа.

– В том-то и дело! Кто знает, что было у нее на уме? Может, она, наоборот, ничего скрывать не собиралась? Может, она как раз хотела бы, чтобы настоящий отец ребенка признал его своим? Но если она, наоборот, попыталась бы доказать, что ребенок похож на Марата, то у нее возникли бы те же самые проблемы: по цветовой гамме мужья Даши и Полины очень похожи.

Женич помялся:

– Она ведь могла и не знать наверняка, кто отец.

– И это тоже, да. В общем, надеюсь, что ты хорошо провел вечер, потому что только в этом и может быть хоть какая-то польза от сегодняшнего визита.

– То есть я позорился зря. И с женой поссорился тоже впустую.

– Слушай, ну хватит уже ныть! – Огрызнулась я, наконец. – Ты сам выбрал эту авантюру, располагая ровно той же информацией, какая была у меня. Я от тебя ничего не скрывала.

– Это правда. – Вздохнул Женич. – И что ты собираешься делать дальше?

– Рассказать Швецову все, что знаю, и поставить на этом точку.

– Разумно.

К полуночи мы добрались до моей Алтайской. После всех волнений сегодняшнего вечера Женич на удивление быстро и сладко заснул на маловатом для него диване, а я стояла на балконе, курила и вспоминала короткий, но сокрушительный для моей психики эпизод с Максимом. На самом деле, Женькин конфуз с вином и машиной свалился на меня, как манна небесная. Его присутствие в соседней комнате казалось миражом и отбрасывало оттенок нереальности на все события сегодняшнего дня, включая встречу с Максимом. По теории вероятности такое, наверное, возможно, но какая была вероятность, что я зайду в этот ресторан, в котором никогда не была, именно в тот момент, когда мимо него будет проезжать Макс? И все же самым странным было другое. Почему после стольких лет, после пережитого отчаяния, после лысой головы и затяжной депрессии я отреагировала на эту встречу совсем не так, как должна была? Как будто не было прошлого, и я просто впервые встретила незнакомого человека, от одного вида которого у меня перехватило дыхание. Что такое есть в его внешности, что превращает меня из homo sapience в мотыля, готового бездумно лететь на огонь?

На следующее утро Женич поднялся чуть свет, торопливо попрощался и улизнул, не дав мне возможности приготовить ему хотя бы кофе. Впрочем, это было даже хорошо, потому что я тут же переместилась в кровать и счастливо проспала до обеда. Выбравшись, наконец, из постели, я подставила большущую чашку к носику кофе-машины и одну за другой заварила сразу три капсулы. Поразмыслив, решила отправить смску Швецову прямо сейчас, не дожидаясь понедельника. Через полчаса он перезвонил сам и предложил приехать «к ним» на следующий день. Я отказалась наотрез («у меня большие сомнения в том, что я скажу что-то важное – и мне попросту жалко тратить свое и ваше официальное время на то, что может оказаться пустым домыслом»). В итоге мы договорились с ним встретиться в тот же день в удобном для него месте, которым оказался район Арбатской. Очевидно, в отличие от Женича, у Швецова не было необходимости оправдывать свое отсутствие перед женой.

Через пару часов мы уже сидели на скамейке Тверского бульвара и курили, а я рассказывала ему о Дашиных расспросах о законах наследования, Полининых жалобах в пересказе Лизы и моих изысканиях в отношении родственников Марата. Швецов с ничего не выражающим лицом молча рассматривал прохожих, но когда я замолчала, внутренне ругая себя за то, что вообще решила ему об этом рассказывать, негромко заметил:

– Любопытные у вас наблюдения. Мы провели ДНК-тест. Так и есть: ребенок не от мужа.

Хотя я и ожидала такого результата, но все же, услышав о нем от Швецова, судорожно вздохнула. Одно дело, когда ты строишь умозрительные конструкции, но совсем другое – узнать установленный факт.

– А от кого, вы уже в курсе?

– Нельзя без веской причины взять и заставить человека сдать биоматериал на молекулярно-генетическое исследование. Это юридически сложная процедура, для которой должны быть веские основания. Пока у нас не было повода даже поговорить с Ардашевым.

– То есть вы тоже подозреваете Ардашева?

– Не только. – коротко ответил Швецов, но у меня почему-то сложилось впечатление, что никаких конкретных версий у них и не было до разговора со мной, и мой «кандидат» в лице Полининого мужа, возможно, единственный. При этом до сих пор они, скорей всего, даже случайно не обнаружили ни единого факта, который мог бы подтвердить подозрения Полины. Безнадега.

– И что вы будете делать?

– Искать веские основания для проведения экспертизы.

Я зажгла очередную сигарету.

– А могут люди проявлять такую осторожность в общении, что их невозможно уличить?

– Очень сложно: они должны где-то встречаться, в гостинице или квартире, съемной или собственной. Соответственно, кто-то должен их видеть. Они должны в одно и то же время исчезать из поля зрения других с той или иной периодичностью и как-то объяснять эти исчезновения. Могут вместе куда-то летать – и тогда прослеживается их маршрут. В конце концов, там, где они встречаются, может сохраниться биоматериал от них обоих.

– Мдаа… В конце концов от любого романа остаются только факты и биоматериал. Романтика.

Швецов усмехнулся.

– Романтика – в головах. В объективном мире – только факты.

Я тут же вспомнила прекрасный профиль в черной машине. Сложно придумать более острую антитезу между романтикой и фактом.

– Можно задать Вам один вопрос по поводу Даши?

Швецов кивнул и с любопытством посмотрел на меня.

– Во что она была одета, когда… Ну, в общем, в какой одежде ее нашли?

– Светлое пальто, короткое черное платье, черные туфли.

– То есть одета она была не для прогулки в парке?

– Смотря для какой прогулки. Точно не для пробежки.

– А на работе она в тот день была…

– В той же одежде. – Закончил за меня Швецов. – Она не возвращалась домой, а оставила машину у входа в парк, довольно далеко от того места, где было обнаружено тело.

– А где оно было обнаружено? То есть, я хотела сказать, была ли это освещенная дорога или какая-нибудь более отдаленная часть парка? Ничего, что я спрашиваю? – добавила я, увидев довольно странное выражение на его молодом худом лице. – Просто пытаюсь понять, могла ли она очутиться там одна, или встречалась с кем-то.

Швецов вздохнул.

– С одной стороны, я не должен вам всего этого рассказывать, с другой – мне иногда кажется, что вы знаете больше, чем сами подозреваете.

– Я ничего от вас не скрываю! Если бы я знала хоть что-то, что могло бы вам помочь найти убийцу…

– Я не об этом. – Отмахнулся от моих объяснений Швецов. – Просто пока то, что вы знаете, не складывается в паззл (фигурально выражаясь). Но в какой-то момент вы можете нащупать это недостающее звено – и он сложится. И тогда вы вспомните что-то полезное для следствия.

Мне показалось, что он ищет оправдание для своей собственной готовности делиться со мной информацией, которая, с точки зрения процедуры дознания, никак меня не касается. В таком случае главное – ему не мешать. Я затаила дыхание.

– Место было неподходящее для одиноких прогулок. – Наконец, решился Швецов. – темная тропинка, ведущая от освещенной прогулочной дороги к набережной.

– Тогда даже сомневаться не приходится, что она там была не одна. Представить себе Дашу, гуляющую в одиночестве по темным тропинкам, я никак не могу. Кто-то должен был быть с ней, кто-то, кому она доверяла. Интересно, кто ей звонил в тот день или накануне? Или кому она…

– Не надо спрашивать про входящие и исходящие звонки и имейлы. – Прервал меня Швецов.

– Ясно: вы все проверили и не нашли ничего интересного. Или нашли, но не хотите мне говорить.

– Непонятно, кто кого допрашивает. – Усмехнулся мой неожиданно щедрый на информацию собеседник, и нейтральная маска на его физиономии вдруг сменилась дружелюбным выражением, которое преобразило невыразительные черты лица.

– Можно задать еще один вопрос? – Поспешила я воспользоваться моментом.

– Задавайте, но ответить не обещаю.

– Как был нанесен удар?

– Их было два. Один – в висок, второй – по затылку, уже после смерти, которая была практически мгновенной.

Я попыталась представить себе эти удары в пространстве, одновременно борясь с накатившим приступом тошноты.

– В левый висок?

– Нет, в правый.

– Как в правый?! Убийца левша? Или удар нанесен со спины?

Во взгляде Швецова мелькнула ирония.

– Если когда-нибудь вам надоест работать в офисе, приходите: возьму вас к себе в отдел. Удар был совершен сзади, судя по траектории, человеком высокого роста. Ну либо убийца стоял на бордюре в момент удара.

Встреча подошла к логическому завершению. Швецов коротко поблагодарил меня за информацию, предложил звонить в любое время, если я вспомню что-то еще и неожиданно добавил:

– Только пожалуйста, Софья, не надо ничего предпринимать и никуда соваться. Сами того не зная, Вы можете кого-то насторожить и поставить себя в рискованную ситуацию. Помочь нам Вы вряд ли сможете, а вот во что-нибудь вляпаться – запросто.

– А я и… То есть я не… В общем, я и не планировала ничего. Да и что бы я могла?..

– Вот и замечательно. – Завершил разговор Швецов, однако по его лицу проскользнула двусмысленная ухмылка.

Как он, черт возьми, догадался, что у меня в голове родилась одна любопытная идея?

Идея была проста и, на мой взгляд, великолепна: пока Швецов энд Ко ищут доказательства связи между Дашей и Полининым мужем, я могу без лишних усилий собрать биоматериал для ДНК-анализа. Как только у меня возникли первые подозрения, я залезла в Яндекс – и тот с готовностью высыпал мне множество статьей на тему молекулярно-генетического анализа. Выяснилось, что для экспертизы сгодится многое, в том числе волосы. Мне казалось, что добыть пару волосков намного проще, чем без всяких оснований организовать юридически обоснованную экспертизу. Под очередным благовидным предлогом я бы вновь напросилась в гости к Полине, а там бы обстоятельства опять мне как-нибудь помогли… И уж потом, если ДНК-анализ докажет отцовство, то и поиск связей между Дашей и Ардашевым пойдет намного эффективнее. Если же результат окажется отрицательным, то можно будет не тратить лишнее время на разработку ошибочной версии.

Мысленная конструкция выглядела очень красиво, вот только пользы от нее не было никакой, потому что Швецов вряд ли захочет воспользоваться плодами моих усилий по сбору «биоматериала», а без него я не могу получить доступ к другому биоматериалу, полученному судмедэкспертами и необходимому для сравнительного анализа. Сопоставлять было нечего, поэтому мне пришлось пока что отказаться от своей затеи. А дальше посмотрим.

С началом рабочей недели все приключения последних выходных стали казаться бесконечно далекими, почти нереальными. Хотелось бы знать, как прошло Женино возвращение к родным пенатам, но я не решилась ни звонить, ни писать ему. Сам Женич тоже не писал и не звонил. И хотя мне было чем поделиться, я мстительно молчала: захочешь, сам поинтересуешься, встречалась ли я со Швецовым и чем закончился разговор. Лишь в среду телефон мурлыкнул смской от Женича: «Разговаривала со Швецовым?» – «Да» – «И?» – «Они сделали ДНК-анализ». Моя неправедная обида на его трехдневное молчание еще не прошла, поэтому я скудно цедила информацию. «И?!» – «Ребенок не от мужа». Минут на двадцать телефон замолчал, затем снова мурлыкнул: «А от кого?» – «Больше ничего не известно» – «Что они будут делать?» – «Не знаю. Искать связи». Женич не задавал больше вопросов, поэтому я, наконец, решилась: «У тебя все нормально было в ВС?» – «Нет» – «Скандал?..» – «Вроде того». Бедный Женич.

А в четверг, к моему величайшему изумлению, позвонила Полина и предложила «посидеть где-нибудь» в пятницу. Не подумав, видимо, о том, что я могу работать целыми днями в офисе, она предложила встретиться в обед, но в итоге смирилась с ужином и пообещала зарезервировать нам столик в каком-то «Дольче Увас» на Пречистенской набережной. Я понятия не имела, что это за ресторан, но не сомневалась, что оставлю там не меньше половины стоимости квадратного метра своей будущей квартиры.

К Полине я всегда относилась с необъяснимым равнодушием: меня не задевало ее невнимание, и я никогда не искала ее внимания, в отличие от тех же Даши и Лизы. В школьные годы я долго пыталась им понравиться, пока не убедилась, что они меня просто не замечают. В университетские времена я не мечтала столкнуться с ней на автовокзале в тот момент, когда меня провожал Максим, и насладиться ее изумлением. Полинины успехи интересовали меня куда меньше, чем достижения других бывших одноклассников. Мне было безразлично, за кем она замужем, сколько у нее детей и сколько денег. Я не чувствовала в ней глубины, которую часто угадываешь даже в тех, кто тебе не нравится. Можно говорить с незнакомым человеком о пустяках и чувствовать, что там, за светской приветливостью или нейтральной сдержанностью, скрывается бездна. А в Полине за безупречным фасадом мне всегда виделась ровная стена. Однако на фоне последних событий я вдруг подумала, не слишком ли недооцениваю ее. Она казалась поверхностной, потому что всегда была вещью в себе, самодостаточной и не щедрой на эмоции. Впечатление о заурядности ее личности вполне могло оказаться обманчивым.

Как я и предвидела, внезапное внимание Полины ко мне объяснялось простым любопытством: ей было интересно знать, какие отношения могут связывать влюбленного в нее Женича и меня. Призвав на помощь профессиональную способность говорить уклончиво и двусмысленно, я сделала все, чтобы взрастить в ней сомнения и любопытство, не скатываясь в тупиковое «не твое дело». Отчасти мне хотелось (что греха таить) взять реванш за свою школьную невидимость. Теперь, когда Полина меня заинтриговала возможным «двойным дном», появилось и желание чуть-чуть ее уколоть. С другой стороны, нужно было подогреть ее интерес, чтобы сохранить возможность дальнейшего общения. Судя по тому, что за первой встречей последовала вторая, мне это удалось. На вторую Полина пришла с уже знакомой мне черноглазой Варварой. Мы неплохо поладили с малышкой еще в прошлый раз, и теперь с энтузиазмом продолжили общение под благосклонным взглядом Полины. После этого наши встречи с Полиной стали регулярными – не реже раза в неделю, и порой к нам присоединялась Лиза. Часто Полина брала с собой дочь. По странной иронии обстоятельств я, в конце концов, влезла на вершину школьного Олимпа, где когда-то царили Даша, Полина и Лиза. Пятнадцать лет спустя там вдруг нашлось местечко и для меня.

III

В середине ноября выпал мокрый снег, и Москвой завладела хмурая недозима, мучительная для повседневной жизни, но, в то же время, меланхолично красивая. Длинные ветви лип склонялись под тяжестью влажного плотного снега почти до земли и встречались со своими отражениями в огромных лужах, образуя неровные черно-белые эллипсы. Над городом нависли мышиного цвета тучи, словно придавив все здания своей свинцовой тяжестью. Дома казались ниже, а улицы – теснее. В разгар такой недозимы мы с Полиной, Лизой и Варей возвращались воскресным днем из «Французского кафе» на Пречистенской набережной (Ардашев в очередной раз куда-то уехал по важным и неотложным делам). Мы шли пешком, не обращая внимания на лужи, окаймленные влажным, чавкающим под ногами снегом. Полина предпочитала ходить пешком всегда, когда брала с собой Варю, «чтобы ребенок заодно прогулялся». Лизин мерседес терпеливо ждал ее на гостевой парковке возле дома Полины, а мне, в любом случае, вскоре предстояло прыгать в потоках талой воды до Кропоткинской.

Мы с Варей увлеклись лепкой снеговика, корявого, с налипшими прелыми листьями и травинками. Полина и Лиза, устав на нас смотреть, медленно двинулись по переулку.

– Дети, ждем вас за возле ворот. – Крикнула нам Полина.

Две стройные красотки в белых куртках скрылись за углом.

Снеговик нам с Варей в конце концов наскучил, и мы переключились на снежки. Азартно швыряя друг в друга влажные плотные шарики, мы зигзагами перемещались в направлении Полининого дома, пока не повернули за угол. То, что я увидела, на мгновение заставило меня окаменеть. Лиза с Полиной оживленно беседовали с высоким светловолосым мужчиной атлетического вида. Он стоял ко мне спиной, поэтому я вполне бы могла его не узнать, если бы не встретила в том же районе три недели назад. Максим. Мама!.. Первой мыслью было просто удрать за угол и отсидеться где-нибудь под благовидным предлогом. Но не успела я сделать и шага, как Варя с хохотом запустила в меня снежок. Троица дружно обернулась в нашу сторону, и Полина приветливо помахала рукой, подзывая нас к себе. Я покачала головой, постучала пальцем по запястью, указывая на воображаемые часы, и попыталась крикнуть, но в результате издала стаккато хриплых и визгливых звуков, которые мало напоминали мой обычный голос.

– Убегаю, извините! Забыла совсем, у меня срочная встреча. Позвоню! – Повернувшись к Варе, я быстро проговорила уже человеческим голосом. – Здорово мы поиграли, да? Надеюсь, скоро продолжим. Пока, Варюш!

И рысью припустила в спасительный переулок, не слушая удивленных вопросов, догонявших мою спину.

Сначала я просто бежала, сама не зная куда, но быстро выдохлась и сообразила, что не имеет никакого смысла бесцельно блуждать по району: нужно идти к метро. Прогулка внезапно закончилась, так что здесь мне больше нечего было делать. Я вышла на Остоженку и быстрым шагом пересекла улицу в неположенном месте, не обратив внимания машину, затормозившую с визгом терзаемой резины. На пересечении с бульваром я все же притормозила на светофоре, нетерпеливо приплясывая в ожидании зеленого и тяжело дыша после получаса вполне себе спортивной ходьбы.

– Привет. – Раздался за моей спиной низкий, играющий обертонами голос, и одновременно твердая рука взяла меня за локоть. Голос и интонация были такими знакомыми, что казалось, что я слышала то же приветствие еще вчера. Хотя на самом деле прошло десять лет.

– Как ты здесь оказался? – я резко обернулась, высвободив свой локоть.

Максим смотрел на меня сверху вниз с ироничной улыбкой, а я, вздернув подбородок и прищурившись, с вызовом встретила его взгляд. Как может обычный человек быть таким красивым? Как я могла быть так глупа? Ведь он совершенно не моей лиги. Абсолютно не моей.

– Догадался, что ты рванешь к метро. Оставалось подождать тебя на перекрестке. Что-то ты долго шла: заблудилась?

– Что тебе нужно?

– За последний месяц мы дважды случайно с тобой встретились. Хочу убедиться, действительно ли это случайно. Или, может, судьба.

– Ну и разбирайся сам, причем тут я?

Макс шагнул в мою сторону. Я отступила назад. Проклятый светофор не желал переключаться на зеленый. Он сделал еще шаг – я вновь отступила и уперлась плечом в столб. Твердая теплая ладонь легла у меня между лопатками, вторая осторожно дотронулась до плеча. Макс наклонился и поцеловал меня, прямо там, на светофоре, который, наконец, загорелся зеленым огнем. Мои внутренности (и даже кости) мгновенно растаяли и обрели консистенцию жидкого меда. Если бы Макс отпустил меня, я стекла бы на землю у его ног, как вытащенная из воды медуза. Но он не отпускал.

– Давай пройдемся.

Он осторожно развернул меня в сторону перехода и, обняв за плечо, перевел через дорогу. Я больше не делала попыток удрать, потому что внезапно осознала: Макс ничего не делает случайно, за каждым его поступком стоит какая-то цель. И мне внезапно стало интересно, какую цель он преследует, охотясь за мной на Остоженке.

Несколько минут мы молча шли по бульвару, как обыкновенная гуляющая пара, и встречные девицы бросали на Макса любопытные взгляды. Снег на ветвях деревьев оплавлялся плюсовой температурой, холодные капли барабанили по голове. Притормозив на секунду перед огромной лужей, Максим без усилий обхватил меня рукой за талию, оторвал от асфальта и в два шага преодолел черное зеркало подножной воды. Сильный, красивый, чужой.

– Ты знаком с Полиной и Лизой? Откуда ты их знаешь? – спросила я, чтобы что-то спросить.

– Мы с Полиной соседи по жилому комплексу, занимаемся в одном спортзале. Лиза тоже там тренируется иногда. А вот откуда ты их знаешь?

– Мы бывшие одноклассницы.

Максим остановился так внезапно, что я сделала еще несколько шагов, прежде чем сообразила, что иду в одиночестве.

– Поразительно. Бывают же совпадения! Я даже не знал, что они из Пущино, а тут вдруг – твои одноклассницы.

– Чем и объясняются наши с тобой случайные встречи: мы, одноклассницы, тусуемся у Полины, а вы с ней соседи. Все банально – можем теперь спокойно раскланяться.

Я сделала попытку повернуть назад, к метро, но Макс удержал меня за руку и деликатно, но уверенно увлек на прежний маршрут вдоль бульвара.

– Это и есть судьба, разве нет? Как будешь объяснять подругам свое внезапное дезертирство?

– Как-нибудь объясню.

– А мне не хочешь объяснить? Неужели тебе до такой степени противно меня видеть?

– Тебе правда нужны объяснения? Отлично. Вряд ли Синдбад-мореход горел желанием встретиться со стариком, который долго и комфортно ездил на нем верхом, поколачивая грязными пятками по ребрам. Если ты понимаешь, о чем я.

Макс усмехнулся.

– Все не так линейно. Синдбад предложил старикану перенести его через ручей, а тот сначала воспользовался добротой Синдбада, а потом наотрез отказался слезать с услужливого горба. Бедняга Синдбад не получил ничего в той истории.

– Ого, какой у тебя подход! У нас был честный дашь-на-дашь, хочешь сказать? Ты получил крутой диплом, а я свои четыре года счастья? Ну конечно, невзрачная девочка-ботаник могла только купить такого парня, как ты. Кстати, два года хождения с лысой головой и лечения у психиатра тоже включены в стоимость?

Черт! Черт! Черт! Моя эскапада звучала как унылое нытье обиженки. Я не собиралась говорить ему ничего подобного – и вообще не собиралась с ним разговаривать, но Макс всегда обладал даром эмоционально вовлекать людей в общение. Похоже, что с годами этот дар лишь усилился.

– Мне очень жаль, что ты так тяжело переживала наш разрыв. Но ты совершенно неправа насчет «дашь-на-дашь». Я, действительно, был увлечен тобой. Одна из двенадцати девушек на курсе – по определению звезда. Ты умна, амбициозна – и это привлекало. Да, со временем мой интерес к тебе угас, но чего можно ожидать от двадцатилетних? Не все же способны на вечную любовь с первого раза. Да, я какое-то время общался с другой девушкой параллельно с тобой. Но мы были на выпускном курсе, и я не инициировал расставание, потому что боялся, что ты будешь переживать и завалишь свою дипломную работу.

– И твою заодно.

– Да причем тут моя работа?! Ты же у нас шла на красный диплом, а не я. Мне казалось, что после триумфального окончания тебе легче будет пережить расставание, что ты устроишься на супер-крутую работу, найдешь другого парня и быстро обо всем забудешь. Я не мог предвидеть клиническую реакцию. И, кстати, не просил тебя писать за меня диплом: ты сама настаивала на помощи, помнишь?

В интерпретации Макса история выглядела несколько иначе, но сути дела это не меняло. Впрочем, доказывать свою точку зрения мне не тоже хотелось.

– Помню. Ну и как, мой-твой диплом пошел тебе на пользу? Чем занимаешься сейчас?

– У меня своя IT-компания, небольшая, но перспективная. – В голосе Максима прозвучала плохо скрываемая гордость. Надо же, кто бы мог подумать, что не хватавший звезд с неба студент сможет достичь успеха именно в рамках своей специальности?

– Супер! Завидую.

– Ну а ты чем занимаешься?

– Ну а я в профессию так и не пошла. Получила второе высшее – и теперь корпоративный юрист.

Макс не стал меня спрашивать, почему я, со своим красным дипломом, не смогла найти применение в рамках полученной в Бауманке специальности. Он и так понимал, что вместо карьеры я год за годом собирала по кусочкам свою рассыпавшуюся личность.

Следующие три часа были похожи на сон. Мы не спеша прошли по бульварам до Тверской. Макс умело лавировал между опасными темами, хотя какие темы могли быть опасными, в сравнении с присутствием его самого, идущего со мной плечом к плечу? Рукав его куртки время от времени касался моего рукава, а на перекрестке бульваров и Большой Никитской он осторожно взял мою ладонь теплыми сильными пальцами и не отпускал, пока мы не перешли через улицу. Моя воля будто погрузилась в кому: я не могла попрощаться и уйти, не могла не поддерживать разговор, не могла вырвать руку из его ладони. Это был все тот же Макс, но мое сознание воспринимало его как другого человека: инстинкт самосохранения отключился, и даже долго лелеемые мстительные чувства растаяли во влажном недозимнем воздухе.

Заметив, что я дрожу от холода, он привел меня в нарядное кафе, где важные официанты обращались к посетителям с нарочитым старомодным подобострастием. Заведение производило глуповатое впечатление, но музыка, звучавшая неназойливым фоном, была ошеломляюще прекрасна. Мягкая и мелодичная, льющаяся ломаным, немного нервным ритмом, она наполняла собой пространство и казалась инаковой: то ли из другого мира, то ли из параллельного времени. Или это я погрузилась в состояние транса, в котором даже обычные вещи воспринимались иначе? Общительный, харизматичный Макс тут же умудрился вписаться в разговор с жизнерадостными пожилыми иностранцами, расположившимися за соседним столиком. Я сидела, отвернувшись от Макса, рассеянно глядя в заплаканное окно, но остро ощущала даже мельчайшее движение его красивого сильного тела: быстрый жест ладони, лежавшей на столе, чуть заметный поворот головы, напряжение мышцы над ключицей и даже неуловимую пульсацию артерии на шее. Подобострастный официант принес кофе и серебряную стойку с миниатюрными пирожными. Иностранцы за соседним столом потягивали глинтвейн. Перекрестный разговор между раскрасневшимися ухоженными пенсионерами и обаятельным Максом становился все теплее и часто прерывался взрывами хохота. Я не прислушивалась к нему, радуясь возможности отстраниться и помолчать. Погрузив лицо в чашку кофе, я размышляла над тем, как завтра буду объяснять сама себе прогулку с Максом. Пусть это будет сон. Во сне ты часто видишь людей, которых знаешь, но в этой подсознательной реальности они другие. Это будет сон, в котором Макс – одновременно и мой старый знакомый, и совершенно другой человек. Когда-то мне снились такие сны: не было никакого предательства, мы по-прежнему вместе и не думаем расставаться. И сегодняшний вечер – просто еще один подарок ироничного подсознания.

Мы провели в кафе пару часов. Веселые пенсионеры ушли, на их месте устроилась молодая пара. В какой-то момент пришло понимание, что пора просыпаться. Не обсуждая это с Максом, я попросила счет и попыталась достать кошелек, но он категорично остановил меня жестом руки. Не задавая вопросов, он вызвал мне такси, о чем я узнала уже когда мы вышли из кафе. Макс не предпринял попытки поцеловать меня на прощание, но попросил телефон, отмахнувшись от вопросов и возражений («Если что, ты всегда сможешь заблокировать мой номер»). Ну да, в общем, могу заблокировать. Не могу объяснить себе, зачем вообще нужно давать ему свой номер: все равно он мне не позвонит – и не придется ничего блокировать.

IV

На следующий день я проснулась другой. С легкостью вспорхнув с кровати с первой трелью будильника, я ринулась на кухню, с удовольствием заправила капсулу в кофе-машину и, приплясывая, ждала, когда благоухающая темная густая жидкость наполнит белую чашку. Утро было солнечным… То есть оно наверняка будет солнечным, когда наступит поздний ноябрьский рассвет. Покопавшись в айфоне, я нашла, наконец, то, что хотела – и сонную квартиру наполнила эмоциональная и красивая мелодия из «Призрака оперы». Мне не хотелось спать и не хотелось есть, я с энтузиазмом собиралась на работу, выбирая подходящий настроению look и немелодично подпевая неправдоподобно красивому женскому голосу: “The phantom of the opera is dead inside my mind!”. Дорога на работу была той же самой, но мир стал другим: ярким и обновленным, и даже самые незначительные детали вдруг обрели масштаб и красоту. Такие ощущения бывают после очень хорошего и очень реалистичного сна, но обычно они мимолетны, а мое состояние не изменилось ни в тот день, ни на следующий, ни через пару дней. Макс, разумеется, не звонил, зато неожиданно позвонила Лиза, предложив встретиться вечером. У меня было полно неотложных дел, и я собиралась остаться на работе допоздна, но что-то в ее голосе заставило меня передумать. Мы договорились встретиться в «Кофемании» на Белой площади. Надо же: место действия постепенно переносится все ближе ко мне.

