Кира Долинина

Искусство кройки и житья. История искусства в газете, 1994—2019

Гонки на пишущих машинках

Алексей Тарханов

Мой британский кумир Гилберт Кит Честертон предлагал, чтобы любая газетная статья сопровождалась указанием места, где она была написана: «Журналистика сделалась бы куда более честным занятием, откажись она от присущих ей резонерства и важности. Она была бы куда правдивей, поведай о неразберихе и проволочках, о суматохе и беготне, в которых рождается».

Значит, честно будет поведать о суматохе и беготне, в которых рождались художественные рецензии «Коммерсанта». Потому что без этого знания нельзя понять и половину ценности книги, в которую они превратились и которую вы, похоже, собрались прочесть.

Когда редакция требует от критика рецензии, ужас происходящего смягчается только молниеносным сроком исполнения. В юриспруденции есть понятие «крайней необходимости». Когда делать вроде бы и нельзя, а в то же время необходимо из двух зол выбрать меньшее.

Что, кроме крайней необходимости, может заставить молодую женщину, маму двух детей, внезапно написать о Рембрандте? Представьте себе, как это делается в нормальном научном учреждении, на высокой кафедре искусствознания. Научный план. Ученый совет. Два авторских листа, три года.

А две странички? А три часа? А то и трех не будет.

Рецензент должен выдать связную историю к вечеру того же дня, когда он увидел выставку. Наутро – это уже роскошь и распущенность. Он обязан рассказать сразу все: что он увидел, что он успел подумать, что сказали люди кругом, а еще исправить это тем, что он знает. Рембрандт срочно в номер? Пожалуйста. Леонардо да Винчи до вечера? Сколько угодно.

Именно такой жизнью пришлось жить Кире Долининой в газете «Коммерсантъ», привыкая к газетному стандарту, изменяя под него свою манеру письма, ну и изменяя его в ответ своим талантом и умением. Для такой работы нужен искусствоведческий спецназ, ничего не боящийся и ничего не стесняющийся, как в реанимации.

Рецепт успеха отдела культуры «Коммерсанта» сводился к стрельбе из пушек по воробьям и в забивании гвоздей микроскопами. Что может быть проще: здесь работали люди, которых никогда и ни при каких обстоятельствах не допустили бы до газеты. Да они и сами туда в нормальные времена не пошли бы. Ученые, преподаватели, исследователи. Люди по всем параметрам слишком квалифицированные. Но только так и можно было получать хорошие рецензии. Проще научить писать теоретика, чем образовать – писаку.

Рискну также привлечь ваше внимание к ситуации общей дикости конца прошлого века. Первую часть существования газеты – и Кира Долинина поработала в этих нечеловеческих условиях – статьи создавались без участия интернета, то есть, во-первых, без помощи коллективного разума и возможности найти справку по всему на свете – от рецепта кваса до теории поля. А во-вторых, в условиях обязательного присутствия в редакции. В те далекие времена статьи не плавали в электронном океане, а носились в сумке на бумажных носителях размера А4. И даже тогда, когда электронная почта сделала свои первые шаги, лозунг «Сегодня по модему сдаст, а завтра родину продаст!» украшал стены отдела.

Тут легко было опозориться в спешке, и авторам в этом по мере сил помогали редакторы. Обожаю историю, как в рецензии Киры Долининой на перформанс Дмитрия Александровича Пригова было сказано «слонялся по комнатам и кричал выпью», что внимательный корректор поправил на более синтаксически и орфографически верное «слонялся по комнатам и кричал: „Выпью!“» И надо сказать, что герой не стал тогда возмущаться, исходя из того, что в газетах врать не будут.

В условиях одного на всех дедлайна, сходной стилистики и единого размера выпуск газеты был соревнованием в обязательной и в произвольной программе, как в фигурном катании. Вам могли достаться любые, самые неожиданные темы. Сегодня вы пишете о Шемякине, а завтра о ван Эйке, и это не значит, что о ком-нибудь из них вы вправе написать не изобретательно. Не знаю, с чем это можно сравнить. С ответом на экзамене – какой билет попадется? «Николай Акимов» или «Деревянная скульптура». Но к экзаменам хотя бы готовятся, здесь же, если не о чем писать – марш на выставку, на которую никто не пошел бы в трезвом рассудке. И часто на сопротивлении и ярости появлялась лучшая статья, чем про выставку, на которую все хотят попасть.

А некрологи, усугубленные неумением героев умирать заблаговременно? На то в книге Киры Долининой целый раздел, который называется торжественно «Живые и мертвые», а мог бы называться «Блядь, только этого мне сегодня не хватало».

В течение многих лет Кира Долинина, как и все авторы «Коммерсанта», жила в профессиональном состоянии крайней необходимости – судьба неотложного врача, от которой устаешь до чертиков, но без которой скучно и невозможно жить. Ее статьи, конечно же, не будут прочитаны в книжке так, как они читались на газетной полосе. «Коммерсантъ» был предтечей будущей Большой российский энциклопедии не только потому, что он успел написать обо всем, что происходило в годы его становления в культуре России и отчасти за ее границами.

Но вернемся к Честертону. «Газету и энциклопедию подстерегает одинаковая участь. И та и другая в конечном счете оказываются несостоятельными. Отличает их лишь то, что газета, выходя чрезвычайно быстро, интересна даже своими просчетами, в то время как энциклопедия, выходя чрезвычайно медленно, не интересна даже своими открытиями. Газета должна быть попросту исчерпывающим отчетом умного человека о своих ежедневных впечатлениях. Если же в ней этого нет – газета превращается в фальшивку», – одобрял он в 1991 году «Коммерсантъ» и его авторов, так что книга Киры Долининой – не просто школа газетной рецензии. В разнообразии тем и жанров вы начинаете видеть автора и слышать ее голос, который не всегда расслышишь в монографии. Это ее речь объединяет тысячу разных произведений, выводит нам навстречу шумную толпу героев, и, боже, что это за люди, откуда они взялись, не все довольны, ну да и черт с ними, не ради них мы читаем эту книгу.

1. Микроистория искусства (вместо предисловия)

Я совсем-совсем не писатель. И не журналист. Я академический искусствовед, волей судьбы и времени попавшая на фабрику новостей, чтобы стать одним из тех искусствоведов 1990‐х, которые возродили почти забытую в СССР профессию художественного критика. Да, я прекрасно знаю, что начинать текст с местоимения «я» нескромно. Но каким-то неочевидным образом собранные в этой книге мои статьи, напечатанные газетой и журналами Издательского дома «Коммерсантъ» с 1994 по 2019 год, оказались очень общей и очень личной историей.

Общей, потому что каждый текст тут рожден новостью, «информационным поводом», на который ежедневная газета была обязана откликнуться. Инфоповоды, даже если некоторые из них предсказуемы, складываться в связные серии не всегда хотят, но на отдалении, через десять, двадцать, двадцать пять лет, ты вдруг видишь, что написал едва ли не мини-учебник по истории искусства, где все великие на месте, про всех сказано нечто самое важное, о многих удалось сказать даже что-то совсем современное и простым языком объяснить занимающие серьезных исследователей проблемы. Да, с моими оценками совсем не обязательно соглашаться, тем более даже редактор этой книги Галина Ельшевская не согласна чуть ли не с половиной, но ведь тем интереснее. Да, тут не оказалось Микеланджело и Рокотова, Давида и Делакруа, никак в новости не попадали, но зато есть персонажи второго ряда, с узнаванием которых мы сильно меняем представление и о мэтрах.

Первая половина этой книги построена тематически и внутри разделов – хронологически. Выставки, юбилеи, визиты картин поодиночке, все это собралось в некую, следуя определению великого историка Карло Гинзбурга, «микроисторию» искусства. Только если у Гинзбурга микроистория строится на исследовании микросюжетов, которые дают основания для выводов куда более общих, тут микроистория – это риторический прием: сказать много о важном и большом в четырех-шести тысячах знаков. От старого классического искусства до буйных ленинградских выставок 1990‐х – размах великоват, но это та реальность, в которой было прожито четверть века.

Вторая половина книги – истории и герои не очевидные. Где-то это история музеев, где-то отражение войны, уличное искусство, женщины-художники, всеми забытые маргиналы и, конечно, некрологи. Тут все зыбко и необязательно, отбор откровенно субъективный, то текст неплох, то история, в нем рассказанная, требует ее не забывать. Через эту субъективность проходит вторая принципиально важная для тех, кто делал этот сборник, линия – время.

Время общее и время личное. Даты публикаций того или иного текста, безусловно, важны, но куда сильнее бьют сюжеты, которые вдруг оказались вместе. Строжайшие вроде бы правила привязки к инфоповодам не помешали текстам выстроиться в странные порой комбинации: сегодня в Россию приезжает Умберто Эко и все бегут на него как на поп-звезду, завтра мы его хороним и вместе с ним оплакиваем великого ученого. В начале 1990‐х все ленинградское новое искусство не вылезало из дворцовых залов и музеев, там было выставиться легче, чем в практически несуществующих галереях, и все казалось прекрасной игрой; через десять лет игра оборачивается фарсом и трагедией. Русский авангард в 90‐х пер изо всех углов, надо было успеть показать и увидеть то, что почти полвека было скрыто; но еще через десятилетие практически все его гении потребовали пересмотра, пошла большая наука. Пустые залы музеев, бившихся за приличную толпу хотя бы в день вернисажа, сменились музейным бумом, и «казус Серова» вот уже какой год обсуждается критиками, музееведами и социологами. А вот музей-квартиру Иосифа Бродского так и не открыли, сколько мы ни писали.

«Коммерсантъ» классического своего периода запрещал личные местоимения везде, кроме репортажей. И еще нельзя было слова «гений» и «пафосно». И вообще «две мысли – сорок строк, три мысли – шестьдесят строк, больше трех мыслей на статью не рекомендуется». Мое личное время прячется тут в определениях и дополнениях, иронии и назывных предложениях. Но в потоке статей, многие из которых стираются в памяти автора уже через месяц после написания, оказались зафиксированы воздух и дух разных эпох. И я очень благодарна составителю этого сборника Александру Рябину, человеку совсем иного, чем я, поколения, который поймал именно эти ноты. Мое личное время, время юности и больших любовей в искусстве и работе, ушло. В этом смысле для меня самыми важными тут являются некрологи моих ровесников, Владислава Мамышева-Монро и фотографа Сергея Семенова, людей, которые не смогли жить в разреженной до непереносимости атмосфере последних лет. Мы остались, но хочется не забывать, что нам повезло и было и иное.

Году в 1996‐м великий кинокритик и мой коллега по «Коммерсанту» Сергей Добротворский, увидев в газете свой текст, в котором злостный рерайтер переставил какие-то слова, кричал «Место газеты в сортире!», надеясь, что этот результат «халтуры» исчезнет уже завтра. Все пошло не так: Сережа умер через год и каждая строчка из его телеобзоров впаяна в уже несколько раз переиздававшийся том его текстов. А газета сохранена до последней точки в цифровом архиве и лежит себе с онлайн-доступом. То, что вначале казалось поденщиной, способом выжить молодым университетским гуманитариям, оказалось серьезной профессией. Я посвятила ей двадцать пять лет, а ведь это ровно половина моей жизни. И не жалею ни минуты: «поденщина» сделала меня тем специалистом, каким я сегодня являюсь. Не собрание сочинений, конечно, но сборник вполне можно сделать, хотя бы затем, чтобы что-то понять про саму себя.

Я чрезвычайно благодарна тем моим коллегам, которые уговорили меня сделать эту книгу. Решиться на перечитывание своих старых статей было очень страшно. В первую очередь, это Юлия Яковлева, которая первой придумала такой сборник. Алексей Тарханов, который по непонятным мне причинам поверил в меня, написавшую к тому времени от силы текстов пять, в августе 1993 года и с тех пор был моим учителем, редактором и близким другом. Николай Малинин, который был самым, наверное, внимательным и последовательным моим читателем все эти двадцать пять лет. Александр Рябин, который взял на себя труд прочесть все мои полторы тысячи текстов и сочинить из них книгу. Галина Ельшевская, которая поверила в то, что эта книга будет интересна. Моим студентам в Европейском университете в Санкт-Петербурге разных лет, которые своими текстами доказывали, что им нужно было то, чему я могла их научить. Моя отдельная благодарность друзьям и коллегам, которые помогли этому изданию, предоставив для него репродукции: Екатерине Андреевой, Александру Беленькому, Ольге Бескиной-Лабас, Ирине Затуловской, Александру Корякову, Наталье Метелице, Ксении Никольской, Лине Перловой, Геннадию Плискину, Ирине Тархановой, KGallery и Владимиру Березовскому и Ксении Ремезовой. И конечно, я невероятно благодарна своему мужу Роману Григорьеву и моим сыновьям Даниле и Гавриле, которые занудно и с любовью толкали меня к тому, чтобы эта работа была завершена и стала книгой.

1-1. Старое-старое искусство

20 марта 1997

Маленькая картина наделала много шуму

«Благовещение» ван Эйка из Национальной галереи в Вашингтоне, Государственный Эрмитаж

Картин ван Эйка в российских музеях нет, и то, что в Санкт-Петербурге можно будет увидеть одно из самых знаменитых его произведений, – экстраординарное событие нынешнего художественного сезона. Однако экстраординарным его делает не искусство, а политика. «Благовещение» (ил. 1), находившееся с 1850 года в собрании Эрмитажа и считавшееся гордостью музейной коллекции, было продано в Америку советским правительством в 1930 году.

Сегодня картина снова в «родных» стенах, хотя по справедливости родными для нее могли бы считаться разве что стены монастыря Шанмоль близ Дижона, для которого бургундский герцог Филипп Добрый заказал ее своему придворному художнику Яну ван Эйку.

В ХX веке одним из самых серьезных нарушений писаных и неписаных музейных законов стала продажа советским правительством нескольких десятков шедевров из российских государственных собраний. Среди наиболее ощутимых потерь Эрмитажа – «Мадонна Альба» и «Святой Георгий» Рафаэля, «Поклонение волхвов» Боттичелли, «Венера с зеркалом» Тициана, «Благовещение», «Распятие» и «Страшный суд» ван Эйка, «Портрет папы Иннокентия X» Веласкеса, «Портрет Елены Фоурман» Рубенса. И хотя почти все эти картины находятся сейчас в хороших руках и доступны для обозрения (двадцать одна картина из Эрмитажа украшает вашингтонскую Национальную галерею), наши музейщики эти продажи до сих пор переживают как трагедию.

Нынешний показ в Эрмитаже «Благовещения» ван Эйка – акт исторический. В каком-то смысле это попытка двух музеев – российского и американского – искупить грехи политиков. То есть показать в России то, что было у нее отнято ее же собственным правительством. Для американцев это еще одна возможность продемонстрировать дружеское расположение к Эрмитажу в частности и к России в целом. А для Эрмитажа это еще и очень важный этап формирования его нового имиджа.

Директор музея Михаил Пиотровский все пять лет своего директорства отстаивает мысль о том, что искусство, кому бы оно фактически ни принадлежало, принадлежит всему человечеству. И его следует показывать – вопреки всему. Пока дело касалось исключительно трофейных произведений искусства, эта тактика воспринималась как сиюминутная; после показа проданного в 1930‐е годы произведения стало очевидно, что это последовательная политика. В данном случае Эрмитаж выступает как музей цивилизованный, открытый любому диалогу.

Так уж сошлось во времени, что шедевр ван Эйка вернулся в Россию в разгар очередных прений по поводу закона о реституции. Не думаю, чтобы американцы совсем уж не опасались за судьбу принадлежащего им сокровища. Ибо в стране, где понятие частной собственности трактуется весьма вольно, никакие гарантии не могут быть стопроцентными.

Уже после вернисажа стало известно, что Ельцин наложил вето на Закон о реституции. На этот раз американцы могут быть спокойны – здравый смысл восторжествовал.

9 июля 2011

Грозовой перевал Ренессанса

«Гроза» Джорджоне из венецианской Галереи Академии, Государственный Эрмитаж

Эрмитажу, владельцу «Юдифи» Джорджоне, хорошо – картин этого почти мифологического венецианского живописца всего ничего, а бесспорные, каковой считается «Юдифь», вообще можно пересчитать по пальцам. Но есть в этом наследии картина, которая по своей загадочности и известности может поспорить даже с самой «Джокондой». «Гроза» (La Tempesta, 1502–1503; второе распространенное в русскоязычной литературе название – «Буря») – вещь настолько странная, что количество ее интерпретаций может сравниться со списком ее знаменитых почитателей.

Про что эта картина? Какой сюжет может объединить кормящую младенца полуобнаженную молодую женщину, молодого человека – то ли с посохом, то ли с каким-то оружием в руках, руины, стены поселения, идиллический пейзаж на первом плане и обрушившуюся на город грозу на дальнем? Современники описывали полотно как «небольшой пейзаж с грозой, цыганкой и солдатом» или как «картину с цыганкой и пастухом в пейзаже с мостом». Романтизм принес новое толкование: «На полотне – художник, сын, жена, // И в ней сама любовь воплощена». Байрон знал, о чем говорил: для него эта картина – лучшее из лучшего, что он увидел в Венеции вообще и во дворце Манфрини, увешанном шедеврами, в частности. Упоминаний «Грозы» будет еще в романтической литературе множество, в том числе отдаст ей дань и сама Мэри Шелли.

XX век идею о «семье Джорджоне», никогда вообще-то семьи не имевшего, отторгнет. Он станет для картины веком искусствоведческих интерпретаций. Бегство в Египет, изгнание из рая (Адам, Ева и Каин на фоне покинутого города/рая), алхимическая аллегория четырех стихий – земли, огня, воды и воздуха, Агарь и Измаил в пустыне, Парис и Энона. Была перебрана целая библиотека возможных литературных источников – от Боккаччо до почти забытых сегодня современных Джорджоне текстов. Одной из последних гипотез стало предположение о том, что на картине сложносочиненная, с разновременными сюжетами композиция, являющаяся иллюстрацией к поэме 1482 года «Похвала светлейшему семейству Ведрамин» авторства некоего Бернардино из Флоренции. Если учесть, что именно по заказу этого семейства была написана «Гроза», – это сопоставление кажется очень соблазнительным.

Так или иначе, но картина, написанная Джорджоне, является одним из первых столь независимых от присутствия на полотне человека пейзажей. Кто-то готов видеть здесь слияние человека с природой, кто-то – наоборот, ничтожность человека перед силами природы, а кому-то гроза видится очищающей грешников стихией, но главенство Натуры здесь очевидно. Маленькое полотно Джорджоне, которое так никто и не смог толком прочесть, сумело оставить ярчайший след в европейской культуре, для которой дышать этим послегрозовым, наполненным влагой и свежестью воздухом стало естественной необходимостью.

4 июля 2011

Опасная гастроль

Лувр отказался посылать «Джоконду» на выставку во Флоренцию

Флоренция – родина холстов

Власти Флоренции обратились к дирекции Лувра с просьбой предоставить им «Мону Лизу», известную также под названием «Джоконда», для временной экспозиции в галерее Уффици в 2013 году. Руководство парижского музея отреагировало резко: «Картина слишком хрупкая, она не может перемещаться». Тем не менее инициативная группа итальянцев продолжает настаивать на показе портрета у себя, повод для этого – столетие со времени его счастливой находки после двухлетнего плена. Организаторы проекта собирают в интернете 100 тысяч подписей под соответствующей петицией. Их можно понять – юбилей мог бы получиться действительно отменный. В 1911 году итальянец Винченцо Перуджа, устроившийся рабочим в Лувр, украл портрет жены флорентийского гражданина Франческо дель Джокондо, написанный во Флоренции в 1503–1504 годах, чтобы возвратить его на родину. Несмотря на то что вор попутно продавал копии с картины, которые за время ее истерических поисков сильно выросли в цене, да и попался он на попытке продать полотно директору галереи Уффици, в истории Перуджа остался настоящим итальянским патриотом. Под этим флагом он и получил за преступление, занимавшее мир два года, всего шесть месяцев тюрьмы.

Право Флоренции называться родиной «Джоконды» никто не оспаривает, но право именно этого города настаивать на перемещении портрета более чем спорно. Почему бы Неаполю не вспомнить о том, что Лиза Герардини, будущая жена торговца шелком дель Джокондо, которую написал Леонардо, была неаполитанкой? Или Франции не указать Флоренции на тот факт, что Леонардо во Флоренции не прижился и сам увез портрет «Моны Лизы» во Францию и тот никогда в Тоскану больше не возвращался (после смерти художника картину унаследовал его ученик Салаи, несколько лет «Джоконда» пребывала в Милане в его семье, а потом была выкуплена королем Франциском I)? Никто не упоминает об этих обстоятельствах просто потому, что они не имеют никакого значения: «Джоконда» принадлежит Франции, ее место в Лувре – это исторический и юридический факт.

Коды и кости да Винчи

Флоренция же факты не оспаривает, но бьет на чувства: один из активистов проекта, бывшая балерина, а сейчас советник по культуре флорентийского муниципалитета Карла Фраччи, предлагает «всем вместе поехать в Париж и упросить «Джоконду» вернуться». Балерине такой полет фантазии простителен: она лицо творческое, идущее на поводу у высоких чувств. Но вот главный инициатор визита шедевра на родину Сильвано Винчети – человек вроде бы серьезный, глава Национального итальянского комитета по охране культурного наследия, в который входят солидные антропологи, историки, искусствоведы и другие эксперты. Он-то что делает вид, что не понимает резонов хранителей Лувра, которые не дают «Джоконду» на вывоз никогда и никому вот уже скоро как сорок лет?

Ушлые французы на волне разгоревшегося вокруг «Джоконды» скандала быстро нашли свой ответ на этот вопрос: Винчети – знатный прожектер. Чего журналисты только ни накопали в списке достижений этого детектива в области истории искусства и бывшего телеведущего: следы мышьяка на костях философа и теолога Пико делла Мирандолы; компьютерная реконструкция лица Данте по его черепу; работа над некоторыми текстами Петрарки, доказывающая, что их автор – девушка; в прошлом году, как раз к 400-летию Караваджо, команда под его началом обнаружила останки Караваджо в городке Порто-Эрколе, которому эта новость принесла немалый туристический доход. Леонардо – особая любовь Сильвано Винчети. В его планах – изучить останки художника в замке Амбуаз и найти в одном из флорентийских монастырей кости Лизы Герардини, что не мешает ему настаивать на том, что на знаменитом портрете на самом деле не женщина, а молодой человек – тот самый Салаи.

О неких буквах L и V в правом глазу Джоконды Винчети уже сообщал, теперь он ищет на полотне другие тайные знаки и символы. Нынешний скандал особых открытий не сулит, но внимание к фигуре «детектива-искусствоведа номер один», как называют его в прессе, уже привлек. Абсурдности ситуации добавляет то, что громкий скандал уже есть, а в Лувре никакого официального запроса от Уффици, в которую как бы планировалось привезти «Джоконду», не получали.

Невыездные шедевры

Вообще-то с прагматической точки зрения этот скандал не стоит и выеденного яйца. То есть его не должно было быть. Скандалы с вывозом на временные выставки тех или иных шедевров возникают часто, но, если они не связаны с вопросами собственности (реституция, проблемное наследство, произведения, принадлежавшие жертвам Холокоста, и тому подобные истории), они всегда имеют один и тот же вектор. Общественность и специалисты обвиняют музеи: те дали на выставку то, что вывозить нельзя.

Например, в 2006 году на тот же Лувр обрушились упреки в том, что музей послал своему партнеру – The High Museum of Art в Атланте (США) «Портрет Бальдассаре Кастильоне» кисти Рафаэля, считавшийся до этого специалистами строго невыездным. Не меньшее возмущение вызвали у французов планы Лувра и некоторых других главных французских музеев открыть «Лувр в пустыне» – выставочный зал в Абу-Даби, куда бы на время отсылались шедевры старых мастеров из парижских собраний. Серьезные обвинения звучали и в адрес российских музеев. Больше всего критике подвергался Государственный Русский музей, который в 1990‐е годы катал наиболее привлекательные, но находящиеся в плохом состоянии работы русского авангарда по зарубежным экспозициям.

Подобные запреты на вывоз (а иногда и на передвижение вообще, даже внутри самого музея) есть практически в любом крупном хранилище произведений искусства. Иногда ограничения диктуются размерами. Так, французское музейное законодательство ограничивает вывоз картин, которые не проходят через переднюю дверь грузового самолета. Но чаще всего запрет на перемещение связан с состоянием вещи, ее сохранностью. В частности, категорически невыездными в музейном мире считаются «Ночной дозор» и «Блудный сын» Рембрандта, «Музыка» Матисса, тот же «Портрет Бальдассаре Кастильоне». До последнего времени российские собрания признавали невыездными почти все домонгольские иконы. Подобных предметов сотни по всему миру, и это не капризы хранителей и не строгости национальных законов по охране культурного достояния, а практика музейного дела: не рисковать, когда можно не рисковать.

При этом какой из шедевров мировой живописи никогда не путешествовал. Даже самые вроде бы «спокойные» объекты из‐за войн ли, пожаров, волей монархов или тиранов, но покидали свои стены. «Ночной дозор» во Вторую мировую прятали от немцев по разным тайникам Голландии, чуть не утопили. «Блудный сын» тогда же совершил опаснейший переезд в Свердловск. «Джоконда» меняла только резиденции французских королей, но со времен Наполеона, который попытался было ее «приватизировать» – повесил в своей спальне во дворце Тюильри, но вернул-таки в Лувр, – свое уже отпутешествовала. Двух лет после кражи 1911 года, военных скитаний по потайным местам Франции да двух политических визитов (в США – в 1963‐м и в Японию с заездом в СССР – в 1974‐м) ей вполне хватило. По ее душу являются вандалы всех мастей и убеждений, ее слепят вспышки туристов, ей душно и тесно. Если в нашем глобализованном мире и есть какая-то проблема с возможностью увидеть воочию «Джоконду» – это проблема приблизиться к ней в безумной луврской толпе. Но нет никакой проблемы озабоченному своей национальной гордостью флорентийцу сесть в машину, на поезд, на самолет и за несколько часов оказаться в Лувре. Это и есть музейная глобализация: когда можно – посылать выставки-эмиссары за моря и океаны, когда нельзя – делать так, чтобы любой желающий мог приехать и увидеть вожделенное на месте. И ничего страшного. Каждое обсуждение мировых экспозиций начинается с того, что один музей просит у других Леонардо-Рафаэля-Микеланджело-Тициана-Рембрандта и далее по списку. Потом их не дают. Сборы от этих выставок, может, и страдают, но шедевры остаются целы.

4 сентября 2004

Временно возвращенная ценность

«Мадонна Альба» Рафаэля из вашингтонской Национальной галереи, Государственный Эрмитаж

Рафаэль – художник безумных страстей. Только страстей не его собственных, а чужих – тех, кто любит его и кто ненавидит, кто ломает копья и перья, чтобы доказать величие или унылую холодность его вещей. И секрет здесь прост – каждому ли дано любить совершенство. Совершенство того рода, когда вообще без изъяна, без малейшего отклонения от идеала, женщину без единой родинки или чего-то иного, что отличало бы ее от всех других, корзину фруктов, словно нарисованных при помощи циркуля, гладко-синее небо или только что подстриженный газон, на котором ни единой травинке не оставили шанса быть хоть на сантиметр выше других. Совершенство картин Рафаэля для многих его нелюбителей именно такого рода. Однако нелюбовь не есть непризнание этого самого совершенства. А идеальность не всегда отсутствие идеи.

Идея главенствовала в искусстве Рафаэля Санти. Сам он формулировал это так: «…чтобы написать красавицу, мне надо видеть много красавиц… Но ввиду недостатка… в красивых женщинах, я пользуюсь некоторой идеей, которая приходит мне на мысль». Эта чистая идея, да к тому же идущая от человека, а не от бога, как это было раньше, впервые легла в основу изобразительного искусства, сделала творения чрезвычайно талантливого, но не особо оригинального мастера великими и питала искусство всех «классических» направлений на протяжении многих веков. Не поддавались ей лишь несколько раз: Рафаэля чтили, но мало ему подчинялись мастера маньеризма или барокко, его презирало рококо, им восхищались романтики, исподволь готовя антиклассицистическую революцию, которая закончится триумфом модернизма, в котором Рафаэль будет то сбрасываться, то подниматься на корабль современности, но который от Рафаэля возьмет прежде всего мысль о главенстве идеи над подражанием природе, а совершенством формы по-рафаэлевски будут увлекаться уж совсем особо утонченные маргиналы.

Все эти страсти вокруг Рафаэля и его места в истории искусства витали в воздухе вернисажа. Возвращение было нервным. Совершенство «Мадонны Альбы» (ил. 2), картины, написанной между 1509 и 1511 годами, в самый зрелый, римский период творчества Рафаэля, картины, уже современниками записанной в главные его произведения, настолько очевидно, что эрмитажному зрителю остается либо честно отдаться власти этого идеального произведения, либо отстраняться от нее путем обсуждения исторических перипетий.

Экс-эрмитажные картины, столь удачно для американцев проданные большевиками, уже не в первый раз приезжают в Петербург. Эрмитаж уже принимал «Благовещение» ван Эйка и «Венеру перед зеркалом» Тициана, но случай с Рафаэлем оказался тяжелее. Продажа «Благовещения» лишила Россию непосредственного знания о ван Эйке. Продажа «Мадонны Альбы» лишила русскую культуру ее части – ведь «рафаэлевский миф», как никакой другой миф из истории изобразительного искусства, вошел в русскую культуру XIX–XX веков. Пушкин, Жуковский, Баратынский, Гоголь, Достоевский, Мандельштам видели Рафаэля «Мадонны Альбы» – гения чистой красоты, сотканной из рецептов всех других великих мастеров, которым Рафаэль страстно подражал, и собственного представления о совершенстве мира. После 1931 года увидеть в России этого Рафаэля было нельзя. Может быть, в значительной степени мы лишились и возможности понять строки, написанные о нем русскими гениями. Поездки по чужим собраниям и визиты Рафаэля к нам могут частично ситуацию сгладить. Но шутка, сыгранная с русской культурой ретивыми обменщиками шедевров на танки, оказалась злее, чем они могли себе предположить.

1 июня 2012

Главная Мадонна

Выставка, посвященная 500-летию «Сикстинской Мадонны», Дрезденская галерея

Дрезденская галерея отмечает пятивековой юбилей своего главного шедевра уже второй сезон и с большим размахом. Осенью вокруг рафаэлевой Девы выстроились почетным эскортом Мадонны Дюрера, Грюневальда, Кранаха Старшего, Корреджо и Гарофало, дабы все это «небесное великолепие» заставило зрителя отдать дань главной Богоматери всех времен и народов – той самой «истинной Богоматери», по определению Достоевского, коей является «Сикстинская Мадонна». Сейчас галерея представляет выставку, все внимание на которой будет приковано к единственному шедевру, ради которого поколения романтиков со всей Европы готовы были гнать своих лошадей в далекую Саксонию.

Выставка многосоставная: во-первых, римский период Рафаэля, к которому относится «Сикстинская Мадонна», заказанная воинственным и расточительным папой Юлием II, оплатившим кроме того и начало строительства Донато Браманте собора Святого Петра, и микеланджеловские фрески в Сикстинской капелле, и рафаэлевские росписи в Ватиканском дворце, в том числе знаменитейшую «Афинскую школу». Здесь несколько рафаэлевских и нерафаэлевских мадонн и ангелов, которые создают юбилярше историческую «раму».

Во-вторых, история знаменательного приобретения алтарного образа из монастыря Святого Сикста в Пьяченце Августом III в 1752–1754 годах в документах и иллюстрациях. Поверить в это почти невозможно, но два с половиной века об этой ставшей позже одной из главных культовых картин европейской цивилизации никто слыхом не слыхивал. Понадобился исход XVIII века, почти сменившего уже классицизм на романтизм, и переезд на далекий север, чтобы «Сикстинская Мадонна» стала самой собой.

Третий, самый многообещающий пункт программы – история мифа «Сикстинской Мадонны» в разных видах искусства, при этом кураторы делают акцент не на больших именах, а скорее на массовой романтической истерии перед самим полотном и бидермайеровском использовании образа во всех мыслимых ипостасях: от обязательных зарисовок в блокнотах путешественника и на сотнях обложек журналов до карикатур, вышивок, ковриков и тарелочек. Наступивший ХX век увлечение это вроде бы пригасил, но, по мнению кураторов, новый виток мифотворчества вокруг «Сикстинской Мадонны» пришелся на драматическую историю ее вывоза в СССР в 1945‐м и возвращение в Дрезден через десять лет. Изложение этой истории попахивает пропагандой с обеих сторон, и тут действительно есть с чем поработать. Абсолютный катарсис ждет зрителей этой части выставки при созерцании полотна советского живописца Михаила Корнецкого 1984–1985 годов создания «Спасение „Сикстинской Мадонны“» из рижского музея. Солдат раненый и солдат здоровый обрамляют сидящую перед картиной с огромной лупой в руке женщину в надетом на военную форму белом халате – ненавязчивая такая отсылка к рафаэлевскому композиционному треугольнику, делающая патетический сюжет гомерически смешным.

Отдельного разговора удостоились два ангела в нижней части именитого шедевра. Их выудили из общей композиции почти сразу, как ее саму поголовно полюбили – на рубеже XVIII–XIX веков. И тут же пустили в оборот – сладкие малютки гуляли и гуляют до сих пор с картины в картину, с открытки на открытку, с блюдечка на ложечку и достойны звания легенды китча едва ли не больше, чем сама «Сикстинская Мадонна».

Роскошная, прямо скажем, история сочинена немецкими кураторами к юбилею дрезденской Девы. Однако что немцу хорошо, то русскому – тоска. Ну что нам их бидермайер с его писками и визгами перед Рафаэлем, когда у нас самих был создан такой культ «Сикстинской Мадонны», что от рефлексий по ее поводу не отвязаться до сих пор. В России, как водится, и Рафаэль – больше чем Рафаэль. По нему, как по лакмусовой бумажке, проходят границы стилей и моды на идеи, личных страстей и общественных воззрений. Европа «Сикстинскую Мадонну» ценила, Россия ее обожала. Геополитическая составляющая тут, конечно, чрезвычайно важна: Дрезден – почти обязательная остановка на пути из столиц Российской империи в Европу. Наш grand tour чуть ли не начинался именно в Дрездене и именно с осмотра Дрезденской галереи. Нет ни одного из оставивших путевые записки сколько-нибудь художественно ориентированного русского путешественника конца XVIII – XIX века, не описавшего посещение этого собрания. И какие бы иные картины ни обращали на себя внимание авторов этих травелогов, «Сикстинская Мадонна» в них есть всегда. По именам вознесенных на тот или иной индивидуальный олимп художников можно судить о вкусах эпохи. По оценкам, данным рафаэлевской Мадонне, стоит говорить об идеалах.