– Что с тобой произошло? Ты была у косметолога, тебя повысили в должности или ты влюбилась? – Удивление на Лизином лице казалось неподдельным.

Я опоздала на встречу с ней, потому что ну просто никак не могла уйти с работы, не разобравшись со срочным делом. Понимая, что приду минимум на полчаса позже назначенных 19.30, я бежала вприпрыжку в расстегнутом пальто и так же, в пальто, плюхнулась на стул за Лизиным столиком.

– Влюбилась.

Естественно, она сочла это шуткой.

– Что бы там с тобой ни произошло, оно пошло тебе на пользу: выглядишь на удивление хорошо.

О ней самой я не могла этого сказать. Впервые с тех пор, как я ее увидела на встрече выпускников, она выглядела не безупречно. Вертикальная морщинка на лбу, которой я раньше не замечала, напряженные мышцы в уголках рта и покрасневшие вдоль линии ресниц веки выдавали усталость и беспокойство, причины которых мне, видимо, и предстояло узнать.

– Ты похудела? – не могла успокоиться Лиза.

Да, похудела, причем без всяких усилий. Просто еда совершенно перестала меня интересовать, потому что слишком много другого, приятного и интересного, вдруг обнаружилось в моем привычным мире. Впрочем, рассказывать об этом ей я не собиралась.

– Если только немного, мы же не виделись всего четыре дня.

Я с тревогой ждала вопроса о том, почему так внезапно удрала от них в прошлую субботу. К моему удивлению, обычно наблюдательная Лиза ни о чем меня не спрашивала. Видимо, ее намного больше беспокоила та тема, ради которой она и хотела со мной встретиться.

– У тебя какие-то проблемы? – полюбопытствовала я не слишком тактично.

Мне казалось, что если я буду проявлять излишнюю деликатность, она будет долго колебаться, прежде чем перейдет к сути дела.

Лиза чуть заметно поежилась, как будто ей внезапно стало холодно.

– Я хотела посоветоваться с тобой, как с юристом.

Ах, вот в чем дело!

– Конечно. Проблемы со студией?

– Нет, не в этом дело. Я понимаю, что вопрос не по твоему профилю, но мне почему-то кажется, что ты можешь подсказать, как действовать.

Я молча кивнула, ожидая продолжения.

– Ты не знаешь, кстати, как идет расследование? Есть какие-то новости?

– Ну откуда я могу знать? Что все-таки происходит? Ты встречалась со Швецовым?

– Нет. Они, кажется, подозревают Антона, Дашиного мужа.

– В этом даже сомневаться не приходится: первый подозреваемый в убийстве женщины – всегда ее муж.

– Да, но сейчас они как-то целиком сосредоточились на нем. Кажется, у них даже не осталось других подозреваемых.

– Почему ты так думаешь?

– С него взяли подписку о невыезде.

– Это означает, что он, как минимум, один из «официальных» подозреваемых. Что-то произошло? У них появились новые факты?

– У Антона нет алиби на вечер убийства.

– Вот как! И что он говорит?

– Говорит, что гулял по торговому центру на Цветном бульваре, собирался кое-что купить, но ничего в результате не купил, и никто его там не помнит. И просмотр видеокамер тоже ничего не дал: толпы людей, иногда мелькают мужчины его типа, но ни одно изображение нельзя однозначно трактовать как алиби.

Да, ситуация у Антона складывалась невеселая. Мотив у него был, возможность, похоже, тоже была, принадлежащего ему «биологического материала» на одежде, которая была на Даше в вечер убийства, наверняка предостаточно: они же жили вместе.

– А причем тут ты, кстати? Как тебя все это касается?

– Мы с ним хорошие друзья, дружим уже лет девять. Даша нас познакомила еще до замужества, и мы так и дружили все это время, втроем. Одно время даже вчетвером, пока я не рассталась со своим молодым человеком. – Лиза ответила без запинки, и у меня сложилось впечатление, что она ждала этого вопроса и была готова на него ответить.

– И что? Ты прямо уверена, что он не мог ничего такого сделать?

– Абсолютно! Если бы ты его знала, сама бы это поняла. – ответила Лиза с такой убежденностью, что я немедленно насторожилась. Что стоит за этой убежденностью? Надо будет подумать над тем, о чем она мне сейчас рассказывает.

– Допустим, ты права. Но как я могу помочь в этой ситуации? Лучшее, что можно сделать – это найти кого-нибудь, кто его видел в торговом центре или где там он был в тот вечер. В конце концов, отсутствие алиби – еще не доказательство вины.

– Да, но ситуация выглядит очень некрасиво из-за того, что Дашин ребенок не от Антона.

Лиза бросила на меня быстрый взгляд, чтобы понять: знаю я об этом или нет. Я не стала притворяться, что для меня этот факт – новость.

– Хорошего мало, конечно, но, с другой стороны, это расширяет круг подозреваемых, как минимум, еще до одного человека – отца ребенка.

– Ты знала о том, что Даша ждет ребенка не от мужа?

– Догадывалась, уже давно.

– Вот поэтому я и хочу тебя попросить поговорить с Антоном: ты усматриваешь какие-то взаимосвязи, которых другие не видят, и, возможно, в этой ситуации тоже нащупаешь что-нибудь, что поможет доказать его невиновность. Плюс ты юрист. Я понимаю, что не специалист по уголовным делам, но все равно явно больше в этом понимаешь, чем Антон.

– Но ведь ты тоже догадывалась?

– Скорей, у меня было смутное ощущение, что что-то не в порядке.

Я задумалась. По какой-то причине все мое внимание до сих пор было направлено на попытки вычислить отца Дашиного ребенка, а про ее мужа я чуть ли не забыла. Хотя именно он и есть первый подозреваемый.

– А чем он занимается, кстати? Даша упоминала, что он врач, но подробностей не рассказывала.

– Врач-иммунолог, работает в очень хорошей клинике. А что?

– Удивительно: Даша и врач-иммунолог. Где они вообще умудрились познакомиться?

– У него на приеме, где еще?

– Странно, что она вышла за него замуж, не находишь? Даша же всегда была под сильным влиянием Полины… И твоим тоже, кстати – ты и сама это знаешь. А вы – девушки из других сфер. Я бы скорей ожидала, что она будет искать бизнесмена. Тем более, что и по работе Даша часто общалась именно с такими мужчинами.

– Работу в этой своей «Коллегии среднего бизнеса» она нашла намного позже, чем познакомилась с Антоном. Хотя дело не только в этом: Даша любила красивых мужчин, и сморчок, даже супер успешный в бизнесе, не мог надолго привлечь ее внимание. А красивых мужчин не так уж много, ни в бизнесе, ни вообще.

Это было правдой: еще со школьных лет Даша выбирала из сонма поклонников самых красивых парней (совсем по-другому действовала Полина, которая одаривала своей благосклонностью лишь самых, с ее точки зрения, перспективных). И Антон, каким я его представляла по двум не слишком удачным встречам, действительно был красив. Первый раз, когда Даша знакомила нас на Патриарших, его голова оказалась точно в проекции фонаря, свет которого, как гало, окружал темный провал лица. Во второй раз, на похоронах, он выглядел больным, небритым и осунувшимся. Однако, вспоминая его сейчас, я подумала, что его, высокого темноглазого брюнета с правильными чертами лица и атлетической фигурой, можно уверенно назвать красавцем. Хотя это и не тот тип, от которого лично у меня перехватывает дыхание (ну да, у меня перехватывает дыхание исключительно от двухметровых блондинов с Августовскими носами. Одного блондина, если быть честной). Пожалуй, не удивительно, что Даша вышла за Антона замуж, но вот сохранила ли она к нему хотя бы небольшую привязанность? А он к ней?

– Ну хорошо, я могу встретиться с Антоном, если ты хочешь, хотя сильно сомневаюсь, что от этого будет какая-нибудь польза. А он-то, кстати, в курсе твоих планов?

Лиза слегка приподняла одну бровь:

– Пока нет. Он очень тяжело переживает ситуацию. Сама понимаешь: сначала узнать о беременности жены, потом – о ее смерти, а потом о том, что ребенок – не его. А теперь еще и подписка о невыезде… Но я постараюсь его убедить, что ты хороший юрист и сможешь дать дельный совет. Все равно же ему надо что-то предпринимать, иначе он с ума сойдет.

Тут я была с ней вполне согласна: самое страшное – сидеть и смиренно ждать, когда обстоятельства и другие люди распорядятся твоей судьбой. Мы договорились, что она позвонит, как только сумеет «убедить Антона» в необходимости нашей встречи.

Мне приснился Максим. Приснился после многолетнего перерыва. Это был один из тех снов, яркость и реалистичность которых затмевает реальность утра после пробуждения. Вы сне мы с ним учимся в одном классе, вместе с Полиной, Лизой, Дашей, Женичем и остальными моими одноклассниками. Все выглядят так, как сейчас, спустя пятнадцать лет после окончания школы, но я знаю, что события происходят в десятом классе. Мы сидим с Женичем на скамейке в коридоре, и он объясняет мне, почему я должна отказаться от предложения Макса сесть с ним за одну парту. «Он тебе предлагает лишь потому, что хочет списать контру по алгебре. Ты же сама знаешь!» В этот момент ко нам подходит Макс и с улыбкой протягивает тетрадь: «Смотри, я уже написал контрольную! Мне не нужно списывать, я просто хочу с тобой сидеть с тобой рядом. Пойдем.» Он берет меня за руку и ведет в кабинет математики. Все вокруг смотрят на нас, и Женич что-то говорит нам вслед, но я его не слышу. Чувство триумфального счастья захватило меня, я стала легкой, как воздушный шарик, наполненный гелием…

Мелодичная, но настойчивая трель будильника заставила меня вынырнуть из эйфории, однако, вопреки здравому смыслу, ощущение безмятежной радости, хотя и поблекло от столкновения с реальностью, так и не исчезло бесследно. С ним я умывалась и пила кофе, ехала в автобусе по мокрым улицам, с которых окончательно стаял первый снег, без привычного раздражения переминалась с ноги на ногу в плотно забитом вагоне метро, готовила документы в арбитраж и вновь пила кофе, горячий и горький. Во второй половине дня позвонила Лиза («Можем приехать в любой день: Антон взял отпуск и пока дома»).

В ночь с пятницы на субботу выпал снег. Это был уже совсем другой снег: не вязкий, тяжелый и влажный, из которого мы с Полининой дочкой вдохновенно лепили снеговика, а сухой, безупречно белый, мягким покровом укутавший землю, крыши, ветви и капоты машины. Он приглушил все звуки мегаполиса. Он не растает до весны. Я опять проспала (Что такое с этими субботами? Как бы поздно ни назначались встречи, каждый раз умудряюсь опаздывать) – и бежала вприпрыжку по верху высокого склона, тянувшегося от Кунцевской вдоль шоссе. Снег уютно хрустел у меня под ногами, как когда-то в детстве, когда зима была в радость, потому что санки, ледянки, сугробы, горки… и Новый Год с его сияющими гирляндами и запахом хвои, и Дед Мороз, в которого самозабвенно веришь. Раньше я не была в этом районе, и сейчас с любопытством оглядывалась по сторонам: симпатичные дома и роскошный парк на другой стороне шоссе, убегающая на запад прямая лента Рублевки. Хороший район, надо будет присмотреться к нему: не все же квартиры здесь невозможно дорогие. Может, даже стоит променять на него привычную мечту о Ломоносовском проспекте.

Когда я добежала, наконец, до нужного дома, стоящего почти на кромке склона, Лизин мерседес уже был запаркован возле подъезда. Она выскользнула из машины, тонкая и изящная в своей короткой светлой шубе, открыла багажник и, к моему изумлению, принялась извлекать из него объемистые пакеты с опознавательными знаками «Азбуки вкуса». Тяжело дыша после очень быстрой ходьбы, я ринулась помогать ей, и мы, шурша тяжелыми пакетами («Антон сейчас не выходит из дома, почти не спит, ничего не ест, надо его как-то поддержать»), преодолели пограничный кордон суровой консьержки и поднялись на шестой этаж.

В ответ на Лизин звонок обстоятельная дверь неприветливо приоткрылась, и мы вошли в темную прихожую, в которой никто не удосужился включить свет. Меня поразил запах давно не проветриваемого и не убираемого помещения, в котором всплывали мало привлекательные ольфакторные нюансы: тошнотворный фон вчерашнего алкоголя, как будто кто-то пролил вино и не дал себе труда вымыть пол, резкая нота несвежего мужского пота, почти больничный подтон какого-то медикамента… Запах воцарившейся депрессии. Лишь через пару секунд я осознала присутствие монументального силуэта, загораживающего проход в глубину квартиры, и подняла глаза на темную взлохмаченную голову Антона, возвышавшегося над Лизиной макушкой. Его вид полностью соответствовал состоянию квартиры – неопрятная щетина, сутулящиеся плечи, видавшая виды футболка и джинсы, производившие впечатление помятых. Странно, мне всегда казалось, что джинсы в принципе не могут выглядеть мятыми. Антон переводил тяжелый, неприветливый взгляд с меня на Лизу и обратно. Весь его вид говорил о том, что он совершенно не рад нас видеть (или, по крайней мере, меня). Лизу, однако, это не смутило: она поднялась на цыпочки, легко коснулась губами его небритой щеки, вручила пакеты и тихонько подтолкнула вглубь коридора («Отнеси все это на кухню»).

Любопытно. Так обычно вела себя открытая, общительная Даша, но никак не Лиза. Но получалось у нее, надо признать, неплохо. Она уверенно проводила меня в гостиную, а сама отправилась на кухню, по пути открывая окна. На кухне взревела кофе-машина, и вскоре Лиза с Антоном присоединились ко мне, балансируя с чашками, пакетом сливок и коробкой конфет. Некоторое время мы с Лизой пытались поддерживать непринужденную беседу и вовлекать в нее Антона, однако это оказалось занятием безнадежным: он хмуро смотрел на чашку, на стол, на коробку конфет, на свои руки, иногда – мельком – на Лизу. И ни разу не взглянул на меня. Поняв, что постепенно перейти к делу, ради которого она меня сюда и зазвала, не получится, Лиза осторожно спросила:

– Сонь, ну как тебе видится ситуация?

– Да никак она ей не видится! – неожиданно взорвался Антон и бросил на меня откровенно неприязненный взгляд. – Что тут может увидеть совершенно посторонний человек? Я вообще не понимаю, почему ты хотела, чтобы я с ней о чем-то разговаривал?

– Не понимаете, видимо, потому, что сидите тут, как лузер с большим стажем и уверенно спиваетесь.

Говоря все это, я рассчитывала, конечно, на резкую реакцию, но к тому, что произошло, готова не была. Антон вскочил, опрокинув стул, схватил меня за плечи в опасной близи от горла и начал трясти так, что моя голова болталась, как у тряпичной куклы.

– Ах ты бесцветная моль! Пролезла в мой дом и поливаешь меня грязью?! Проваливай отсюда!

В какой-то момент я осознала, что Лиза практически висит у Антона на плечах, пытаясь оторвать его от меня:

– Отпусти ее! Идиот! Что ты творишь?!

Вспышка гнева закончилась так же внезапно, как началась, как будто шнур от робота-терминатора вдруг выдернули из розетки. Мощные руки стали ватными и безвольно соскользнули с моих плеч. Антон тяжело оперся на стол и обвис над ним с низко опущенной головой. Лиза застыла у него за спиной, с явным испугом переводя глаза с моего лица на его поникшие плечи.

– Простите ради бога… не понимаю, что на меня нашло… сам не знаю, как так вышло… – полушепотом проговорил Антон неровным голосом, спотыкаясь на каждом слове.

– Угомонились? К вам вернулась способность разговаривать по существу вопроса? – Мой голос звучал хрипло, но, к моему же собственному изумлению, спокойно и ровно, практически бесстрастно. На самом деле я себя так не чувствовала.

Антон бросил на меня беглый удивленно-настороженный взгляд.

– Думаю, да…

Он попытался возобновить извинения, но я остановила его жестом руки и обратилась к Лизе:

– Пойдем на кухню: нужно здесь убраться.

Две чашки из трех стоявших на столе мы опрокинули, они лишь чудом не разбились, однако стол был в двух местах залит густой коричневой жидкостью, потоки которой слились воедино, образовав неаппетитную лужицу. Лиза, кивнув головой, повела меня на кухню, а Антон взялся поднимать стул, который отшвырнул во время своей истерической вспышки. Уборка последствий, кажется, подействовала на всех как хорошее успокоительное, и к тому времени, как порядок был восстановлен, а новая порция кофе разлита по чашкам, каждый вернулся к своей обычной манере поведения. Особенно это было заметно по Антону: он перестал угрюмо отворачиваться и, напротив, бросал на меня взгляды, в которых, как мне показалось, теплилась хрупкая искра надежды. Все-таки из меня вышел бы неплохой судебный адвокат по уголовным делам: похоже, я обладаю способностью быстро ориентироваться в, скажем так, нестандартных ситуациях и вытягивать людей из-за заборов осторожности и замкнутости. Но теперь мне нужно было (увы!) ненадолго отделаться от Лизы.

– Никто не хочет есть? – Спросила я, глядя в окно. – Не успела позавтракать сегодня и, боюсь, на одном кофе долго не продержусь.

Антон вновь удивленно поднял на меня глаза, а затем перевел взгляд на Лизу:

– Я бы тоже что-нибудь съел.

Она неуверенно поднялась из-за стола.

– Могу что-нибудь приготовить. У вас все будет в порядке?..

– Конечно. – Ответили мы с Антоном практически хором.

Настороженное выражение на Лизином лице растаяло, и она решительно отправилась на кухню. Вскоре там зашумела вода, зазвенела посуда и послышались другие уютные звуки обитаемого дома.

– Антон, прошу прощения за то, что я вам сказала. Мне хотелось вывести вас из состояния апатии, но я не подозревала, что…

– Не извиняйтесь. – Перебил меня Антон. – Вы не сказали ничего, чего бы я сам про себя не знал. Ровно так я себя и вижу – неконкурентным слабаком, который не в состоянии бороться ни за себя, ни за других. Поэтому, наверное, меня настолько поразило, что и посторонние видят меня точно так же. Сами того не зная, вы нажали на мое больное место, но я все равно, конечно же, не должен был так реагировать.

Я сказала не совсем то, что произнес сейчас Антон, и это заставило меня задуматься. Преуспевающий, по словам Лизы, врач, работающий в хорошей клинике, видит себя неконкурентным слабаком? Или он воспроизводит чью-то точку зрения? Чью? Не Дашину ли?..

– Вы хотели спросить меня о чем-то наедине? – Вклинился в поток моих мыслей голос Антона.

Ну что же, как минимум, он достаточно проницателен.

– Как давно вам известно, что Даша вам изменяет?

На его лице вновь появилось неприятное, отчужденное выражение, но я не ждала новых вспышек гнева – и оказалась права.

– Что вы хотите этим сказать?

– Знали ли вы о том, что у Даши была интрижка на стороне, до того, как вам объявили, что ребенок не ваш?

Антон молчал, опершись лбом на руку и упрямо глядя в стол. Я тоже молчала: не хотелось лишними объяснениями привести его к определенным выводам, в соответствии с которыми он и будет мне отвечать. Наконец он, по-видимому, решился, потому что резко выпрямился и с вызовом посмотрел мне в лицо:

– Давно. Много лет.

Теперь уже я невольно отвела взгляд и спросила, стараясь говорить нейтральным голосом:

– Понятно. Один и тот же мужчина?

– Разные. Наверняка я знаю о двоих, но, скорей всего, были и другие. С теми, о которых я знаю, она общалась давно, много лет назад. Мне нужно было выбирать: расставаться с ней или оставить все как есть. Я не был готов расстаться, поэтому, после нескольких чудовищных скандалов, выбрал стратегию страуса и старался ничего не знать о последующих историях, хотя наверняка они были. Понимаете, в первые годы я безумно ревновал, устраивал за ней слежки, караулил – ну и, разумеется, получил доказательства, с которыми не знал потом, что делать. Я предъявлял их Даше, она с готовностью предлагала развестись, но это было выше моих сил. Вы же были знакомы с Дашей: она притягивала как магнит, и я не мог от нее оторваться. В дальнейшем у меня уже не было железных доказательств, но какие-то вещи я все равно замечал. Не мог не замечать, хотя и притворялся перед самим собой, что ничего не вижу.

– А она не пыталась от вас уйти? Ее все устраивало в вашем браке?

– Когда-то – очень давно – я попытался шантажировать ее разводом, и она легко согласилась. Больше я судьбу не искушал. Сама Даша никогда не поднимала эту тему, но не думаю, что она была всем довольна. Понимаете, я человек довольно замкнутый, домашний, если хотите. Всегда очень много работал, и вечерами мне просто хотелось побыть дома, посмотреть кино в обнимку с женой, посидеть за ноутбуком… Ну а Даша совершенно другая. Выставки, вечеринки, театры, концерты, приемы, наряды, украшения, толпы дорого одетых людей. Я, конечно, всегда старался дать ей то, что она хочет, в том числе и потому работал как проклятый. Но я врач-иммунолог и не могу зарабатывать столько, сколько зарабатывают бизнесмены из этой ее коллегии или, к примеру, муж вашей Полины. Она и сама зарабатывала немногим меньше меня. Не то, чтобы она меня прямо упрекала, что я не могу дать ей столько, сколько ей бы хотелось иметь в материальном плане, но эта тема всегда как-то косвенно всплывала. То ей хотелось остановиться в отеле, который мы не могли себе позволить, то на глаза попадалось украшение, за которое нужно было отдать три моих зарплаты… Когда мы купили эту квартиру (в ипотеку), я страшно гордился, но по сравнению с хоромами Полины (я там не был, но она часто о них рассказывала) мы живем почти как в хрущевке. Да что там Полина? Даже у Лизы квартира, пожалуй, получше.

Вспомнив о Лизе, Антон бросил поспешный взгляд в сторону двери, однако она не появлялась. Из кухни доносились вкусные ванильные запахи, а в глубине квартиры шумел пылесос. Похоже, Лиза всерьез занялась вычищением Авгиевых конюшен, в которые превратилась Антонова гордость. Прекрасно: это давало мне время задать еще пару вопросов, которые не хотелось озвучивать в ее присутствии.

– Ну а вы ей тоже изменяли?

На этот раз Антон не бросил на меня неприязненный взгляд и даже не вздрогнул: видимо, успел привыкнуть к моей манере задавать вопросы.

– Может, перейдем на «ты»? Иначе у меня не проходит стойкое ощущение официального допроса.

– Конечно, давай перейдем.

– Видишь ли, я врач. Работаю в клиническом центре иммунологии и аллергологии. Это довольно романтично: приходят люди, которые не в состоянии даже нормально дышать, а через неделю они уезжают домой обновленные и полные сил. Пациентки видят эффектный образ врача-кудесника. Поэтому да, они в меня иногда влюбляются. Среди них бывают очень красивые и очень настойчивые. Потом они перестают быть пациентками, но порой сохраняют ко мне интерес и продолжают настаивать. С тех пор, как пришло понимание, что Даша не может гарантировать постоянство, мне время от времени хотелось выровнять счет. Но я не Даша – у меня нет потребности в изменах. Если бы Даша мне не изменяла, то я бы даже не взглянул в сторону других женщин.

Почему-то мне легко было в это поверить. Несмотря на очень маскулинную и, действительно, красивую внешность, ни в его поведении, ни в его взгляде не было того живого, персонализированного интереса, эталоном которого был взгляд Максима. Макс смотрел так, что все твои принципы тут же летели к чертям. Всегда. А вот привлекательность Антона, видимо, зависела от ситуации: в клинике он был полубогом и обладал властью над пациентами, поэтому наверняка производил яркое впечатление. Но в тот момент передо мной сидел лишь усталый мужчина с затравленным взглядом. Красивый? Да. Харизматичный? Ни капли.

– А где ты, все-таки, был в тот вечер?

Антон вздохнул.

– Там, где и говорил: в ТЦ на Цветном.

– И как получилось, что тебя там никто не видел и не помнит? Если ты провел там полтора часа, то должен был куда-то заходить, с кем-то разговаривать? Не по эскалаторам же ты ездил вверх-вниз все полтора часа. Откровенно говоря, твоя история в том виде, в котором ты ее излагаешь, не выглядит правдоподобной. Либо ты был в другом месте, либо приезжал в ТЦ не за покупками.

Антон бросил невольный взгляд на дверь и, видимо, убедившись, что Лизы поблизости нет, начал говорить, заметно понизив голос:

– Это скользкий момент, который, кажется, сильно усугубляет ситуацию. У меня есть пациентка с тяжелым астматическим синдромом. Попала ко мне в стадии обострения. Она… В общем, она достаточно решительно добивалась, чтобы мы начали общаться. У нас не было секса, до этого пока не дошло! Но один раз мы уже встречались вне клиники, как раз в ТЦ на Цветном. Это недалеко от клиники, здесь удобная парковка и, в случае непредвиденных встреч, всегда можно сказать, что мы столкнулись случайно. Для нее это тоже важно: она замужем.

– Так это с ней ты встречался в тот вечер?!

– Должен был. Но не встретился. Она живет за городом, в коттеджном поселке где-то в районе Домодедово. Дорога оттуда непредсказуема, по ее словам, поэтому она регулярно опаздывает на приемы в клинику, и на предыдущую встречу тоже опоздала. А в этот раз не приехала совсем. Где-то минут через двадцать после назначенного времени я позвонил ей, и она сказала, что застряла в пробке, но скоро уже будет, а еще через полчаса проявилась сама. Якобы, ей позвонила няня, так как внезапно заболел ребенок, и она должна возвращаться домой.

– А что ты делал все это время?

– Ничего не делал. Слонялся по ТЦ, куда-то заходил, но ни к чему не примерялся и ничего не покупал. Поэтому мне и нечего было сказать этому Швецову: я сам не помню толком, куда заходил.

– А потом сразу поехал домой?

– Попытался, но все в тот день шло через зад…

Осознав, как звучит эта фраза на фоне убийства его жены, произошедшего в тот же день, Антон поморщился и беспомощно развел руками.

– Я спустился в подземный паркинг, сел в машину, проехал три метра и встал в мертвую пробку прямо там. На выезде столкнулись две машины, и до приезда ГИБДД мы все оказались заперты в каменном мешке. Там я потерял еще минут тридцать-сорок.

– А парковочный талон у тебя сохранился?

Антон невесело усмехнулся.

– Первое, от чего я стараюсь избавиться, это от всех бумажек, показывающих, что я был не в том месте не в то время. Не то чтобы Даша меня сильно ревновала, но я боялся, что если ОНА меня поймает на интрижке на стороне, то разведется очень быстро.

– А почему ты не рассказал об этом Швецову сразу или, хотя бы, когда дождался подписки о невыезде? Защищаешь честь женщины?..

– Можно без ерничанья? Дело не в чести, хотя, конечно, я ее здорово подставил бы своими признаниями. Но как я докажу, что это правда? Мы не переписывались, а перезванивались. У меня нет доказательств, что мы разговаривали по поводу встречи, а не по вопросам медицинского характера. Даже если я об этом расскажу, они обратятся к ней, а она, естественно, будет все отрицать. А если они мне поверят, то тоже не лучше: у меня появится лишний мотив для убийства. И вообще врач, который завел интрижку с замужней пациенткой – не самая хорошая история.

– Вряд ли интрижку с замужней пациенткой можно считать мотивом для убийства. Ты не о том беспокоишься. Единственная твоя серьезная проблема сейчас – это алиби. Ну неужели за все время интрижки вы ни разу не пользовались смсками?

– Пользовались, конечно, но, в основном, по поводу ее здоровья. Впрочем, когда дело дошло до… ээ… неформального общения, я все стер, хотя там ничего и не было. Она, надо думать, тоже.

– Думаю, что для следственной группы не будет проблем восстановить вашу переписку через сотовую компанию. Тебе надо как можно скорее рассказать все Швецову. Ты хотя бы рассказал ему о пробке в подземном паркинге?

– Нет, а нужно было?

Я в изнеможении откинулась на спинку стула:

– Послушай, ты, вполне возможно, талантливый и предприимчивый врач, но за пределы иммунологии твоя находчивость явно не распространяется. Естественно, нужно было: как бы ты мог узнать о происшествии, если бы тебя самого там не было? Если, конечно, не предположить, что тебе кто-то из знакомых случайно о нем рассказал, а ты решил воспользоваться, но это уж слишком запутанно.

– Может, тогда не придется рассказывать о той девушке? – с надеждой спросил Антон.

– Придется, не сомневайся.