Одним из первых был Карамзин. За ним много и пылко писали о галерее и Мадонне в ней Жуковский и Кюхельбекер. Писал посреди наполеоновского похода Федор Глинка. Писали Брюллов, Александр Иванов, Герцен, Огарев, Белинский, Фет, Толстой, Гончаров, Поленов, Крамской, Стасов, Репин, Суриков, Достоевский, наконец. Писал, как вы, без сомнения, помните, и Пушкин – саму картину не видал, знал по гравюрам, но упоминал не раз и уж точно имел о ней свое определенное мнение.

Весь этот своеобразный «рафаэлевский текст русской литературы» легко укладывается в стилевую формулу века – от романтизма к натурализму и критическому реализму. «Сикстинская Мадонна» как идеальное воплощение прекрасного в искусстве у ранних романтиков («небесная мимоидущая дева» у Жуковского, «божественное творение» у Кюхельбекера). Как источник вчувствования, операции по наделению героев Рафаэля и его самого субъективными переживаниями в послепушкинскую эпоху («это не Мадонна, это вера Рафаэля» у Бестужева-Марлинского; «Рафаэль носил в душе во всю свою жизнь идеал Мадонны и Христа… Как он понял этого ребенка… как будто ребенок уже хочет говорить народу о тайнах неба» у Огарева). Как шедевр своего времени – впервые у Белинского: «Мадонна Рафаэля – фигура строго классическая и нисколько не романтическая», «Она глядит на нас с холодною благосклонностью, в одно и то же время опасаясь и замараться от наших взоров и огорчить нас, плебеев, отворотившись от нас». Как та красота, которая нас всех спасет, у Достоевского. Итогом векового поклонения «чистейшей прелести чистейшему образцу» станет приговор Толстого: «Мадонна Сикстинская… не вызывает никакого чувства, а только мучительное беспокойство о том, то ли я испытываю чувство, которое требуется».

Весь ХX век под словами Толстого готовы будут подписаться миллионы поклонников другого, жаркого и страстного искусства. Слишком долго считалось, что любовь к Рафаэлю – признак неразвитого вкуса. Настолько долго, что эта любовь в конце концов стала свидетельством принадлежности самой что ни на есть утонченной культуре. На самом же деле подвинуть Рафаэля с его пьедестала не могли даже напрочь отказавшие титану Возрождения в искре божьей Стасов и компания. Выведя на первые роли романтический миф о Рембрандте и противопоставив высокие буйные страсти Микеланджело безжизненной конфетной холодности рафаэлевских дев, критики-«реалисты» не добились ничего. Краткий показ «Сикстинской Мадонны» перед возвращением из Москвы в Германию сокровищ Дрезденской галереи реноме ее автора только упрочил. Тут, как, по легенде, справедливо заметила Фаина Раневская на недоуменное хмыкание «интеллектуалов» перед «Сикстинской Мадонной», «эта дама столько столетий стольким нравилась, что теперь она сама имеет право выбирать, кому нравиться».

У русского рафаэлевского мифа есть важный нюанс: логоцентричность русской культуры столь высока, что только тот живописец, который вошел в плоть и кровь русской литературы, может занять исключительное место в нашем отечественном пантеоне. Поэтому суховатые перечисления достоинств картины у Карамзина, чистые слезы Жуковского, религиозно-классовые сомнения Белинского, восторги Фета, нервические рыдания Достоевского, защита Мадонны Гончаровым – все-все это сработало на недосягаемую высоту, на которую был вознесен Рафаэль в одной отдельно взятой стране. Главный поэт – Пушкин. Главный композитор – Моцарт. Главный живописец – Рафаэль.

7 октября 1994

Луврский «Шулер» не обманул петербургскую публику

«Шулер» Жоржа де Ла Тура из собрания Лувра, Государственный Эрмитаж

Нам может казаться, что всеобщая история искусств вряд ли способна претерпеть какие-либо значительные изменения. Несколько эффектных атрибуций в год не делают переворота в науке, поскольку не меняют основу основ – набор имен и фактов. Однако, при всей своей кажущейся стабильности, история искусств привыкла к неожиданностям. Блестящий пример тому – творчество лотарингского художника XVII века Жоржа де Ла Тура, роль которого по-настоящему оценили только в начале ХX века.

Трудно определить автора того или иного анонимного произведения. Не легче найти новые работы известного мастера. Но для того, чтобы соединить встречающееся в хрониках имя и рассеянные по музеям картины, иногда требуются столетия. На протяжении двух веков Жорж де Ла Тур, хоть и упоминался в некоторых словарях французских живописцев и граверов, не числил за собой ни одной работы, известной под его именем. Ситуация резко переменилась в середине прошлого столетия, когда приход «реализма» во многом перевернул тогдашние представления о старом искусстве.

«Реализм», коим так славен французский XIX век, искал свои корни в XVII веке. Чрезвычайно популярными стали караваджисты, малые голландцы, а произведениями Калло или братьев Ленен гордились лучшие собрания Франции. Именно в это время французским художественным критиком Теофилем Торе был «открыт» Вермеер Делфтский. Тогда же впервые появились восторженные описания картин, знакомых нам как произведения Ла Тура. Но до открытия подлинного имени их автора было еще далеко. Лишь в 1915 году немецкий исследователь Герман Фосс сделал попытку соотнести три анонимные картины из Нанта и Ренна с архивными документами, связанными с именем Ла Тура. За последующее десятилетие поиски его картин стали напоминать увлекательную погоню. Встретить подлинник лотарингца считалось исключительной удачей. К первой монографической выставке Ла Тура в Париже в 1934 году их было найдено уже двенадцать. В это число входил и подписной «Шулер», обнаруженный парижским коллекционером Пьером Ландри в 1926 году под старым шкафом в лавке антиквара. Экспозиция 1934 года ни у кого уже не оставляла сомнений, что в историю французского искусства будет вписано еще одно блистательное имя.

Существует множество ученых трудов о реалистичности Ла Тура, о своеобразии его религиозных композиций, об экстравагантном мистицизме его полотен. Еще больше было сказано о яркой индивидуальности, о бесспорном живописном мастерстве лотарингского мастера. Но если XIX век увидел в нем «живописца реальности», который «превращал в ангелов простых лотарингских служанок», то ХХ научился ценить в нем великолепное сочетание архаики и новаторства.

21 ноября 2011

Шпана с кисточкой

Выставка Караваджо, ГМИИ

Выставка Караваджо (1571–1610) в ГМИИ – это, по большому счету, культурный шок. Мало того что Караваджо на ней много (одиннадцать полотен первого ряда), так еще и впервые мы получаем возможность говорить о работах одного из самых революционных мастеров барокко в частности и западной живописи в целом на живых примерах. Говорить и видеть первого «современного» художника, создавшего новое искусство и за какие-то десять лет заставившего всю Европу перейти на его язык. Смотреть обязательно – актуальность гарантируется. Благо и сам Микеланджело Меризи, известный всему миру как Караваджо, был крайне колоритной персоной: художник страстный, неровный, буйного нрава и сомнительного поведения, гений и убийца, вундеркинд и наглец.

В России Караваджо – это прежде всего эрмитажный «Лютнист», картина светлая, ясная, хоть и озадачившая отечественных знатоков неявной половой принадлежностью главного героя, отчего в музейных изданиях это то девушка, то юноша. Но теперь московская выставка показывает «полного» Караваджо: от «Мальчика с корзиной фруктов» из галереи Боргезе, в котором человек уподобляется фруктам, а все вместе они составляют чуть ли не открытый Караваджо жанр портрета неживой натуры, до одной из самых важных его картин – «Положения во гроб» из Музеев Ватикана. Огромная, темная, с торжествующим столпом света, страстная и холодная одновременно, она стала притчей во языцех сразу после создания. Религиозная истовость не давала проклясть ее, как проклинали караваджевских гадалок и мальчишек, но недаром картину обвиняли в том, что это не библейская сцена, а просто-таки похороны предводителя цыганского племени. Вокруг собраны вещи не менее знаменитые, в большинстве своем зрелого римского периода, – «Христос в Эммаусе» из миланской Пинакотеки Брера, два «Иоанна Крестителя» (из Капитолийских музеев и из галереи Корсини), «Обращение Савла» из церкви Санта-Мария-дель-Пополо, «Молитва святого Франциска» из палаццо Барберини. «Гениальное чудовище» европейского барокко предстанет во всей красе.

Мы довольно много о нем знаем, но почти каждый факт его небедной событиями биографии превращен в сверхзначительный или романтизирован. Ранняя одаренность читается как признак почти физиологической гениальности. Буйный нрав – ментальные нарушения. Гомоэротизм его произведений возвел их автора в ранг гей-иконы. Якшался с кем попало, выискивал своих моделей то в борделях, то в сточных канавах – ему сразу приписали плебейское происхождение. Ну а уж история с убийством соперника по игре в мяч и вовсе породила массу сплетен, апокрифов и рассуждений на вечную романтическую тему «Гений и злодейство».

Микеланджело Меризи был гением, но не злодеем – так, обычная шпана. Родившийся в 1571 году в Милане в очень приличной семье строителя и дочери землевладельца из городка Караваджо, патронируемый вдовой маркиза Сфорцы, он был чрезвычайно способным, но совершенно неуправляемым. Лелеемая матерью мечта о духовной карьере для сына довольно быстро была похоронена, и в двенадцать лет будущего Караваджо отдают в мастерскую к ученику Тициана и местной знаменитости Симоне Петерцано. Там он получает уроки экспрессивной и немного брутальной ломбардской школы, из которой, впрочем, потом пойдет его знаменитая темнота, совершает с учителем очень важное для своего будущего искусства путешествие в Венецию, шляется где ни попадя, проигрывает все присылаемое матерью в азартные игры, ввязывается в ссоры и драки и впервые попадает в официальные бумаги в связи с убийством. Кем он там был, соучастником или свидетелем, не очень ясно, но Милан он спешно покидает.

Где-то около 1591 года он появляется в Риме. Уже сиротой, без гроша, без брошенных в Милане картин, но еще при влиятельных покровителях. Он живет то в одном доме, то в другом, то делает копии, то работает на своеобразном художественном конвейере, на потребу туристам кропая по три «головы» в день, то – и это уже шаг вперед – оплачивает кров и еду своими картинами. Всего в Риме Караваджо проведет чуть больше десяти лет. Он очень быстро стал знаменитым. Знаменитым скандально (его вещами восхищались столь же рьяно, сколько и бранили), но заказы он получал все более и более престижные и, в общем, успел поработать для всех, для кого тогда работать стоило, – для самых крупных коллекционеров, для самых влиятельных католических орденов и братств, для нескольких кардиналов, и даже пытался писать портрет папы.

Сначала это была слава его ранних вещей – тех плотно сбитых молодых людей в цветах и фруктах, с которыми для широкой публики имя Караваджо ассоциируется прежде всего. Потом пришли большие заказы на религиозные сюжеты, и они в исполнении ломбардского вундеркинда были не менее провокативны, чем его же юные оборванцы и завсегдатаи кабаков с черными ногтями, цыганки в лохмотьях, пожухлые листья в венках или червивые фрукты на столах. Главное обвинение картинам Караваджо – он принес в искусство высоких сюжетов зеркальное отражение низкой жизни. И тут сравнение с антихристом от живописи, брошенное в адрес Караваджо испанским живописцем и теоретиком Винченцо Кардуччи в 1633 году, не казалось слишком сильным. Его Богоматерь подтыкала юбку словно прачка, святая Анна была безобразной старухой, яства Христу подавал приятель художника, кабатчик, на первом плане его картин святые демонстрировали босые грязные ноги, апостолы сияли лысинами и тянули сморщенные руки, а изумительное «Успение Богоматери» и вовсе тыкалось в глаза зрителю сизыми, со следами трупного окоченения, отекшими ногами Богородицы. Можно было возмущаться таким натурализмом, отказывать художнику в приеме в Академию святого Луки, называть гениальным чудовищем, но устоять перед мастерством Караваджо и его феерическими световыми экзерсисами удавалось редко. «Караваджизм» расползся по Риму и, через постоянных визитеров папской столицы, по всей Европе как зараза. Рубенс и Ластман видели Караваджо в Риме, до Веласкеса и Рембрандта слухи о нем могли дойти окольными путями, но уже в середине XVII века «караваджизм» стал одним из самых распространенных акцентов в европейской живописи.

Караваджо знал себе цену, но со славой больше играл, чем носился как с писаной торбой. Он любил отметить у других, будь то друзья или враги, признаки подражания тем или иным своим находкам. Ходили даже слухи, что в обмен на донос на насмешников из круга художника доносчик не просил у Караваджо денег или привилегий, а хотел научиться писать «затененную фигуру в стиле Караваджо». Оплата низких услуг тренировкой в создании эффектного художественного приема – отличная иллюстрация нравов.

Сам же художник со времени миланских гулянок не остепенился ни на йоту: «Недостаток его состоит в том, что он не уделяет постоянного внимания работе в мастерской: проработав две недели, он предается месячному безделью. Со шпагой на боку и пажом за спиной он переходит из одного игорного дома в другой, вечно готовый вступить в ссору и схватиться врукопашную, так что ходить с ним весьма небезопасно», – писал о нем очевидец в 1601 году. В 1603‐м его с друзьями тащат в суд бывшие приятели за оскорбительные стишки, затем визиты к судье учащаются, а после того, как в мае 1606‐го он убивает в драке молодого римлянина и оказывается приговоренным к смертной казни, художник вынужден бежать. Следующие четыре года – Мальта, Неаполь, заказы, тюрьма, побег и смерть в 38 лет от малярии за несколько дней до прибытия письма о папском помиловании.

За всей этой романтической (и романтизированной донельзя) биографией стоят картины. Картины, перевернувшие историю итальянского искусства с ног на голову и оставившие след во всей европейской живописи. Там, где до Караваджо было возвышенное, он увидел низкое. Туда, где воспевали чистоту, он принес уличную грязь. Красоту заменил безобразием. Идею – правдой жизни. Свет – темнотой. Ренессанс – барокко. По силе впечатления, производимого его полотнами на современников, его можно сравнить с самыми радикальными именами модернизма: он так пугал своего зрителя – куда там экспрессионистам всех мастей, диктовал моду на формальные приемы как самый заправский постимпрессионист, был любопытен и преклонялся перед натурой не меньше Курбе, бравировал виртуозностью не хуже Пикассо, а по влиятельности художественного языка, растиражированного по всей Европе в считанные годы «караваджизма», с ним может сравниться только сам Уорхол.

7 апреля 1994

Мода на маньеризм дошла и до Петербурга

«Лот с дочерьми» Иоахима Эйтевала, Государственный Эрмитаж

Выставка одной картины – явление редкое, всегда примечательное, но в то же время чрезвычайно ответственное. Только исключительное произведение может претендовать на столь высокую честь. На этот раз Эрмитаж представляет не знаменитый шедевр, включенный во все реестры истории искусства, а, напротив, неизвестное доселе даже специалистам полотно, способное украсить экспозицию любого крупного музея. Оно было найдено в старинном особняке, где располагался петербургский театр Музкомедии, и только счастливая случайность спасла его от дальнейшего забвения. Попав на экспертизу в Эрмитаж, картина была атрибутирована как оригинальная работа Иоахима Эйтевала (1566–1638), авторское повторение которой находится в Окружном музее Лос-Анджелеса.

Однако, скорее всего, картина не удостоилась бы такой выставки, если бы находка эта не была столь своевременной. С появлением этого полотна в собрании музея увлечение маньеризмом, которое для европейских интеллектуалов конца ХX века – обязательный знак «посвященности», близко коснулось и Эрмитажа, доселе неподвластного веяниям моды. Послав в декабре прошлого года свою новинку на выставку «Рассвет Золотого века» в амстердамский Рейксмюсеум, Эрмитаж стал участником крупнейшей экспозиции голландского искусства конца XVI – начала XVII века. А сделав «Лота с дочерьми» (ил. 3) центральным событием целой выставки, музей предлагает и петербургскому зрителю приобщиться к европейскому увлечению. Особый колорит экспозиции придает точность, с которой хранитель Ирина Соколова подобрала сопровождающие основное полотно экспонаты. Зритель может увидеть три другие работы Эйтевала из фондов Эрмитажа, на фоне которых последнее приобретение выигрывает, познакомиться с репродукциями других композиций на ту же тему и даже сопоставить настоящие предметы быта XVII века с блестящими натюрмортами Эйтевала. Дидактичность, обязательная для такого типа экспозиций, только усиливает нравоучительную интонацию, столь любимую голландцами. Ведь история грехопадения Лота у Эйтевала остается вечным напоминанием об одной из главных христианских добродетелей – умеренности.

10 января 2004

Принц маньеризма

Выставка «Пармиджанино в веках и искусствах. К 500-летию со дня рождения», Государственный Эрмитаж

То, что в России плохо знают Франческо Пармиджанино (1503–1540), не наша вина, но беда, чистой воды наследие вкусов советского искусствоведения. Это было «не наше» искусство – слишком красивое, слишком эстетствующее, слишком экзальтированное, абсолютно нереалистичное, откровенно гедонистическое и очень уж телесное. То, что не менее ста лет маньеризмом была поражена вся Европа, что без маньеризма не понять перехода от Ренессанса к барокко, советскую науку не останавливало. Она легко перешагнула через это «досадное» столетие, и термин «маньеризм», хоть и отмеченный Большой советской энциклопедией, не вошел в большинство популярных учебников по истории искусства. Пока мы смотрели на маньеризм широко закрытыми глазами, Запад пережил несколько приступов страстной моды и, успокоившись, стал изучать и выставлять маньеристов столь же пристально, как и всяких Рембрандтов-Веласкесов. Мы же вынуждены догонять. Эрмитаж в этом смысле – хороший помощник. У него достаточно работ Голциуса, ван Мандера, Приматиччо или Понтормо, чтобы составить общее представление о маньеризме. Может он ответствовать и за персоналии. 500-летие Пармиджанино, принца маньеризма, как его любят называть европейские исследователи, – сильный ход в этой игре.

Самая известная картина Франческо Пармиджанино (выходца из Пармы, настоящее имя которого было Girolamo Francesco Maria Mazzola) – «Мадонна с длинной шеей». Самый известный автопортрет – в вогнутом зеркале. Изощреннейшие ракурсы, изысканно удлиненные фигуры, ирреальный мир, нематериальное существование – таким 18-летний пармский последователь Корреджо вошел в Рим и таким он его завоевал. «Новым Рафаэлем» двора папы Климента VII он пробыл недолго. Через четыре года, в 1527‐м, после разграбления Рима, Пармиджанино покидает город. Некоторое время обитает в Болонье, где много работает в новой тогда технике офорта, переезжает в Парму, искусством практически не занимается, живет уединенно, увлекается алхимией, является постоянным объектом многочисленных слухов и россказней. За неисполнение заказа на роспись церкви братства делла Стуката садится в тюрьму, бежит оттуда и вместе с друзьями скрывается в местечке под Пармой. Где и умирает от лихорадки в возрасте тридцати семи лет, завещав похоронить себя обнаженным, с кипарисовым крестом в руках. Уже через три года после смерти Пармиджанино большинство его картин были гравированы, дабы удовлетворить бешеную моду на его произведения по всей Европе.

Трагическая биография, юный гений, пронзительный надрыв его работ, прижизненная слава нового Рафаэля и вечная слава неиссякаемого источника для цитирования и рефлексии потомков – вот история, которую рассказывает эрмитажная выставка. Экспозиция почти исключительно графическая. Несколько собственноручных рисунков (в том числе три из собрания ГМИИ имени Пушкина), полтора десятка собственноручных офортов и массу гравюр его последователей и поклонников лишь оттеняют образы художника, в разные времена возникающие на фарфоре, в эмали или на резных камнях. Таким образом, сюжетом выставки оказывается не техника офорта или история репродуцирования живописных произведений граверами, но история восприятия работ великого мастера, открывшего собой в 1520‐х годах итальянский маньеризм и повлиявшего на сотни разных художников всего мира. Куратор выставки Аркадий Ипполитов изящно доводит свой рассказ до аллюзий на Пармиджанино и мифы о нем в текстах Уайльда, Золя, Бальзака, Гоголя, Гаршина или Набокова. Красивая теория. Ведь жизнь художника, заключенная между автопортретами 17-летнего красавца в вогнутом зеркале и бородатого 37-летнего старца, остается одним из самых соблазнительных мифов европейской культуры.

6 сентября 2016

Мир в интерьере

«Географ» Яна Вермеера из Штеделевского художественного института во Франкфурте-на-Майне, Государственный Эрмитаж

На сегодняшний день подлинных картин Вермеера в мире насчитывается тридцать пять. Время от времени делаются попытки прибавить к ним хотя бы одну, но они быстро проваливаются. Самая убедительная попытка была сделана великим поддельщиком Хансом ван Меегереном в начале 1940‐х, но и она закончилась полным фиаско да еще с тюремным финалом. Работы ван Меегерена, правда, на современный взгляд вообще рядом с Вермеером не стояли, но желание обрести своего Вермеера у его покупателей было велико, а точных знаний о предмете (как и качественных цветных репродукций) гораздо меньше, поэтому их ошибки вполне понятны. На этом эпизоде чуть более чем полувековая вермеерова лихорадка закончилась – пришлось смириться с тем, что все вещи известны и они наперечет. И, что гораздо сложнее, пришлось смириться еще и с тем, что в конце XIX века, когда с легкой руки переоткрывшего Вермеера миру Торе-Бюргеру он вошел в дикую моду, у американцев было куда больше денег, чем у европейцев, и львиная доля сокровищ уплыла за океан. России тоже есть что тут оплакать – несколько Вермееров проходили через руки русских коллекционеров, но либо были проданы ради пиковых цен, либо вовсе показались неубедительными (так, например, мы потеряли «Аллегорию веры», попавшую в собрание Дмитрия Ивановича Щукина и считавшуюся в Москве работой малого голландца Эглона ван дер Нера). Сомневаясь в правильности атрибуции, владелец картины отправил ее за рубеж, сейчас она в Метрополитен-музее.

Приехавший к нам «Географ» – вещь датированная (1669), подписная (даже дважды), очень знаменитая и одна из самых загадочных в вермееровском корпусе. Она сделана как бы по тем же лекалам, что и женские «портреты» художника, – окно слева, сильный источник дневного света, прямые углы мебели и рам, одинокая фигура у окна, светоносные поверхности бумаг и светопоглощающие поверхности тканей и ковров. Тишина, покой, умиротворение, одухотворение повседневности, метафизика банальности. В то же время «Географ» как бы вообще не очень понятно о чем написан. Тут даже фигура главного героя вызывает кучу вопросов: название «географ» не авторское, оно окончательно прилипло к картине не так и давно, в каталогах XVIII века она проходила под названиями «Математик», «Философ», «Архитектор», «Геометр».

Портрет молодого человека в домашнем платье, на минуту отвлекшегося от своей работы явно технического (измерительного?) свойства. Об этом циркуль в его руке, фолиант перед ним, свернутые чертежи (карты?) под окном. Об этом же глобус на шкафу за его спиной и часть карты на стене. Последние никоим образом не соотносятся напрямую с географическими занятиями – наличие земного (а чаще всего и второго – зодиакального) глобуса в композиции у голландцев XVII века могло напрямую отсылать к жанру vanitas, а могло быть частью интерьера состоятельного горожанина, социальным означающим. Тут важно также, что весь XVIII век эта картина шла в паре с другой, названной «Астроном» (1668, Лувр), на которой похожий (а может быть, и тот же самый) молодой человек в домашнем платье сидит у того же окна, на фоне того же шкафа, а перед ним зодиакальный глобус (как бы недостающий предмет первой композиции).

Ускользающее понимание сюжета тем не менее совершенно не мешает созерцанию этого шедевра. Это тот случай, когда понимание могло бы добавить, но никак не в корне изменить впечатление от картины. Да и был ли особый сюжет? Или это парный портрет? Век модернизма любил в Вермеере не конкретику, а именно что то самое впечатление (impression), которое удавалось ему чуть ли не лучше всех импрессионистов вместе взятых. Это когда глаз не оторвать, когда в картину входишь с головой, когда улочки, комнаты и «Вид Делфта» всю жизнь будут казаться тебе символом земного рая, свет, льющийся из вермееровского окна, – идеальным, а каждая пылинка в его луче – отражением вселенной.

27 сентября 2001

Абсолютный шедевр в Эрмитаже

«Дама в голубом, читающая письмо» Яна Вермеера из собрания Рейксмюсеума, Государственный Эрмитаж

Чужие шедевры продолжают прибывать в Эрмитаж. На этот раз привезли картину, которая в современной культурной мифологии является настолько безусловным шедевром, что почти все предыдущие выставки серии «Шедевры музеев мира в Эрмитаже» меркнут рядом с ее славой. Точнее было бы сказать, что не только «Дама в голубом» (ил. 4), но и вообще каждая из тридцати пяти сохранившихся картин Яна Вермеера Делфтского (в новейшей русскоязычной литературе встречается также написание Вермер) считается абсолютным шедевром. А их автор – одной из главных загадок истории западноевропейского искусства.

Поводов к этому предостаточно. Во-первых, до середины XIX века о Вермеере мало кто слышал и уж точно никто не считал его гениальным художником. Во-вторых, его работы ни на какие другие не похожи. В-третьих, о нем толком почти ничего не известно. Сухие биографические факты: родился в Делфте в 1632 году, крещен в протестантской вере, сын зажиточного торговца шелком, унаследовал семейное дело, самостоятельно занимался живописью, в 1653 году стал членом Гильдии художников Святого Луки, в том же году женился на Катарине Болнес, имел одиннадцать детей, умер 43-летним в 1675 году. У кого учился, уезжал ли из Делфта дальше Гааги и Амстердама, был ли за границей, с работами каких мастеров был знаком и какими восхищался – никаких точных данных об этом нет. Зато известно другое. Когда Вермеера открыли и превознесли французские эстеты второй половины XIX века, он моментально стал самым востребованным художником. За его полотнами гонялись коллекционеры, перекупая их друг у друга за все большие деньги, пока не стало ясно, что больше его картин на рынке нет. Тогда в ход пошли притянутые за уши атрибуции и подделки. Самые известные в истории фальсификации живописи – подделки ван Меегерена – были подделками под Вермеера. Сегодня цены на картины Вермеера достигают десятков миллионов долларов, билеты на его выставки раскупают задолго до вернисажа, и каждый, даже самый богатый музей, в котором есть хоть один Вермеер, числит его среди главных своих шедевров. В России Вермеера нет вообще, да и на привозных выставках в Москве и Петербурге появлялось не больше пяти картин.

Все картины Вермеера непохожи друг на друга, но каждая вполне может поставить перед ее зрителем главный вопрос, связанный с Вермеером, – почему это гениально? «Дама в голубом, читающая письмо» написана в 1663–1664 годах, относится к распространенному в голландской живописи XVII века жанру любовного письма и тем схожа с другими знаменитыми картинами на ту же тему – от Ливенса до Терборха. Вот только пишет Вермеер это не как все. Странный холодный свет, женская фигура строго-строго в профиль, немыслимо прямые углы, из которых сконструирована картина, пронзительно голубой цвет и никакого намека на действие, на чувства. Свет, цвет, покой. Эта формула про искусство Вермеера в целом. Этого вроде бы мало для нормального малого голландца, но абсолютно достаточно для великого. За этот неземной покой искусства для искусства его любили (культ Вермеера идет от Пруста, Ренуара, Клоделя), от него вел свою геометрическую гармонию Мондриан, в нем видели мистицизм не склонного к мистике века (Дали), но за него же ругали, обвиняя в отсутствии идеи и чувства стиля (Хейзинга). Вот только никто так и не смог объяснить, откуда это у странного маленького художника из бюргерского Делфта. Сейчас пытаются доказать, что он бывал в Италии и хорошо знал работы Караваджо и караваджистов, что он видел вещи Рембрандта. Но, похоже, и это мало что прояснит в художнике, так и обреченном остаться делфтским сфинксом.

12 марта 2019

На высоте снижения

Выставка Якоба Йорданса, Государственный Эрмитаж

Это первая в России масштабная экспозиция одного из наиболее значительных фламандских живописцев XVII века. В четверке главных фламандцев золотого века – Рубенс, ван Дейк, Снейдерс и Йорданс, почетное место последнего подробно описано в учебниках, но в художественной иерархии отечественного зрителя явно не отражено.

Работ Якоба Йорданса (1593–1678) в России не так уж и много, но собранные вместе они вполне тянут на внятное высказывание о художнике и его непохожести на других. Тем более что самые важные и яркие вещи ведут свою русскую историю от закупок Екатерины Великой, а ее художественные агенты знали толк в том, что и где купить. Сейчас екатерининские приобретения, происходящие из собраний Уолпола, Гоцковского, Брюля, барона Кроза, а также несколько картин от Шуваловых, Нарышкиных, Шереметевых, Кушелева-Безбородко в основном разделены между Эрмитажем и ГМИИ, еще пара-другая оказались в Екатеринбурге, Нижнем Новгороде и Перми. Одно полотно на выставку предоставила РПЦ, владеющая йордановским «Оплакиванием Христа», подаренным Екатериной II Александро-Невской лавре в 1794 году. Весомый раздел рисунков на экспозиции не столько призван дополнять историю живописной эволюции художника, сколько готов рассказывать об очень своеобразном фламандском рисовальщике, чья графика совсем не всегда является эскизом к будущей живописной композиции, как это было принято, в частности, у Рубенса, но существует в совершенно самостоятельном поле.

В истории фламандского искусства есть только одно солнце. И это, естественно, Рубенс. Даже когда солнце закатилось, в его тени оказались все, кто брался за кисть в Антверпене и на много миль вокруг него. Повезло ван Дейку – он и писал все больше не на родине, а со своими портретами худосочных и бледных английских аристократов вообще ушел в сторону от короля жизнелюбцев Рубенса. Весомость мастера сочнейших в мире натюрмортов Снейдерса сомнению никогда не подвергалась, но границы жанра стали отличной защитой от солнечного ожога лучами гениального собрата. Йорданс же оставался и остается до сих пор в рубенсовской тени, хотя эти два художника говорят совсем о разном.

Там, где у Рубенса страсти и бешеное движение, у Йорданса – плоть, свет, фактуры повседневной жизни. Там, где Рубенс улетает в небеса, Йорданс прижимается к земле. Рубенс играет в рискованные игры с королями, Йорданс же предпочитает народные поговорки и пословицы. Рубенс и Йорданс начинали в мастерской одного и того же мастера, Адама ван Норта, но настоящее образование первый получил в Италии, у Леонардо, великих венецианцев, у античных скульпторов. Йорданс же, рано женившись на дочери учителя, вообще от Антверпена почти не удалялся. Блистательное гуманитарное образование старшего из этой пары против скромного ученичества у младшего. Кардиналы, монархи и придворные среди главных заказчиков Рубенса против куда более скромных покупателей у Йорданса. Потом, после смерти Рубенса в 1640 году, Йорданс по этой части вполне нагонит собрата – он почти официально будет числиться главным из живущих фламандских живописцев. И даже переход из католичества в протестантизм (более того – кальвинизм) не помешает сильным католического мира заказывать у него декор для своих дворцов. А тут и победившие амстердамские бюргеры подтянулись, так что заказы в мастерскую Йорданса, насчитывающую к этому времени уже пятнадцать учеников, сыпались бодро.

И было бы это сравнение вполне убедительным и многое бы объясняло в расположении этих двух фигур на художественной сцене Антверпена, если бы их вообще стоило сравнивать. В постоянном поиске «главного» гения в истории искусства виноваты, как водится, французы. Это они, сочинившие первую внятную историю европейского искусства, беллетризировали ее по максимуму. Гении XVII века – это Рембрандт, Рубенс и Караваджо. Иного не дано. Романтизированные биографии, толстые каталоги, многозначные славословия – и миф о трех китах готов.

Йордансу его, конечно, не разрушить. Но он вообще не по этой части. Он повторял за Рубенсом ровно до той поры, пока не стал самостоятельным, через разного сорта караваджистов он получил уроки тотальных света и тьмы, воспринял сниженный пафос евангельских сцен и из этой смеси сотворил свой мир. Святые у Йорданса ходят по бренной земле, у них могут быть стерты ноги и натружены руки, а путти спускаются к почтенному фламандскому столу, как еще парочка детей и без того многодетного семейства; зато жанровые сцены с крестьянами и купцами полны величия и статуарности. И если искать тут важнейшую для художника традицию, то искать ее стоит в том, с чего Йорданс начал, – в искусстве настенных декораций. Никто так не умел превратить свою живопись в затягивающий зрителя в себя «кадр» – панорамный, без глубокого фона, чуть ли не с выпадающими на тебя почти трехмерными героями. Очень барочная и очень современная манера. Не говоря уже о том, что иногда, как в случае с московским «Бегством в Египет», например, это еще и гениальная живопись.

10 июля 2006

С днем ван Рейна

Рембрандту ван Рейну исполнится 400 лет

Что нам показывают про Рембрандта

Про Рембрандта в этом году забыть не дадут. Только в официальном расписании юбилейного года – восемьдесят четыре солидные академические выставки по всему миру – от Японии до Канады и бесчисленное количество сопутствующих мероприятий, от фильмов до мюзиклов. Родина героя здесь, конечно, впереди планеты всей – бесконечные автопортреты начинают преследовать вас в любой точке пересечения государственной границы Королевства Нидерландов. Выставка в аэропорту Схипхол, проспекты во всех туристических конторах, растяжки над каждой хоть как-то приспособленной для этого улицей, билборды на автотрассах, щиты на реконструируемых домах и прочих заборах, специальные отделы во всех книжных магазинах: Рембрандт, Рембрандт, Рембрандт.

Амстердам, в обычную туристическую программу которого Рембрандт, Ван Гог и Анна Франк входят наравне с кварталом красных фонарей и марихуаной в кофе-шопах, в этом году превзошел сам себя. «Рембрандт – в поисках гения», «Сущность Рембрандта», «Рембрандт и Караваджо», «Рембрандт и Ван Гог», «Рембрандт и евреи», «Рембрандт и Библия», «Рембрандт и пропаганда», ученики Рембрандта, копии Рембрандта, гравюры Рембрандта, рисунки Рембрандта, рисунки про Рембрандта… И ладно бы какая-то выставка была наиглавнейшая, а остальные попроще, для знатоков. Так нет, музеи как заведенные соревнуются в том, кто больше шедевров у себя соберет. В этом году в Амстердаме гостят топовые вещи из коллекций Лувра, Виндзора, барона Тиссен-Борнемиса, Метрополитен-музея, Эрмитажа, Британского музея, Берлинской картинной галереи и многих-многих других самых что ни на есть почтенных собраний. Такое изобилие очень выгодно городу и удобно туристам: чтобы увидеть всего Рембрандта, сегодня можно не колесить по свету, а просто пожить некоторое время в Амстердаме – сами все привезут и все покажут-расскажут. Вот только вопрос: что именно рассказывают все эти (да и остальные, не амстердамские) выставки? Станет ли юбилейный десант шагом вперед в рембрандтоведении или окажется историей большого попсового юбилейного чеса?