Антон попытался что-то сказать, но в этот момент в комнату вошла раскрасневшаяся, непривычно взъерошенная Лиза и позвала нас на кухню завтракать. Мы послушно поднялись и поспешили на благоуханную кухню. Она блистала чистотой, кухонный стол был красиво накрыт, а в центре красовалось блюдо с аппетитными на вид оладьями. Лиза – и оладьи. Вот чудеса! Хотя для Антона такое развитие событий явно к лучшему, и хорошо, что пока он этого не осознает. Интересно, как давно она им заинтересовалась? Не то, чтобы это играло какую-то роль – смешно рассматривать Лизу в качестве еще одного подозреваемого. Но все же удивительно, как протягиваются нити паутины между судьбами трех давнишних подруг: Даша и муж Полины, Лиза и муж Даши. Складывалось впечатление, что вне этого узкого круга для них никого не существовало.

На вкус оладьи были ничуть не хуже, чем на вид, и мы набросились на них со здоровым аппетитом. Лизе удалось создать в этом давно не убираемом доме, пропитанным атмосферой семейной трагедии, островок нормальности, на котором мы сгрудились, стараясь хотя бы несколько минут не думать о том, ради чего здесь собрались. Я пыталась представить себе, как выглядела эта кухня, когда на ней хозяйничала Даша. Вряд ли тут царил порядок, который буквально за час успела навести Лиза. Даша наполняла пространство романтической красотой и энергией, Лиза – спокойным комфортом.

Но все же… Но все же, учитывая то, что Антон рассказал, мне нужно было задать ему еще один вопрос. На этот раз я не пыталась разговаривать с ним втайне от Лизы.

– Антон, возвращаясь к теме: когда Даша сказала тебе о ребенке, как ты отреагировал? Что ты ей ответил?

Антон закашлялся, а Лиза замерла с поднесенной ко рту вилкой. Я терпеливо ждала, пока он перестанет кашлять. Наконец, тихо и не глядя на меня, он произнес:

– Ну, я сказал ей, что хочу сделать генетическую экспертизу.

Лиза с звоном опустила вилку на стол:

– В каком смысле?! Ты знал, что она… То есть, ты догадывался?

Антон взглянул на нее с невеселой усмешкой.

– Догадывался. А ты, надо полагать, знала? Вы же были подруги!

– Подожди, – вмешалась я. – Ты хочешь сказать, что в ответ на ее слова о беременности ты вот так прямо взял и объявил о генетической экспертизе? Неужели это была твоя первая мысль?

– В том-то и дело, что я обрадовался! Даже больше того скажу: если бы выяснилось, что ребенок не мой, я все равно готов был его воспитывать. Ну пусть первый был бы не мой. Но если бы Даша втянулась в материнство, следующие мальцы могли быть уже моими. Даже не знаю, почему я ляпнул об экспертизе. Наверное, мне была невыносима мысль, что она будет считать меня наивным оленем с ветвистыми рогами. Пусть уж лучше я буду знать, что ребенок не мой, и по собственному выбору, а не по идиотской наивности, стану для него отцом.

– А все это ты ей тоже сказал?

– Нет! Не сказал. Только о том, что требую экспертизу.

И тут вмешалась Лиза:

– Получается, если Даша подозревала, что ребенок не твой, то твое отношение к ситуации могло побудить обратиться к возможному отцу ребенка.

Антон с силой ударил обеими ладонями по столу, на котором тревожно зазвенела посуда.

– Хочешь сказать, что это из-за меня ее убили?! Что это я виноват?!

Иллюзия нормальности рухнула, и на меня вновь нахлынуло ощущение мутной безнадежности. Лиза пыталась успокоить Антона, но, видимо, он и сам думал о том, что она осмелилась озвучить. Именно поэтому ее фраза вызвала такую реакцию. В этот момент у меня в кармане затрепетал мобильный. Я схватилась за него, как за соломинку, которая вытащила меня из вязко-скандальной атмосферы кухни. Я пулей выскочила в коридор и, не глядя на экран, нажала на кнопку.

– Алло.

– Посмотри в окно.

Глубокий мягкий баритон. Максим.

– Нет окна рядом, а что там?

– Просто красивый зимний день. Пойдем гулять?

В любой другой момент я бы сказала «нет». Потому что не наступаю дважды на одни и те же грабли, потому что не понимаю, зачем я ему понадобилась на этот раз – и меня это пугает. И еще потому, что он видит, что я бессильна перед его совершенной красотой. Но атмосфера в квартире Антона сгустилась настолько, что на ее фоне даже прогулка с бросившим меня бывшим парнем казалась более или менее нормальной.

– Где и во сколько?

Кажется, Максим и сам не ожидал от меня такой покладистости.

– Ну, например, в парке возле Новодевичьего монастыря: там будет красиво и холодно. А потом можем заглянуть в Нью-Йорк.

– Куда?..

– Ты не видела новые кварталы в Хамовниках? Там периодически забываешь, что ты в Москве. Удивительное место, когда-нибудь я туда перееду, если не перееду в Нью-Йорк.

Макс всегда умел привнести интригу в любое, даже самое простое занятие – еще один аспект его сокрушительного обаяния.

– Отлично. Через 30 минут возле входа в Новодевичий?

Похоже, такая решительность была чересчур даже для Максимовой уверенности в себе, и он насторожился.

– А где ты? Не дома? Хочешь, заеду?

– Не надо: возьму такси.

Я оставила Лизу с Антоном в разгар их внезапной ссоры в полной уверенности, что они, в конце концов, помирятся, а мой поспешный уход лишь ускорит примирение. Кажется, они даже толком не осознали, что я распрощалась и ушла: хотя оба неопределенно кивнули в ответ на мои объяснения, ни один из них не вышел в коридор, чтобы запереть за мной дверь. Оказывается, пока мы были «в гостях» у Антона, прошел снегопад, который успел превратить Москву в древнеславянский сказочный мир. Свежий снег искрился в лучах зимнего солнца, окутал ветви мерцающим покровом, поглотил чернеющие ленты дорог и спрятал припаркованные машины под белыми капюшонами. Очень скоро деловито снующие снегоуборщики счистят белую пену с дорог, а дворники – с тротуаров, машины стряхнут свои снежные шапки, и сказочный мир вновь станет привычным зимним городом. Но еще час-другой московские улицы будут напоминать заснеженные улочки зимнего Пущино моего детства.

Когда необщительный таксист со сложным восточным именем высадил меня у стен Новодевичьего монастыря, высокий атлетический силуэт Максима уже маячил на дорожке, ведущей ко входу. Он был одет для зимней прогулки, включая синюю шапку и небрежно замотанный вокруг шеи шарф. Короткая замшевая куртка выгодно подчеркивала безупречную фигуру. Весь его вид – здоровый, спортивный и полный энергии – как будто нарочно контрастировал с сегодняшним видом Антона.

– Привет, – произнес он с улыбкой, быстро наклонился и мимолетно коснулся губами моей щеки. Я не успела бы отпрянуть, даже если бы и хотела. От него пахло морозом, едва уловимым парфюмом и холодной замшей. Губы его были прохладными. Окинув меня доброжелательным взглядом, Макс добавил с легким удивлением. – Тебе поразительно идет красный.

Ни в студенческие годы, ни, тем более, позже я не носила красных вещей, потому что мне казалось, что яркий цвет превратит мою блеклую внешность в невидимую. Но в ту осень он вошел в моду, и витрины магазинов пламенели красным. Как ни странно, я внезапно вошла во вкус и купила несколько вещей, включая шапку и варежки. Они прекрасно сочетались с зимней курткой темно-серого цвета, купленной по рекомендации Лизы.

– Ну да, отлично подходит к моему носу в этот морозный день.

– Скорее, к щекам. Скажи, когда замерзнешь, и мы пойдем пить глинтвейн.

– После глинтвейна красная шапка уже точно обретет гармонию с носом.

– Обещаю, в кафе будет достаточно тепло, чтобы не сидеть в шапке.

Парк возле Новодевичьего – Берендеево царство – пестрел яркими куртками детей. Белые стены и башни с кружевными завершениями казались взметнувшимся от ветра продолжением снежной глади, купола церквей ярко блестели даже в этот не слишком солнечный день. Трудно представить более типичный старомосковский пейзаж. Меня удивило, что у Макса вдруг появился вкус к таким местам. Возможно, одна из его многочисленных женщин сумела расширить его эстетические горизонты. Свежий холодный воздух был наслаждением после затхлого мирка давно непроветриваемой квартиры Антона. На самом деле, каждый мой шаг, каждый метр нашего маршрута отзывался во мне почти детской радостью. Я не люблю холод, но в тот день морозное покалывание на щеках лишь усиливало остроту ощущений. Покинув парк, мы прошли по улице, застроенной привычными домами советской эпохи, и, как Макс и обещал, оказались в районе, поразительно похожим на предрождественский Нью-Йорк. Каким я его представляю, во всяком случае. Дома из темно-коричневого кирпича, поблескивающие голубыми льдинами стекол, сменялись домами из светлого камня с огромными, расчерченными в клетку окнами, похожими на гигантские плитки шоколада. Импозантные фасады напоминали о фешенебельных кварталах Верхнего Истсайда даже тем, кто никогда не видел их вживую и довольствовался представлениями, почерпнутыми из американских сериалов. Мы вышли на улицу, обрамленную заснеженным парком с одной стороны и роскошным зданием с волнистым профилем – с другой. Нижний этаж занимало кафе, за стеклами огромных окон виднелись силуэты людей, сидевших за столиками. Зрелище было настолько уютным, что мне сразу же захотелось зайти туда, устроиться за таким же столиком и потягивать глинтвейн, кофе… что угодно. Я непроизвольно взглянула на Максима. Он улыбнулся в ответ: «Зайдем?», и его улыбка, открытая и живая, отозвалась во мне теплой волной.

Нам повезло, потому что, пока мы снимали куртки, освободился столик прямо возле окна, один из тех, на которые мы смотрели с противоположной стороны. Наше появление вызвало явный интерес у присутствующих. Дежурно-приветливая улыбка девушки, встречавшей посетителей, сменилась искренней, стоило ей взглянуть на Максима. Пока она провожала нас к столику, он обменялся с ней шутками, и в ответ на дружный смех сразу несколько голов повернулось в нашу сторону. За тем, как мы устраиваемся возле окна, с интересом наблюдала уже чуть ли ни вся пиццерия. Рядом с Максом я всегда чувствовала себя, как на сцене: слишком много внимания он привлекал, ровным счетом ничего для этого не предпринимая. Я тоже получала свою порцию внимания, к сожалению, совершенно иного рода («Ну почему, почему рядом с таким мужчиной оказалась эта серая моль?»). Не смотрите на меня, люди: я и без вас понимаю, что он со мной лишь потому, что ему от меня что-то нужно. Вот только я сама не знаю, что именно.

Максим заказал бутылку брунелло, темно-красного, словно светящегося изнутри, и ароматного до такой степени, что от одного взгляда на бокал по телу разливалось тепло. После непростого утреннего разговора и долгой прогулки мой мозг затуманился уже от пары глотков, и я сидела молча, в приятном онемении сознания, пока Максим, не спеша, разбирался с меню.

– Ну так откуда ты сбежала сегодня, воспользовавшись предлогом, который я так удачно дал тебе своим звонком?

– А почему ты считаешь, что я была не дома?

– Ты не успела бы собраться и доехать от дома до Новодевичьего за тридцать минут. Ты же мне рассказывала, что живешь на востоке Москвы, помнишь? И не спрашивай, почему я считаю, что ты именно сбежала оттуда, где была.

Я хмыкнула. Действительно, моя невиданная прыть говорила сама за себя: либо мне очень хотелось увидеть Макса, либо очень хотелось откуда-то эвакуироваться. Радостно, что Макс, хотя бы, не остановился на первой гипотезе.

События сегодняшнего утра не давали мне покоя, и я изнывала от желания обсудить их с кем-нибудь по горячим следам. Лучше всего для этих целей подошел бы Женич, но Женич был далеко, да и в любом случае, похоже, не горел желанием продолжать со мной общаться. А Макс, ясноглазый, румяный от мороза, иронично улыбающийся, сидел на расстоянии вытянутой руки. Тем не менее, мне не хотелось посвящать его в долгую, мрачную и запутанную историю, о которой он совсем ничего не знал. Хотя, учитывая его знакомство с Полиной и Лизой, мог что-то и знать…

– Слушай, Макс, ты, случайно, не был знаком с Дашей Пашковской?

– А кто это?

– Подруга Полины и Лизы. Ты наверняка должен был с ней столкнуться хоть раз, раз уж столкнулся с Лизой.

– Аааа, рыженькая! Да, видел ее пару раз вместе с Лизой в фитнес-клубе. А что?

– Ты знаешь, что с ней произошло?

– Понятия не имею. Ее убили.

Максим, до этой секунды с видом гедониста потягивавший вино из огромного бокала, уставился на меня с неподдельным изумлением.

– Как убили?.. Ту рыжую?! В смысле, убили? Почему?

Незаметно для себя я втянулась в долгий рассказ об известных мне обстоятельствах убийства Даши. Максим был прекрасным слушателем – внимательным и заинтересованным. Это всегда меня удивляло: казалось бы, при таких исключительных внешних данных в нем должен был расцвести пышный «нарцисс», но нет. Он умел увлекаться чужими историями, а его искреннее внимание к собеседнику и умные вопросы поддерживали в желание продолжать разговор. Я рассказывала и рассказывала, поощряемая его живым любопытством – и это было намного приятнее, чем общаться на ту же тему с Женичем. Несмотря на острый интеллект и безупречную логику, а может быть как раз поэтому Женька постоянно придирался к мелочам. Он упрямо требовал, чтобы я не совала нос в чужие дела, а Макс ничего подобного не делал и лишь мягко удивлялся, как лихо мне ровном месте удалось по самые уши вписаться в чужую историю.

– Все-таки поразительно, что ты начала общаться с Дашей как раз тогда, когда все это произошло. Очень жаль девушку. Я видел ее лишь мельком, но она, кажется, была самой веселой и общительной из них троих. Так вот, значит, где ты была вчера, когда я позвонил. Что думаешь по поводу ее мужа? Убедил он тебя в своей невиновности? Считаешь, не мог убить?

– Если ты имеешь виду техническую возможность, то все зависит от того, насколько надежно его алиби. Меня он, скорее, убедил, но вот удастся ли ему убедить в этом следователя? Но есть еще психологический фактор. Не каждый человек способен убить вот так просто, без встречной угрозы. Ну, то есть про аффект мы часто слышим, но далеко не все впадают в это состояние, нужны какие-то предустановки психики, чтобы вдруг в него погрузиться. В принципе, на аффект Антон, пожалуй, способен. – Я поежилась, вспомнив его сильные руки в паре сантиметров от моей шеи. – Но мне лично не кажется, что убийство было совершенно в состоянии аффекта.

– Почему?

– Ну, во-первых, само орудие убийства настораживает. Тупые тяжелые предметы в цивилизованных московских парках на каждом шагу не валяются. Когда человек впадает в состояние аффекта, он не бегает по окрестностям в поисках кирпичей, а пользуется подручными средствами, руками, например. Если бы Дашу задушили, я бы больше верила в аффект. Допустим, убийце «повезло» – и ровно тогда, когда он впал в аффект, ему попался на дороге камень. Но смотри: нападение совершено сзади. То есть он (или она, ладно уж) подошел к Даше сзади и очень точно ударил в висок. Швецов – это следователь – сказал, что уже первый удар ее и убил. Убийца не остановился и, после того, как она упала лицом вниз, нанес второй, сильнейший удар, уже по затылку, после которого можно было не сомневаться, что она мертва. Но на этом все: только два точных, выверенных удара, необходимых и достаточных для того, чтобы убить и быть уверенным в смерти жертвы. Не очень похоже на аффект.

– Откуда ты все это знаешь?

– Швецов рассказал. Ну, как рассказал? Я выспрашивала, а он отвечал почему-то.

– И он тоже считает, что это не было убийство в состоянии аффекта?

– Не знаю, что он считает, не спрашивала. Но сама я долго над этим думала, и почти уверена, что аффекта не было.

– Но если это и не разбойное нападение, и не аффект, то что? Запланированное убийство?

– Сомневаюсь. Рискованно приглашать девушку погулять в парк, чтобы убить: ведь никто не может гарантировать отсутствие свидетелей. Впечатление такое, что убийство изначально не планировалось, но в процессе Дашиного общения с этим человеком всплыло что-то такое, что из-за чего он решил с ней расправиться прямо там, не дожидаясь, пока она поделиться с кем-нибудь этой информацией. То есть экспромт, но не аффект, понимаешь? Этот человек, который был там с ней, в какой-то момент понял, что от нее нужно избавиться. Он действовал быстро, но не бездумно. Возможно, окончательно решился тогда, когда ему на глаза попался подходящий камень, кирпич или что там еще могло быть. Чуть отстал, незаметно поднял этот камень… или он лежал на каком-нибудь бордюре, тогда ему и наклоняться не потребовалось. Кстати, ее нашли на какой-то глухой темной тропинке, куда она не пошла бы в одиночестве. Но даже если она по какой-то причине все же рискнула туда свернуть, остается еще одно обстоятельство. Удар нанесен со спины, и это говорит о том, что Даша была знакома с убийцей. Понимаешь, почему? В тихом парке практически невозможно подкрасться к одиноко идущему человеку со спины незаметно для него. Женщина, идущая в одиночестве по темной тропинке, априори насторожена. Если она услышит за спиной шаги, она почти наверняка обернется. Нужно доверять тому, кто идет позади тебя, чтобы подпустить его так близко. И она не убегала, а шла спокойным шагом. Ничто в ней самой и в состоянии ее одежды и прически не говорит о том, что она убегала от кого-то, ломая каблуки. Ты чего?..

Увлекшись собственными умозаключениями, я не сразу осознала, что на лице Макса застыло странное выражение: неподвижное, с замершим взглядом. Когда я окликнула его, он, казалось, с усилием стряхнул с себя оцепенение и осторожно произнес:

– Ты так необычно говоришь об убийстве подруги: отстраненно и как будто профессионально.

– Ну а чего ты ждал? Я же юрист, у меня, считай, профессиональная деформация. – Еще не хватало рассказывать ему, как я рыдала пару дней после того, как узнала о Дашиной смерти.

Максим мягко коснулся моих пальцев, словно извиняясь за свой комментарий.

– Допустим, ты права – и что из этого следует? Что она шла по парку с тем, кому доверяла? Тогда почему ты считаешь, что это не муж? Если она с кем-то и могла чувствовать себя в безопасности, так это с мужем.

– У Антона нет мотива, Макс. Если это не аффект, то зачем ему убивать ее, если можно просто развестись и не создавать себе таких чудовищных рисков? У Даши же не было каких-то богатств, ради которых стоило бы рискнуть.

– А чужой ребенок?

– Ну ребенок, и что? Максимум, что его ожидало, это невозможность развестись в течение года, если бы он не смог доказать, что не является отцом. Проще подождать год и даже платить алименты чужому ребенку, чем хладнокровно убить собственную беременную жену. Это же чудовищное преступление, неужели не очевидно? Лишь немногие люди пойдут на такое, и только если ставки для них очень высоки. А Антон… насколько я могу судить, он мог бы, наверное, случайно убить человека в состоянии аффекта, но осознанно, с расчетом – крайне маловероятно.

Я убежденно излагала Максиму свои доводы, но в глубине души вовсе не была так уверена в том, что говорю. Преступление и в самом деле жуткое, но кто-то же на него пошел! Что я знаю о чувствах мужчины, вдруг узнавшего, что ребенок, которого ждет его жена, чужой? Версия Антона звучала правдоподобно, но это не означает, что он сказал правду. Хотя, конечно, если бы вопрос решался голосованием, я проголосовала бы за мужа Полины: вот он, действительно, производил впечатление очень опасного человека. В том случае, разумеется, если это его ребенок. На фоне Ардашева Антон выглядел не страшнее щенка агрессивной, но мелкой породы. А ведь есть еще сдержанная, высокомерная и эгоистичная Полина, которой очень даже было что терять в случае появления у мужа нового ребенка и, тем более, в случае гипотетического развода.

Я запуталась в собственных мыслях. Макс какое-то время молчал, но потом ему, видимо, надоело ждать, когда я вернусь к разговору, и он полюбопытствовал:

– И что ты собираешься делать с тем, что узнала сегодня? Наверное, стоит позвонить в полицию? Мужику и так непросто, и подозрения в убийстве, если они не оправданы, превращают его жизнь в адский ад.

– Да, ты прав, надо будет сегодня позвонить Швецову.

Мы с Максом распрощались уже вечером. Я хотела нырнуть в метро, но он вызвал мне такси, оплата за которое, как я обнаружила уже у дома, автоматически списалась с его карты. Как и в прошлый раз, никаких договоренностей на будущее – лишь «рад был тебя увидеть» и поцелуй перед тем, как он закрыл за мной дверцу машины. Поцелуй вновь расплавил мои внутренности и погрузил в состояние невесомости. Яркие вспышки пронзали мой мозг каждый раз, когда я думала об этом моменте.

Добравшись до дома, я позвонила Швецову и получила самый серьезный нагоняй из всех, которые он мне до сих пор устраивал («Хватит уже лезть в это дело! Вам что, совсем нечем заняться?!»). Тем не менее, версия Антона, которую я ему добросовестно пересказала, невзирая на буквально льющееся из телефона раздражение, его заинтересовала. Факт ДТП на подземной парковке легко можно было проверить. Мне хотелось задать ему несколько вопросов, но момент был явно неподходящий. На прощание я выдала Швецову тираду, проникнутую строго дозированной нотой разочарования:

– Информация приходит ко мне сама, и я спешу передать ее вам. Но, если Вас это бесит, то больше не побеспокою.

– Нет уж, будьте любезны, звоните. – Прозвучал лаконичный ответ.

А вечером (такой уж это был день, наполненный общением с мужчинами) позвонил Женич. Этого я никак не ожидала: суббота есть суббота – семейный день у семейных людей. Но Женька позвонил, и голос его звучал грустновато. Он был на работе, в своем НИИ (у них там шел какой-то непрерывный эксперимент, за которым вся сотрудники лаборатории наблюдали по очереди), и собирался приехать в среду в Москву на два дня, на конференцию («Не хочешь встретиться в четверг вечером?»). Конечно хочу, Женич: хоть ты и зануда, но все-таки старинный теперь уже друг. И уж совсем поздно вечером позвонила Лиза. В отличие от Женьки, она явно пребывала в неплохом расположении духа. Лизина речь состояла из смеси извинений и благодарностей, и она заверила меня, что Антон воспрянул духом после разговора со мной. Ну что ж, прекрасно: суббота прошла не впустую не только в Женькиной лабе. Меня одолевала непривычная для раннего вечера сонливость (что, впрочем, было не удивительно, учитывая богатый на события день), однако вместо того, чтобы отправиться чистить зубы, я всунула босые ноги в угги, набросила пуховик прямо на футболку и вышла на балкон с пачкой Vogue. Весь день мне мучительно хотелось курить, но у Антона это было явно неуместно, а спортивного Максима я боялась разочаровать своей нездоровой и немодной привычкой (как будто ему было дело до моего здоровья и моих привычек). И сейчас я курила, переминаясь с ноги на ногу и глядя на улицу сквозь заснеженные ветви деревьев, и думала. О Максе, которого почему-то больше не боюсь, хотя стоило бы, о грустно звучавшем сегодня Жениче и его жизни в Пущино, об Антоне и Лизе, о том, что если Антон, дай-то бог, невиновен, то у него, возможно, наконец появится шанс на такую жизнь, какую он всегда хотел вести… А снег сиял и переливался в свете фонарей.

Макс позвонил в воскресенье, и мы долго, больше часа, общались с ним как будто ни о чем. Обсудили популярный сериал и последнюю прочитанную мной книгу (удивительно, но о какой бы книге или фильме я ни упоминала, всегда оказывалось, что Макс смотрел, или читал, или собирался прочитать, но в целом уже знал примерный сюжет и отзывы). Я рассказала ему о взбучке, устроенной мне Швецовым – и он принял сторону Швецова («ты не должна брать на себя бессмысленные риски»), но сделал это так, что его критика звучало лестно. Я зачем-то пообещала позвонить ему, когда будут новости по алиби Антона – и он заверил меня, что будет с нетерпением ждать моего звонка. Не новостей о незнакомом ему муже практически незнакомой ему женщины он будет ждать, разумеется, а самого моего звонка!

Новости появились в среду, когда мне совершенно неожиданно позвонил Антон и попросил о встрече. Я привычно предложила «Кофеманию» возле работы и, завершив разговор, немедленно набрала номер Лизы. Она ничего не знала о его планах и, кажется, была уязвлена.

– А откуда он знает твой номер?

– Я оставила ему визитку, по привычке.

– Похоже, теперь он больше доверяет тебе, чем мне.

Причина, по которой он не хотел привлекать Лизу, была мне вполне понятна, и я пыталась сообразить, как дальше действовать.

– Ты можешь подъехать к шести часам в «Кофеманию»? С Антоном мы договорились на семь, и я как раз успею тебе кое-что объяснить. А потом мы пообщаемся втроем.

– Нет уж! Раз он не хочет меня видеть, я не собираюсь навязываться.

– Тогда ты просто уйдешь чуть раньше. Но у тебя исчезнут вопросы, почему он хочет поговорить со мной без тебя.

Лиза хмуро согласилась. Понятно, что Антону не понравится моя разговорчивость, но, в конце концов, я пытаюсь действовать в его интересах. У меня не было ни малейшего желания нянчиться с ним до конца расследования, а Лиза (в этом я не сомневалась) будет рядом с ним все это время. Значит, она должна знать подробности происходящего.

Когда вечером того же дня я вошла в «Кофеманию», она уже сидела за столиком в углу, у окна. В «Кофемании» трудно найти уединение, но она сделала все, что было в ее силах. Рассказывая ей историю Антоновских приключений в «Цветном», я внимательно следила за малейшими изменениями в ее поведении, но Лиза оставалась Лизой – ни один мускул не дрогнул на ее лице, пальцы уверенно держали чашку, а спокойный, сосредоточенный взгляд то останавливался на мне, то скользил по ярко освещенному пространству, уже украшенному к Новому году. О черт! Приближается ненавистный праздник, который я каждый год стараюсь не замечать, но от этого он лишь яростнее вламывается во все мои органы чувств, приплясывая и дразня: «Тебе не с кем пить шампанское, тебе некому дарить подарки, ты получишь лишь дежурные поздравления от Билайна! На самом деле, это не совсем так: год за годом я получаю нарядные подарки от контрагентов по работе. Но в конечном счете они ничего не меняют: в мире, к сожалению, нет ни единого человека, который поздравит именно меня, Соню Косареву, а не замначальника юридического департамента, не клиента компании и не покупателя в универмаге. Но в этом году я совершенно искренне умудрялась не замечать приближение новогодних праздников до этого самого момента.

– Сонь, ты что? – донесся до меня голос Лизы, и я поспешно возобновила свой рассказ.

– Эта история похожа на правду. – Резюмировала она, когда я закончила пересказывать историю не слишком успешных похождений Антона. – Забавно, что он хотел утаить это от меня, но совершенно спокойно рассказал тебе.

– Во-первых, я уже догадывалась, что искать, и сознательно выудила из него всю информацию, а во-вторых, тебя он воспринимает как друга, которого не хочет разочаровать, а меня просто как человека, способного дать профессиональный совет. Вот, кстати, и он. – добавила я, кивнув головой в сторону двери.

Антон стоял у входа и озирался по сторонам в поисках меня. Вид у него был невеселый, но, по сравнению с тем, каким он предстал перед нами в прошлую субботу, вполне ухоженный. Точнее говоря, контраст был разительным. Нас с Лизой он заметил быстро и оторопело переводил взгляд с одной на другую в течение нескольких секунд. Изумление на его физиономии последовательно сменилось выражением неудовольствия, а затем суровой решимости. Антон направился в нашу сторону, на ходу снимая куртку.

– Мы, вроде как, вдвоем собирались встретиться? – Обратился он ко мне вместо приветствия. – Вы по отдельности не ходите?

В ответ Лиза поднялась из-за стола, приятно улыбнулась и, со словами «Рада была тебя увидеть», подхватила свою шубу с соседнего стула. Видно было, что Антон растерялся.

– Не в твоем положении пренебрегать какой бы то ни было поддержкой. – сказала я холодно и довольно громко, чтобы он услышал меня сквозь мелодичный, но излишне веселый музыкальный фон.

Антон поспешно схватил Лизу за руку (и в этом движении было больше эмоций, чем, возможно, ему бы хотелось):

– Извини, я знаю, что нагрубил, просто хотел поговорить с Соней о некоторых вещах, которые… Впрочем, наверное, она тебе уже все рассказала? – спросил он, переводя взгляд с меня на Лизу.

– Рассказала, да, и я не понимаю, почему нужно было от меня все это скрывать.

– Не понимаешь?.. Ну да, конечно, для Дашиной подружки такие развлечения вполне в порядке вещей.