Что мы знаем о Рембрандте

С точным знанием о Рембрандте все не так-то просто. А это для героя большого юбилея – большая помеха. Парадоксальным образом он, завоевавший бешеную славу уже в двадцать пять лет, признанный во всем мире воплощением Художника, оставил нам минимальное количество документов и своих собственных слов. Наше знание о нем в громадной степени основано на его произведениях – это около 600 картин, почти 1500 рисунков и около 300 гравюр.

Мы точно знаем, что его полное имя – Рембрандт Харменсзоон (то есть сын Хармена) ван Рейн. Что он родился 15 июля 1606 года в университетском городе Лейдене, втором по величине городе Республики Соединенных Провинций, которую мы часто называем просто Голландией. Что он был младшим, девятым ребенком в семье потомственного мельника Хармена Герритсзоона ван Рейна. Что поначалу ни о какой карьере художника речи не шло. Двенадцати лет от роду Рембрандт, единственный из всех детей в семье, был отправлен в Латинскую школу. Это свидетельствует о двух вещах: во-первых, семья была достаточно зажиточна, чтобы послать своего девятого ребенка в платную школу (семейства потомственных мельников и булочников были среди почтенных бюргерских фамилий Лейдена); и во-вторых, она явно возлагала на него большие надежды – Латинская школа была необходимой ступенью для поступления в Лейденский университет. Мы не знаем точно, для какого поприща его готовили; скорее всего, ему прочили карьеру теолога или юриста. Имя Рембрандта в университетском регистре появляется только однажды – в 1620 году. Зато мы знаем, у кого он учился живописи: сначала в Лейдене, у Якоба ван Сваненбурга, провинциального, довольно архаичного мастера аллегорических сцен, затем еще полгода – в Амстердаме, у модного исторического живописца Питера Ластмана, любимца нуворишей.

Переехав в Амстердам около 1632 года, из талантливого провинциального тинейджера Рембрандт превратился в главного городского портретиста. Он выгодно и по любви женился на Саскии ван Эйленбурх, родственнице своего покровителя (сейчас бы сказали – продюсера), его работы прекрасно продавались, он купил в рассрочку совершенно невозможный для его кармана роскошнейший дом в престижном районе, был сумасшедшим коллекционером, родил сына Титуса, похоронил жену, связался с нянькой сына Гертье Диркс, которую потом выгнал и с которой потом пришлось судиться, нашел себе служанку, а в ней и любовницу – крестьянку Хендрикье Стоффелс, обанкротился, потерял свои коллекции и дом, никогда не выезжал за пределы Нидерландов, умер в Амстердаме в 1669 году.

А еще мы знаем, что он был гениальным художником. Абсолютно гениальным – из тех, чье прикосновение к холсту или бумаге воспринимается зрителем как дар божий. И этому нашему знанию не могут помешать ни лицезрение неравных друг другу работ, ни демонстрация слабых мест художника (строение тел некоторых его героев вызывает сомнения в адекватности автора, хотя в других случаях он же демонстрирует блистательное владение техникой анатомического рисунка). И, как это ни странно для юбилейных (а значит, ревизионистских по определению) выставок, почти все они – именно об этом, о гениальном искусстве. Со всеми сопутствующими сильнейшей традиции околорембрандтовского мифотворчества ахами и охами.

Что мы придумали о Рембрандте

Стремительный взлет, блистательная карьера, скандалы и суды, плохой характер, бесчисленные автопортреты, банкротство – из этих фактов вырос миф о Рембрандте, с которым по влиянию на историю западной культуры мало что может сравниться. Берет, бокал, молодая жена на коленях – провинциал, наглец и повеса. Отвергнутый заказчиками «Ночной дозор» – непонятый современниками, идущий наперекор общественному мнению, не заискивающий перед властью, позволяющий себе непослушание и художественные жесты зрелый мастер. Многочисленные бродяги, нищие и калеки на рисунках и офортах – ходил в народ. Десятки автопортретов – кривляка и самовлюбленный позер. Еврейская серия – дружил с евреями. Продолжать можно до бесконечности – в этой адской смеси вымысла и правды заварилась кипящая вот уже больше трехсот пятидесяти лет каша. Из нее писалась и история искусства «после Рембрандта». Так, классицисты всех мастей возмущались его натурализмом и упорным нежеланием следовать установленными ими законам красоты, но восхищались недоступными им самим экспрессией и энергией его работ. Французские романтики создали культ Рембрандта – культ непонятого современниками одинокого гения, отвергнутого сытым буржуазным обществом, культ, на котором ХX век выстроит свою систему противостояния официального и авангардного искусства. Реалисты вели от него свою родословную, а русские реалисты так вообще готовы были увидеть в нем близкого их передвижническому пафосу народного гения – во многом благодаря пламенному, но порой совершенно не задумывавшемуся об историчности своих идейных построений Владимиру Стасову. Рембрандта в России стали считать художником социального гнева и протеста. ХX век вознес его на небеса – Сезанн, Матисс, Пикассо чтили в нем высшую ипостась художественного гения. Уорхол мог бы снять перед ним шляпу – манипулировать вкусом заказчиков Рембрандт умел как никто другой. Концептуалисты вполне могли бы начать историю своего «проектного» мышления от Рембрандта: идея последовательных «состояний» офортов достойна самого изощренного постмодернистского ума.

Но Рембрандт оказался востребованным не только историей искусства. И не только историей культурных мифов, хотя образ строптивого, склочного, капризного обедневшего художника – один из самых устойчивых в нашем сознании. Воспользовались Рембрандтом даже пропагандисты. Самыми умелыми оказались, понятное дело, немцы, в первую очередь Гегель. Его идеи о том, что голландское искусство XVII века стало предвестником художественной революции века XIX, что с него началось освобождение искусства от власти церкви и государства и даже поворот к искусству ради самого искусства, что во главе освободителей шагал Рембрандт, пали на благодатную почву. Уже при жизни Гегеля рядом с Рембрандтом и другими голландцами появились имена немецких художников. А в 1890 году объявился самозваный пророк Юлиус Лангбен с анонимным антисемитским трактатом «Рембрандт как воспитатель», прочитанным и воспринятым вполне в духе идеологии «крови и почвы». Идея привилась – сначала Вильгельм фон Боде, знаменитый директор берлинских музеев и великий знаток Рембрандта, порекомендовал Лангбена Бисмарку, который был в восторге от идеи, что Рембрандт мог бы научить германцев ценить свою собственную культуру. А потом и национал-социалисты взяли Рембрандта к себе на службу – здесь пригодились почвенничество голландца, его идейное и художественное противостояние южному, итальянскому влиянию, из которых не так уж и сложно было сотворить подлинно тевтонского гения.

То, что за четыреста лет сотворили с образом Рембрандта потомки, позволяет сегодня делать почти все, что хочется. Десятки серьезнейших монографий, сотни каталогов, тысячи статей, число которых значительно умножил юбилейный год, нисколько не отдаляют художника от народа. Гарантированная гениальность его работ при обаятельнейшей в глазах современной культуры амбивалентности его личности производит впечатление абсолютной ценности. Несмотря на многочисленные доводы ученых, что настоящий Рембрандт – это не совсем то, что мы привыкли о нем думать (а именно удачливый, водивший дружбу с первыми лицами города и республики, разорившийся не из‐за отвергнутости обществом, а по собственной безалаберности в делах, умерший не забытым, а вполне себе в почете), мы будем смотреть на его темные, но светоносные полотна так, как научили нас за четыре прошедших века. Написать историю проще, чем переписать. Наш Рембрандт такой, потому что такой художник нам до сих пор нужен. Это стоит осознавать, о реальности нужно помнить, но бояться мифологии не стоит – искусство Рембрандта от всех этих интерпретаций хуже стать не может.

Рембрендинг

Рембрандт давно перестал быть просто художником, став весьма популярным брендом. И не только в само собой разумеющихся областях бизнеса, таких как, например, производство красок для живописи (ведущая марка голландской компании Royal Talens называется, естественно, Rembrandt).

Смешно, но владельцам брендов чаще всего совершенно все равно, что товары, производимые ими, очевидно противоречат биографии великого живописца. Известно, к примеру, что Рембрандт не был ловким дельцом, скорее наоборот. Тем не менее его именем в 1948 году назвали одну из крупнейших компаний страны – Rembrandt Group Limited, занимающуюся буквально всем, от производства табака и торговли алкоголем до переработки сахара и оказания финансовых услуг. Сейчас, впрочем, компания эта пользуется лишь тремя первыми буквами громкого имени и называется Remgro Ltd.

К Рембрандту-художнику вряд ли обратились бы с просьбой наладить бизнес, набрать персонал или организовать презентацию нового продукта. Зато именно с этим обращаются к Rembrandt Group LLC, работающей в США, в штате Нью-Джерси, и специализирующейся на аутсорсинге и прочих услугах крупным и средним компаниям. И уж тем более имя Рембрандта, умершего банкротом и обремененным долгами, не ассоциируется с успешным оказанием финансовых услуг. Его имя менее всего подходит в качестве названия компьютерной программы для банков, определяющей помимо прочего кредитоспособность заемщиков. Возможно, впрочем, что, назвав такое программное обеспечение Rembrandt, сотрудники компании Bankers Systems Inc. таким образом проявили свое чувство юмора.

Возможно, то же чувство юмора заставило владельцев крупной австралийской компании, выпускающей мужскую одежду и аксессуары, поставляющей клубные пиджаки сборной команде по крикету и нескольким престижнейшим частным школам страны, назвать ее Rembrandt – в честь художника, известного своей любовью к изображению живописных нищенских лохмотьев. На рынке женской одежды и аксессуаров бренд Rembrandt представляет итальянский производитель колготок Oroblu.

Известно, что великий голландец никогда не был за границей, но это ничуть не смущает представителей гостиничного и туристического бизнеса: отели, названные в честь Рембрандта, можно найти не только в Голландии, но, например, в Марокко и Таиланде. А теплоход Rembrandt считается одним из комфортабельнейших среди круизных судов, курсирующих между побережьем США и Багамскими островами.

Приобщиться к высокому можно, даже просто почистив зубы. Производители линии средств по уходу за полостью рта Rembrandt (бренд сейчас принадлежит одному из подразделений компании Johnson & Johnson) вряд ли знают о том, что белозубую улыбку на полотнах Рембрандта найти не так легко.

12 августа 2004

Рембрандтов прибыло

«Ослепление Самсона» Рембрандта из собрания Штеделевского художественного института во Франкфурте-на-Майне, Государственный Эрмитаж

Это полотно из тех, что составляют золотой фонд своих собраний, и отсутствие их на месте воспринимается как зияющая дыра в теле музея. Для Эрмитажа такими полотнами являются, например, «Мадонна Литта» Леонардо или «Блудный сын» Рембрандта; Лувр невозможно представить без священной коровы – «Джоконды» или «Игроков в карты» Жоржа де Ла Тура, Метрополитен-музей – без знаменитой «Девушки с кувшином» Вермеера или «Портрета кардинала» Эль Греко, Институт Курто – без «Бара в Фоли-Бержер» Эдуарда Мане. Подобных картин в мире не так уж много, и путешествуют они только в исключительных случаях. Таким исключительным случаем оказался обмен нашей знаменитости на их: эрмитажная «Флора» Рембрандта съездила во Франкфурт на выставку, ответом стал приезд в Петербург «Ослепления Самсона».

Эрмитажное собрание картин Рембрандта – одно из лучших в мире и уж точно самое лучшее за пределами Голландии. Эта фраза, столь похожая на дежурную строку из каталога музея, – абсолютная правда. С Рембрандтом вообще сложно: лучше говорить правду, иначе получится глупость или банальность. Глупость потому, что мало о каком художнике написано столько блистательных научных текстов, что обязывает быть особо внимательным. Банальность потому, что на русском языке как раз почти ничего, кроме банальностей, о Рембрандте не написано: все сплошь беллетристика, ни одной строгой и внятной монографии. Рембрандт на русском – художник романтический, с судьбой трудной, характером вздорным, талантом неуемным и страстным. То есть такой, каким его придумали французы во второй половине XIX века. Однако в ХX веке западный мир узнал другого Рембрандта: умного, порой расчетливого молодого карьериста и провинциала, знающего цену себе и другим, не гнушавшегося заигрывать с власть имущими и с самим собой, подначивая себя головокружительными художественными задачами.

Несмотря на полноту эрмитажной коллекции Рембрандта (в Эрмитаже есть даже написанная на холсте из того же, что и «Самсон», рулона «Даная»), «Ослепление Самсона» (1636) не дополняет ее, а говорит о другом. Эту картину лучше всего описывать на том, «западном» языке, потому что здесь речь идет именно о головокружительной задаче, поставленной перед самим собой молодым, всего за четыре года до этого приехавшим из достойного, но скромного Лейдена в безумно богатый Амстердам художником, решившим доказать этому надменному миру, что он не только один из лучших портретистов своего времени, но и лучший «исторический» живописец. Лучший – значит ни на кого не похожий. Рембрандт вступает в спор с богатейшей иконографией сюжета о Самсоне и Далиле, чтобы предложить свой вариант: сцену жестокого ослепления героя, лишенного волос, а с ними и волшебной силы.

Боль преданного, торжество предавшей, лица воинов, не выражающие ничего, кроме обыденности кровавой расправы, металл оружия и лат филистимлян, полуобнаженное тело Самсона, напряженный клубок борющихся тел и легчайшим облаком убегающая Далила. В одном полотне сосредоточены многие формулы рембрандтовского искусства и впервые одна из главных: «историческая» живопись больше не пересказ знаменитого сюжета, но своего рода его визуальное отражение. Вольное, конечно, но полное живых чувств и эмоций. Немного театрально? Безусловно. А может, кинематографично? Открывая выставку, директор Эрмитажа Михаил Пиотровский предположил, что по силе воздействия на современников эту картину Рембрандта можно сравнить с фильмами Квентина Тарантино. Отличный вызов зрителю этой выставки: стоит попробовать увидеть все варварство и всю справедливость такого сравнения.

10 декабря 2004

Все гениальное просто

Выставка «Роберт Мэпплторп и классическая традиция. Искусство фотографии и гравюры маньеризма», Государственный Эрмитаж

Пять залов. Черно-белые фотографии и черно-белые гравюры. XVI век и ХХ столетие. Маньеризм и постмодернизм. Черные и белые тела. Статика и движение. Спины, ягодицы, руки, мышцы. Цветы и античные статуи. Человек в круге и человек в квадрате. Самый холодный из великих фотографов и самый ироничный из великих граверов. Католицизм и гомосексуализм. Безумие жизни в лицах и телах моделей и тишина наступающей смерти в автопортрете накануне небытия. Глаза умирающего художника в раструбе анфилады залов. Так выглядит первая в России выставка фотографий Роберта Мэпплторпа.

Это самый интересный на сегодняшний день плод союза Эрмитажа с фондом Гуггенхайма. Рецепт был взят обыкновенный: объединены вещи из двух коллекций, представляющие «старое» (пятьдесят гравюр из коллекции Эрмитажа) и «новое» (семьдесят фотографий из собрания фонда Гуггенхайма) искусство. Но исполнение оказалось как в haute cuisine: все по правилам, но индивидуальность повара делает блюдо шедевром. Идея выставки принадлежит куратору отдела истории западно-европейского искусства Эрмитажа Аркадию Ипполитову. Он предложил проиллюстрировать то, о чем давно говорили исследователи творчества Роберта Мэпплторпа, но что еще никогда не было предметом их особых размышлений, – связь фотографа с классическим искусством. Для классического «фона» Ипполитов избрал вещи нетривиальные, и оттого наиболее убедительные – гравюры северного маньеризма XVI века. И фон перестал быть фоном, превратился в действующее лицо.

В Берлине, где выставки Мэпплторпа и маньеристов бывали не раз, оценили именно такой поворот. Российскому зрителю придется проделать трудную работу знакомства и осмысления. Надо будет увидеть не скандально известного фотографа, икону гей-культуры, любителя снимать черные мужские тела, садомазохистов, подростков, культуристок, гениталии и цветы, почти на глазах у публики умершего от СПИДа в 1989 году, а одного из утонченнейших и блистательнейших художников ХX века. Надо будет отделить сильнейший флер гомоэротизма, витающий над этими фотографиями, от собственно художественного текста, который построен по законам классического искусства. Надо будет проследить за точной, но порой витиеватой мыслью куратора, дающего пищу как для оригинальных параллелей, так и для серьезного разговора о телесности в классической традиции вообще.

Самое увлекательное в этой выставке то, что отобранные Аркадием Ипполитовым гравюры, а скорее всего, и любые другие работы харлемских маньеристов во главе с хулиганом и гением Хендриком Голциусом вовсе не являлись образцами для Роберта Мэпплторпа. Вполне возможно, что он вообще их не знал. Речь здесь идет не о влиянии, а об общем художественном языке, поразительной прямой соединяющем века. Это язык человеческого тела, превращенного фантазией и мастерством художника в универсальный инструмент познания красоты и идеала. Идеалы с веками менялись, но язык сохранился. Эрмитажная выставка это блистательно доказывает.

От любой выставки Роберта Мэпплторпа ждут скандала. До сих пор скандалами они и сопровождались. Даже после смерти фотографа и политкорректный Нью-Йорк, и привыкший вроде бы ко всему на свете Лондон проглатывали его ретроспективы с трудом. Проект Аркадия Ипполитова и поддавшегося на обаяние этой идеи куратора из музея Соломона Р. Гуггенхайма Джермано Челанта – едва ли не первая выставка фотографа, на которой скандалу делать вовсе нечего. И дело здесь не столько в отборе произведений, при котором вне экспозиции оказались многосантиметровые гениталии и гомосексуальные половые акты, сколько в том регистре, на который настроили разговор авторы выставки. Речь идет о большом искусстве большого художника, которое не нуждается в адвокатах, но благодарно реагирует на красивые идеи и концепции.

1-2. Гравюрный кабинет

16 марта 1994

Плохая «педагогическая поэма» с хорошим каталогом

Выставка «Графика для всех. От Мунка до Бойса», галерея Navicula Artis, Санкт-Петербург

Работы ведущих мастеров графики и фотографии Германии, Австрии и России предоставлены гамбургским обществом любителей графических искусств Griffelkunst. Выставка подготовлена сотрудниками галереи при содействии Российского института истории искусства. Представительная по количеству экспонатов (около двухсот графических листов и фотографий) и по подбору имен, эта экспозиция создала в Петербурге прецедент показа произведений музейного уровня в частной галерее.

Общество любителей графических искусств Griffelkunst было основано в 1925 году школьным учителем Иоханнесом Безе в рабочем поселке Лангехорн близ Гамбурга. Следуя идеям искусствоведа и педагога Альфреда Лихтварка, основателя гамбургского Кунстхалле, Безе создал культурно-дидактический центр, где в соответствии с методикой «коллекционирование как самовоспитание» рабочим прививался эстетический вкус. Положенная в основу деятельности общества система абонирования и низкие цены на графику современных художников сохранены до сих пор. В среднем цена одного листа – пятьдесят немецких марок. Из ныне живущих крупных мастеров графики с обществом сотрудничают Зигмар Польке, Герхард Рихтер, Хорст Янссен, Герхард Рюм и другие, их работы могут купить владельцы абонементов общества по чрезвычайно низким ценам.

Пришедшие на вернисаж зрители были поражены – и количеством самой графики, и обилием любителей графических искусств. Выйдя за пределы помещений Navicula Artis, выставка захватила даже парадную лестницу Николаевского дворца. Растерянные посетители бродили среди многочисленных стендов, старательно выискивая знакомые имена, обещанные в афише, – от Мунка до Бойса. Однако изобретательный куратор из педагогических соображений не афишировал подписи, предлагая любителям искусства довериться собственному вкусу. Нарочито нарушенный хронологический принцип, смешение стилей и низко повешенные этикетки провоцировали зрителей на совершение индивидуального выбора. Что понравилось далеко не всем. Ни стильная графика Мунка, ни блистательные листы Кокошки, Барлаха, Шмидта-Ротлуфа, Польке, ни классические фотографии Родченко, Лисицкого, Ман Рэя не должны были, по идее куратора, восприниматься как вершины экспозиции.

Автор выставки – Иван Чечот, известный как исследователь немецкого искусства XIX–ХX веков, а за последний год приобретший в Петербурге устойчивую репутацию куратора значительных экспозиционных проектов, подготовил внушительный каталог, в котором концепция явлена лучше, чем в самой выставке. Статьи каталога, написанные разными авторами, сгруппированы по разделам: «История», «Теория», «Эстетическое воспитание: уроки Лихтварка», «Художественная практика» и другие.

Природа оригинальной графики, ее границы и традиции, понятие тиражного произведения, его специфика, то есть все, что в каталоге является предметом серьезного анализа, кажется, было забыто при создании экспозиции. Проблема подлинности в искусстве multiple, как и в других новоизобретенных видах современного художественного творчества, – существенный вопрос для сегодняшнего собирателя искусства (будь то музей или коллекционер), и зрителю нынешней выставки в Navicula Artis, наверное, нужно было помочь понять, что он стоит не перед простыми print.

19 ноября 1999

Хрестоматийная экзотика

Выставка «Шедевры западноевропейской гравюры XV–XVIII веков. От Шонгауэра до Гойи», Государственный Эрмитаж

Название стандартное – так назывались когда-то выставки из Лувра или Метрополитен-музея, но оттуда в Россию уже давно десятками шедевры не присылают. На сей раз более ста великолепных работ извлечены Эрмитажем из собственных фондов. Некоторые из них не выставлялись ни разу.

Огромный Николаевский зал Зимнего дворца вместил сто двадцать семь первоклассных листов, способных самым исчерпывающим образом рассказать историю западной гравюры от готики до романтизма. Сначала – долгий и триумфальный путь восхождения. От первых, еще чуть скованных своим ювелирным прошлым листов германских и итальянских мастеров к гравюрам Дюрера, способным поспорить с его же живописью. От идеально выстроенных рафаэлевских композиций Раймонди до архитектурных фантасмагорий Пиранези. От композиций нидерландских маньеристов – заверченных в крутую спираль тел и облаков – до гениальной простоты офортов Рембрандта. После Рембрандта – спад: никакие новые техники даже самым лучшим художникам XVIII века не помогли сравниться с предшественниками. Историю гравюры перевернул Гойя – в неискушенной гравированием Испании он один за всех открыл ее новый век. Но с ним закончилась и эпоха искусства старых мастеров.

Отечественные музеи долго приучали нас к тому, что главное искусство – это живопись. Скульптура, конечно, рангом пониже, но тоже неплоха, привлекательны предметы царского быта и весьма соблазнительны драгоценные металлы и камни. Прочая графика – не более чем подсобный материал. Новая эрмитажная выставка спланирована как вызов этому положению вещей. Самые отборные имена и листы. Самый парадный выставочный зал. Все это должно начать в сознании публики реабилитацию графики как таковой.

Очень богатые музеи могут по-прежнему ставить на живопись. Но даже у очень богатых музеев число шедевров ограничено. Выходов здесь немного: или собирать со всего мира самые громкие вещи и делать супервыставки (очень дорого и уже не так модно), или строить выставки на оригинальной идее. Последнее чрезвычайно выгодно, потому что здесь не так важны сами вещи, сколько то, о чем они говорят.

Эрмитаж, не без борьбы, постепенно отказывается от привычной иерархии своих коллекций. Решили поискать шедевры в запасниках. Уже нашли место для знаменитых панно Боннара и Дени, вынули на свет Божий великолепные голландские, фламандские и французские рисунки, наконец, одарили выставкой гравюру. Это, конечно, компромисс – шедевры опять же не могут не иссякнуть, да и много выставок только на шедевральности не построишь. В беседе с корреспондентом «Коммерсанта» директор Эрмитажа Михаил Пиотровский сетовал, что его музею не хватает выставочных идей. Идеи, похоже, стали искать. Обращение к графике здесь симптоматично – в музеях мира именно более дешевые и мобильные графические выставки являются основным полигоном для разработки новых выставочных проектов.

21 марта 2003

Художественная гимнастика XVII века

Выставка Хендрика Голциуса, Рейксмюсеум, Амстердам

Европейцам не знать художника Голциуса (Hendrick Goltzius, 1558–1617), знаменитого мастера маньеризма, почти неприлично (ил. 5). Но вот в советском варианте истории западного искусства с маньеризмом было очень плохо. Искусство легкомысленное, эзотерическое, интровертное, любящее себя ради самого себя же, искусство тел и их переплетений никак не могло найти место в идеологической иерархии советского искусствознания. Его ненавидели даже больше, чем барокко, грешащее по сути близкими грехами, но все-таки иногда проявляющее некую идеологическую сознательность вроде всплеска патриотизма в какой-нибудь войне или легких признаков какой-нибудь классовой борьбы. Поэтому само слово «маньеризм» у нас не звучало, а Голциус, чуть ли не самый великий его мастер, хоть и имеется в значительном количестве в Эрмитаже, никаким почетом не пользовался. И даже самый что ни на есть редкостный его шедевр – гигантский рисунок, 228 на 170 сантиметров, «Вакх, Церера, Венера и Купидон» – десятилетиями преспокойно пылился за шкафом, даже не опубликованный.

Советских искусствоведов можно понять. Пожалуй, и не найти другого такого самовлюбленного и самопоглощенного искусства вплоть до ХX века. Вот Хендрик Голциус: на что был однорук и мог бы вроде воспевать драмы и страдания, так нет, половину жизни самоутверждался как гравер и рисовальщик-виртуоз. Дошел до таких вершин, что покусился на соревнование с великими покойниками Дюрером и Лукой Лейденским, всех обманул, сделав гравюры если не лучше, то уж точно не хуже. Потом съездил в Италию, вернулся истовым классицистом, перестал гравировать и сильно уже во второй половине жизни начал новую карьеру – живописца. Преуспел и здесь. И при этом – что рисовал? Все телеса, да мускулы: мускулы гладкие, мускулы дряблые, мускулы бульбочками какими-то. Займется, бывало, пейзажем или обезьянку с собачкой нарисует, блистательные портреты ведь тоже мог, так нет же – опять к телесам своим мифологическим возвращается. Не наш художник.

А ведь есть и другая версия этого эпизода истории искусства. Про то, как Голциус стал первым в истории художником-виртуозом, возведя свое имя на пьедестал и выведя его на свободный европейский рынок, где был нарасхват. Про то, как стал главой целой школы интернационального маньеризма, захватившей всю Европу от Амстердама и Антверпена до Варшавы и Праги. Про то, что был прямым наследником ренессансных мастеров не только качеством своего искусства, но и самосознанием: не боясь показаться смешным, нарушал границы «цехового» поведения, мог себе позволить играть со своими и своих предшественников искусством и репутациями, выдавать себя за другого, низшего по рангу, браться за новое, уже имея высочайший статус на прежнем поле. Про то, наконец, что стал точкой отсчета для многих поколений европейских художников и для Рембрандта прежде всего. Взрослым Рембрандт уже не застал Голциуса, но тень великого виртуоза и насмешника долго еще шла за новым гением. Иногда он страстно отталкивался от нее – достигнув не меньшего граверного мастерства в подчеркнуто иной стилистической манере. Иногда вступал в прямое соревнование: «Даная» Голциуса куда ближе к рембрандтовской, чем всегда ему приписываемые источники у Тициана или Корреджо. Иногда брал уроки – игры с автопортретами, вставленными в сюжетные картины, сродни ироническим загадкам Голциуса, как, впрочем, и точное знание законов рынка, на котором оба они достигли невиданных прежде результатов.

18 марта 2006

С опережением графики

Выставка офортов Рембрандта из коллекции Дмитрия Ровинского, Государственный Эрмитаж

Год Рембрандта, который отмечают в 2006 году по всему миру, Эрмитаж начал с выставки офортов той части наследия Рембрандта, о которой все знают, но мало кто видел (ил. 6). Под триста пятьдесят работ отвели самые парадные залы Зимнего дворца.

За сухой формулировкой «Офорты Рембрандта из коллекции Дмитрия Ровинского в собрании Государственного Эрмитажа» стоит целая история: про блистательные гравюры, про страстного коллекционера, про музей, получивший бесценное собрание по завещанию и сумевший сохранить его в целости. Залы, в которых разместили выставку, графику видят чрезвычайно редко. Они для живописи, костюмов, мебели. А еще лучше – для приемов и балов. Но сегодня в них стоят стенды, на которых вывешены листы бумаги размером иногда не больше почтовой марки.

В них хронология и тематика: 1620‐е, лейденский период, автопортреты и фигурки нищих, бурная фантазия и столь же бурная шевелюра автора, игра в гримасы и наслаждение молодого виртуоза своей властью над линией. 1630‐е, переезд в Амстердам, удачная женитьба, богатые заказчики – нищие исчезают, автопортреты кардинально меняются. На сцену выходит холеный, самодовольный и делящийся своим удовольствием со зрителем человек – у него те же чуть простоватые черты лица, но никаких гримас этот человек себе уже не позволяет. Зато позволяет себе равнять свое имя с именами великих: на автопортретах появляется в костюме времен Луки Лейденского и приводит свое имя в соответствие с канонами – с 1633 года он уже не Рембрандт Харменсзоон ван Рейн, а только Рембрандт, как Тициан, Рафаэль или Леонардо.

1640‐е – в гравюре Рембрандта появляются пейзажи и портреты интеллектуалов, увеличивается количество ню. Все не такое, как у других. Один и тот же пейзаж с одной и той же медной доски способен в его руках на разных оттисках пережить полный световой день – от прозрачного раннего утра до черной бархатной ночи. Знаменитые количеством насмешек, сыпавшихся на них последние лет триста пятьдесят, рембрандтовские обнаженные доносят до нас не столько пресловутый реализм, о котором грезили русские передвижники, сколько сексуальный идеал Голландии середины XVII века, отличный от того, что мы можем увидеть в работах классицизирующих современников Рембрандта, но оттого не менее актуальный для самого художника. Портреты заказчиков, знакомых, людей из близкого круга Рембрандта чрезвычайно разнообразны, в том числе религиозной принадлежностью портретируемых, но вместе создают непривычный для голландского искусства XVII века корпус художественных текстов, посвященных образу утонченного человека духа, а не показных социальных достоинств. 1650‐е годы – это время «Евангелия от Рембрандта», в которое складываются десятки листов, повествующих о земной жизни Христа. Здесь и сложнейшие сюжеты, и сложнейшая техника – все достижения Рембрандта как гравера.

Рембрандт-гравер – явление, не имеющее аналогов в истории искусства. Развитая им техника гравирования оказалась столь сложной, что, за редчайшими исключениями, попытки последователей, учеников и имитаторов повторить его приемы заканчивались провалом. Именно для этого художника техника офорта оказалась наиболее адекватной тому, что он хотел получить на листе бумаги. А хотел он почти невозможного – создать на бумаге мир, способный поспорить с миром его же живописи. Как и в живописи, главным в офортах Рембрандта был свет. Ему подчинены линии и техника, ради него эксперименты, многие из которых долгое время принимались за следы неаккуратности или забывчивости мастера. Но каждое движение гравера здесь было отточено и продумано. Именно поэтому «пробные» отпечатки с досок, которые его предшественниками браковались, у Рембрандта получают статус самостоятельных произведений. Последовательность таких отпечатков с авторскими изменениями исчисляется «состояниями» (у Рембрандта их число доходит до двенадцати). Увидеть их рядом – это не столько возможность заглянуть на «кухню» художника, сколько способ стать очевидцем феерической артистической игры, в которой порой один только выбеленный луч в кромешной черноте штриха способен произвести эффект разорвавшейся бомбы. И создать новый шедевр.

По подбору офортов и их «состояний» собрание Ровинского – одно из самых полных в мире (968 гравюр Рембрандта и его школы). Оно много говорит о Рембрандте и немало – о собирателе. Дмитрий Александрович Ровинский (1824–1895) – юрист, один из инициаторов российской судебной реформы. Его собрание насчитывало около 100 тысяч русских и западноевропейских гравюр. Однако восторгами владельца сокровищ дело не обошлось – как и в судебном деле, Ровинский и здесь верил в порядок. Создание отечественной науки об искусстве он начал с написания истории иконописи и гравирования, а также каталогов русского лубка и офортов Рембрандта. В собирании русской гравюры он видел свой гражданский долг. В погоне за офортами Рембрандта было удовольствие, азарт и желание поймать то, что ставит этого гравера выше всех остальных. Его каталог офортов Рембрандта – строгая классификация, в которой особое внимание уделяется определению «состояний» офорта. Но вступление к нему – это еще и очень личный текст, взгляд на художника, в значительной степени окрашенный национальными мифами. Во многом благодаря Ровинскому и влиявшему на него пламенному Владимиру Стасову «русский Рембрандт» считывался их современниками как предтеча передвижников, художник социального гнева и протеста.

Классицисты возмущались натурализмом Рембрандта и его упорным нежеланием следовать установленным ими законам «красоты», но восхищались недоступной им самим экспрессией его работ. Романтики создали культ Рембрандта как не понятого современниками одинокого гения. Реалисты вели от него свою родословную. XX век вознес его на небеса – Сезанн, Матисс, Пикассо чтили в нем высшую ипостась художественного гения. Уорхол мог бы снять перед ним шляпу – манипулировать вкусом заказчиков Рембрандт умел как никто другой. Концептуалисты вполне могли бы начать историю своего «проектного» мышления от Рембрандта: идея последовательных «состояний» офортов достойна самого изощренного постмодернистского ума. Какой Рембрандт сегодня? Герой анекдотов, ученых книг и билбордов, рекламирующих зубную пасту? Синоним высочайшего качества? Год Рембрандта предлагает разные варианты.

5 октября 2012

Собирательный образ Рембрандта

Выставка коллекции семьи Мосоловых, ГМИИ

Для уважающего себя музея мало что есть более достойное, чем чтить память тех, чьими собраниями музей полон сегодня. Для Государственного музея имени Пушкина это вообще должно быть аксиомой: частный капитал, частные собрания, частные страсти и мании есть суть и сущность этого, ныне помпезного и столь государственного, музея. То, что на табличках под картинами из собраний Щукина и Морозова, ради которых, в значительной степени, и ходит народ в этот музей, не значатся имена этих великих коллекционеров – позор. А вот за то, что музей постепенно пытается отдать дань всем крупным, вольным или невольным, донаторам своего собрания, – честь ему и хвала.

Сегодня очередь дошла до семейства Мосоловых, благодаря которым в ГМИИ сегодня хранится изумительное собрание голландской гравюры. Три поколения: Николай Семенович (ок. 1775–1859), Семен Николаевич (1812–1880) и Николай Семенович – младший (1847–1914) – москвичи, дворяне, очень образованные, богатые, но не до неприличия, они собирали не так много, как иные русские нувориши, но целеустремленно. Выбор пал на Голландию золотого века. Не столько на живопись, сколько на графику. И прежде всего – на Рембрандта. Последний из династии Мосоловых, Николай Семенович, как это часто бывает, из семейного увлечения попробовал сделать себе профессию – учился в Дрездене и Париже, копировал в лучших музеях Европы, штудировал прекрасную семейную библиотеку по искусству, в 1872‐м получил звание академика. Художник из него вышел, прямо скажем, посредственный, но зато по сюжетам, избранным Мосоловым-младшим для своих офортов, можно составить представление о том, что именно в мировом искусстве составляло для него и его круга особенную ценность. Размах был велик – от Рубенса и Жерома до «Тайной вечери» Ге или лакированных схимников Вячеслава Шварца. Но главный интерес и тут был в Рембрандте.