Я поморщилась: красивый, неглупый вроде, вполне состоявшийся мужчина, а ведет себя, как вечно недовольный жизнью подросток.

– Давайте уже перейдем к делу, хорошо?

Антон забрал шубу из рук Лизы, настойчиво усадил ее обратно за столик, а сам сел рядом с ней и напротив меня.

– В общем, в понедельник утром я позвонил Швецову, он потребовал, чтобы я немедленно приехал и дал показания. Я рассказал в итоге все, что помнил. И он разговаривал с Ириной… – Антон невольно покосился на Лизу. – Ну и она, как я и думал, все отрицала. Да, звонила, но ведь врачи в клинике всегда дают свои визитки, чтобы пациенты могли звонить в любой момент. Вот она и звонила. А за клевету она на меня еще и в суд подаст. Вот такое алиби. – Невесело закончил он.

– И что теперь делать? – растерянно спросила Лиза, переводя взгляд с Антона на меня.

– Слушай, ну не может быть, чтобы ты вообще ничего не помнил о том, что делал в ТЦ на Цветном в тот вечер!

– Не помню, говорю же! – огрызнулся Антон непозволительно громко и тут же понизил голос чуть ли не до шепота. – Шатался по этажам… Ну не помню, короче.

– А ты там был… ну, после того дня?

Антон бросил на меня беспокойный взгляд.

– Нет, конечно. Что мне там делать?

– Тогда сворачиваемся и едем на Цветной. Может, на месте что-то вспомнишь.

Лиза с Антоном переглянулись, сначала недоверчиво, а потом с робкой надеждой.

Раз за разом Антон пытался воспроизвести свой маршрут в торговом центре. Мы спускались в подземный паркинг, затем поднимались на разные этажи – и постепенно на черном экране его памяти начали вспыхивать разрозненные картинки.

– Поразительно! – уже не в первый раз воскликнул Антон. – Такой простой способ – всего лишь пытаться вспоминать ситуативно, на месте, но до меня не дошло. Как обидно!

Обиднее, чем ему казалось, потому что, догадайся он прогуляться по «Цветному» раньше, воспоминаний всплыло бы больше. Пока же и Антон, и Лиза радовались напрасно: ничего из того, что он вспоминал, не могло помочь подтвердить его алиби. А после полутора часов хождения Антон, по его собственному признанию, стал вспоминать даже то, чего, возможно, и не было. Постепенно наш оптимизм начал рассеиваться, и когда особых надежд уже, казалось, не осталось. Его взгляд зацепился за неожиданную деталь.

– О, вспомнил! Мне в прошлый раз понравился этот ремень. Я его даже купить хотел, но отвлекся на звонки.

Мы с Лизой, как по команде, повернулись к нему.

– А внутрь ты заходил? – с надеждой спросила она.

– Вроде, да. То есть совершенно точно заходил. Я хотел попросить показать мне ремень, а потом она позвонила – и я вышел отсюда. А потом забыл про ремень.

Мы вошли в магазин.

– Слушай, Сонь. – с сомнением произнесла Лиза. – Даже если кто-то из продавцов его вспомнит, мы же никак не можем доказать, что это было именно в тот день? Да и не факт, что сегодня работают те же люди, что и тогда.

Но люди меня не интересовали. Я подняла голову и начала медленно озираться.

– Вон она!

– Кто?..

– Камера! Это первое место, которое ты вспомнил, где установлена камера.

Хотя, общаясь с Антоном, я исходила из гипотезы, что он невиновен в смерти жены, у меня всегда в глубине сознания словно горела сигнальная лампочка «А что, если убийца – Антон?» И лишь сейчас, увидев выражение его лица, я поверила ему на сто процентов. Он не мог симулировать тончайшие переходы от недоумения к внезапному пониманию и ликующему триумфу – это было просто невозможно. Бросив взгляд на Лизу, я с изумлением увидела, что на ее обычно спокойном лице тоже отразилась сильная эмоция – радость. Несмотря на внешнюю категоричную убежденность, с которой она доказывала мне невиновность Антона, в глубине души она тоже сомневалась, до этой минуты. Уже ради этого стоило полтора часа терпеть показную нарядность и агрессивную многолюдность «Цветного».

Радость, впрочем, быстро сменилась разочарованием. Наша история в кратком изложении заинтересовала скучающий персонал, и с помощью общительного (и любопытного) управляющего мы узнали, что записи камеры видеонаблюдения автоматически стираются каждый месяц, начиная с первого числа. То есть октябрьские записи были уже утрачены.

– Я идиот! – с горечью воскликнул Антон, когда мы вышли из магазина, пытаясь скрыть под вежливыми благодарными улыбками острое разочарование, нахлынувшее на всех нас.

– И что теперь? – осторожно спросила Лиза. – Получается, других способов доказать алиби нет?

– Теперь мы возвращаемся к тому, с чего начинали: к этой твоей Ирине.

Оба взглянули на меня с удивлением.

– А что может ее заставить изменить свое мнение?

– Надо подумать… Я, кстати, есть хочу, а вы?

Есть Антон с Лизой не хотели, но согласились составить мне компанию. Антон, единственный, кто бывал здесь раньше, уверенно повел нас наверх. Мы устроились в одном из кафе, и я в рассеянности заказала шоколадное пирожное. Уже давно я не позволяла себе такой роскоши, но мой организм настойчиво потребовал глюкозы – и я сдалась. Антон уныло тянул апельсиновый сок, бросая невольные взгляды в сторону бара, а Лиза без энтузиазма смотрела на свою чашку с молочным улуном.

– Послушай, ты говорил, что вы с Ириной однажды встречались здесь, в «Цветном»?

Лиза быстро подняла на меня глаза от чашки – для нее это была новая информация, – но промолчала и перевела на Антона вопросительный взгляд. Ему было явно неуютно, и он ограничился коротким кивком.

– Помнишь, где вы ходили? Было что-то запоминающееся в тот вечер?

В отличие от злополучного дня убийства жены, свою встречу с Ириной Антон, как оказалось, помнил прекрасно. Либо девушка была интересной и яркой, либо она ему нравилась больше, чем он готов был признаться. Так же, как мы сейчас, они сидели в кафе и катались по эскалаторам, затеяли игру в подготовку к карнавалу и кочевали из одного магазина в другой, чтобы одеть Антона в стиле Элвиса Пресли, а ее саму – в стиле Одри Хепберн из «Завтрака у Тиффани». Насколько я поняла, Ирина напропалую кокетничала с ним, перемеряв половину платьев в одном из бутиков, под предлогом того, что ей нужно купить наряд для новогодней поездки в Нью-Йорк. Лиза слушала подробности с каменным лицом, однако я общалась с ней в последнее время достаточно тесно, чтобы уловить чуть заметные признаки то ли раздражения, то ли ревности. В итоге, после очередной экспедиции по этажам, мы получили наглядную картину их похождений.

– Это все прекрасно. – Резюмировала Лиза. – Теперь мы знаем, какие конкретно магазины вы осчастливили своим присутствием. Но как это поможет установить алиби? Видеозаписи-то не сохранились.

– Можно попробовать позвонить скрытной Ире и чуть-чуть приукрасить ситуацию. Давай номер! – безапелляционно заявила я оторопевшему Антону.

– А что ты ей скажешь?..

– Разберемся по обстоятельствам. Ну? Чего ждешь? Уже одиннадцатый час – я домой хочу!

Меня охватил странный азарт, звенящий внутри, как натянутая скрипичная струна. Небольшой промах – и раздастся противный фальшивый звук. Но если ошибки не будет, зазвучит мощная полнозвучная нота. Антон покопался в своем айфоне.

– Может, с моего позвонить?

– Наивный: она наверняка тебя уже заблокировала.

Я набрала номер на своем телефоне и долго ждала ответа. Наконец, после восьмого или девятого гудка, раздался глубокий, приятный и уверенный женский голос:

– Да, алло.

– Здравствуйте, Ирина. Я представляю интересы Антона Пашковского и хотела бы…

– Да как вы вообще смеете мне звонить? – Ее голос мгновенно утратил обаяние и взлетел до высоких нот. – Выгораживая себя, он оговорил меня, и теперь его будут судить еще и за клевету!

– Не думаю. В ваших интересах спокойно обсудить со мной некоторые моменты.

– Мне не о чем с вами разговаривать!

– Есть о чем. Например, о записи на камере видеонаблюдения из магазина на четвертом этаже «Цветного»…

Телефон ответил мне шокированной тишиной. Я тоже помолчала, ощущая на себе напряженные взгляды двух пар глаз – черных и серых.

– Ирина, вам не надо бояться ни меня, ни разговора со мной. Вы защищаете свои интересы, я – интересы Пашковского. Они не противоречат друг другу, а лишь слегка сталкиваются. При разумном подходе мы сможем без труда найти компромисс. А вот в случае отсутствия компромисса, скорее всего, пострадают обе стороны.

– Что вы хотите?

– Встретиться с вами завтра утром в удобном для вас месте и все обсудить. Это не займет много времени.

Мы договорились даже быстрее, чем я ожидала. Ирина оказалась пуглива, а страх – плохой советчик. Владей она собой лучше, могла бы взять паузу, проверить информацию, посоветоваться с юристом, в конце концов, – но она испугалась. Тем лучше для нас.

– Я одного не понимаю. – Сказал Антон, и вид у него, действительно, был несколько озадаченный. – Почему все это делаешь ты, а не полиция? Почему Швецов не пытается вытрясти правду из этой…

– А ты сказал ему о том, что вы уже встречались с ней именно в «Цветном»?

– Нет, кажется. Но он мог бы и сам поинтересоваться, если, конечно, его цель – не свалить все на меня и закрыть дело.

– Он бы поинтересовался рано или поздно, можешь не сомневаться, хоть ты и не сильно настроен ему помогать.

– А я тебе объясню, почему тебе хочется рассказывать, а ему и всем остальным – нет… Кроме тебя, конечно. – Он поспешно повернулся к Лизе и благодарно дотронулся до ее запястья. – Все остальные исходят из предпосылки, что это я убил Дашу, а ты ведешь себя как человек, который верит в мою невиновность.

На следующий день около полудня мы встретились со злополучной Ириной. Она подошла к моему столику в нарядном лобби отеля «Ритц-Карлтон», которое сама же и выбрала для встречи, почти на пятнадцать минут позже назначенного времени, однако выглядела она не как человек, который еще минуту назад дышал морозным воздухом. Видимо, девушка пришла заранее и наблюдала за мной какое-то время, прежде чем решилась подойти. Этим же объяснялся и выбор лобби отеля в качестве места встречи: оно гарантировало безопасность и давало возможность незаметно наблюдать за людьми. Разумеется, я не сказала ей, что «Ритц» – заведение совершенно не моей лиги. Еще вчера я отправила ей ссылку на мою страницу в Фейсбуке, потому что опасалась, что она в любой момент может испугаться и передумать. Кроме того, нужно было, чтобы она без труда узнала меня сегодня. Моя страница абсолютно точно характеризует мою жизнь и меня саму: на ней нет ничего, кроме пары фотографий из офиса, указания места учебы и работы. В списке немногочисленных друзей – лишь коллеги и однокурсники по юрфаку. Ну и бывшие одноклассники, конечно.

Антон описал внешность Ирины довольно лаконично, однако, как только она появилась в поле моего зрения, я тут же ее узнала. Маленького роста, не полная, но и не худая, очень ухоженная темноволосая женщина с выразительными темно-карими глазами, в короткой шубе из переливающегося меха, в котором даже мой неискушенный взгляд распознал соболя. Красивая, хотя до Даши ей было далеко. В походке, взгляде и манерах сквозила уверенность, даже самоуверенность, несмотря на неоднозначную ситуацию, в которой она находилась прямо сейчас. Ирина, не колеблясь, подошла прямо к моему столику и внимательно, оценивающе окинула взглядом все части моей анатомии, которые были доступны ее взгляду. Хорошо, что я дала себе труд встать утром чуть ли ни на час раньше обычного, чтобы придать себе вид очень серьезного, преуспевающего юриста. В ход пошли даже очки в дорогой оправе, хотя к тому времени я уже больше года носила линзы. Еще недавно эти очки были моей единственной роскошной вещью, странно контрастировавшей с невыразительным унылым гардеробом. За пятнадцать минут я успела немного освоиться в экстравертно-буржуазном интерьере «Ритца», Ирина же явно чувствовала себя здесь совершенно свободно. Типичная неработающая жена состоятельного бизнесмена. Судя по ипохондрии и попытке начать интрижку с собственным врачом, жилось ей скучновато, но, безусловно, было что терять.

– Софья? – спросила Ирина без улыбки, хотя было очевидно, что она не сомневается в том, кто я такая.

– Ирина, добрый день. – ответила я самым профессиональным тоном, на какой способна.

Она села напротив меня, дождалась официанта, попросила у него двойной эспрессо и лишь когда он ушел, продолжила разговор:

– Что вы хотели мне сказать?

– Вы знаете, что произошло с доктором Пашковским?

Ирина коротко кивнула.

– А откуда вы об этом узнали?

В ее взгляде мелькнула настороженность: она сообразила, что я буду пытаться поймать ее на слове и вывести на чистую воду. Если, допустим, о смерти Даши ей сказал сам Антон, то можно не сомневаться, что они общались куда теснее, чем она пытается представить.

– От полиции.

– Когда Вы последний раз разговаривали с Антоном?

– В тот день, когда, как позже мне сказал следователь (или кто он там), убили его жену.

– После того дня вы не пытались ему звонить?

– Пыталась пару раз на мобильный, а потом, когда обнаружила, что он не отвечает на звонки, позвонила в клинику. Мне сказали, что он срочно взял отпуск, и предложили врача на замену.

Было видно, что, хотя ей не слишком уютно разговаривать на эту тему, но на подобные вопросы уже приходилось отвечать.

– Тогда перейдем к тому, ради чего я попросила Вас о встрече. – Я вступила на очень скользкую почву, но азарт заглушал чувство опасности. – Мне не пришлось бы Вас беспокоить, если бы Пашковский в тот вечер дал себе труд пройти хотя бы мимо одной камеры видеонаблюдения. Но он, к сожалению, умудрился несколько часов бродить по самым неинтересным, с точки зрения службы безопасности торгового центра, местам. Однако за неделю до этого он уже был в «Цветном», вместе с вами, и в тот вечер его зафиксировала камера видеонаблюдения одного из магазинов. Я об этом знаю, потому что Пашковский рассказал мне о встрече с Вами – и я знала, что и где искать. Полиция об этом не знает, потому что он не догадался им о ней рассказать.

Напряженное, бледное лицо, злой взгляд. Не так уж она и пуглива, эта Ирина. Если вчера она успела поразмыслить над проблемой, то я рискую оказаться в очень неприятной ситуации. Девушка молча ждала продолжения.

– И вот здесь возникает повод для компромисса. Поскольку Вы не подтверждаете его алиби, ему нужны будут хотя бы косвенные доказательства того, что он говорит правду. И единственным таким доказательством будет запись камеры видеонаблюдения. Хотя, разумеется, сильно она ему не поможет. А вот вам может прилично навредить. С другой стороны, если Вы подтвердите, что у Вас с Пашковским была договоренность о встрече, которая не состоялась по Вашей вине, то у нас не будет никакой необходимости предъявлять видеозапись. Наличие договоренности о встрече не раскрывает характере ваших отношений: вполне можно допустить, что Вы хотели срочно обсудить с ним состояние своего здоровья, а у него к тому времени уже заканчивался рабочий день. А вот запись из магазина, на которой вы демонстрируете ему одно платье за другим, говорит о многом.

Моя визави смотрела на меня исполненным неприязни взглядом.

– Чего конкретно вы от меня хотите?

Неторопливо, чтобы не спугнуть ее настрой, я открыла в айфоне контакт Швецова.

– Позвоните следователю Швецову вот по этому номеру, договоритесь о встрече и расскажите о том, что встреча с Пашковским у Вас, действительно, была запланирована, но в последний момент Вы передумали. Если Вы сделаете это сами, то мне вообще нет смысла как-то проявлять свое участие: Вы решили признать факт договоренности, позвонили и подтвердили его. Скорей всего, Ваш муж вообще об этом ничего не узнает.

Ирина молчала, глядя на свои красивые, ухоженные руки. Изящной формы ногти были накрашены темным, пурпурно-черным лаком, очень дорогое кольцо на пальце мерцало крупным бриллиантом. Наконец она решилась, достала из сумки блистающий новизной айфон (на пару поколений моложе моего старичка) и осторожно, внимательно, цифра за цифрой, набрала номер.

– Алексей Павлович? Это Ирина Тутова, мы с вами общались… Да, это я. Я бы хотела кое-что уточнить по поводу того вечера… Ну, да, относительно новая… – Она быстро взглянула на часы на запястье. – А куда? Ну, наверное в течение часа… Да, хорошо.

Еще один полный неприязни взгляд.

– Не знаю, могу ли я рассчитывать на вашу порядочность, но хотелось бы, чтобы и вы выполнили свою часть договора.

– Не сомневайтесь! – с чувством ответила я. Не знаю, этично ли было манипулировать этой женщиной, но и она позволяла себе врать, зная, что человеку грозит обвинение в убийстве. В любом случае, не выполнить свою часть договора я не могла, потому что никакой видеозаписи у меня не было.

Ирина поспешно устремилась к выходу, на ходу натягивая своего соболя, а я, внезапно освободившись от чувства собственной неуместности в этом роскошном лобби, заказала еще один эспрессо и, предвкушая предстоящий разговор, набрала номер Лизы. Разумеется, признание Тутовой не было подтверждением алиби: она ведь с ним, в итоге, не встретилась и не знала, где именно он находился. Но, по крайней мере, это станет поводом для Швецова более прицельно искать факты, подтверждающие, что Антон, как и утверждал, во время убийства Даши бесцельно бродил по этажам «Цветного». Не исключено, что, с его возможностями, он что-нибудь да и найдет, как минимум установит факт ДТП в подземном гараже, из-за которого Антон оказался в ловушке. А во-вторых, он будет более пристрастен к альтернативным кандидатам на место подозреваемого и, опять же, вполне вероятно, что и в этом направлении выплывут новые факты.

Лиза живо обрадовалась моим новостям, пообещала немедленно сообщить их Антону и держать меня в курсе относительно дальнейшего развития событий. Я, кажется, никогда раньше не слышала столь открытой радости в ее голосе. Такая реакция обычно сдержанной Лизы укрепила во мне чувство тактического триумфа – и я сделала то, чего не собиралась: позвонила Максу. Уже после первых двух гудков я пожалела об этом: в это время суток посреди рабочей недели он наверняка по уши в делах, и мой бесцельный звонок окажется не к месту. Мне даже особенно нечего было ему сказать. Я поспешно поднесла палец к экрану, чтобы сбросить звонок, но он неожиданно ответил, и разговор, как всегда с Максимом, тут же принял непринужденный характер. Его голос звучал так, как будто он рад меня слышать и даже, возможно, ждал моего звонка. Как ему это удается? Вместо того, чтобы ждать, пока я перейду к делу (которого у меня, по большому счету, и не было), он без малейших усилий завязал энергичную беседу – и вот уже я с энтузиазмом (но сильно сокращая подробности, из уважения к его рабочему дню) рассказывала о своих манипуляциях с алиби Антона. Макс настолько заинтересовался, что предложил встретиться в тот же вечер и обсудить последние новости. Мы встретились в «Кофемании» возле моей работы (почему-то с некоторых пор все мои встречи, связанные с делом Даши, проходили только здесь), и весело, по-дружески разбирались в подробностях наших с Антоном и Лизой похождений в «Цветном», моей встречи с Тутовой в «Ритце» и… первого Максова опыта совместного проживания с недавно взятым котенком. Не прибегая к лести, он каким-то загадочным образом дал мне понять, что одобряет мои тактические хитрости и рад моей находчивости – и я даже удивилась, насколько мне польстила его реакция.

Увлекшись разговором, мы расстались уже около полуночи. Как всегда, он предложил довезти меня до дома. Как всегда, я отказалась, а он, не слушая моих возражений, вызвал мне бизнес-такси, взяв с водителя обещание списать стоимость поездки с его кредитки. Безупречен, как всегда, если не вспоминать одну давнюю историю. Закрывая за мной дверцу машины, Макс внезапно наклонился и поцеловал меня – мои внутренности привычно расплавились под безвольно обмякшими мышцами, и всю дорогу домой, и весь вечер, и часть следующего дня я не могла толком ни на чем сосредоточиться. При каждом воспоминании о мимолетном, но талантливом поцелуе у меня перехватывало дыхание.

V

Вечером следующего дня мы, наконец, встретились с Женичем, и я вдруг поняла, что ужасно рада его видеть. Не потому, что хотела обсудить с ним последние события – мне вполне хватало обсуждений с Максом, но Женич… Неожиданно для самой себя я стала воспринимать его как старинного друга, с которым давно уже съеден не первый пуд соли, хотя на самом деле общаться один на один мы начали совсем недавно. Конференция явно пошла ему на пользу: он хорошо выглядел в тот вечер: усталое выражение ушло с его лица, а взгляд лучился живой симпатией к миру. Несмотря на высокий статус конференции, джинсам Женич не изменил, и только мешковатый пиджак песочного цвета, надетый на полосатую голубую рубашку без галстука, робко намекал, что он осознал светскую грань своего научного мероприятия. И этот небрежно собранный ансамбль смотрелся на его долговязой фигуре на удивление органично, почему-то напоминая о молодых ученых из Силиконовой долины, какими я их себе представляла. Женич в своем пиджаке выглядел настолько привлекательно, что мне вдруг пришло в голову, что его наряд был подобран отнюдь не небрежно. Зная Женьку с его мальчишеским равнодушием к одежде, я заподозрила в сарториальном успехе руку его жены. Ну что же, значит, несмотря на регулярные размолвки, в этой паре все благополучно. Порадуемся за них!

Женич увлеченно рассказывал о конференции, о каком-то Северинове, о каких-то CRISPR CASP системах, о каких-то американцах, которые искренне заинтересовались его исследованиями и теперь планируют приехать к нему в лабораторию в тихом Пущино. Впервые за все время нашего общения, которое строилось, в основном, вокруг событий, связанных со смертью Даши, он не ни разу не спросил меня, во что еще я успела впутаться с тех пор, как мы не виделись. Женич рассказывал и рассказывал, и его по-детски ясные серые глаза лучились оптимизмом и триумфальной уверенностью. Даже голос у него стал другим: низким, вибрирующим, с волнующими модуляциями. Было очень легко представить, как он таким вот голосом рассказывает на конференции про свои загадочные CRISPR CASP, жестикулируя нескладными руками, как движутся крупные кисти с длинными сильными пальцами, как открытая, лишенная малейшей манерности улыбка изредка освещает его сосредоточенное лицо. Не удивительно, что американцы бросились к нему знакомиться, особенно если это были американки. И впервые у меня мелькнуло подозрение, что Женькино скромное желание вернуться после окончания биофака в Пущино было вызвано не безынициативностью и отсутствием амбиций, а глубинным пониманием цели, твердой уверенностью в том, чем он хочет и может заниматься в жизни. Женич был прирожденным ученым. Он уверенно шел за своим Великим Интересом, и ему было безразлично, как этот путь выглядит со стороны, особенно в глазах дилетантов. Если просто упорно и неутомимо заниматься своим делом, не гоняясь за видимыми атрибутами успеха, то успех рано или поздно приходит сам собой. Глядя на Женича, я, как провидец, вдруг поняла, и даже почти физически почувствовала, что он, сам того не пока не зная, стоит на пороге большого профессионального успеха. Может быть, друг Женька вот-вот совершит какое-то открытие, а может, его новые знакомые американцы предложат ему работу в ведущей лаборатории… Что-то в Женькиной жизни вот-вот изменится к лучшему.

– Слушай, Женич, если тебе вдруг поступит предложение о работе откуда-нибудь из Штатов или из Европы, ты, ради бога, не отказывайся.

– С чего ты взяла, что меня кто-то ждет в Штатах или Европе? – беззаботно рассмеялся Женька, однако вид у него был заинтригованный.

– Не знаю, откуда знаю, но я в этом почти уверена. Если ошибаюсь, значит ошибаюсь, но если нет, то очень тебя прошу: не отмахивайся от жар-птицы, которая вот-вот опустится тебе на плечо.

– Объемный образ. – Он по-прежнему улыбался, однако его лицо приняло неопределенное выражение: туманного сомнения, смешанного, кажется, с надеждой. Видимо, моя визионерская уверенность внезапно поколебала его фундаментальную скромность. Внезапно Женич вытянул над столом свою длинную сильную руку и сжал мне запястье. – Спасибо, что веришь в мои профессиональные перспективы.

– Я верю в тебя намного больше, чем ты думаешь, – ответила я категорично и поспешила рассмеяться, потому что фраза прозвучала слишком напыщенно.

Несмотря на все свои дружеские чувства к Женичу, меня внезапно укололо какое-то смутное, но отчетливо неприятное ощущение: то ли зависти к распахивающемуся перед ним миру, то ли (с чего бы вдруг?..) ревности к его жене, так удачно принарядившей его для момента триумфа. Если бы не этот укол ревности, мне бы и в голову не пришло упомянуть о Максе. Но, подстрекаемая иррациональной мстительностью за свою же собственную зависть, я нашла повод о нем поведать, когда, наконец, дело дошло до моих новостей и подвижек в истории с Дашей.

– Понимаешь, Макс, мой давний приятель – математик. Мы вместе учились в Бауманке в прошлой жизни. – С нарочитой небрежностью объявила я Женичу. – Его мозг быстро просчитывает варианты и иногда производит, так сказать, совершенно неожиданные выводы, которые на поверку оказываются верными. Кроме того, с ним нескучно. Для такого интроверта, как я, иногда бывает полезна компания бескомпромиссного экстраверта.

– Блондин, который ездил с тобой в Пущино? Твой бывший бойфренд?

Женич произнес эту нейтральную фразу непривычно мягко, почти неслышно – и у меня внутри все сжалось от еще одного внезапного инсайта: он знает! Я тут же отмела эту догадку, потому что ему было совершенно неоткуда узнать мою студенческую историю. Да, я хвасталась Максимом, когда мы случайно встречались на автовокзале и ехали в Пущино или обратно, в Москву. Но о том, как мы расстались (честнее сказать, как он меня бросил), я никому не рассказывала. Эта история осталась в Москве. И все же… И все же мне стало вдруг ужасно неуютно в Женькином обществе: я сама, без всякого принуждения, ступила на скользкую тропку, и теперь нужно было как-то сползти с нее, не свернув себе шею.

– Все это было так давно, что и не верится, что оно действительно было. Сам знаешь, в кого мы только ни влюблялись в юности, с разной степенью взаимности… В общем, вся романтика уже давно забылась, и теперь мы просто по-дружески встречаемся и играем в такие, знаешь, интеллектуальные игры. Фигурально выражаясь, конечно.

– Хочешь сказать, вы все это время поддерживали связь?

Нет, Женич не в курсе моего прошлого: если бы был в курсе, вряд ли ему пришло бы в голову такое дикое предположение. От облегчения у меня размякли мышцы, я расслабленно растеклась в кресле и тут же сказала лишнее:

– Не поверишь: случайно встретились как-то на улице, когда гуляли с Полиной и Лизой.

– То есть ты с ним недавно общаешься? Лиза с Полиной в курсе, что он твой бывший бойфренд? И что вы возобновили контакты на почве твоей детективной деятельности? Они вообще его видели раньше, в эпоху наших регулярных транзитов из Москвы в Пущино?

– А почему, собственно, столько вопросов? – спросила я с деланным высокомерием, призванным закамуфлировать новый прилив сомнений. Женичу так успешно удавалось растить во мне зерно неуверенности, что я потихоньку начинала злиться. – Я вообще-то упомянула Макса почти случайно, просто к слову пришлось. Но если тебе настолько любопытно, то да: вновь общаться мы начали недавно. Теперь, когда романтика больше не висит надо мной Дамокловым мечом, я получаю большое удовольствие от его легкой манеры общения в сочетании с неумолимой математической логикой. Я тоже воспринимаю действительность через математику, а в моем чрезмерно гуманитарном мирке никто больше так не мыслит. Мутит уже от вечной гуманитарной болтовни. Общение с математиками для меня лично приятнее и полезнее.

– Сонь, я ничего не имею против твоего общения с математиками. – Мимолетно улыбнулся Женич и тут же вновь посерьезнел. – Но очень сильно сомневаюсь в неумолимых математических способностях человека, который не смог написать свой собственный диплом.

В воцарившемся за нашим столом обездвиживающем молчании я судорожно пыталась вычислить своим неумолимым математическим умом, откуда, черт возьми, Женич ухитрился узнать о написанном мной за Максима дипломе. Эту историю я точно никому в Пущино не рассказывала, ни единому человеку! Да, в Бауманке было несколько человек, которые об этом знали, но где Женька мог с ними пересечься настолько тесно, чтобы обсуждать чужую, не слишком интересную сплетню? Хотя, на нашей «исторической родине» все же был один человек, который знал – моя мама. Но не могла же мама поведать ее Женичу!