В том, что Рембрандт стал фигурой номер один для просвещенных московских собирателей второй половины XIX века, нет ничего удивительного. Рембрандтовская гравюрная лихорадка уже при Мосолове-деде набирала обороты, а при Семене Николаевиче приобрела черты высокой болезни. При этом на рынке коллекционирования гравюр великого насмешника Мосоловым приходилось соревноваться с настоящими гигантами. Первой финансовой величиной тут был барон Эдмонд де Ротшильд, с возможностями которого не мог поспорить никто: он брал все, что хотел, и тогда, когда хотел. А вот интеллектуальное первенство было за совсем не богатым, но поистине больным идеей московским губернским прокурором, а позднее петербургским сенатором – Дмитрием Александровичем Ровинским. Два русских кита, плещущихся в одной ванне, хоть и сражались порой за одни и те отпечатки, в тесноте себя не ощущали. Они переписывались, советовались друг с другом, поручали покупки одним и тем же дилерам, менялись гравюрами и просто дружили. Основой такого мира была принципиальная разница в идеологии собраний – Мосоловы любили эффекты, и для них не было ничего ценнее, чем высококачественный прижизненный оттиск на какой-нибудь необыкновенной восточной бумаге, Ровинский же поставил перед собой цель собрать все состояния всех гравюр Рембрандта.

Коллекция, собранная Мосоловыми, была для России исключительной. После смерти Николая Семеновича – младшего его гравюрное собрание в количестве более двух тысяч листов было унаследовано Румянцевским музеем и потом вместе с ним влилось в ГМИИ. Его «Рембрандты» великолепны: пятьдесят листов на нынешней выставке есть creme de la creme того, что мы любим в Рембрандте. В нем все как любили в этом старом московском семействе: зрелищно, эффектно, страстно, ну и за душу хватает.

19 октября 2016

Импрессионист XVII века

Выставка Геркулеса Сегерса, Рейксмюсеум, Амстердам

Выставка обещает сенсацию. Сенсационна она тем, что Сегерс (1589/90–1633/40), один из самых именитых и местночтимых гениев голландского золотого века, до сих пор не удостоился настолько репрезентативной ретроспективы. То, что сделали кураторы этой выставки, прежде всего Хейхен Лейфланг, ставит некоторые точки, поднимает новые вопросы, предлагает новые атрибуции, но главное, выводит этого мастера из тумана совсем уж элитарного знаточества.

Главный (и практически единственный) источник нашего знания о Сегерсе – «Введение в академию живописи» (1678) его современника, живописца Самюэля ван Хоогстратена. Глава, где идет речь о Сегерсе, названа драматически: «Как художник должен сопротивляться ударам судьбы», и в ней рассказывается о нескольких художниках, которые были «замучены бедностью» в результате «односторонности тех, кто изображал из себя знатоков искусства». И даже среди них Сегерс – идеальный пример непонятого гения. «Никто не интересовался его работами при его жизни, а в отпечатки его гравюр заворачивали масло и мыло», – свидетельствует ван Хоогстратен. Зато сразу после его точно неизвестно когда случившейся кончины каждый лист, каждая доска из его мастерской стали вожделенной целью для тех, кто его не замечал.

Геркулес Сегерс появился на свет примерно за десять лет до окончания XVI века, он на двадцать лет старше Рембрандта. Он родился в Харлеме, но вырос в Амстердаме, куда переехал ребенком вслед за отцом, торговцем одеждой. Здесь он учится у фламандского пейзажиста ван Конингслоо, но после смерти отца в 1612 году возвращается в Харлем и вступает в гильдию художников, гильдию Святого Луки. Через два года опять переезжает в Амстердам, чтобы оформить опеку над своей незаконнорожденной дочерью, а через год вступает в брак с дамой на шестнадцать лет его старше и вскоре заводит большой семейный дом, который в итоге его и разорит. В 1631 году он продает дом с большим убытком для себя, уезжает в Утрехт, а потом в Гаагу, где активно, но, похоже, не слишком удачно торгует картинами. Он много пьет и умирает, скорее всего, упав с лестницы. Но к этому времени следы его в документах и свидетельствах настолько уже затерялись, что дата смерти историками обозначается с разлетом аж в семь лет, что для глубоко задокументированной Голландской республики есть факт полной асоциальности.

Факты этой биографии почти ничего нам о художнике не говорят. Невероятная художественная одаренность и, что главное, экстраординарная смелость его экспериментов к этим датам как бы и отношения не имеют. Сегерс был прекрасным живописцем, писал преимущественно пейзажи, но его полотен сохранилось немного – до сих пор большинство искусствоведов признавали десять из двенадцати приписываемых Сегерсу холстов. Исследования специалистов из Рейксмюсеума позволили поднять это число до шестнадцати (плюс два эскиза маслом). Три новоатрибутированных картины из частных коллекций сегодня впервые показываются публике. Однако в историю искусства он вошел непревзойденным гравером.

Сегерс перевернул представление современников о гравюре. До него основополагающим художественным принципом гравирования было производство одинаковых отпечатков, раз и навсегда зафиксированных в своей законченности. На этом строилась популярность гравюры как демократичного искусства. Сегерс превращал каждую свою медную доску в источник для сюиты. Используя разные виды бумаги и тканей, сложнейшие варианты цветной печати и раскрашивание кистью вручную, он добивался от каждого отпечатка абсолютной неповторимости. Одна и та же горная долина – темно-синим на желто-сером фоне на ткани, темно-коричневыми чернилами на окрашенной охрой бумаге, черными чернилами на коричневой бумаге. Какие-то отпечатки делались нежно-розовыми, а другие, с той же доски, иссиня-черными, почти до полного неразличения.

Этот же принцип обращения с пейзажем через два с половиной века мы найдем у импрессионистов: Клод Моне будет с маниакальным упорством писать свои соборы и стога сена при разном освещении, создавая сюиты «впечатлений». Но там будет живопись и реальный пейзаж, а у Сегерса – гравюра (априори инструмент мультиплицирования) и, чаще всего, фантастические пейзажи, в этой своей сюитности приобретающие еще более ирреальный облик.

Отдельной главой в рассказе о Сегерсе, предлагаемом Рейксмюсеумом, стоит его роль во внутренней иерархии художников золотого века. «Художник для художников», Сегерс был важнейшей точкой отсчета для многих современников, и прежде всего для Рембрандта. Рембрандт в своей гравировальной практике использует сегерсовский принцип уникальности отпечатков, но добивается этого не через цветную печать, а работой с самой доской и техниками печати. Тут не было прямого соперничества, скорее уважительные реверансы старшему от младшего. Около 1633 года Сегерс делает, возможно, последнюю свою работу – «Товий и ангел». Эта доска оказывается у Рембрандта, который перегравировывает фигуры, и пейзаж Сегерса превращается у него в «Бегство в Египет».

Встречались ли они, доподлинно неизвестно, однако эту доску Рембрандт вполне мог купить у Сегерса лично. В любом случае, несмотря на мелодраматическое изложение биографии Сегерса у ван Хоогстратена, слава (да и цена) Сегерса при жизни была велика. Другое дело, что вел он свои дела из рук вон плохо, а славе этой покупатели верили куда меньше, чем коллеги. В истории искусств величие художника зачастую измеряется именем – немного есть мастеров, фамилии которых отсекаются временем за ненадобностью: Леонардо, Рафаэль, Микеланджело, Рембрандт… Голландский золотой век признавал таковым и Сегерса – лет через тридцать после его смерти одного из учеников Рембрандта, Яна Ряушера, звали «маленький Геркулес». Комментариев это не требовало. Искусство Нового времени цитировало не Сегерса, но его отношения с цветом, признавая безусловное первенство голландца в том, что у него было «живописью в гравюре», а у модернистов стало освобождением цвета от нарратива.

20 декабря 2011

Первый бумажный архитектор

Выставка «Дворцы, руины и темницы. Джованни Баттиста Пиранези и итальянские архитектурные фантазии XVIII века», Государственный Эрмитаж

Пиранези – это лестницы, идущие в никуда, это мосты, не имеющие опор, это дым, свет и мертвенный покой руин, это парадоксальные ракурсы, мрачные аллегории, люди как стаффаж для великой архитектуры и, конечно, Рим – как абсолютное божество. Пиранези – большой культурный миф длиной в два с лишним века, в строительство которого свой камень вложили и Теофиль Готье, и Шарль Бодлер, и Виктор Гюго, и Олдос Хаксли, и Сергей Эйзенштейн, и Мауриц Корнелис Эшер, и Фриц Ланг, и Альфред Хичкок, из-под перьев, кистей и камер которых выходили образы, порожденные неуемной фантазией главного архитектурного мечтателя всех времен и народов. Он научил европейское искусство видеть прекрасное в умирающих городах, воспринимать темницы как эстетический объект, пускать фантазию по самым глубоким закоулкам собственного воображения, не бояться недоговоренностей и ничего не соединяющих арок и мостов, предпочитать темные силы светлым. Во многом это все за него придумано сильно позже, но мифология столь устойчива, что отсылки к пиранезиевским мотивам можно встретить повсеместно – от классических фильмов ужасов до новейших компьютерных игр.

Выставка в Эрмитаже не совсем об этом Пиранези. Она о Пиранези как «странном феномене великого Рима, постепенно превращающегося из центра европейской художественной жизни в культурное кладбище Европы». Этому и многим другим отточенным определениям мы обязаны куратору выставки Аркадию Ипполитову, который в соавторстве с более молодым коллегой Василием Успенским сделал образцово-показательную гравюрную выставку. С отличным каталогом, в котором рассказана история венецианца, победившего Рим и гостей этого города, художника, чьим основным орудием была офортная игла, гравера, всю жизнь считавшего себя архитектором, архитектором и подписывавшимся, но построившим всего одно здание. С первым русским переводом в этом каталоге знаменитого трактата о жизни и трудах Пиранези Жака Гийома Леграна. С точечным включением в экспозицию рисунков, которые своей неоклассической ясностью составляют необходимый контраст резким и буйным даже в самых, казалось бы, реалистических композициях листам Пиранези.

Вся эта научная «подложка» работает на славу и во славу Пиранези. Практически все представленные на выставке его гравюры происходят из альбома «Opere Varie» (1750–1761), в который в числе прочего вошли знаменитые серии «Carceri», «Vedute di Roma» и «Grotteschi». Однако из имеющегося в собрании Эрмитажа альбома, происходящего из коллекции графа Генриха фон Брюля (1700–1763), кураторы отобрали не столько самое узнаваемое, сколько более других играющее на основной сюжет выставки. Получился стройный рассказ о былом величии и упадке великого города, о различных способах видеть Рим и способности одного художника на одном вроде бы материале раз за разом рассказывать новую историю. «Архитектурные фантазии» как визитная карточка раннего Пиранези, как его путь к огромной славе (и, надо сказать, к удачному бизнесу), как сильнейший тренд римской графики, затем обособленная ветвь европейского искусства в целом – сюжет компактный, но стоящий большого разговора. Разговора, который ведется не так уж часто.

7 апреля 2006

Эрмитаж закрутил амуры

Выставка «Воспитание Амура. Французская гравюра галантного столетия в собрании Эрмитажа»

Мальчик-амур в золотых одеждах режет ленточку на вернисаже, куратор в черном с алой герберой в петлице, гравюры в «постельно»-розовом обрамлении, театральная какая-то витрина (кресло с накинутой фрагонаровской складкой кружевной шалью, столик, книги, шкатулки, клетка с певчей птицей и часами в днище) – не выставка, а чистой воды шоу. А ведь гравюрные выставки в Эрмитаже, как правило, строги. Искусство это для знатоков и эстетов, требует знаний, внимания и терпения – в него просто так, пробегая мимо, не заглянешь. На этот же раз все как-то не так: зал и через две недели после вернисажа полон народу, да еще подозрительно молодого; вместо того чтобы вычитывать имена классиков на этикетках, зрители ползают носом по самим гравюрам, вместо того чтобы метаться между экспонатами, строго следуют логике куратора. Одной эротикой это не объяснишь. Здесь явно хитрят.

Придумано все это вроде просто, но со смаком. Листы в основном происходят из собственной библиотеки в Зимнем дворце кого-то из членов императорской семьи (то ли Николая I, то ли Александра II – за обоими известна любовь к картинкам откровенного содержания). Отобраны они не по принципу принадлежности к какой-то одной серии или одному автору, а исключительно согласно желанию куратора. А куратор желал выставить не гравюры «про это», а визуальную историю эротического воспитания девицы галантного века. Мы неплохо знаем об этом из «Опасных связей» Шодерло де Лакло и маркиза де Сада, теперь можем увидеть воочию.

Для удобства «чтения» выставки она и уподоблена книге. И не просто книге, а азбуке. С прологом (история воспитания Амура Венерой и Меркурием), отступлением (история воспитания молодой девушки Амуром) и собственно алфавитом. «Фигуры любовной речи» собраны и сочинены чрезвычайно тщательно – все буквы на месте: от «а» («авантюра») до «я» («я»), от фривольных игр в духе мадам де Мертей до обретения своего «я» в результате уроков эротической речи. Между ними – все, что угодно: верность и нежность, наслаждение и намек, упрямство и томление, хитрость и эпатаж, цветные и монохромные листы, галантные сцены и полупорнографические картинки, листы по композициям Фрагонара или Буше и почти забытых мастеров.

Буквы и даже сами наименования не принадлежат собственно гравюрам – все они, как правило, имеют свои названия, а иногда и пояснения в прозе или стихах. Слепить из них единый текст, своего рода пазл, который в зависимости от того, на каком языке его читаешь, собирается в том или ином порядке, – идея куратора выставки Дмитрия Озеркова. Он же написал и параллельный выставке текст – каталог, в котором с редкой, прямо скажем, для отечественных музеев тщательностью разобраны смыслы и оттенки того или иного сюжета. Сочинение азбуки, похоже, так перепахало автора, что и его труд стал больше похож на филологическое сочинение, чем на искусствоведческое. Результат почтенный и закономерный. Ближайший аналог этому сочинению – «Фрагменты речи влюбленного» Ролана Барта, к которому напрямую отсылает название «алфавитной» части выставки. Однако материал все ставит на свои места: галльская любовь к классификации родилась задолго до многоречивых классиков ХX века. Ведь даже учиться жить и любить в этой стране следовало по книгам, главной из которых всегда оставалась та или иная энциклопедия.

19 мая 2006

Бродячий сюжет

Выставка «Похождения повесы», Государственный Эрмитаж

В фойе Эрмитажного театра, висящем над Зимней канавкой, разыграли один из самых знаменитых сюжетов европейской культуры Нового времени – «Похождения повесы». На роли соавторов в этом проекте Эрмитаж, институт «Про Арте», Британский совет и куратор Аркадий Ипполитов пригласили Уильяма Хогарта, Игоря Стравинского и Дэвида Хокни.

Проект «Хогарт, Хокни и Стравинский. Похождения повесы» – это восемь листов знаменитого хогартовского «Похождения повесы» и шестнадцать листов из одноименной серии Хокни на стендах плюс опера Стравинского, мелодии которой льются из динамиков. Проект «Хогарт, Хокни и Стравинский» – своеобразная генеалогия сюжета, век за веком способного вдохновлять художников. Впервые «Похождения повесы» появились в 1735 году и принесли автору, Уильяму Хогарту, всеевропейскую славу. Вторые «Похождения» возникли после того, как Игорь Стравинский в 1947 году в Художественном институте в Чикаго увидел хогартовские гравюры на выставке. К 1951 году была закончена опера, над которой кроме великого Стравинского поработал еще и не менее великий Уистен Хью Оден. К сонму великих молодой Дэвид Хокни примкнул в 1961‐м, когда создал серию гравюр, а в 1975‐м, сочинив декорации к опере Стравинского, окончательно закрепил за собой почетное место на этом генеалогическом древе.

«Похождения повесы» во всех трех случаях – это рассказ о молодом человеке, приехавшем в большой город со всеми полагающимися городу соблазнами и ловушками. Хогарт продумал свою историю в духе Просвещения и с нужной долей назидательности (гулянки и азартные игры довели его героя не только до женитьбы на богатой старухе, но и до тюрьмы и даже до сумасшедшего дома). Однако за излюбленным его веком морализаторством нет-нет да проскальзывает нескрываемая ирония по отношению и ко всей этой истории, и ко всей этой морали, и к собственной позиции художника, который, показательно «наказуя» распутного героя, создает один из самых соблазнительных живучих образов британского (а после и европейского в целом) искусства.

Стравинский обернул историю о веселом гуляке в чуть ли не мистерийные тона, где ведется нешуточная охота на невинную душу. Хокни увидел в повесе самого себя – молодого британца-очкарика, впервые попавшего в Нью-Йорк, в котором быстро пустеет кошелек, люди не слышат друг друга, избирательные кампании ведутся по законам черного пиара, псалмы поются на улицах, ангелы посещают разве что только Гарлем, а безумие приходит к человеку тогда, когда он окончательно сливается с безликой толпой.