– И откуда ты об этом знаешь? – не глядя на него, произнесла я, с удивлением слушая свой собственный изменившийся голос.

– Помнишь, у вас была соседка, Лидия Аскольдовна? – Женькин голос звучал очень мягко, практически без интонации.

Значит, все-таки мама. Конечно, я помню Лидию Аскольдовну, Соседку и Мамину Подругу. Сколько вечеров я провела в детстве с ней, ее мужем и детьми-подростками, когда маме нужно было задержаться на работе! Сколько вкуснейших пирожков ее выпечки мы получали от нее на каждые праздники!

– А ты-то ее откуда знаешь? – спросила я со вздохом.

– Не я – моя мама. Они вместе работали.

Женька, кажется, испытывал облегчение от того, что я сама уже все поняла, и у него не было необходимости вдаваться в неудобные подробности.

– А что еще ты знаешь?

Он замялся. Разговор явно давался ему нелегко, но что-то, тем не менее, заставляло друга Женича упрямо двигаться вперед. Неужели забота о моей психике?

– Знаю, что после диплома он… то есть вы расстались… Что ты сильно болела, а потом, вместо того, чтобы искать работу по специальности, решила получить новое образование. Твоя мама говорила Лидии Аскольдовне (а она, как ты понимаешь, моей маме), что ты не хотела заниматься ничем, что связано с учебой в Бауманке. Сонь, я знаю, что лезу не в свое дело, но ты уверена, что из всех доступных тебе математиков ты хочешь общаться именно с этим?

Я просто молчала. Мне требовалось время, чтобы принять простой факт: все эти годы, пока я думала, что храню свой единственный незавидный роман в глубочайшем секрете, Женька был в курсе чуть ли не всех его неловких подробностей.

– Кто-нибудь еще знает?

– Я, как ты наверняка догадываешься, никому ничего не рассказывал. Думаю, что моя мама тоже. Но остается Лидия Аскольдовна.

Я и не сомневалась, что Женич никогда не пойдет разносить пикантные сплетни, но остается Аскольдовна, да. И возможно, кто-то еще, с кем поделилась моя мама. Хотя тут уж ничего не поделаешь.

Медленно, словно двигаясь по минному полю, я начала формулировать ответ:

– Если честно, я поражена, что ты решился поднять эту тему.

– Если честно, я тоже. – Вставил Женич.

– Ты можешь быть прав или не прав в отношении моих рисков, но это совершенно неважно. Важно то, что ты позволяешь себе давать советы на щепетильную тему взрослому человеку, который совета у тебя не просил. Мы с тобой даже не друзья.

– То есть как? – на добром Женькином лице отразилась обида. – После того, как я сыграл в твоем экспромте роль идиота и провел ночь в твоей короткой койке, ты даже не считаешь меня другом? Зато горе-математик с фальшивым диплом, видимо, друг…

Я понимала, что сгоряча сказала то, о чем сильно пожалею уже в ближайшем будущем, но в тот момент мне было все равно. В последнее время я, наконец, перестала быть невидимкой. Со мной общались, у меня спрашивали совета, мной интересовались. Со времен Бауманки в моем окружении не было столько заметных мужчин, в двух из которых я когда-то была влюблена. И где-то там, в глубине подсознания, мне стало казаться, что я этого вполне заслуживаю. А Женька своими откровениями и советами уверенно отправил меня опять под плинтус. И, кроме желания «ткнуть» побольнее, других чувств к нему в тот момент у меня не осталось.

– Ты знаешь, Жень, кого я считаю другом, по большому счету, тоже неважно. Мне, наверное, пора. – Я извлекла из кошелька пару тысяч, аккуратно положила на стол (жест получился более демонстративным, чем мне бы хотелось) и, уже стягивая свою куртку со спинки стула, бросила на Женича быстрый взгляд исподлобья. Он серьезно и грустно смотрел мне в лицо близорукими глазами, не предпринимая попыток меня остановить. – Удачи тебе с твоими проектами, ДРУГ Женич, и не отказывайся от интересных предложений.

– Я так понимаю, больше вопросов и просьб у тебя ко мне не будет. – Нейтральным голосом произнес Женич, однако в его прямом открытом взгляде я уловила скрытый вызов.

– Ну почему же? Всякое возможно. – Ответила я таким же нейтральным голосом, хотя в душе прекрасно понимала: я сделаю все, чтобы больше с ним не общаться. Потому что отныне за любой его невинной фразой мне будет мерещиться жалость, неодобрение и легкое презрение к моей явной глупости и безволию… В общем, все то, что отравит любые попытки дальнейшего общения. Черт бы тебя побрал, Женич, вместе с твоей мамой и Лидией Аскольдовной!

Следующие несколько дней я не общалась ни с Женичем, ни с Максимом, стараясь гнать от себя неприятные мысли и полностью погрузиться в работу. Когда позвонила Лиза и счастливым голосом сообщила, что алиби Антона практически подтвердилось (одна из камер в «Цветном», настроенная на более длительное хранение записей, зафиксировала-таки его присутствие), у меня возник мимолетный соблазн сообщить новость Максу, но я решительно подавила в себе желание набрать его номер. В конце концов, Женич был прав – и я всегда это знала. Мне не стоит иметь дело с Максом. Раз он продолжает искать со мной встречи, значит, ему от меня что-то нужно, а я по-прежнему не знаю, что именно. Поначалу я убеждала себя, что общаюсь с ним для того, чтобы выяснить его мотивы. Но теперь уже стало понятно, что моя воля не в состоянии состязаться с его харизмой. Я общаюсь с Максом, потому что мне это нравится, очень нравится, а значит, в любой момент со мной может произойти примерно то же, что и в прошлый раз.

Так что у Женича были вполне серьезные основания для беспокойства. Но меня ранила не его пронзительная правота, а сам факт, что он, как выяснилось, знает мою историю. Наше с ним общение, начавшееся после печальной встречи на похоронах Даши, на самом деле действовало на меня как теплый весенний ветер после невыносимо долгой зимы. Нас объединял общий интерес, проблема, которую мы пытались решить, и, что уж греха таить, совместные авантюры. С одной стороны, неожиданная дружба началась по инициативе Женича, с другой, – я играла первую скрипку в нашем странном дуэте. Нашу дружбу не обременяло взаимное знание излишних подробностей о личной жизни друг друга. Женич ничего не рассказывал мне о своей семье, а я не посвящала его в собственные маленькие трагедии. Мы были на равных до того момента, как они признался мне в своей осведомленности. Новость оказалась настолько болезненной, что я одномоментно потеряла интерес к происходящему. Пора было заканчивать копание в чужих жизнях и возвращаться к безопасной для психики рутине. Прививка от любопытства подействовала – и несколько дней я без малейших усилий занималась работой и другими своими делами, которые – вот же сюрприз – оказались в довольно запущенном состоянии. Я проигнорировала пару смсок от Макса, звонок от Лизы и смску от Антона. Женич, к счастью, и не звонил, и не писал, что, впрочем, меня не удивляло: он никогда не навязывал другим ни свое общество, ни свое мнение. Именно поэтому его мягкая попытка урезонить мою беспечную самоуверенность по-настоящему встревожила меня. Было что-то угрожающее в том, что деликатный и ненавязчивый Женька решился на болезненно-откровенный (и откровенно болезненный для обоих) разговор.

Когда, через шесть дней после злополучной встречи с Женичем, мне позвонил Антон, я с легким сердцем проигнорировала и его звонок. Вскоре за звонком последовала совершенно неинформативная смска: в ней была лишь просьба перезвонить ему, по возможности, поскорее. Я упорно отказывалась реагировать на любые призывы к общению, исходящие из этого узкого круга моих социальных связей. Но на следующий день на экране высветился номер, заставивший меня приподнять в удивлении брови – мне звонила Полина. Пока айфон разливался своей электронной трелью, мое любопытство сражалось со страхом. С одной стороны Полина – что греха таить – вполне могла оказаться в курсе злополучной истории с Максом. Пытаясь вычислить, кому из моих нынешних приятелей теоретически доступны подробности моей давнишней личной жизни, я вдруг с ужасом сообразила, что сомнительное удовольствие знать нюансы моего позора скорее всего выпало Лизе и Полине. Они не только знакомы с Максом, но и наблюдали мою реакцию на неожиданную встречу с ним. Вполне возможно, что Макс упомянул о нашем знакомстве.

С другой стороны, Полина оказалась настойчивее Антона. Она звонила и звонила, пока мое любопытство не победило и я не приоткрыла свою раковину. Что-то должно было произойти, чтобы обычная Полинина отстраненность сменилась таким маниакальным упорством. Да и Антон до этого звонил мне лишь однажды, когда мы разбирались с его алиби. А Лиза, наоборот, почему-то не звонит. Очень странно. Я со вздохом взялась за айфон.

– Привет, ты звонила. Извини, не могла сразу ответить: работа.

– Фу, слава богу! – Облегчение, явно звучавшее в голосе Полины, было настолько неожиданным, что я вдруг испугалась, сама не зная, почему. – А с Лизой ты давно общалась?

– Где-то неделю назад. А что?

– Да она тоже не отвечает: со вчерашнего дня не могу до нее дозвониться.

– Ну… может, она занята или просто не хочет общаться (Мне самой такое нежелание казалось вполне естественным).

– Я тоже так подумала, но потом Антон в фейсбуке спросил меня, не знаю ли я, где Лиза и где ты?

– Почему в фейсбуке?

– У него нет моего телефона.

Ну конечно: Дашин муж и Полинин номер мобильного – это точки, отложенные на параллельных прямых.

– И когда он с ней последний раз общался?

– Позавчера. А вчера и сегодня она ни разу не ответила на его звонки и смски. Я тоже попробовала позвонить – не отвечает. А потом еще и ты не ответила ни ему, ни мне – и я напряглась, честно говоря. Слава богу, что ты нашлась. Надеюсь, и Лизка тоже найдется.

Но я не разделяла ее оптимизма. Напротив, где-то в районе солнечного сплетения у меня появилось очень неприятное, щекочущее ощущение, от которого нестерпимо хотелось взвизгнуть.

– А на работу ей ты не пробовала звонить?

– Нет, конечно. У меня и телефона-то нет.

– Ладно, найду в интернете и попробую позвонить.

– Напиши мне тогда смску по результатам, окей?

– Разумеется.

Полина продолжала что-то говорить, но я ее уже не слушала. Поспешно вернувшись к компьютеру, я выудила из гугла нужную мне информацию и набрала указанный на сайте номер телефона студии Алины Шмелевой. Мне ответил светский женский голос. Нет, Елизаветы Веселовой нет в студии. Нет, мы не в курсе, когда она будет. Уже второй день не можем с ней связаться. Нет, она ничего не говорила о своих планах.

Наспех поблагодарив обладательницу светского голоса, я сбросила звонок и в растерянности замерла над списком контактов. Кому звонить? Швецову? Пока не с чем. Оставался Антон, который, судя по его попыткам связаться со мной и Полиной, уже и так порядочно встревожился. Мне не радовала перспектива напугать его после всего, что с ним уже произошло, но и предпринимать какие-то действия в одиночестве тоже не хотелось. Я неохотно набрала его номер. Услышав мой голос, Антон издал явный вздох облегчения, однако радость его быстро улетучилась, когда я призналась, что принимаю загадочное исчезновение Лизы близко к сердцу.

– Блин, я надеялся, что вы вдвоем что-то затеяли, поэтому вместе и исчезли с экранов радаров. А где же она может быть, в таком случае?

– Антон, давай ты съездишь к ней домой? Просто на всякий случай?

– Черт, я в клинике, и у меня нет возможности вырваться отсюда позднего вечера. А ты можешь?

– Я тоже на работе, вообще-то. Но на час, пожалуй, могу отлучиться.

Заручившись моим обещанием немедленно сообщить ему о результатах поездки, он быстро отключился, а я позвонила Полине. К моему удивлению, она не ограничилась сообщением, где живет Лиза, но предложила присоединиться ко мне («Я бывала у нее в гостях неоднократно, возможно, консьержка меня вспомнит»).

Через полчаса я, в ожидании Полины, переминалась с ноги на ногу на задорно блестящем снегу возле элегантного семиэтажного дома неподалеку от метро Октябрьская. Светлый, с красивой нежно-бежевой кирпичной облицовкой в, он вызывал в голове образы манхэттенского Верхнего Истсайда. Именно такой дом и должна была выбрать Лиза. Наконец, в тихом переулке показалась роскошная темно-синяя машина, которую я – возможно, ошибочно – идентифицировала как Бентли. Прошуршав по очищенному от снега асфальту, она остановилась почти рядом со мной. Строгий водитель выбрался со своего сидения, обошел автомобиль по тротуару и открыл заднюю дверцу. Сначала из-за дверцы появились длинные ноги в джинсах-скинни, а затем и вся Полина в короткой шубе из белой рыси. На ее не накрашенном лице застыло нервно-тревожное выражение, как будто всю дорогу от своего дома до Лизиного ее преследовали далеко не веселые мысли.

Обменявшись короткими кивками вместо традиционных поцелуев воздуха возле ушей, мы зашли в подъезд, готовые к встрече с местным цербером – консьержкой. Но нам повезло, она оказалась разговорчивой и, действительно, узнала Полину (ну разумеется: такую красоту не скоро забудешь). Оказалось, что «Елизавету» она не видела несколько дней, но в этом не было ничего необычного: Лиза обычно входила и выходила через подземный гараж, куда лифт доезжал напрямую, минуя бдительно охраняемую консьержкой границу – подъезд. Тем не менее, она прониклась нашим беспокойством и призвала на помощь дежурного охранника, который, после ритуальных отказов в духе «Не помню, нельзя, не положено», все-таки проверил, на месте ли Лизин мерседес. Машина оказалась на месте, а охранник не помнил, когда в последний раз видел ее въезжающей на подземную парковку. Мы с Полиной посмотрели друг на друга с зеркальным выражением испуганной настороженности. Возможно, существовало невинное объяснение факта, что на звонки и смски Лиза не отвечала, мимо консьержки не проходила, а ее машина все это время спокойно стояла в гараже, но ни я, ни Полина такого объяснения не придумали. Бесстрашный любопытный цербер последовал за нами на седьмой этаж и с интересом наблюдал, как мы упорно, но совершенно безуспешно звоним и стучим в дверь. После пяти минут напрасных попыток мы с Полиной растерянно посмотрели друг на друга.

– Сонь… А теперь мы… Делать будем что мы? – спросила она меня хрипловатым от испуга шепотом, хаотично навязывая слова на стакатто фразы.

– Я вижу только один вариант: звонить Швецову.

Полина лишь молча закивала.

Звонок Швецову, действительно, помог быстро разгадать загадку исчезновения Лизы. Мой испуг он воспринял совершенно серьезно, и уже через час мы с Полиной, притихшие, съежившиеся на кожаном диванчике в лобби, увидели его компактный силуэт в ослепительном зимнем свете, льющемся из распахнутой двери подъезда. Он прибыл не один, а в компании двух полицейских, которые ловко и практически бесшумно открыли дверь в Лизину квартиру в присутствии Полины, меня и консьержки. Лиза была там, без малейших признаков жизни.

VI

Следующие три дня превратились в калейдоскоп быстро сменяющих друг друга картинок и новостей: полиция, вопросы, освидетельствование трупа, кабинет Швецова, вопросы, истерики Полины, смятение Антона, вокруг которого словно образовалась полоса выжженной земли, взгляды исподтишка и шушуканье коллег на работе (их тихая зануда Соня оказалась в эпицентре смертоносных событий). Я до изнеможения металась между работой, полицией, квартирами Антона и Полины, на пару тонувших в депрессии. Активная суета не давала мне погрузиться в эмоции, захлестнувшие остальных. Однако по мере того, как события постепенно замедлялись, во мне начало расти непреодолимое желание позвонить Женичу или Максиму. Или обоим. Я объясняла себе этот зуд потребностью поговорить с кем-нибудь, кто более или менее посвящен в ситуацию, но чья психика не напоминает руины. Пока я пыталась выбрать меньшее из двух зол, мою дилемму эффектно решил третий человек, тоже отличавшийся знанием контекста и вполне здоровой психикой – Швецов. «Как предпочитаете пообщаться: официально или неофициально?» – с удивлением прочитала я пришедшую от него смску. «Приезжайте в гости. Сегодня после 20.00» – был отправлен почти мгновенный ответ.

Швецов пришел с коробкой каких-то сэндвичей. Это настолько не вязалось ни с ситуацией, ни с образом самого Швецова, что мне стоило немалых усилий воздержаться от неуместной иронии. Друг за другом мы молча проследовали на кухню. Вместо того, чтобы начать хлопотать по поводу чая, я открыла окно и, присев на подоконник, зажгла неизменную «Вог». Внутрь хлынул поток необычно свежего влажного воздуха. За несколько дней, прошедших с момента нашего визита к Лизе, привычный зимний холод сменился оттепелью, а я в марафоне событий и действий даже не заметила ее прихода.

– Как насчет чая? – Нейтральным голосом полюбопытствовал мой гость. – День сегодня был тяжелый, не нашлось времени пообедать.

С наслаждением затянувшись, я выпустила струйку дыма в потолок и размашистом жестом показала на кухонные полки и чайник.

– Распоряжайтесь.

К моему удивлению, Швецов не возражал. В поисках чая и чашек он по очереди открыл дверцы кухонных шкафов, совершил короткий осмотр ящика со столовыми приборами и деловито принялся за приготовление чая. Через пару минут чайник радостно возвестил о скором закипании, а мы оба молчали в ожидании, пока прекратится заполнивший кухню булькающий шум всплывающих со дна пузырьков. Я наблюдала за экономичными, отточенными движениями Швецова, позволявшими ему минимумом физических усилий достигать максимально эффективного результата. Интересно, сколько Швецову лет? За время нашего знакомства я ни разу не задавалась этим вопросом. Пожалуй, он моложе, чем кажется. Его сдержанная, немного суровая манера держаться производила впечатление взрослости, также как и неприкрытая брутальность взгляда, однако в движениях сквозила легкость совсем молодого человека, и даже сглаженность костного рельефа могла быть не столько анатомической особенностью, сколько признаком юности. Неожиданное внимание никак не беспокоило Швецова: под моим неотступным взглядом он невозмутимо закончил приготовления к чайной церемонии, присоединился ко мне возле окна, извлек из пачки свою Мальборо лайт (надо же, как кинематографично) и все так же молча закурил, глядя в подсвеченную ночь сквозь лысые ветви моей ветлы. Порыв ветра заставил меня поежиться. Швецов чуть повернул ко мне голову. Какие же, все-таки, у него красивые глаза.

– Холодно?

– Да, но что поделать? Тяга к никотину сильнее озноба. Лучше замерзнуть, чем не докурить! – продекламировала я с преувеличенным пафосом.

Неожиданно сильная рука обняла меня за плечи.

– Нужно найти компромисс. Так теплее?

– Да. – пискнула я не своим голосом.

Недавние события повергли меня в меньший шок, чем несложное действие. Это что еще? Я что, ему понравилась? С чего бы вдруг? Когда меня кто-нибудь обнимал просто так, без тайного умысла? Но все, что может понадобиться от меня Швецову, он получит без всяких усилий. Я сама рассказываю ему все, что знаю, даже когда он не горит желанием слушать мои гипотезы. Мы встретились глазами, и его иронично-непроницаемый взгляд из-под раздражающе красивых густых ресниц ни капли не помог разрешить мои сомнения. Оставалось принять внезапный жест за чистую монету. Так было проще и удобнее, тем более что новый, особенно пронзительный порыв холодного ветра сделал близость к теплому швецовскому боку вполне желанной. Прижавшись поплотнее, я деловито спросила:

– Так о чем вы хотели поговорить, Алексей Павлович?

– Обо всем, что касается смертьи Елизаветы Веселовой и о том, как это может быть связано с предыдущими событиями. В Вашем обществе мне почему-то думается намного лучше.

– Возможно, потому, что я тоже думаю и делюсь своими мыслями.

Быстрая улыбка преобразила его лицо.

– Ну да, иногда я пользуюсь Вашими умозаключениями, но только в тех местах, где самому не приходит в голову ничего интересного. Кстати, Вы не могли бы называть меня просто по имени, а то я чувствую себя старше собственного дедушки.

– А сколько ему лет?

Улыбка на лице Алексея Павловича стала еще шире.

– Несколько больше, чем мне.

– А Вам сколько?

– Двадцать семь.

Ого, на целых пять лет моложе меня. Странно, что я раньше этого не замечала, он казался мне примерно моим ровесником. Докурив сигарету, я бесцеремонно выбросила бычок в окно, однако не сделала попытки отодвинуться от юного Швецова. Он же, как ни в чем не бывало, продолжал курить, по-прежнему обнимая меня за плечи.

– Так как Вас называть?

– Если можно, по имени.

– Тогда и Вы, если можно, называйте меня Соней, а не Софьей.

– Не любите свое полное имя?

– Чувствую себя женой Льва Толстого.

Неожиданно, Швецов оказался лучше воспитан, чем я: докурив свою Мальборо, он убрал руку с моих плеч, подошел к пепельнице и аккуратно затушил ее остатки.

– Договорились: Вы Соня, я Алексей. А теперь, может, перейдем к чаю? Очень хочется есть.

Мне есть не хотелось, хотелось выкурить еще сигарету, но я составила ему компанию за столом, молча глядя на то, как юный Швецов сосредоточенно жует свои сэндвичи, не отрывая взгляда от стола. Наконец я не выдержала и первой начала давно назревший диалог.

– Судя по вопросам на дознании, Лиза умерла от отравления кокаином?

Швецов кивнул.

– Да, хотя и Полина, и Вы утверждаете, что она им не увлекалась. Патологоанатом также не нашел никаких следов устойчивой наркотической зависимости. Впрочем, одна из ее коллег намекала, что дизайнеры в их студии иногда позволяют себе небольшие дозы для вдохновения, однако Веселову за этим занятием никто не видел. В любом случае, способ приема наркотика явно не типичный: кокаин попал в организм перорально. Чтобы вызвать смерть при попадании таким путем, нужно было проглотить довольно приличное количество – для надежности, около полутора граммов. Понятно, что случайность практически исключена.

– То есть это похоже на убийство?

– Или на самоубийство.

– То есть как самоубийство? С чего бы вдруг Лизе совершать самоубийство?

Швецов пожал плечами.

– Понятия не имею, и это одна из причин, по которой я хотел с Вами поговорить. Вам лучше знать, были ли у нее какие-либо причины для самоубийства или нет.

– Не было! – решительно ответила я. – Как раз напротив: в ее жизни забрезжили новые перспективы в связи с…

Внезапная мысль заставила меня осечься.

– Что Вы вдруг осознали? – прямой, немигающий взгляд хищника странно контрастировал с его нейтральным тоном.

Я помедлила, пытаясь решить для себя, стоит ли озвучивать все, что приходит мне в голову, но в конце концов решилась.

– Ну, мне показалось… то есть я почти уверена, что Лизе нравился Антон, Дашин муж. Она заботилась о нем в самые тяжелые дни, когда он еще был подозреваемым. Антон явно был ей признателен, и, возможно, уже начал потихоньку к ней привязываться. По-моему, там были вполне реальные перспективы развития отношений. То есть как раз наоборот, у Лизы был повод для оптимизма, если…

– Если только она до этого не освободила себе место возле Пашковского.

– Что за бред! – огрызнулась я. – По-вашему получается, что кто угодно готов убить кого угодно ради того, что может оказаться пустой иллюзией?

– Как человек далекий от уголовного розыска, Вы вряд ли можете представить себе, по каким ничтожным поводам человек иногда готов убить своего ближнего. Допустим, Елизавета рассчитывала на то, что Пашковский разведется с женой, но когда та забеременела, шансы на такое развитие событий устремились к нулю.

– Каким бы ни был Ваш богатый уголовный опыт, Лизу я знаю лучше Вас. – Обозлилась я. – Даже если представить себе (хотя это не так), что она рассчитывала на развод, а потом оказалась у разбитого корыта, Лиза не тот человек, который мог бы хладнокровно убить подругу.

Швецов успокоительно поднял ладонь.

– Я согласен, что Ваша вторая подруга не причастна к убийству первой. Отравление кокаином – простой и легкий способ убить человека, который, если повезет, можно представить как случайную передозировку. Если у Веселовой был безопасный доступ к наркотикам, ей незачем было идти на риск жестокого убийства в парке. Тем более, что она миниатюрнее Пашковской. Если у нее и был повод для самоубийства, то это явно не убийство подруги. Хотя, судя по Вашим наблюдениям, никакого явного повода для суицида у нее не было.

– Остается убийство.

– Остается убийство. И если это так, то наиболее вероятная причина заключается в том, что она знала что-то об убийце Пашковской. Либо могла знать, по мнению убийцы.

– С другой стороны, почему тогда убийца так долго тянул? Ведь если Лиза что-то знала, то могла рассказать в любой момент. На мой взгляд, именно сейчас риски для убийцы Даши стали ниже, потому что Антон больше не находится под подозрением. Если бы у Лизы была какая-то информация, которая могла бы ему помочь снять с себя подозрения, она бы давно ей воспользовалась, я уверена.

– В самом деле, здесь есть нестыковки. Допустим, она только недавно узнала что-то, что представляет для убийцы угрозу. Но получается, что как только у нее появилась такая информация, убийца тут же об этом узнал. – Швецов уставился на меня пристальным, неулыбающимся взглядом. – Соня, осознаете, что это может значить?

Пару секунд я недоуменно смотрела на него, пытаясь прочитать его не озвученную мысль, и внезапно ощутила противный холодок в районе затылка.

– Шантаж?.. Хотите сказать, Лиза рискнула шантажировать убийцу? Это исключено.

Швецов продолжал смотреть на меня немигающим взглядом.

– Уверены?

Мои мысли судорожно метались в попытках найти ответ на его вопрос. Несмотря на мои первые горячие возражения, мне вдруг подумалось, что именно рациональная, сдержанная, расчетливая Лиза, полагаясь на собственный интеллект, могла бы пойти на рискованную сделку, если бы она того стоила.

– Вы знаете, Алексей, я, как оказалось, понятия не имею, кто из моих знакомых на что способен. Мои представления о людях, которых я давно знаю, настолько поменялись в последнее время, что я уже боюсь что-то утверждать. Допустим, Лиза могла попытаться заключить такую сделку. Но в этом случае выгоды от нее должны были, по ее мнению, более чем существенно перевешивать риски.

– Под выгодой Вы имеете в виду деньги?

Я подумала о Лизиной дружбе с Полиной, о круге общения, в котором она вращалась постоянно. Лиза неплохо зарабатывала, но ее финансовые возможности не шли ни в какое сравнение с возможностями тех, с кем она общалась. Если она строила планы (а я была в этом почти уверена) на совместную жизнь с Антоном, то понимала, что никакого качественного материального скачка в ее жизни не произойдет. Вполне вероятно, что будет как раз наоборот: появятся дети, возможностей зарабатывать станет меньше, а расходов больше. И все же… И все же, как она могла решиться на такую авантюру, не застраховав риски? С ее-то осторожностью и расчетом.

– Если деньги, то речь идет об очень высоких ставках. В противном случае Лиза вряд ли стала бы рисковать. Но я сильно сомневаюсь, что она могла быть настолько неосторожна, чтобы шантажировать убийцу, не обезопасив себя. Самый простой способ – передать улики на хранение доверенному человеку, который предаст их гласности в случае внезапной смерти шантажиста. Если говорить о Лизе, то я была бы идеальным кандидатом в доверенное лицо: я юрист, человек, с одной стороны, хорошо знакомый, но с другой – не очень близкий. Я бы точно знала, какие шаги предпринять в тех или иных обстоятельствах.

– Но она к вам не обращалась. – Констатировал Швецов.

– Нет. Впрочем, это не означает, если Лиза пошла на шантаж, она не обратилась бы с такой просьбой к кому-то другому. Что я полностью исключаю, так это то, что она даже не попыталась защитить себя от вполне понятных рисков. А это значит, что в ближайшие дни где-то может всплыть информация, которую она, гипотетически, собиралась использовать для шантажа. Где она может всплыть – в полиции или в прессе, сложно сказать, но если Лизу убили из-за попытки шантажа, то информация всплывет непременно.

– А что, кстати, по этому поводу думает Полина? Вы с ней общаетесь?

– Не знаю, можно ли назвать наши с ней контакты общением. Она то бьется в истерике, то прячется, как пугливый кролик. Я вообще не очень понимаю, что с ней происходит. Она никогда не отличалась избыточными реакциями. Возможно, конечно, что ее потрясло личное участие в обнаружении тела. Ее муж приставил к ней и детям постоянную охрану, без которой она никуда не ходит. Впрочем, она и с ней, кажется, никуда не ходит, и вообще они собираются на днях переехать в загородный дом. Не понимаю, чего она так боится? А он чего так боится? И кто кого вообще боится?

Не в силах усидеть на месте, я вскочила, схватилась за сигареты, распахнула окно и жадно затянулась. Меня вновь обдало свежей волной влажного ветра. Капли на бархатистых ветках ветлы желтыми топазами переливались в свете фонарей.

– Послушайте, Алексей, в этой семье творится что-то странное! Неужели Вы никак не можете подобраться к Ардашеву? Я помню, что никаких связей между ним и Дашей не обнаружилось. Но она должна быть, эта связь. И она очень многое объясняет. Если он отец Дашиного ребенка, то понятно, почему Даша вместо того, чтобы тихо родить и выдать младенца за сына Антона, предпочла рассказать об этом Ардашеву. Если бы он отнесся к вопросу благосклонно, на нее бы мог пролиться золотой дождь. И при таких высоких ставках даже осторожная Лиза могла бы решиться на шантаж. И страх Полины, если она догадывается о чем-то таком, тоже более или менее понятен. Во время той встречи одноклассников, после которой мы начали общаться, я видела, что между Дашей и Полиной происходит что-то странное. Потом все забылось, потому что они все же общались, но я почти уверена, что мне не показалось. Наверняка Ардашев – отец Дашиного ребенка.

Швецов слушал меня, не перебивая, и на его обычно ничего не выражающем лица пару раз мелькнул интерес. Однако, когда я наконец, умолкла, он покачал головой.

– Маловероятно.

– Почему?

– Ардашев – один из самых интеллектуальных и успешных акул бизнеса, который всего добился сам, в отличие от многих других. Он закончил головоломный факультет МФТИ, начинал как ученый-физик, а теперь миллиардер из списка Форбс. К тому же он далеко не юнец. Можно представить себе, чтобы такой человек взял да и облажался самым примитивным образом?

– Вы просто не знали Дашу! – горячо возразила я, вспомнив историю Женича. – Даша – это Афродита, понимаете? Никто не мог противостоять ее магии. Один взгляд на нее обещал рай на земле, причем без последствий. Даша любила мужчин и наслаждалась сексом просто из любви к искусству, если Вы понимаете, о чем я говорю. Ей от них не нужно было ничего, кроме их самих. И она была так красива!

В взгляде юного Швецова вспыхнуло любопытство и даже, кажется, сожаление.

– Интересная характеристика. Никогда не встречал таких женщин. Ну хорошо, допустим, Ардашев увлекся ей настолько, что в какой-то момент потерял бдительность. Но неужели он не нашел бы способа бесшумно решить проблему, когда она возникла? Наследить двумя очевидными убийствами – это глупость на грани идиотизма, на которую такой человек, как Ардашев, попросту не способен.

Аргументы Швецова звучали убедительно, но я решила так сразу не сдаваться.

– И все равно там что-то происходит!

– Вот упрямая. – усмехнулся Швецов. – В любом случае, я ничего не могу предпринять: у меня нет никаких оснований к нему прицепиться, в юридическом смысле.

Я задумалась.

– Скажите, а кто звонил Лизе в последнее время?

Швецов приподнял одну бровь.

– Мы думаем в унисон. Как раз собирался спросить, не знаком ли Вам один номер. (Я заметила, что, вернувшись к делу, Швецов вновь перешел на «Вы»). Все остальные номера – и входящие, и исходящие – вполне прозрачны и закономерны: Полина, Пашковский, коллеги по работе, пара бывших одноклассников, пущинский номер ее родителей. И лишь один насторожил. Он оформлен на фиктивное юридическое лицо, и по нему нельзя было отследить геопозицию звонящего. То есть мы фактически не можем установить, кто и где им пользовался.

– Ей с него звонили? Сколько раз?

– Она звонила на него накануне убийства. Один раз. Номер был записан в ее контактах как «Анита». Вам это ни о чем не говорит?

– Нет. А можно взглянуть на номер?

Швецов порылся в своем мобильном и протянул его мне. На экране было открыто фото записки с привычными девятью цифрами.

– Он мне незнаком. А до этого были звонки на него?

– До этого было еще буквально два-три звонка, каждый раз от Елизаветы. Все за последние полгода. Сейчас «абонент временно недоступен» и вряд ли снова станет доступен.

– Странная история. Кстати, а у Даши в контактах Вы не обнаружили никакой Аниты? Мне с самого начала нашего знакомства хотелось узнать, что Вы нашли в ее телефоне, но раньше мы с Вами не были в столь доверительных отношениях.

– Аниты не было, но был другой номер с теми же, скажем так, технологическими характеристиками.

– То есть фиктивный и не отслеживаемый в пространстве, так?

– Именно. И после ее смерти он тоже перешел в разряд «временно недоступных», а потом и заблокированных.

– Послушайте, Алексей, это наверняка один и тот же человек, хорошо планирующий, с хорошо отработанным образом действий. Ардашев как раз такой, разве нет? Вы считаете, что он подставился бы с такими бесцеремонными убийствами, но сами признаете, что вам совершенно не за что его зацепить. Расчет безупречен. Знаете что? Я возвращаюсь к своему предложению, от которого Вы раньше праведно отказались. Давайте я добуду ардашевский волос, или зубную щетку, или что-то там еще, сама отдам материал на анализ, а Вам просто покажу результаты. Вы как-нибудь неофициально их сопоставите и потом будете решать, как дальше действовать. Не будьте занудой, я ваш единственный шанс в этом направлении.

На лице Швецова промелькнуло странное выражение, как будто моя горячность его забавляла, однако, к моему негодованию, он остался непреклонным.

– Лучшее, что Вы можете сделать, это зашкафиться и не искать неприятностей на свою… анатомию. Такая формулировка не занудна?

Я невольно хмыкнула.

– Формулировка не занудна, но подход пронзительно унылый. Что Вы там сидите? Холодно!

На этот раз мне удалось его по-настоящему удивить. Швецовская левая бровь приподнялась, а глаза на мгновение широко раскрылись. Он молча встал, подошел ко мне и уже знакомым жестом обнял меня за плечи. А потом быстро наклонился и поцеловал. Это было так ошеломляюще неожиданно, что я поначалу просто замерла, как напуганный кролик. Но шок прошел почти мгновенно, и я, не веря самой себе, ответила на его поцелуй, сначала робко, а потом все более уверенно. Мои кости не расплавились, как от поцелуя Макса, но мне вдруг стало жарко, несмотря на холодный мокрый воздух, врывавшийся в маленькую кухню.

Отстранившись, Швецов посмотрел на меня долгим взглядом, от которого у меня екнуло сердце.

– Что это было? – я и сама услышала ошеломление в своем голосе.

Магия момента была разрушена, и во взгляде Швецова вновь появились насмешливые нотки.

– А на что это, по-твоему, похоже?

– Я не об этом! С какой стати?

– Ты очень необычная девушка, и ты мне нравишься.

Юный Швецов так непринужденно перешел на «ты», что я даже не сразу это поняла, лишь нетерпеливо отмахнулась от сути его фразы.

– Чем это я могу Вам понравиться? Смешно.

– В том числе и тем, что ты сама не знаешь, какая ты. Ты человек умный и смелый, пожалуй даже чересчур смелый. Ты не жеманничаешь и не строишь из себя жертву, как делают многие, потерявшие друзей и близких. Они страдают, но при этом тайно наслаждаются моментом внимания, а ты нет. И еще в тебе много спонтанности: никогда не знаешь, чего от тебя ждать в следующий момент. И поэтому с тобой не бывает скучно.

– Но я некрасивая. – Фраза прозвучала мелодраматично, противно даже для меня самой, и я тут же о ней пожалела. Она звучала так, словно я напрашиваюсь на комплимент. Такие заявления по-другому и не могут выглядеть, даже если их произносят совершенно искренне. Но Швецов лишь беспечно пожал плечами.

– На мой взгляд, ты очень хорошенькая. А конкретно сейчас, – он пристально посмотрел мне в лицо, – даже красивая. Но самое главное в другом: ты как будто освещаешь пространство вокруг себя, и к этому свету все тянутся. Сейчас мы находимся внутри довольно специфической ситуации, но когда расследование закончится, я бы хотел познакомиться с тобой поближе. Как ты на это смотришь?

Я растерянно уставилась прямо в его выразительные, затененные густыми ресницами глаза.

– Ну… да, конечно, с удовольствием.

Швецов улыбнулся открытой, на удивление приятной улыбкой.

– Это даст мне стимул заниматься расследованием с удвоенной силой. Кстати, я хотел бы, на всякий случай, проверить твой список контактов на предмет законопослушности владельцев номеров. Не исключено, что кто-то, хорошо тебе знакомый, пользуется таким вот незарегистрированным номером.

– Я же не общаюсь с Ардашевым!

– Ардашев – это всего лишь твоя гипотеза. И мне, и тебе будет спокойней, если мы будем точно знать, что среди твоих контактов таких номеров нет.

– Но ведь у меня сотни контактов! Я же корпоративный юрист.

– Я и не собираюсь проверять все. Выбери тех людей, которые так или иначе могли быть знакомы и с Дарьей, и с Елизаветой. Это, конечно, похоже на ловлю рыбы дырявой сетью, но вдруг что-то зацепится.

Идея была интересной. Я открыла контакты, вооружилась листом бумаги и ручкой и принялась перебирать в голове общих знакомых. В первую очередь, в списке оказались, разумеется, имена одноклассников: Тимур, Ленчик, Олег, Женич… Бедный Женич, опять я его во что-то втягиваю! Пара бывших одноклассниц, мимолетно появившихся в моей жизни после вечера встречи школьной параллели, дизайнер из Лизиной студии… Хотя причем тут дизайнер? Но если уж проверять, так всех. Ну да, и еще стилист из «Энигмы» (салона красоты, куда отвели меня Даша и Лиза), и даже тренер из фитнес-клуба на Остоженке. Полина, Даша и Лиза занимались там с разной степенью рвения. Даша нас познакомила, чтобы он меня проконсультировал по поводу фитнес-тренировок. Ну и Макс, если говорить об Остоженке. Черт, его тоже придется включить в список, а так не хочется вписаться в предстоящие объяснения по поводу того, кем он мне приходится. Может, не включать его?.. Нет, если уж проверять, то как положено: я решительно вписала и его номер. Минут через двадцать я выдала Швецову список из 18 номеров.

– Прекрасно, я проверю завтра же и свяжусь с тобой. Очень тебя прошу, не впутывайся ни в какие авантюры, хотя бы не предупредив меня. Могу я на это рассчитывать?

Я кивнула без особого энтузиазма.

Когда Швецов ушел, я в смятении чувств бросилась к зеркалу: интересно, что он во мне нашел? Из зеркала на меня смотрел мой двойник, слегка взъерошенный, заметно похудевший (Я и не заметила, когда это произошло), с блестящими от возбуждения глазами. Лицо казалось не таким блеклым, как обычно, и уже не напоминало толстую серую моль. Видимо, усилия Дашиного стилиста не прошли-таки даром. Брови и ресницы стали ярче (да здравствует современная косметология!), а волосы пшеничного цвета казались гуще и пышнее, чем раньше. Действительно, в тот момент я выглядела намного лучше обычного, почти хорошенькой. В тот вечер я отправилась спать вприпрыжку, что-то напевая про себя, но долго не могла заснуть, и еще пару раз включала свет и вертелась у зеркала, чтобы сполна насладиться моментом.

На следующий день настроение у меня поднялось еще выше после звонка Швецова, который проверил контакты: все номера были зарегистрированы за теми людьми, которыми они и являлись, никаких подозрительных нюансов он не обнаружил. Некоторые из номеров отсутствовали в контактах Лизы и Даши. Хотя мы все были знакомы с перечисленными мной людьми, по телефону девушки с ними не общались. Результаты проверки не только добавили веса моей гипотезе об Ардашеве, но и принесли неожиданное облегчение. В глубине сознания я все же боялась, что кто-то из хорошо знакомых мне людей окажется не таким невинным, как кажется. На фоне криминологической безупречности моих контактов я вернулась к навязчивой идее добыть образец ДНК Ардашева. И все же категоричность Швецова в этом вопросе меня останавливала: казалось, он знает больше, чем говорит, а я по неосторожности могу вписаться в по-настоящему рискованную историю. Мне хотелось посоветоваться с кем-нибудь еще, но вариантов было немного – Женич либо Макс, а звонить ни одному из них мне не хотелось, во всяком случае, пока.

VII

Звонить и не пришлось: Макс сам позвонил на следующий день, чтобы поинтересоваться, куда я пропала.

– Никуда не пропала, просто в связи с последними событиями моя жизнь превратилась в сплошной хаос.

– В связи с какими событиями? – с любопытством спросил Макс, и я внезапно осознала, что он, скорей всего, не знает о смерти Лизы.

– Значит, ты не знаешь об убийстве? – осторожно спросила я.

– В смысле? О каком еще убийстве?

– Значит, не знаешь.

– Да не тяни ты, елки зеленые! Можешь прямо сказать, кого убили?

– Лизу Веселову.

На той стороне воцарилось шокированное молчание. Наконец, Макс тихо сказал изменившимся голосом.

– О черт!.. Когда?

– Пять дней назад.

Молчание.

– А как ее убили? Где?

– Отравили наркотиком. Где это произошло, неизвестно, но умерла она дома.

– Это какой-то бред. А кто ее нашел? С кем она жила?

– Одна. А нашли ее мы с Полиной.

Ошеломленное молчание на той стороне. Наконец Макс протянул:

– Офигеть… Как это произошло? Как ты? Как Полина?

– Долгая история.

– Догадываюсь. Не хочешь встретиться поговорить?

После событий последних дней мои прежние тревоги по поводу общения с Максимом изрядно поблекли. Какая разница, что там произошло между нами десять лет назад? Неожиданная эпифания юного Швецова в новой ипостаси как будто создала невидимый защитный купол вокруг меня. И мне почти невыносимо хотелось обсудить мои сомнительные планы с трезвомыслящим посвященным.

– Хочу.

– Наверное, кофейня или ресторан не очень подходят для предстоящего разговора.

– Пожалуй.

– Тогда приглашаю в гости. Доедешь сама до Кропоткинской? А я тебя там встречу.

Когда Макс распахнул передо мной дверь своей квартиры, я не поверила своим глазам. Это был Нью Йорк в самом блистательном своем воплощении. По крайней мере, нечто подобное всплывало в гугле каждый раз, когда я, праздно раздумывая об интерьере будущей квартиры, вводила в строку поиска «New York interior designs». Фотографии недвижимости такого уровня я обычно решительно пролистывала: какой смысл фокусироваться на видениях из параллельного измерения? Но узнавание стиля произошло мгновенно, и я вдруг вспомнила, что еще в далекие студенческие времена Макс обожал Нью-Йорк. У нас с ним было мало общего, и после института наши пути разошлись на долгие годы, и лишь необъяснимая, иррациональная любовь к далекому мегаполису не угасла ни у него, ни у меня. Макс провел меня в огромную гостиную и потянулся было к выключателю, но я поспешно схватила его за руку.

– Подожди! Не включай пока свет, дай насладиться эффектом кьяроскуро.

Я никак не ожидала увидеть в московской квартире этот гигантский архитектурный объем, охватывающий сразу два этажа. Желтый вечерний свет лился внутрь через два ряда огромных окон и ритмичными прямоугольниками освещал темно-серый пол, выхватывая из темноты четкие светлые формы столиков, диванов и кресел. Белые стены и бесконечно высокий потолок превращали простой параллелепипед в современную реинкарнацию готического собора.

– Черт возьми, Макс!

Лаконичная реплика явно развеселила его. Усмехнувшись, он пошел вглубь своей немыслимой гостиной, и его тень прорезала прямоугольники световых пятен на полу, один за другим. Он устроился в кресле и с любопытством наблюдал за моей реакцией, а я смотрела на него, на его черный силуэт, скульптурно вырисованный на фоне огромного окна. Все в этом доме говорило об успехе, богатстве и неуемных амбициях, то есть, собственно, о Максе. С усилием оторвавшись от завораживающего зрелища, я подошла окну и забралась с ногами на широкий низкий подоконник. Вид на набережную Москвы-реки разрушил нью-йоркскую иллюзию, и все же он был сам по себе хорош: медленно ползущая мерцающая лента машин под окнами, хаотичная мозаика льдин на поверхности воды и несколько зловеще подсвеченная темная масса Нескучного сада на другом берегу.

– Нравится?

– Не то слово! Включай уже, наверное, свет, иначе вряд ли я смогу сосредоточиться на разговоре.

Макс нажал на кнопку пульта, и пространство осветилось сложными потоками сдержанного света, льющегося из самых разных мест.

– Хочешь чего-нибудь? Вина, например?

Он углубился в недра бесконечно гостиной и вернулся оттуда с двумя огромными бокалами, на треть наполненными рубиновой жидкостью, наверняка безмерно дорогой. Макс протянул мне бокал и присел на подоконник у меня в ногах.

– Ну рассказывай, что произошло.

В нашей взаимной диспозиции было что-то опасное, поэтому я как бы невзначай вытянула ноги из-за его спины, слезла с подоконника и переместилась в одно из громадных прямоугольных кресел. Если Макс и понял причины моего отступления, то вида не подал. Устроившись в кресле напротив меня, он вопросительно уставился мне в лицо.

Я рассказывала и рассказывала, очень подробно, не пропуская ни единой мелочи. Мне действительно нужен был его совет, а ему, для того чтобы что-то мне посоветовать, нужна была полная информация. Я пересказала и наш последний разговор с юным Швецовым, опустив, разумеется, излишние подробности. У меня был сильный соблазн упомянуть о внезапном Швецовском порыве, но момент для хвастовства казался неподходящим. Макс слушал молча и не задавал вопросов до тех пор, пока я не исчерпала тему. Держа бокал двумя пальцами за тончайшую ножку, он меланхолично покачивал им и следил глазами за тем, как густая красная жидкость плещется по изогнутым стенкам.

– Значит, ты считаешь, что во всем этом замешан Ардашев?

– Скажем так: мне это кажется очень вероятным.

– Ты знаешь, я вновь должен согласиться со Швецовым: причастность такого человека, как Ардашев, к довольно топорным убийствам вызывает большие сомнения.

– Почему топорным? Главные критерии успешности убийства – своевременность и невозможность доказать вину убийцы. В данном случае оба критерия достигнуты, по крайней мере, сейчас все выглядит именно так.

– Что значит «своевременность»?

– Убить своевременно – это убить до того, как обстоятельства, послужившие причиной убийства, станут ясны окружающим. Даша не успела разгласить имени убийцы, так же как, по-видимому, и Лиза. С Лизой вообще все очень странно: такое впечатление, что она узнала какую-то информацию совсем недавно, и мне совершенно непонятно, каким образом. А если она знала давно, то почему молчала? А если не Даша посвятила ее в свою тайну, то кто? А если никто больше ничего не знает, то как она внезапно вычислила убийцу? И как убийца об этом узнал? Если от нее, то зачем она ему об этом сказала? Множество вопросов – и ни одного ответа.

– Ну а у тебя есть какие-то версии?

Я мрачно помотала головой.

– Макс, я понятия не имею, что там произошло. Не понимаю даже, в каком направлении думать. Именно поэтому и хочу попробовать добыть ДНК Ардашева. Если наверняка знать, что он замешан в этой истории, можно будет просто упорно искать доказательства, и они рано или поздно найдутся.

– Думаю, тебе не стоит в это лезть. – Макс произнес короткую фразу негромким, ровном голосом, но что-то в его тоне было такое, что я вдруг ощутила ветерок страха, пробежавший по затылку.

– Что ты хочешь сказать? Почему?

Макс улыбнулся, и ветерок мгновенно утих. Не знаю, освещаю ли я пространство вокруг себя, как утверждал юный Швецов, но улыбка Макса точно освещает.

– Вопрос «почему» вторичен. Для начала нужно ответить на вопрос «зачем». Зачем ты лезешь в эту историю, которая, при всей ее трагичности, прямого отношения к тебе не имеет?

Вопрос «зачем» звучал уже не раз, но у меня по-прежнему не было на него ответа.

– Не знаю, Макс. Но мне противна мысль, что убийца может остаться безнаказанным. Это неправильно. В настоящий момент, насколько я понимаю, Швецову особо не за что зацепиться. И если я чем-то могу помочь в его поиске, не рискуя собой, то почему бы не попробовать?

– А откуда ты знаешь, что ничем не рискуешь? Ты же сама признаешь, что понятия не имеешь, почему убили Лизу.

– Так даже еще страшнее, Макс! Тогда получается, что в опасности могут оказаться многие, кто был знаком и с Дашей, и с Лизой. Полина, например. Получается, что мы все живем, не зная, в какой момент ударят и по нам тоже.

Макс покачал головой.

– Думаю, что Полина-то как раз в безопасности. Если твоя версия верна, то Ардашев не будет убивать ее прямо у себя под носом. А если убийца – кто-то другой, то, как ты сама сказала, она теперь под постоянной охраной, и просто так он к ней не подберется. Кстати, когда ты с ней общалась в последний раз?

– Дня три назад. Надеюсь с ней все в порядке.

– Ну позвони ей для собственного успокоения, если хочешь.

Макс поднялся, налил еще вина в наши опустевшие бокалы, пристроился на подлокотнике моего кресла и протянул мне один из них. На этот раз я не стала пересаживаться. Дотянувшись до своего лежавшего на столике мобильного, я набрала номер Полины.

Голос у нее был расстроенный, но в целом ей, кажется, удалось справиться с последствиями шока. Мы коротко обменялись последними новостями из последних собственной жизни, ни одна из которых не стоила того, чтобы ее упоминать – и в текущем контексте отсутствие заметных меня даже радовало.

– Все нормально. – Сообщила я, глядя на него снизу вверх из глубин кресла. – Они переехали в свой загородный дом. Ей там, похоже, отчаянно не нравится, но, по крайней мере, там ей точно ничего не угрожает.

– Ну и прекрасно! И у тебя будет меньше соблазнов соваться в бессмысленные авантюры.

– А почему, собственно, тебя тревожат мои авантюры?

В ответ Макс медленно наклонился и поцеловал меня. Я не сопротивлялась, и его рука заскользила по моему плечу, локтю, предплечью, пока не коснулась кисти. Он осторожно взял меня за пальцы и деликатно, но решительно потянул с кресла.

– Подожди! Чего ты от меня хочешь? Что тебе нужно?

Макс улыбнулся так, что у меня, как это часто бывало в его обществе, перехватило дыхание.

– Не от тебя. Тебя.

В последнее время в моей жизни стало на удивление много разговоров романтического жанра. Целых два – это просто лавина для неликвида вроде меня.

– И ты ждешь, чтобы я восприняла это всерьез?

Макс чуть отодвинулся и все с той же мягкой улыбкой начал говорить, глядя мне прямо в глаза.

– Конечно. Я не сплю с женщинами, которые мне не нравятся. Сама подумай, зачем мне это делать? В мире столько девушек, которые мне нравятся, и чаще всего они бывают не против. Они разные, эти девушки, но в них всегда есть исключительность, разного характера, но непременно есть. Ты мне нравишься. И раньше тоже нравилась, но ты хотела постоянства, а постоянства я не гарантирую никому. Ты же видишь, как я живу: мне тридцать два, и у меня нет постоянной девушки. Идея моногамии для меня лично скучна, но это не значит, что я равнодушен к тем, с кем сплю. Напротив, я не сплю с теми, к кому равнодушен. У тебя больше нет иллюзий в отношении меня, и ты меня привлекаешь. Если я тебе тоже нравлюсь, и у тебя нет обязательств перед кем-то другим, то почему бы нам не получить удовольствие от этого вечера и друг от друга?

Макс, надо отдать ему должное, всегда умел быть убедительным. То немногое, что я знала о его жизни, лишь подтверждало его слова. Если меня до сих пор удивляло, почему он не женился, теперь мне стало понятнее. Ему, действительно, незачем было спать с женщинами, которые ему не нравились. Зачем, если девяносто процентов понравившихся Максу девушек побежит за ним вприпрыжку? И, в отличие от студенческих лет, мне совершенно нечего было ему предложить взамен его внимания. И да, у меня не было обязательств перед другими мужчинами, потому что не было мужчин. И так хотелось ощутить, наконец, полноту бытия, которая невозможна для людей, живущих одиночками в режиме дом-офис-дом. Быть с ним в его квартире, такой пронзительно нью-йоркской – это все равно что уехать в долгожданное путешествие в Америку. И познакомиться там с красивым и чужим человеком, и провести с ним ночь, понимая, что завтра путешествие закончится, а вместе с путешествием – и свободный полет эмоций и ощущений. И не видеть в этом трагедии, а просто уехать домой и потом всю оставшуюся жизнь вспоминать свое приключение.

Было уже очень поздно, когда ко мне вернулось осознание действительности. Я начала неуклюже выбираться из огромной кровати.

– Наверное, мне пора ехать домой.

– Зачем? Оставайся. Отсюда до твоего офиса намного ближе. Наденешь мою футболку под свой деловой костюм. Она тебе будет великовата, но к счастью, в наше время актуален оверсайз.

– Ты уверен, что утром захочешь видеть мою физиономию?

Макс лишь рассмеялся в ответ и беспечно откинулся обратно на подушку.

VIII

В эйфории следующего дня я забыла обо всех своих сомнительных планах, однако через день Полина позвонила мне сама. В ее напряженном голосе звучала явная паника.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Господи, что случилось? У тебя все в порядке?

– Да, в порядке, но мне очень нужно с тобой поговорить. Можешь приехать к нам в Горки-2?

– Может, ты сама приедешь в Москву? Не взаперти же ты там сидишь?

– Нет, что ты! Просто мы с Маратом договорились, что поживем здесь, пока все не прояснится. Мало ли, вдруг это орудует какой-то маньяк. А ходить в рестораны в компании телохранителей мне, откровенно говоря, не слишком нравится. Друзья звонят, поддерживают как могут, хотя это затворничество все равно тоскливо.

– Ну хорошо, суббота подойдет?

Полина замялась.

– А в будний день можешь приехать? Днем?

Я с раздражением подумала о том, что неработающему человеку сложно понять проблемы того, кто в будни по горло загружен делами, однако вспомнила другой телефонный разговор, с Дашей. Тогда моя приверженность рабочему графику, возможно, стоила ей жизни.

– Хорошо, когда тебе удобно?

– Сегодня можешь приехать? Я отправлю за тобой водителя, через пару часов он будет у тебя.

На вторую половину дня у меня была назначена деловая встреча, и сразу же после Полины я позвонила коллеге, чтобы ее отменить. Это стоило мне усилий и извинений, но в конце концов коллега смилостивился и согласился перенести встречу на следующий день. Разговор, в общем, закончился благополучно для меня, но почему-то вместо облегчения меня охватило странное ощущение – беспричинный липкий страх. Такой страх испытываешь, когда, пытаясь уснуть ночью в квартире, где нет никого, кроме тебя, вдруг слышишь в соседней комнате звук непонятного происхождения. Ты понимаешь, что для этого звука есть невинное объяснение, но страх уже овладевает тобой, и ты ничего не можешь поделать. За последние десять минут я увидела или услышала что-то, чего быть не должно. Я растерянно перебирала в голове подробности телефонного разговора с Полиной, но совершенно не понимала, что в нем могло меня насторожить.

Полина отправила за мной все же не бентли, а всего лишь громадный черный мерседес. Если бы не упорное беспричинное беспокойство, поездка по дороге, петлявшей в зимнему сосновому лесу, доставила бы мне удовольствие. Дом Ардашевых оказался примерно таким, как я и ожидала: псевдо-английская усадьба в глубине заснеженного парка, скрытая неприступным трехметровым забором. Интерьеры примерно повторяли их московскую квартиру, но в более роскошной ипостаси. Я с изумлением озиралась в пространстве, казавшемся совершенно непригодным для нормальной жизни. Неудивительно, что Полина предпочитала этой декларации благополучия более разумную московскую жизнь.

Полинин вид не оставлял сомнений в том, что ей было очень и очень не по себе. Она долго не могла начать разговор по делу: вскакивала, садилась, металась по бескрайней гостиной и говорила о какой-то ерунде. Лишь когда я резковато заметила, что у меня нет времени сидеть здесь до ночи, она, наконец, перешла к причине, по которой пригласила меня в семейную крепость.

– Послушай, я не знаю даже, как подступиться к этой теме… Я вообще не понимаю, что мне делать. И надо ли что-то делать. Но ситуация принимает кошмарный оборот, поэтому я подумала, что, может, ты мне что-то посоветуешь.

Я молча кивнула, ожидая продолжения. Полина, между тем, перешла почти на шепот.

– Дело в том, что у Марата, кажется, была интрижка с Дашей.

Так вот, оказывается, в чем дело! Я изо всех сил пыталась скрыть за сочувственно-нейтральным фасадом запретное чувство триумфа.

– Любопытно. А что заставляет тебя предположить интрижку между ними?

– Я не предполагаю – я знаю.

– То есть как?..

Вместо ответа Полина потянулась к стоявшему на столике ноутбуку, извлекла из кармана флэшку и открыла на экране фотографию. В полном изумлении я уставилась на кривоватое селфи Даши с Ардашевым на заднем плане, спящим на какой-то гигантской кровати.

– Эту фотку сделала Даша, где-то за пару месяцев до своей смерти.

– И она показала ее тебе?! Зачем?

– Ну ты же знаешь Дашку. Она всегда мне завидовала и старалась переспать со всеми мужчинами, которым я нравилась. Именно по этой причине она закрутила роман с Женичем. Хотела похвастаться, наверное.

– И все же зачем ей было фотографировать его и показывать тебе фото? Все, чего она могла добиться, это поссориться с тобой. Кстати, почему ты не перестала с ней общаться?

– Я перестала на время, но потом подумала, какая разница? Дашка – это Дашка. Она всегда была такой, и я это знала, но все равно мы дружили. Ну переспала она с ним один раз – и что с того? Что это изменило в моей жизни? Знаешь, сколько всяких стерв в моем окружении? А Дашка хоть и сучка, но родная. В общем, мы с ней как-то незаметно помирились.

– А с Маратом ты говорила на эту тему?

– Нет. Если ее поднимать, то нужно быть готовой разгребать возможные последствия. А я же понимаю, что это просто банальная интрижка – не более того.

– То есть Дашу ты не убивала и никого не просила это сделать?

На лице Полины отразился неподдельный ужас.

– Ты с ума сошла?! Зачем?

– Ну мало ли, вдруг она настолько понравилась твоему мужу, что он решил бы с тобой развестись.

Полина презрительно фыркнула.

– Шутишь? Марат старше меня на девятнадцать лет. Да, он выдающийся человек, но когда мы познакомились, мне было всего двадцать лет и я уже успешно ходила по подиумам и стояла перед камерами. Скольких богатых, интересных мужчин я еще встретила бы в жизни? Я была Марату нужнее, чем он мне. Он долго меня уговаривал выйти за него замуж. Видишь ли, он всегда хотел жениться на красивой женщине из хорошей семьи, чтобы дети тоже были талантливы. Ты же помнишь, мой отец – биофизик, а мама – химик. Я закончила МГУ, если помнишь.

Конечно, я помнила, и этот факт не переставал меня удивлять: зачем красотке Полине понадобилось тяжелое интеллектуальное отделение фундаментальной и прикладной лингвистики и как ей вообще удалось его закончить, при том что она уже с 18 лет расхаживала по подиумам.

– Ну и про Дашкину семью ты тоже все знаешь. Отец – полицейский, а мать – домохозяйка. Я признаю, что сексуально она могла заинтересовать любого, но замуж ее особенно не звали, по крайней мере такие, как Марат. Ну и вообще у нас хорошая семья, талантливые дети. Зачем ему что-то менять?

Меня неприятно задели слова Полины. Так вот, оказывается, какая это была дружба. Пожалуй, не удивительно, что Даша находила удовольствие в моем обществе.

– Но ведь у Даши тоже должен был родиться ребенок. И если этот ребенок… Ну ты понимаешь. Тебе не кажется, что это обстоятельство могло бы изменить ситуацию?

Полина усмехнулась.

– Послушай, даже если бы и так, у меня все равно не было никаких причин желать Даше смерти. Когда Марат уговаривал меня выйти за него замуж, он предложил заключить соглашение о разделе имущества, что мы и сделали. По этому соглашению безусловно, вне зависимости от обстоятельств развода, я получаю десять миллионов за каждый год совместной жизни. А мы с ним женаты одиннадцать лет. Какой смысл совершать убийства из-за мужа, если мне всего тридцать два, я красива и после развода стану очень, очень богатой?

От несложных вычислений у меня перехватило дыхание.

– Ни фига себе… Послушай, если тебя не особенно волнует факт измены, то почему ты вообще решила мне об этом рассказать? И чего, собственно, ты от меня ждешь?

Полина поникла и как-то съежилась.

– Потому что мне страшно. – Прошептала она чуть слышно, и выражение ее лица не оставляло никаких сомнений в искренности ее слов. – Я не понимаю, что происходит, и не знаю, что мне делать.

Я тоже перешла на едва слышный шелест.

– То есть ты все-таки думаешь…

– Я не знаю, что мне думать, и не знаю, как поступить. Что делать-то?

Она вопросительно уставилась на меня. Ситуация для нее была, действительно, патовая. Как бы она ни поступила, беспечной жизни ей в ближайшее время не видать. Я задумалась.

– Давай сделаем так. Я заберу у тебя флэшку, так будет спокойнее для тебя. Фотку покажу Швецову, но попрошу его ни при каких обстоятельствах не разглашать ее источник. Пусть придумает что-то, скажет, допустим, что нашел ее у Даши. Она наверняка послужит основанием для того, чтобы потребовать у твоего мужа генетический образец. Если он, уж прости, окажется отцом Дашиного ребенка, то дальше развитие событий будет определяться, в первую очередь, ходом расследования. Ну а если окажется, что он ни причем, тогда тебе решать, как вести себя дальше.

Полина долго молча смотрела на меня, а потом осторожно кивнула.

– Да, хорошо. Наверное, это и в самом деле лучший вариант.

И как будто мне было мало в тот день новостей, на обратном пути позвонил Антон. После смерти Лизы я общалась с ним лишь однажды, и это оказалось предсказуемо тяжело. Он был расстроен и растерян, но, к счастью для него, его чувства к Лизе, видимо, не успели перерасти дружеские. Антон переживал утрату друга, но не очередной любимой женщины. И все же я с неохотой ответила на его звонок.

– Привет, извини, если отвлекаю от работы, но мне нужен твой совет.

Ну что ж, уже вполне привычное начало разговора.

– В общем, я вчера разбирал Полинины вещи, и в коробке из-под сумки нашел пачки стодолларовых купюр. Ровно 150 тысяч. Не представляю, откуда она могла их взять: во-первых, она столько не зарабатывала, а во-вторых, на пачках банковская упаковка, такая, знаешь, из прозрачного пластика. Она не копила их, а откуда-то получила сразу.

Мрачные нотки в голосе Антона подсказывали, что у него все же есть предположения, где Даша могла раздобыть такую сумму, и эти предположения его очень не радовали.

– В общем, я не знаю, как поступить. Может, надо рассказать об этом Швецову?

Антону ничего не стоило просто промолчать о своей находке, и его откровенность произвела на меня впечатление. Он, похоже, успел привыкнуть советоваться со мной по любому поводу.

– Ты их распечатал?

– Нет.

– Тогда больше не прикасайся к ним, хорошо? Вдруг понадобится снять отпечатки пальцев. Я сегодня в любом случае буду звонить Швецову. Если хочешь, могу ему рассказать и о твоей находке.

Антон явно обрадовался моему предложению о посредничестве. Мне настолько не терпелось поделиться со Швецовым своими новостями, что я написала ему эмоциональную, но сознательно бессодержательную смску – мало ли, какие девайсы понатыканы в этой машине. Юный Швецов, тем не менее, понял основной посыл моего сообщения, и обещал встретить меня возле офиса уже через час. Всю оставшуюся дорогу я изнывала от нетерпения, непрестанно ерзая на мягком кожаном сидении цвета шампанского.

До сих пор мне редко удавалось удивить Швецова своими новостями, но только не в этот раз. Швецовские брови приподнялись как минимум дважды – и для него это было очень даже бурное выражение эмоций. Мы договорились, что он постарается сохранить в тайне причастность Полины к передаче флэшки (кажется, он стал более покладистым после нашей последней встречи). Я умоляла его рассказать мне о результатах генетического анализа, как только они появятся, и он торжественно обещал не мучить меня неведением.

А дальше началась неизбежная пытка ожиданием. Чтобы не страдать в одиночестве, вечером я позвонила Максу и посвятила его в невероятные подробности сегодняшнего дня. Макса мои новости удивили не меньше, чем Швецова. Я не ждала, что он еще раз пригласит меня в гости или предложит составить мне компанию у меня дома. И все же где-то там, в далеких уголках сознания, таилась робкая надежда. Однако он не пригласил и не предложил, и я не расстроилась, потому что ничего не ждала. Но было бы, конечно, здорово. Хотя я ни на что не рассчитывала. Почувствовав, что начинаю погружаться в колесо одних и тех же мыслей, я решила усилием воли разорвать порочный круг – и тут же вспомнила про Женича. Мне вдруг захотелось сейчас же позвонить и ему, но я передумала. Я даже не была уверена, он знал об убийстве Лизы, и мне совершенно не улыбалось стать печальным вестником. Оставалось лишь ждать.

Любое ожидание рано или поздно заканчивается. Когда на экране айфона высветилась желанная фамилия, я среагировала мгновенно.

– Ну?

– Даже так? – В голосе юного Швецова прозвучала ирония. – Ладно, не буду поддерживать интригу: тест отрицательный.

Я была настолько уверена, что Ардашев – отец Дашиного ребенка, что мне понадобилось время, чтобы осознать новость.

– Но ведь буквально все указывало на него!

– И тем не менее, это не он.

– Поразительно. В итоге расследование вернулось в точку «ноль». В начало координат.

– Это слишком пессимистичный взгляд.

– Неужели? И где ты видишь повод для оптимизма?

– Все больше косвенных признаков указывает на то, что Дарья пыталась… как-то решить вопрос с ребенком. Возможно, найденные у нее деньги – это что-то вроде отступных. Но в таких ситуациях люди редко находят в себе силы остановиться, она могла потребовать еще вложений, а отец ребенка осознал, что попал в ловушку, из которой нет простого выхода. А Веселова, видимо, была в курсе ситуации.

– То есть все-таки шантаж, да? И дело за малым: узнать, кого шантажировали. И вот тут ни у вас, ни у меня нет больше никаких предположений.

– Понятно, что это должен быть кто-то знакомый с ними обеими и при этом вполне кредитоспособный. Ты знаешь таких?

– Надо подумать. Я не могу так сразу предложить тебе следующего подозреваемого.

В этот раз никакой романтики в разговоре не было, но я ее и не ждала.

Чтобы лучше думалось, я решила после работы прогуляться по центру и нырнуть в метро не на привычной Белорусской, а на Площади революции. Оттепель закончилась, и мягкий снег ложился на тротуары, мерцая в свете праздничных витрин и фонарей. Дома как будто сблизились друг с другом, улицы казались теснее и уютнее, чем обычно. В вихре событий последнего месяца я не успела толком осознать, что до Нового Года осталось совсем недолго, хотя все в городе кричало о приближающемся празднике. Елки, елки, елки – в огромных окнах кафе, возле дверей магазинов, на нарядных площадях. Город приглашал радоваться жизни вместе с ним, и сопротивляться было невозможно. Я медленно лавировала между стайками прохожих и впитывала в себя краски, звуки и запахи предновогодней Москвы. Вопреки событиям последних дней, я постепенно проникалась беззаботной атмосферой. В кармане раздалась трель телефона. Замерзшими пальцами я неуклюже выудила прохладный гладкий брикет мобильного и обрадовалась, увидев короткую надпись «Женич».

– Привет, дружище! Как ты?

– Привет, я нормально, и очень рад, что ты, вроде бы, тоже. – Женич помолчал и произнес совсем другим голосом. – Вчера узнал, что Лизу тоже убили.

– Только вчера?

– Я две недели был в командировке в Штатах, вернулся только позавчера. Ты знаешь, что за кошмар там происходит?

– В любом случае знаю больше, чем ты, но это долгий разговор. Если хочешь, приезжай в Москву, встретимся, поговорим.

– Честно говоря, хотелось бы.

– Мне тоже. Давно пора кое-что обсудить. Учитывая нюансы предстоящего разговора, предлагаю встретиться у меня, во избежание лишних ушей. Когда ты сможешь?

– В субботу, только не очень рано: у меня жуткий джэтлэг, и вряд ли режим восстановится к выходным.

– Ты же знаешь: по выходным мне чем позже, тем лучше.

Мы договорились на 16.00. Меня немного удивило, что Женич готов уехать из дома в первые выходные после командировки, вместо того, чтобы провести с семьей. Но, в конце концов, ему было видней.

IX

Ничего нового, слава богу, до субботы не произошло. К тому моменту, как явился Женич, я ценой немалых усилий установила на подставку живую елку, и она уже начала оживать, наполняя квартиру детским благоуханием хвои.

– Ого! – изумился Женич, войдя в мою заваленную коробками с игрушками и гирляндам гостиную. – Пребываешь в предпраздничном настроении, несмотря ни на что?

Его интонация меня слегка насторожила.

– Пожалуй. Жизнь продолжается.

– Вижу, тебе удается сохранять присутствие духа.

Я пожала плечами.

– Последние события напомнили мне, насколько хрупкая штука – жизнь. Мы пока живы, и это уже повод радоваться.

Я взяла со стола большой синий шар и прищурилась, примеряясь к елке.

– Подожди, бедное дерево еле держится. Если ты нагрузишь ее хоть одним шаром, оно рухнет.

Женич присел перед моей елкой и парой точных, выверенных движений закрепил ее ствол в подставке. Кривовато стоявшее дерево немедленно выпрямилось и как будто даже распушилось. Ну конечно, Женич – походник, нет ничего такого, чего бы он не мог сделать своими ловкими сильными руками.

– Помочь ее нарядить?

– Только если это доставит тебе удовольствие. Если нет, сиди отдыхай. Потому я, в отличие от Тома Сойера с его забором, получаю от процесса удовольствие.

Женич фыркнул и взял со стола блестящего медведя. С интересом взглянув на него, он неожиданно объявил:

– В тебе есть что-то такое… жажда жизни, наверное. Довольно редкое свойство, как мне кажется. В школе я этого не замечал. Видимо, она проявилась позднее.

Еще бы ты заметил мою жажду жизни в школе, Женич: ты и меня-то особо не замечал. Но этого я ему, конечно, не сказала.

– Она всегда у меня была, и я тебе это докажу! Помнишь, как на День культуры седьмой физмат подрался с седьмым историко-филологическим? Я, между прочим, была в первых рядах.

Женич на секунду замялся, вспоминая, а потом радостно ухмыльнулся.

– Точно! Стенка на стенку. Мы бились плечом к плечу.

– Помню. Ты дрался с Гончаровым, а я с этой… как ее… которая вечно читала стихи на концертах. И началось все как положено, с чьего-то вопля «Наших бьют!». А потом нас, взъерошенных, помятых, с фингалами, повели в актовый зал смотреть концерт в честь Дня культуры.

Женька расхохотался в голос.

– И у нас, и у гуманитариев нашлось несколько миротворцев, но им быстро навернули, не дав возможности остаться в стороне. Ладно, ты убедила меня в своей подростковой жизнерадостности. Что теперь?

– Теперь сходи на кухню и открой бутылку брунелло, она стоит на столе, вместе с бокалами. Будем пить вино, наряжать елку и разговаривать.

Женич бодро зарысил на кухню, а я задумалась. Вместо того, чтобы обсуждать ужасное недавнее убийство бывшей одноклассницы, мы весело вспоминаем давние школьные подвиги. Видимо, у мозга есть порог чувствительности к трагедиям, и достигнув его, он стремится вернуть баланс между плохими и хорошими мыслями.

Елку мы нарядили намного раньше, чем исчерпали тему последних событий. Женич слушал с жадным вниманием и даже не поморщился, когда я рассказывала историю Антоновой находки. Видимо, он уже привык к неприятным открытиям. Когда благоухающая пушистая елка осветилась нарядным сиянием гирлянды, Женич с удивлением констатировал:

– Очень здорово получилось, красиво и уютно. Все-таки, у тебя есть вкус к радостям жизни.

Я не стала говорить ему о том, что последний раз наряжала елку еще в общаге. Ни разу с тех пор у меня не возникало желания приобщиться ко всеобщей новогодней суете. Новый год – праздник для тех, у кого есть семьи и друзья, а у меня все эти годы не было ни того, ни другого. Каждый год я просто приезжала к маме на пару дней, и нередко мы ложились спать, не дождавшись заветной полночи. Все, что мы с Женичем развешивали сейчас на елке, я купила за последнюю неделю.

– В общем, получается, что сейчас нужно начинать все сначала, так?

– Получается, да. И я не знаю теперь, в каком направлении думать. Что касается общих знакомых Даши и Лизы, я более или менее знакома лишь бывшими одноклассниками. Может среди них оказаться такой человек, как считаешь? Пока лишь один примерно подходит по параметрам – Олег. Он успешный банкир, и он, насколько я знаю, так или иначе общался с обеими. Ты не знаешь, у него не было романа с Дашей?

Женич покачал головой.

– Не слышал. Скорей… – начал он и тут же умолк.

– Ну, говори!

– Не о чем говорить. Из одного неподтвержденного слуха не стоит выуживать подозреваемого.

Я поняла, что Женич случайно сказал больше, чем хотел, и усугублять свою ошибку не намерен. Придется думать самой. Я перебирала в голове наших одноклассников, пока меня не осенило.

– Ленчик, да?

Женька ничего не ответил, но по его честному, не привыкшему скрывать секреты лицу было очевидно, что я угадала.

– Ладно, можешь молчать, я сама тебе все расскажу. Он поддерживал связи со всеми тремя девушками, он сам мне об этом рассказывал. Мы созванивались с ним несколько раз после вечера встречи выпускников, и был среди тех, кого Полина пригласила в гости, помнишь? Ленчик очень неплохо зарабатывает, и по нему это видно. Он, конечно, не отличается особой привлекательностью для женщин, хотя Даша могла до него снизойти. А откуда ты узнал об их интрижке?

Женич сдался и с неохотой объяснил:

– Ну, он мне как-то сам рассказал, уже после смерти Даши. Очень грустил, что она погибла, и зачем-то объявил, что между ними какое-то время назад что-то было.

– Не удержался и похвастался, видимо.

Женич поморщился.

– Что бы там ни было, представить себе Ленчика в роли безжалостного убийцы я не могу.

– Я тоже, честно говоря. Не больше, чем тебя.

Женич неинтеллигентно вытаращил глаза.

– Это ты к чему вообще сказала? Хотя, собственно, все логично. Я когда-то встречался с Дашей, и нельзя исключать, что роман возобновился. На твоем месте я бы не стал меня исключать. – Объявил он почти с вызовом.

– В вашем с Ленчиком случае все легко проверяется: поскольку вы оба живете в Пущино, алиби установить несложно. Никто из вас не мог ускользнуть на пару часов с работы или из дома, чтобы совершить убийство. – Хладнокровно парировала я. – И все же жаль, что отец ребенка – не Ардашев.

Мне показалось, или по Женькиному лицу скользнула тень беспокойства?..

– Ты знаешь, я искренне верил, что это он.

– Я тоже, но мы с тобой были чуть ли ни в меньшинстве. И Швецов, и Макс считали, что он не мог так вляпаться.

Женька замялся.

– Продолжаешь общаться с Максом?

Вот же упрямый. Я почувствовала укол раздражения.

– Продолжаю. И скажу даже больше: я с ним спала.

Женич не ответил на провокацию, однако внезапно его взгляд стал таким грустным, что я заторопилась объяснить.

– Это был единичный эпизод, и, как видишь, со мной ничего не произошло.

– Сонь, ты извини, что я завел тогда эту тему… Я не должен был, это совершенно не мое дело.

– Не извиняйся. Это я не должна была так реагировать. Ты обо мне беспокоился, и я тебе за это благодарна. На свете не так много людей, которые переживают за мою судьбу. Но мне ничего не угрожает, правда. Я была наивной и глупой, считая, что могу присвоить Макса. Никто не может его присвоить, и если это понимать, то общение с ним переходит в совершенно иную плоскость. Макс – это мужское alter ego Даши, понимаешь? Прекрасная вещь в себе, Аполлон. Или скорее даже Зигфрид из германского эпоса. Невозможно отказаться от внимания Зигфрида, но нельзя его к себе привязать. У него, при всей его успешности, даже нет девушки.

Женич смотрел на меня в замешательстве.

– Ну допустим. Только у него есть девушка. Он тебе не говорил?

Неожиданное утверждение меня ошарашило.

– А ты-то откуда можешь это знать?

Женькино лицо залилось уже знакомы мне пунцовым румянцем, который свидетельствовал о том, что он чувствует себя крайне неловко.

– Ну, мне Лиза сказала.

– Лиза сказала?! И когда она это тебе сказала?

– На следующий день после того, как мы с тобой встречались последний раз.

– То есть вы с ней общались незадолго до ее смерти?

– Да, разговаривали по телефону.

– И как… как зашел разговор о Максе?

Впрочем, я уже начала догадываться, каким образом всплыла в их разговоре такая неожиданная тема.

Бедный Женич не знал, куда спрятать глаза.

– Понятно. Ты сам завел этот разговор. Зашибись.

– Ну… да. Понимаешь, я реально беспокоился о тебе. То состояние, которое описывала твоя мама, не возникает просто так. А твоя реакция на мои слова только укрепила меня во мнении, что даром тебе это общение не пройдет. Я знал, что вы с Лизой подруги, и позвонил ей, спросил, знает ли она, что ваш общий знакомый – твой бывший парень.

– И что она сказала?

– Очень удивилась. Она и не догадывалась, что Макс был тем самым парнем.

– Каким еще «тем самым», Жень?

– В общем, о твоих сложных отношениях с парнем из Бауманки в Пущино наслышан не я один. Лиза согласилась, что общение с Максом вряд ли пойдет тебе на пользу, тем более что у Макса есть девушка. И обещала поговорить с ним при случае, чтобы он оставил тебя в покое.

– Лиза собиралась поговорить с Максом обо мне? За моей спиной?!

– Ну да. Она сказала, что очень тебе благодарна за помощь Антону и не допустит, чтобы кто-то причинил тебе вред.

Женич замолчал, а я в оцепенении смотрела на него, не зная, как реагировать на услышанное.

– В общем, извини. Я повел себя как идиот. Вообще не в моем характере влезать в чужие дела, но ты сидела там в кафе, такая бесстрашная и… беззащитная, что я нарушил свое незыблемое правило.

– Ну что ж, понятно. Ты решил меня спасти от себя самой, да?

Я испытывала жаркую смесь унижения и ярости, которые разливались в моем теле от макушки до кончиков пальцев. И для того, чтобы потушить этот пожар, я подошла к Женичу, беспомощно поникшему на диване, подняла его голову за подбородок и поцеловала. Этот шаг был жестом отчаяния, а не страсти, но внезапно меня оглушила симфония чувств, воспоминаний, утраченных подростковых надежд и какое-то новое ощущение. Я не понимала его, но оно заставило меня на время забыть обо всем.

Когда я, наконец, отстранилась, Женич смотрел на меня ошеломленным взглядом, словно не понимая, что произошло.

– Ну так спаси меня, Жень! Считаешь, я не могу понравиться Максу даже на одну ночь? Возможно. Возможно также, что я вообще никому не могу понравиться, но попробуй спасти меня, докажи, что это не так.

Мое сознание в тот момент отставало от речи, и закончив свою эскападу, я в панике метнулась к окну и уставилась на заветную ветлу. Замечательно! Устроив такую истерику на ровном месте, я наверняка лишь укрепила его нелестное мнение обо мне. И вдруг Женькина рука легла на мое плечо, и одновременно я ощутила тепло его тела за своей спиной.

– Можешь понравиться. – Произнес он невнятно, уткнувшись лицом мне в макушку, и его дыхание чуть всколыхнуло мои волосы.

Я скосила глаза на Женькину кисть, выразительную, с длинными пальцами и крупными суставами. Я помнила этот силуэт со школьных времен. Каждый раз, когда Женич отвечал у доски, я завороженно следила за его грациозно-нескладными жестами. Помнила, как длинные пальцы держали мел, летая над доской и выписывая неудобоваримые решения генетических задач, как они уверенно обхватывали тяжелый баскетбольный мяч на уроках физкультуры. А однажды, когда мы с классом отправились в велосипедный поход, я целых два часа смотрела на Женькины руки, пока он вез меня на верхом раме своего велика. Как я тогда радовалась, что у меня не было собственного!

Поддавшись импульсу, я нагнулась и поцеловала его руку, знакомую и почти родную. Женич осторожно развернул меня и крепко прижал к себе. И так мы стояли какое-то время, притихнув и, кажется, боясь спугнуть это хрупкое единение. А потом Женич все также мягко и осторожно потянул меня к дивану.

Лишь ближе к полуночи я осознала, что Женич никуда не торопится.

– Послушай, а тебе не пора возвращаться домой?

– А можно я останусь на ночь? – спросил он немного робко.

Любопытно.

– Конечно, друже, мой диван – твой диван, но может, ты хотя бы позвонишь? Жена же будет беспокоиться. Вряд ли ты планировал ночевку в Москве.

Женич улыбнулся своей открытой, невыносимо притягательной улыбкой.

– Не планировал и даже не надеялся. Но жена вряд ли удивится, если сегодня ночью я не приеду.

– Так, похоже, у тебя новости. Расскажешь или мне не лезть не в свое дело?

Женька бросил на меня быстрый подозрительный взгляд.

– Долг платежом красен, да? В общем, Катя решила со мной развестись. Написала мне, когда я был в Штатах, а в день моего возвращения мы поговорили.

– О боже, Женич, мне очень жаль!

– Честно говоря, к этому все шло уже некоторое время, поэтому я был более или менее готов.

– Но это все равно печально. И очень странно: какая женщина может расстаться с тобой?

Женич вновь улыбнулся.

– Спасибо, но, как видишь, не все думают так же, как ты. Катя – красивая, успешная и амбициозная женщина. А я? Я люблю свою работу, конечно, но ты же понимаешь, что зарплата ученого в Пущино – не выдающаяся. Направленно строить карьеру я не пытаюсь, а мое походное хобби всегда ее раздражало. Катя другая: ей хочется и карьерного роста, и лучших условий жизни. В первые годы после свадьбы ходила со мной в походы, но потом ей все надоело. Она хочет не кормить комаров в Карелии, а гулять по Венеции и Барселоне. Мы постепенно выстраивали такие, знаешь, параллельные миры, и в конце концов ее траектория сделала крутой вираж. Ее пригласили работать в Штаты, в очень крутую лабу.

– Но ведь ты тоже вот-вот получишь приглашение, да?

– Возможно. И с этим, отчасти, была связана моя командировка.

– Ух ты, Женич! Поздравляю. Ну и зачем вам разводиться?

– Мы с женой занимаемся разными темами. Она уезжает в Аризону, а меня пригласили в Висконсин. А кроме того, она уезжает вслед за своим руководителем, который возглавит там одно из направлений. Насколько я понимаю, их связывает нечто большее, чем просто работа.

Я попыталась что-то сказать, но Женич предупреждающе поднял руку:

– Это все, конечно, очень печально, но все же не настолько, чтобы выражать соболезнования. Говорю же: к этому шло уже давно, и мы оба это понимали. Собственно, единственный болезненный вопрос – это Сашка, точнее, где и с кем он будет жить.

– И что вы решили?

– Пока он остается со мной, по многим причинам. Кате нужно будет устраиваться на новом месте, много работать, а у Сашки здесь школа, друзья, бабушки и дедушки. Никто из них не рад перспективе расстаться с единственным пока внуком. Малец и сам наотрез отказывается уезжать в другую страну. В общем, Сашка будет жить со мной какое-то время, а позже она заберет его к себе. Ну и потом мы как-нибудь договоримся.

– А когда ты переезжаешь?

– Пока непонятно, самое раннее, через год. Так что времени грамотно разрулить ситуацию больше чем достаточно.

– Что ж, похоже, в сочувствии ты, действительно, не нуждаешься.

– Не нуждаюсь. Нуждаюсь совершенно в другом.

Он повернулся и вновь притянул меня к себе.

Я заснула около трех ночи, а терзаемый джэтлэгом Женич не спал еще пару часов. Зато когда я окончательно проснулась утром, он безмятежно посапывал рядом со мной. Боясь пошевелиться и разбудить его, я долго смотрела на невозможно длинные ноги, не помещавшиеся на моем куцем диване, на сильные руки, ласково обнимавшие подушку, и пепельную копну слегка вьющихся волос. Женькины очки небрежно валялись на полу. На фоне физически совершенного Макса он казался долговязым и нескладным, и все же при взгляде на него меня охватывало щемящее чувство чего-то бесконечно родного.

Женич уехал далеко за полдень, привычно взяв с меня слово не ввязываться ни в какие авантюры, не посоветовавшись с ним. Мы не договорились о следующей встрече, но мне почему-то казалось, что новая встреча состоится довольно скоро. Я погрузилась в состояние блаженной полудремы, из которой меня не без труда вытащил звонок Макса.

– Слышу по голосу, что ты пребываешь в неплохом расположении духа. – сказал он с иронией после нескольких безуспешных попыток добиться от меня адекватной реакции. – Узнаю эти томные нотки в том бреде, который ты несешь.

– Ээ… Ну да. – В конце концов, почему бы мне ему и не рассказать? – Ко мне в гости приезжал мой хороший знакомый. Бывший одноклассник, Женич.

– Женич?..

– Ну да. Ты о нем слышал?

– Конечно, ты же мне сама о нем рассказывала.

– Раньше мне и рассказывать-то особо было нечего.

– Что ж, рад за тебя. Я так понимаю, что приглашать тебя куда-нибудь сегодня бесполезно.

– Абсолютно.

– Ладно, тогда созвонимся на днях.

Я вновь погрузилась в волнующие воспоминания о вчерашнем дне и сегодняшней ночи, однако через какое-то время осознала, что к ним все сильнее примешивается другое чувство, далеко не такое приятное. Страх. Сначала слабый, как легкое дуновение из приоткрытой двери, он постепенно начал заполнять мое сознание. Поначалу мне не удавалось выхватить его причины из хаоса мыслей, однако постепенно в моей голове начали всплывать обрывки информации. У Женича был роман с Дашей. Когда-то давно, но кто его знает, не возобновился ли он позднее. Именно с ним Даша часами разговаривала на вечере встречи, и разговор этот, пусть косвенно, касался будущего ребенка. Женич настойчиво стремился быть в курсе расследования. Женич общался с Лизой куда плотнее, чем можно было подумать, иначе вряд ли бы он откровенничал с ней обо мне. Женич разводится с женой потому, что их брак уже давно превратился в формальность. Нет, исключено! Ребенок может быть его, но хладнокровно убить двух человек он не способен. Да и зачем ему убивать Дашу? И все же… Женич стоит на пороге блестящей карьеры. Он собирается переезжать в США. А что, если Даша пригрозила ему какими-нибудь последствиями? Эти деньги, которые Антон у нее нашел. Для Ардашева слишком мало, а для Женича – очень большая сумма. Если бы Даша потребовала еще, где бы он смог их добыть?

Я схватилась за сигареты и курила одну за другой, бездумно уставившись на ветви ветлы. Невозможно, чтобы Женич был к этом причастен! Кто угодно, только не он! Пусть это будет Олег, или Ленчик, или даже Полина, но только не Женич. И все же… Внезапно я вспомнила странный страх, охвативший меня после звонка Полины. Что я увидела или услышала в тот момент? Подсознание отказывалось мне помочь, и я решила завтра на работе восстановить последовательность своих действий. Даже если дикая гипотеза окажется правдой, я должна ее выяснить. Но смогу ли я выдать его Швецову?

Ночь прошла ужасно. Но и привычная утренняя суета не принесла мне облегчения. Я с трудом дождалась момента, когда можно было обратиться к не обремененной рабочим графиком Полине. «Привет, можешь позвонить мне в течение часа?» – отправила я смску. Мне не пришлось долго ждать: Полина перезвонила буквально через несколько минут.

– Привет, что случилось? – спросила она с явной тревогой.

– Спасибо, что позвонила, мне нужно кое-что проверить. Можешь повторить примерно то, что ты мне говорила, когда просила, чтобы я приехала к тебе?

Просьба повергла Полину в замешательство, и все же она сделала довольно неуклюжую попытку.

– А зачем тебе? – добавила она в конце, не удержавшись.

– Потом расскажу, спасибо.

Я бесцеремонно отключила звонок – и в этот момент поняла причину своего страха. О боже!.. Паззл начал стремительно складываться. Как я раньше могла этого не видеть? Как?! У меня не было доказательств, но по мелким нюансам, вдруг выступившим из бесконечной череды мелочей, я воспроизвела, наконец картину событий. Результат меня настолько испугал, что я сейчас же позвонила Швецову. Услышав мой голос, он явно встревожился и предложил приехать немедленно. Но мне позарез нужно было закончить дела на работе, и Швецов с явной неохотой согласился дождаться вечера и навестить меня дома. Через какое-то время позвонил Женич, а еще через какое-то – Макс. Женич просто хотел пообщаться, но разговор у нас предсказуемо не сложился. Макс повторил предложение о встрече, но я отказалась, сославшись на предновогодние хлопоты.

X

Я начала ждать Швецова, едва переступив порог квартиры, и мое нетерпение нарастало с каждой минутой, отдаваясь внутри напряженным дрожанием натянутой струны. Вспомнив, что в прошлый раз он пришел с коробкой сэндвичей, я подумала, что неплохо будет приготовить ужин. Воспоминание о сосредоточенно жующем юном Швецове почему-то меня успокоило. Тревога чуть отступила, и я энергично загремела посудой и захлопала дверцами кухонных шкафов. Когда раздался долгожданный звонок в дверь, жарка стейков была в самом разгаре, поэтому я вприпрыжку бросилась к двери с лопаткой в руке. Поспешно повернув ручку замка, я распахнула дверь и встретила гостя вполоборота, готовая бежать обратно.

– Привет, заходи!

И вдруг поняла, что подсвеченная сзади фигура в дверном проеме была намного выше, чем полагалось Швецову.

– Макс…

Он улыбался своей завораживающей улыбкой, однако глаза его на этот раз не улыбались. Макс смотрел на меня холодным, пристально-безразличным немигающим взглядом хищника, готового убить свою жертву. В последней надежде я попыталась захлопнуть перед ним дверь, но у меня не было ни единого шанса. Даже не заметив моего усилия, он вошел, втолкнув меня в коридор. Я хотела закричать, но по быстрому движению его рук поняла, что при малейшей опасности он задушит меня прямо там, возле двери. На руках у него были перчатки, а на голове – плотная спортивная шапка: он не собирался оставлять здесь образцы своего ДНК.

– Ну привет. Как ты догадался, что я догадалась?

Улыбка Макса стала еще шире, и я с ужасом поняла, что вся ситуация доставляет ему удовольствие. Первое убийство он совершил по необходимости, но с тех пор ему, похоже, понравилось убивать.

– Позавчера я совершил глупейшую ошибку, когда дал тебе понять, что знаю про Женича. Конечно, мне пришлось сказать, что ты сама мне о нем рассказала. Но ты не рассказывала, и ты должна была это осознать, рано или поздно. А если ты мне ничего не говорила, то кто? Когда я позвонил вчера, ты держалась неплохо, и все же твой тон тебя выдал. Стало ясно, что ты начала меня подозревать, а я был в безопасности лишь до тех пор, пока на меня не падало подозрение. Ну а ты? Как же ты, все-таки, догадалась?

Говоря это, он наступал на меня, а я пятилась по коридору, пока мы оба не оказались в комнате.

– То, что ты сказал, абсолютно верно: я сообразила, хотя и не сразу, что никогда не говорила тебе о Жениче. Значит, это должна была быть одна из девушек. Когда я расспрашивала тебя о твоем знакомстве с Дашей, Полиной и Лизой, ты мастерски создал впечатление, что знаком с ними лишь поверхностно, по фитнес-клубу. Но дело не только в твоей обмолвке. Картина собралась из многих мелочей, каждая из которых сама по себе ничего не значила. С самого начала я не могла понять, что тебе от меня нужно. Не понимала очень долго, но всегда догадывалась, что у тебя есть какая-то цель. И мне очень хотелось ее выяснить.

– И какая же цель у меня была? – Макс, казалось, расслабленно сидел в кресле напротив меня, вытянув длинные ноги, однако в его глазах ни на секунду не угасала хищная готовность к прыжку.

– Думаю, сначала ты просто хотел убедиться, что я не сболтну ничего лишнего девочкам. Ну а потом я неожиданно стала для тебя полезным источником информации.

Макс широко улыбнулся.

– Ты оказалась настоящей находкой. – Улыбка вспыхнула и тут же погасла. – Но я тебя недооценил. Так какие мелочи привели тебя к догадке?

– Первым откровением для меня стали подробности брачного соглашения Полины. Всегда чувствовалось, что она не очень любит своего мужа. Он чрезвычайно богат и умен, но немолод и не слишком привлекателен внешне. Я считала, что это ее плата за социальный статус, пока не узнала, что, разведясь с Ардашевом, она станет очень богатой женщиной. И тогда я впервые задумалась, а хочет ли она оставаться с ним или втайне мечтает развестись. Меня поразила Полинина откровенность по поводу измены мужа. Когда мы с ней разговаривали, было видно, как ей страшно, неуютно и явно не хочется все это мне рассказывать. И тем не менее, она рассказала и показывала, прекрасно понимая, что за этим последует. Уже тогда закралось подозрение, что ее действиями кто-то управляет. Кто-то, кто имеет над ней большую власть. И я впервые подумала о том, что у нее есть другой мужчина, которого она любит настолько, что готова поставить на карту очень и очень многое. И этот мужчина должен быть по-настоящему выдающимся.

– Ты мне льстишь, – вкрадчиво промурлыкал Макс.

– Я все еще не думала, что это ты. И вообще думала не о том, с кем втайне встречается Полина, а о том, кто был заинтересован в смерти Даши и Лизы. Мне по-прежнему казалось, что это Ардашев, однако генетический анализ показал, что он не отец ребенка и, скорей всего, совершенно ни причем. Я оказалась практически в тупике и принялась судорожно копаться в памяти. И вспомнила, наконец, что Даша когда-то расспрашивала Женича о наследовании генетических признаков. И ее особенно интересовало, может ли родиться темноволосый ребенок у родителей с рыжими и светлыми волосами.

Макс с интересом приподнял одну бровь.

– Но и тогда я не подумала о тебе. И лишь когда Женич признался мне, что просил Лизу с тобой поговорить, а Лиза, к моему изумлению, согласилась, я начала потихоньку приближаться к истине. Оказывается, ты знал ее намного лучше, чем хотел показать. Лиза не пошла бы на откровенный разговор с человеком, которого она лишь периодически видит в спортзале. А если ты был неплохо знаком с Лизой, то, скорее всего, и с Дашей знаком не хуже. Даша никогда не пропустила бы такого мужчину, как ты, да и ты, как человек свободный, вряд ли бы ее проигнорировал. Но по картине, которую ты рисовал, складывалось впечатление, что между вами не было даже флирта. В тот же день ты дополнил картину тем, что называешь своей ошибкой. Это, действительно, было ошибкой, однако и без нее я бы очень скоро догадалась о твоей роли. Если не Ардашев, то кто еще мог быть таким дигитально невидимым, как ты? Тебе ли не знать, как обойти все эти электронные риски. Отсутствие следов в интернете, телефоны с не отслеживаемыми номерами… А еще Лиза сказала Женичу, что у тебя есть девушка. При этом ты сам – и никто не тянул тебя за язык – заявил мне, что ни с кем не встречаешься. И по твоему поведению, надо сказать, не было заметно присутствия в твоей жизни постоянной девушки. Однако Лиза была уверена, что она есть. При этом никто, кроме самой Лизы, ее не знал, значит, ваши отношения надо было скрывать. Но почему? Ты свободен, значит, несвободна она.

И все же последней деталью в паззле стал маленький нюанс, который я очень долго не могла вывести на уровень сознания. В ту ночь у тебя дома на моем телефоне зафиксировались два исходящих звонка Полине. Но я звонила ей лишь один раз. Кто еще мог звонить ей с моего номера? Только ты. Ты убеждал меня не предпринимать никаких действий, и выглядело это представление очень убедительно. Однако через день Полина позвонила мне сама и предъявила Дашино фото. Вспомнив о загадочном втором звонке с моего номера, я поняла, наконец, зачем ты пригласил меня к себе и зачем оставил ночевать. И Полине, и Лизе ты дал один и тот же номер, с которым тебе пришлось расстаться после убийства Лизы, так? А поскольку она переехала за город, ты не мог встретиться с ней и в спортзале. Но тебе обязательно нужно было с ней связаться, и самый безопасный вариант – позвонить с моего номера. Даже если бы Ардашев контролировал ее звонки, не было ничего подозрительного в том, что ей звоню я. Ты дал ей инструкции, и она начала действовать по вашему плану.

Макс смотрел на меня с большим интересом.

– А ты действительно очень талантлива. Как жаль, что у тебя нет ста миллионов долларов, тогда я, пожалуй, женился бы на тебе. Для нас двоих в мире не было бы ничего невозможного. Я думал, что выдал себя своим вопросом про Женича, но получается, что это не ошибка, а удача: ты и без упоминания Женича была уже в шаге от разгадки. Но только я об этом не догадывался.

– И не смог бы принять меры. Но ты удачлив, и ты в безопасности.

– Надеюсь.

– Из уважения к моему таланту можешь рассказать мне ту часть, которой я не знаю? Каким образом ты, уже нацелившись на Полину, вписался в историю с Дашей? И какую опасность представляла для тебя Лиза?

Макс усмехнулся.

– И все же как жаль, что у тебя нет ста миллионов. Хорошо, я расскажу тебе, как все было. Сначала я познакомился с Дашей, чуть позже она же меня познакомила с Лизой. Они тренировались вечером, после работы, как и я. Даша, действительно, меня не пропустила, как ты выразилась. У нас почти мгновенно начался бурный роман. В первый же день она рассказала, что замужем. Мне нравится спать с замужними женщинами, они создают меньше хлопот, по крайней мере поначалу, пока не решат, что хотят развестись ради меня. Незамужние пытаются вцепиться в меня с первых дней знакомства.

Макс говорил насмешливо-высокомерно, однако я прекрасно понимала, что он не лжет. Наверняка, девяносто процентов женщин, познакомившись с молодым, богатым и свободным полубогом, готовы были бросить все, чтобы быть с ним.

– Для таких случаев у меня всегда есть небольшой запас не отслеживаемых номеров: мне не нужны долгие разборки и истерики. Один из них получила Даша, и это впоследствии оказалось нелишней предосторожностью. Так вот, некоторое время мы прекрасно общались, но потом я встретил Полину. У меня отменилась встреча, и я решил заскочить в фитнес-клуб днем. Она меня поразила: ты сама знаешь, как она красива, но кроме красоты, в ней есть класс. В отличие от Дашки, она казалась совершенно недоступной. Мои предположения подтвердились, когда я узнал, что она жена миллиардера из списка Форбс. Разумеется, такая женщина не может быть доступной, тем не менее, через какое-то время мы начали общаться, сначала осторожно, а потом все чаще. В конце концов мы влюбились друг в друга, особенно Полина.

В это я легко могла поверить: она рано вышла замуж за очень богатого, но нелюбимого мужчину и попала в довольно жесткие рамки. Скорей всего, Макс стал ее первой любовью, и мне-то точно было известно, как легко было потерять от него голову.

– А потом ты предложил ей развестись с Ардашевым?

– Не я, а она. Полина первая подняла эту тему. Я, конечно, был очень ей увлечен, но перспектива втянуться в скандальный развод меня не привлекала. И потом, у них дети, а это сильно осложняет ситуацию.

– Как я понимаю, ситуация перестала казаться тебе такой сложной и скандальной, когда ты выяснил условия ее брачного контракта.

– Совершенно верно. – Невозмутимо подтвердил Макс. – Одно дело – бывшая жена миллиардера с двумя детьми на скромном содержании мужа, и совсем другое – богатейшая женщина, пусть и с детьми. Я владелец успешной компании. У нее есть перспективы, но до уровня Гугла и Амазона ей очень далеко. У меня есть шанс вывести ее в мировой топ, но для этого нужны масштабные инвестиции. Скоро такие инвестиции станут возможны. Пора перебираться в Нью-Йорк и разворачивать там новые проекты.

– Нью-Йорк. Ну конечно! Хочешь сказать, что Полина тебя покупала?

– Ты сама знаешь, что я не бесприданница. И Полина прекрасно понимает, что я не альфонс. Но для нас обоих брак будет означать новые, совершенно иные перспективы.

– Ну конечно: квартира в Верхнем Истсайде, бизнес-джет, может, даже яхта.

– А почему нет?

– Почему нет, действительно? И все же странно, что Полина не заподозрила тебя. Неужели она не в курсе, что у вас с Дашей была связь?

– Разумеется, Дашка немедленно похвасталась перед ней новым крутым парнем и во всех подробностях меня описала. Поэтому после знакомства со мной Полине не составило труда сложить два и два. Она потребовала от меня, чтобы я закончил интрижку с Дашей. Но меня и не нужно было уговаривать: я очень сильно увлекся Полиной, а Дашка успела мне надоесть. Я сразу же порвал с ней, и она сильно расстроилась. Очень сильно, можно сказать. Я поменял время тренировок, но она мне продолжала мне названивать и старалась подкараулить в клубе. Мы с Полиной держали отношения в строжайшей тайне, она беспокоилась об этом больше, чем я. Единственный, кто был в них посвящен – это Лиза. Она была нашим запасным связным на тот случай, если контроль за Полиной усилится. Впрочем, ее помощь почти ни разу не потребовалась, мы справлялись самостоятельно.

– Но если ты порвал с Дашей, то откуда ребенок?

Макс вздохнул.

– Несмотря на всю нашу скрытность, Дашка каким-то образом узнала о нас с Полиной и начала шантажировать меня тем, что расскажет все Ардашеву. Она была дешевой шантажисткой. – Добавил он с неприязнью. – Чтобы она угомонилась, мне пришлось периодически с ней спать. Я сказал ей, что если она реализует свою угрозу, то больше я на нее даже не взгляну. А она была в меня довольно сильно влюблена. Похоже, надеялась все же, что я передумаю и женюсь на ней, рано или поздно. Ей и в голову не могло прийти, что Полина готова ради меня отказаться от мужа-миллиардера.

– Тогда понятно. Но как же ты, такой предусмотрительный, ухитрился вляпаться в историю с ребенком?

– Эта сучка подстроила все специально: что-то там химичила с презервативами, пока не добилась своего. Как она орала на меня в тот вечер в парке! Что не сможет подсунуть мужу белобрысого ребенка, что ее ребенок имеет право знать, кто его отец. И много всякого прочего бреда.

– А почему ты не откупился от нее?

– Пытался. Но она совсем подвинулась рассудком. Ей нужны были не деньги, а я в качестве мужа. Хотя деньги ко мне в любом случае прилагались.

– Странно, тогда откуда же у нее взялись 150 тысяч долларов, которые нашел Антон?

Макс расплылся в улыбке.

– Эти деньги ей дал не я, а Полина. За то, чтобы она соблазнила Ардашева и добыла доказательства его измены. Отличный способ упростить и ускорить процедуру развода. Это было что-то вроде пари. Когда Дашка в очередной раз похвасталась своими успехами у мужчин, Полина поспорила с ней, что Ардашева ей уж точно не удастся соблазнить. Разыграла как по нотам. Честно говоря, я не надеялся, что ей это удастся: Ардашев умен и осторожен, а Дашка была дурой. Но, видимо, она сумела его измотать до такой степени, что он утратил бдительность и заснул.

– Зашибись. Хочешь сказать, Полина сама до этого додумалась?

– Почти. Я лишь слегка направил ее мысли в этом направлении.

И тут Макс бросил взгляд на часы. Морок саморазоблачения подходил к концу, как и отпущенное мне время.

– Ну что же, – лениво протянул он, и от его равнодушно-небрежного тона у меня застыла в жилах кровь.

– Можно последний вопрос, Макс? Короткий. – сбивчиво проговорила я.

– Хорошо, но только последний и короткий. – Он иронично улыбнулся, как бы подыгрывая мне, но мне было очевидно, что он не шутит.

– Зачем понадобилось убивать Лизу?

– С ней получилось очень неудачно. Я выступил в точном соответствии с пословицей «на воре шапка горит». Она позвонила мне, как я теперь понимаю, по просьбе вашего Женича, и сказала, что хочет обсудить кое-что по поводу общей знакомой. Но я тогда понятия не имел, что она знает о нашем с тобой нынешнем общении и совместном прошлом. Ты бы им ни за что не сказала, а сами они, если и знали о твоей истории, то не знали, что я был главным действующим лицом. Поэтому я решил, что она имеет в виду Дашу, а не тебя. Мы договорились встретиться в одном тихом ресторанчике, и я подготовился к встрече: захватил кокаин и средства защиты, которые и сейчас на мне. – Он продемонстрировал руку в перчатке.

– Во время разговора она упорно не называла твоего имени и строила фразы настолько размыто, что вполне можно было превратно их понять. Сказала, например: «Я в курсе, что вы возобновили общение». Я начал отнекиваться и упомянул Дашу. И тут Лиза поняла, что мы разговариваем о разных людях. Сначала она просто уточнила, кого имеет в виду, но потом – и это было очень заметно – начала задумываться. Раз меня так беспокоила Даша, то почему? А не общались ли мы с ней в последнее время? Лиза была умна, в этом ей не откажешь. Она пыталась продолжать разговор о тебе, но по тому, как она сбивалась и терялась, я понял, что Лиза начала меня подозревать. Уязвимость моего положения заключалась в том, что я должен был быть абсолютно вне подозрений. Доказать мою вину в убийстве было практически невозможно, но если бы Лиза рассказала Полине о своей догадке, мой план наверняка бы рухнул. Поэтому я нашел возможность добавить кокаин ей в вино. Через некоторое время Лиза почувствовала себя плохо, и я выводил ее из ресторана уже в полубессознательно состоянии. Я отвез ее домой на ее машине и привел в квартиру через подземный гараж, никого не встретив. Выйти из ее дома незамеченным было делом техники.

– Но после трех убийств Полина, скорей всего, догадается, кто за всем этим стоит. Так что твой план все равно рухнет.

Макс улыбнулся самодовольной улыбкой хищника.

– А сейчас ситуация для Полины радикально изменилась. После того, что она устроила своему мужу, у нее нет пути к отступлению. Да и вряд ли она захочет. Если какие-то подозрения все же зародятся, она будет изо всех сил гнать их от себя.

– То есть ты по-прежнему веришь, что добьешься своего.

– Почти уверен. Я уже все подготовил к переезду в Нью-Йорк и скоро уеду отсюда. Полинин развод вряд ли будет быстрым и отвлечет на себя внимание полиции. Ведь то, что Ардашев не был отцом Дашиного ребенка, вовсе не означает, что он об этом знал. Еще какое-то время он останется под подозрением. Полина, между тем, переедет в Нью-Йорк следом за мной, и через какое-то время мы поженимся.

– Неужели ты думаешь, что она захочет провести остаток жизни вероятным убийцей?

Макс не успел мне ответить, так как в этот момент раздался резкий звонок в дверь. От неожиданности он обернулся, и тогда я закричала со всей силой, на которую была способна. Его реакция была мгновенной: он сдавил мне горло так, что я не могла больше издать ни единого звука, и поволок на кухню. Продолжая держать меня за горло, он схватил острый нож для стейков. Параллельно я слышала мощные удары во входную дверь, затем оглушительный звук выстрела и последовавший за ним грохот. Холодное лезвие коснулось моей шеи.

– Брось оружие и отойди, иначе я ее убью. – произнес у меня над головой с трудом узнаваемый голос.

Однако Швецов оказался настоящим профессионалом. Раздался еще один выстрел – и нож, легко скользнув по коже, звонко упал на пол, а рядом со мной Макс, заливаясь кровью, схватился за раздробленный локоть.

Последовавший за этим хаос был мне непонятен, но недолговечен. Швецов с тревожным выражением лица коснулся моей шеи и, убедившись, что рана поверхностная, занялся Максом. Вскоре приехала полиция, затем скорая. Когда Макса выводили из квартиры, я бросила ему вслед:

– Не видать тебе Нью-Йорка.

Скорая, больница, анестезия, пара швов, дорога в полицию в машине Швецова, вопросы, вопросы, вопросы. Поездка домой на такси, раскуроченный выстрелом замок входной двери и куча щепок на полу. Придется поменять как минимум замок, а то и дверь. Впрочем, поскольку единственный серьезный риск для моей жизни был устранен, ночь в квартире с незакрывающейся дверью меня не пугала.

Макс был совершенно прав: он оставался в безопасности до тех пор, пока на него вообще не падало подозрение. Но как только он оказался под пристальным вниманием полиции, тут же одно за другим начали всплывать косвенные доказательства его причастности к преступлениям. Анализ ДНК установил его отцовство, и у него не было алиби на тот интервал времени, в который была убита Даша. В контактах Полины под именем «Анита» нашелся тот же самый номер, на который звонила Лиза за день своей смерти. Полина признала свой роман с Максом и подтвердила, что номер принадлежал ему. Ардашев прямо в разгар грандиозной медиа-шумихи подал на развод, и теперь им с Полиной предстоял неприятный процесс, связанный с опекой над детьми. У обоих рыльца были в пуху, и оба, благодаря неоспариваемому брачному контракту, могли себе позволить самых лучших адвокатов. Позже нашелся официант, обслуживавший Макса и Лизу в день убийства, и, наконец, свидетель, видевший его весьма заметную машину припаркованной возле Суворовского парка в день убийства Даши. Любитель красивых машин даже сделал фото его инопланетной БМВ I8, а потому снабдил полицию датированной и вполне убедительной уликой. Впрочем, фото подтверждало и то, что убивать Полину Макс не собирался, иначе он ни за что не стал привлекать к себе внимание.

* * *

2 января мы с Женичем отправились гулять по старой пущинской усадьбе. Я знала его с шести лет, но мы впервые гуляли с ним вдвоем в родном городе. Это было странное ощущение: мне казалось, что я проживаю улучшенную версию собственной юности. К этому моменту все, что касалось последних событий, было рассказано, осмыслено, несколько раз пересказано и обсуждено до последних мелочей.

Теперь мы просто шли по заснеженным дорожкам в дружеском молчании, лишь иногда обмениваясь короткими фразами. Это был один из тех дней, когда даже самые ярые зимоненавистники не могут не заметить безмолвной, почти совершенной красоты зимы. За ночь снег укрыл темные ветви деревьев пушистым белым покрывалом и сгладил трагическую остроту силуэта полуразрушенного дворянского дома. Все вокруг казалось сказочным.

– Кстати, Женич, как продвигаются твои дела с висконсинской лабой?

– Я получил от них job offer сразу после рождества.

Это было ожидаемо, практически неизбежно, но все равно что-то больно кольнуло меня изнутри.

– Женька! Это здорово! Я так за тебя рада! Когда планируешь переезжать?

– А я не поеду. – безмятежно ответил он, задрав голову и вглядываясь в паутину заснеженных веток прямо над нами.

– Ты что, Жень?! Такой шанс второй раз может и не представиться. Надеюсь, ты не собираешься все жизнь просидеть доморощенным ученым в родном Пущино. Как же эта ваша академическая мобильность?

– Мобильность будет. Мне предложили работу в очень хорошей лабе Сколтеха. Буду вести исследования и преподавать.

– Ого, какие новости! Но ты уверен, что не хочешь попробовать свои силы в Штатах?

Женич помолчал.

– Я довольно консервативен в жизненных решениях, ты же знаешь. Здесь мне все более или менее понятно. Здесь мои родители, друзья, походная жизнь. А там все нужно будет начинать все сначала. Конечно, для меня и переезд в Сколково – революция. И все же Сколково как-нибудь поближе к исторической родине, чем Висконсин.

– От добра добра не ищут, Женич?

– Конечно. – просто ответил он. Женька, разумеется, не помнил наш разговор в поезде, состоявшийся почти 15 лет назад. Но вот странность: его подход, тогда казавшийся неконкурентным и слабым, сейчас выглядел самой надежной стратегией. Женич движется вперед благодаря таланту и интересу к своей работе, а не из-за неукротимых амбиций и готовности идти по головам.

– Ну а у тебя какие планы? Не хочешь переквалифицироваться в следователи или, например, адвоката по уголовным делам?

Я помотала головой.

– Преступлений мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Но хочу попробовать вернуться к истокам, то есть к IT. Должен же кто-то заполнить оставленную Максом брешь в высокотехнологичной отрасли.

В Женькиных глазах заплясали веселые искорки.

– Серьезно? Хочешь свою IT-компанию?

– Нет, что ты! Куда мне? Нужно будет немного подучиться, восстановить навыки. А потом попробую устроиться в какой-нибудь банк, напишу им пару программ. Ну а дальше посмотрим. Только, конечно, все это будет не завтра: для начала хочу взять отпуск и съездить куда-нибудь далеко.

– В Нью-Йорк?

– Ой нет! Еще не знаю куда, но только не в Нью-Йорк. Может быть, в Кейптаун или Сидней.

– Когда уезжаешь из Пущино?

– Послезавтра: работа не будет ждать.

– Можно приехать к тебе в гости в следующую субботу?

– Уже жду следующей субботы.

Мы замолчали, глядя на застылое безмолвие реки. Снегопад начался вновь, стирая очертания горизонта, дворянского дома и маленького городка за нашей спиной.

Content

Алекс Норич
Tень миража

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X