Сложносочиненный проект, представленный в Эрмитаже, остроумен и ироничен – вполне в духе хогартовского искусства. В нем идет речь не только и не столько о параллелях (хотя соблазн сравнить листы Хогарта и Хокни и членения оперного текста, во многих случаях тематически совпадающих почти буквально), сколько о долгой жизни одного сюжета. Окунувшись в рассуждения о разнице понятий (повеса, распутник, либертен, гуляка), размышляя об английском дендизме и культе «не такого, как все», выводя родословную хогартовского повесы от рембрандтовского, да и всех прочих барочных и добарочных блудных сыновей, куратор проекта Аркадий Ипполитов рассказывает своим зрителям и читателям историю повесы как одного из центральных героев европейской культуры. Поверить ему легко – уж больно страстный материал предоставили Стравинский, Оден и Хокни.

21 июля 2016

Застойно представленные

Выставка «Боевой карандаш. Сатирический плакат 1960–1980‐х годов», Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Группа художников и литераторов «Боевой карандаш» была создана в Ленинграде в декабре 1939-го, в самом начале Зимней войны. Успели немного – придумали название, отсылающее к Маяковскому с его «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», выпустили первый плакат «Новогодняя елка у белофинского волка», успели с ним прославиться, а война-то и кончилась. Группу распустили. Но в 1941‐м собрали опять. В блокаду и после нее листы «Боевого карандаша» были в городе едва ли не самым ярким визуальным объектом. В мае 1945 года начальство решило, что сатира в мирное время больше не нужна, и группа опять распалась. Через одиннадцать лет мнение партии и правительства изменилось, «Боевой карандаш» призвали на холодную войну, и с 1956‐го по 1990‐й он размеренно колебался вместе с руководящей линией.

Выставка про военное прошлое «Боевого карандаша» в Музее истории Санкт-Петербурга, обладающем едва ли не самым внушительным собранием его листов, уже была. Там все было сурово и в точку – смех над реальным врагом действовал обезболивающе. То, что вынесено на суд современного зрителя сегодня, наоборот, обескураживает. Тем, кто не помнит этот кошмар наяву, на информационных стендах жилконтор и домов культуры, в журналах, в альбомах, на афишных тумбах, только в самом страшном сне, наверное, могут присниться этакие враги советского общества: бородатые мужики в джинсах клеш с иконами на груди, грудастые девахи в рубашках, завязанных узлом на животе, хайрастые подростки, эксплуатирующие тихих родственников, жертвы хамоватого советского сервиса, молодые козы – жены старых козлов и прочие пьяницы-тунеядцы-хулиганы. Вот уж точно: страшнее волка зверя нет. Из года в год, от десятилетия к десятилетию художники и сочинители «Боевого карандаша» крутились вокруг одних и тех же тем. Надо признать, что сатирические удары по внешнему врагу удавались им лучше: «Цирк Сшапито» или «Прожорливая НАТОчка» не смешны, но изобретательны. Борьба с грехами молодежи и всего рода людского с такой долей назидательности, которая была обязательной частью риторики «Боевого карандаша», обречена на провал. Ну и хронологически тут тоже все просто – если в 1960‐е посмеяться над модниками можно было с долей легкой шутливости, то в 1980‐е это тяжеловесно уже до невозможности.

Выставка в особняке Румянцева, конечно, не для того, чтобы было смешно. Она о риторике и прагматике советской карикатуры, которая так славно начиналась и так плачевно закончила. Но более всего она о том, как ломались люди в своем искусстве. Как прямые потомки передвижников (что логично) и русского авангарда (что иногда удивительно) теряли не только свое прошлое, но и настоящее. Кто рисовал все эти «боевые листы»? Вовсе не юнцы без роду, без племени. Тридцать самых мутных лет (с 1956 по 1982 год) «Боевым карандашом» был Иван Астапов, ученик Дмитрия Кардовского и по этой линии «внук» Чистякова, Репина и даже Ажбе. Астапов был отличным иллюстратором (Тургенев, Толстой, Радищев, Глеб Успенский), но показательная ориентация на передвижническую иллюстративность в эпоху лаконичного Бидструпа и даже рядом с более молодыми коллегами со временем утопила его плакаты в тотальном изобразительном многословии.

Вторым священным старцем «Карандаша» был Валентин Курдов, тоже выпускник академии, однокурсник будущих классиков советской книжной иллюстрации – Чарушина и Васнецова и, что значительно сильнее, завсегдатай «Детгиза» в годы его наивысшей славы, времени обэриутов и Маршака со Шварцем и, главное – Лебедева. Курдов был любопытен, дружил с Заболоцким, в ГИНХУКе поучился у Малевича, во ВХУТЕИНе – у Петрова-Водкина и Филонова. Его художественная память была полна самых разнообразных впечатлений, а рука исполняла изумительные номера. Его живопись не помнит почти никто, а вот изумительные иллюстрации к книгам Бианки в крови у любого. Его военные карикатуры остры, послевоенные – грустны. Не слишком пощадила советская сатира и Николая Муратова, ученика Радлова, начинавшего в «Чиже» и «Еже». Пока он работал с Салтыковым-Щедриным, это было его, борьба же с пороками советского времени оказалась ему не по зубам, ему было скучно.

Среднее поколение «карандашистов», прежде всего Гага Ковенчук и Леонид Каминский, мастерами были лихими, но о священной борьбе за мир во всем мире тут речь явно не шла. Отменные картинки отрабатывали полученный их авторами гонорар, не больше. То, что в детской иллюстрации у них же получалось блистательно, на плакатах оставалось лишь профессиональным. И в этом, пожалуй, основное послание этой выставки: сатира – дело грубое, но тонкое, убить может все живое. Хотя в истории остается. Некоторые плакаты готовы идти в бой снова и снова, как та самая «НАТОчка». А вот это уже на самом деле страшно.

14 января 2010

Неафишируемые афиши

Выставка «Французский плакат и декоративная графика конца XIX века», Государственный Эрмитаж

Есть выставки как выставки: долго готовящиеся, с шикарными каталогами, многоречивыми в них статьями, помпезным вернисажем, громкими именами гостей и хвалебными статьями в прессе. А есть выставки как повседневная работа: одни вещи уезжают на гастроли, а их место занимают другие. Иногда это всего несколько залатанных дыр в экспозиции и на них никто надежд и не возлагает. Но иногда из музейных фондов вынимают коллекцию, способную рассказать свою, совершенно особенную историю.

Нынешняя история – на редкость внятная, она про расцвет французского плаката. Про то время, когда плакату в нашем понимании было от роду всего пара десятков лет. Отцом его считается Жюль Шере – в конце 1860‐х он наводнил Париж плакатами (по-русски их скорее назвали бы «афишами»), рекламирующими спектакли, выставки, театры, кабаре, антрепризы и различные товары. Его работы были настолько своеобразны и узнаваемы, что довольно скоро в глазах зрителя приобрели черты нового жанра. Легко считывалась и его формула: на плакате à la Шере должен был быть яркий, но не заглушающий основное действие фон, крупная женская фигура на первом плане, пляшущие буквы самых немыслимых шрифтов и какая-то общая повышенная двигательная активность всего изображения. При этом предмет рекламы был не так уж и важен: сообщая городу и миру о новом спектакле, новом ресторане, новом мыле или очередных скачках, на плакатах Шере в обязательном порядке дамы двигали ручкой, ножкой, попой, вздымались юбки, трепетали собачки и веера, развевались шарфы и перья на шляпах, крутились колеса велосипедов и били копытом лошади.

Исследователи считают, что главным козырем Шере был переход от принятой до него лубочно-карикатурной стилистики рекламных листовок к ироничному пассеизму, отсылающему в век рококо, который и оправдал принадлежность плаката к высокому искусству. И восхождение это было стремительным. Мало того что в этом жанре отметились действительно великие (одного Тулуз-Лотрека хватило бы), но чрезвычайно быстро плакат сам стал объектом экспонирования, коллекционирования и даже охоты.

Основная масса работ на выставке относится к 1890‐м годам. Заветы Шере живы, но значительно переработаны. Анри Тулуз-Лотрек позволяет своим моделям сидеть истуканами, Альфонс Муха упражняется с фоном, порой затмевающим изысками основную фигуру, Анри-Габриэль Ибель путает зрителей, выводя на первый план афиши выставки актеров Комедии дель арте, а Теофиль-Александр Стейнлен, о ужас, всем манерным дамам на своих плакатах предпочитает кошек. Здесь же иные изводы «функционального» эстампа – манерные декоративные панно Эжена Грассе, предназначенные для прикрывания оскорбляющих глаз пустых стен, обложки и фронтисписы книг и журналов. Пуристы, глядя на это пиршество красок и оборок, начнут ворчать про не всегда идеальный вкус. Но это правила игры – рекламе излишний эстетизм почти что противопоказан. Зато и самому плакату, и выставке про него строго показана публика.

9 января 2019

Гений от черта

Выставка «Пабло Пикассо: художник среди поэтов. Книги из собрания Марка Башмакова», Государственный Эрмитаж

На этой выставке представлено около тридцати редких изданий, в которых Пикассо был либо почти единоличным автором, либо соавтором, либо делал несколько заставок, взмахивал пером (кистью, ручкой, карандашом; жал резцом, травил кислотой), но след оставлял основополагающий. Гениальность Пикассо была того рода, когда любая линия могла оказаться совершенством. Собственно, и оказывалась.

Сохранилось несколько кинозаписей, на которых старый уже Пикассо рисует на камеру – иногда на бумаге, иногда на большом стекле, чтобы оператор снимал процесс с другой стороны. Это, конечно, аттракцион, шутка, но оторваться невозможно: лысый черт не ошибается ни на йоту. Одной линией свирепого быка? Пожалуйста. А можно ласкающегося. А можно сливающуюся в объятиях пару, таксу, вазу с цветком, голубя мира, наконец. Это, конечно, сильно подпорченная политикой птица, но сделано-то отменно.

По большому счету весь Пикассо о том, что художнику подвластен подлунный мир. И существующий, и воображаемый. Гений царит там, где хочет, и предстает в любом обличье. Книги, к которым Пикассо приложил руку, будучи собранными вместе, рассказывают ту же историю. В 1905 году художник сделал первые рисунки для сборника своего приятеля и соседа по Бато-Лавуар поэта и критика Андре Сальмона. Потом будет его же роман «Рукопись, найденная в шляпе» (1919) – первая книга, включающая большую серию композиций Пикассо, которая создавалась несколько лет, и оттого тридцать восемь рисунков пером в ней стилистически изменчивы, так же как неровен в 1910‐е годы сам художник. Тут и неоклассические девы, и гротескный Арлекин, и рублеными линиями отсеченный от внешнего мира/белого листа сам Андре Сальмон, чей портрет украшает контртитул.

Абсолютной вершиной книжной практики Пикассо станут иллюстрации к «Метаморфозам» Овидия (1931, издатель Александр Скира), к «Лисистрате» Аристофана (1934, издательство The Limited Editions Club) и к «Неведомому шедевру» Оноре де Бальзака (1931, издатель Амбруаз Воллар). С одной стороны, многие из них живут своей жизнью, тысячекратно репродуцируемые в качестве отдельных работ. И они того стоят. С другой стороны, именно в книге они сложены в сюиту, в которой голос Пикассо слышен как нельзя лучше. Он разный: где-то тихий, где-то ироничный, где-то представляется циником, а где-то как бы склоняет голову перед величием иного гения. Но дьявольская маэстрия вырывается тут наружу – мало найдется эротических сцен прекраснее, чем идеально укомпонованные в книжный лист сплетенья рук, сплетенья ног в «Метаморфозах» (ил. 7). Иллюстрируя Бальзака, Пикассо вообще практически уходит от текста, оставив главное – вечный сюжет о художнике и натуре.

Страницы трех десятков книг на этой выставке как хорошая хрестоматия, почти без стилистических повторов. Пикассо в любом из его художественных воплощений видел возможность для работы с livres d’artiste – ему что кубизм, что сюрреализм, что неоклассика, что экспрессионизм, все пригодно. Абсолютным хитом экспозиции стали литографии для сборника стихов Пьера Реверди «Песнь мертвых» (1948, издатель Териад). Сорок три стихотворения переписаны поэтом от руки, чуть укрупненным почерком. Пикассо принимает эту форму как уже сложившийся визуальный образ книги и берет на себя функцию декоратора, ведь неровные, нервные и куда-то спешащие строчки Реверди «сами по себе почти рисунок». Знающий все о рисунке как таковом, Пикассо берет в руку кисть с литографской тушью и пишет (а иногда и брызжет) на разложенных на полу цинковых пластинах. То беглый росчерк, то красные слезы, то первобытные знаки – эти листы кровят словами поэта, и удерживает на листе их только воля художника.

Как, собственно, и многое у Пикассо – его воля проламывает стены и рушит устои. Чистый лист, которому суждено стать частью книги, для него такой же вызов, как огромный холст. Чтобы проверить это, стоит посмотреть хотя бы на те книги, в которых Пикассо – это один-два рисунка, никаких «сюит». Вот ведь был хитер, одного росчерка было достаточно, чтобы такая книга навсегда вошла в анналы как «книга Пикассо».

1-3. Империя

19 февраля 2018

Екатерину Великую изучили в музее

Выставка «Екатерина Великая в стране и в мире», ГРМ

Русскому музею пришлось тяжело: тему Екатерины Великой и ее несравненных достоинств во всех областях государственной и общественной жизни уже давно и очень твердо держит Эрмитаж. Что абсолютно логично – музей самым великим в своем собрании обязан Екатерине, в нем хранятся лучшие ее портреты и самые знаменитые реликвии, здесь ступала ее нога, и вообще сам музей и есть памятник императрице, и даже свой день рождения он отмечает в день Святой Екатерины. Понятно, что выставки о Екатерине в самых разных изводах Эрмитаж сочиняет постоянно, и они чрезвычайно востребованы.

На этом фоне собрание Русского музея куда скромнее, нужного пафоса нагнать трудно, дворцовую роскошь и купленные императрицей шедевры надо сразу исключить, Вольтера и Дидро – забыть, интимные забавы и интриги – вывести за скобки. Если прибавить к этому затейливую вязь и узость коридоров и небольших залов Михайловского замка, в которые приходится вписывать экспозицию, то замахнувшийся на эту большую тему музей хочется заранее пожалеть.

Что же ему остается? Остаются прежде всего живописные портреты, которыми славно русское искусство второй половины XVIII века и которые, включая работы иностранцев, так называемую россику, вполне способны рассказать самые разные истории. Русский музей выбирает историю Екатерины как властительницы удачливой, себялюбивой, государственницы и законотворительницы, окруженной славными просвещенными и опытными мужьями. Если сюда прибавить образ чадолюбивой бабушки, заранее разделившей свой «русский мир» на западный (для Александра) и восточный (для Константина), то картина получается почти идиллическая. Проблемы с перегревшимся в ожидании трона сыном и убитым заговорщиками мужем тут опущены. А то, что выставка проходит в замке бедного Павла Петровича, мать свою ненавидевшего, никак не комментируется, нелепость ситуации каждый посетитель должен оценивать самостоятельно.

Портретная галерея, представленная на этой выставке, великолепна. Если не с художественной точки зрения (многие портреты – повторения с оригиналов, хранящихся в Эрмитаже), то с исторической. Есть все иконографические типы Екатерины (а их, согласно словарю Ровинского, 14), есть парадные портреты, есть более домашние, есть на коне в преображенском мундире, есть в дорожном платье, чуть ли не растрепавшаяся, есть знаменитая старушка в чепце и с левреткой, какой императрицу встретила капитанская дочка в царскосельском парке. Самые интересные тут работы русских живописцев. Левицкий, Боровиковский (из ГТГ), Рокотов, Шибанов, в отличие от иностранных мастеров, допущенных до тела позирующей им властительницы, писали ее лицо по чужим образцам, и при этом умудрились создать самые тонкие и сложносочиненные портреты Екатерины.

Но есть здесь и зал, способный увести внимательного зрителя от центральной героини выставки: екатерининские «орлы», фавориты, полководцы, ученые, законодатели. Удивительный людской поток, где красивые и толстомордые, горделивые и усталые, надменные и приветливые лица – Суворов и Орлов, Потемкин и Зубов, Салтыков и Мусин-Пушкин, Голенищев-Кутузов и Грейг – сливаются в портрет времени, портрет царствования, когда многие достойные сыны отечества смогли совершить свои подвиги на военной и гражданской службе.

Служение отчизне, по сути, еще одна тема выставки. Военные победы «времен Очакова и покоренья Крыма» отражены последовательно, но без государственной крымской истерики: морские сражения с турками с их ночными пожарами и роскошными построениями куда зрелищнее видов пустынной Тавриды. Отлично, через орденские сервизы и ленты на портретах, показана сложившаяся к тому времени орденская система, которая с введением Екатериной Георгиевского (для военных) и Владимирского (для гражданских) орденов стала стройной и внятной. Тут было кого награждать и чем награждать.

Екатерина в Русском музее – персонаж исторический, а не из человеческой комедии. Ее как таковой тут нет. Как нет и того корпуса изобразительных текстов, который мог бы отвечать за русский век Просвещения и роль Екатерины в нем. Но нет тут и частых в отечественной историографии сетований про немецкую, страны и языка не знающую, принцессу, которая беззаконно уселась на императорский трон. Великая княжна Екатерина Алексеевна, в которую обратилась в России София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, темноволосая, напряженная, нелюбимая жена нелюбимого мужа, в Михайловском замке предстает только в начале экспозиции, а потом царствует совсем иная фигура. История ее получилась не очень увлекательной, но поучительной. Она учит нас тому, что служение Отечеству есть главная доблесть правителя. Не самая пустая мысль.

31 мая 1996

Эрмитаж как памятник эпохе историзма

Выставка «Историзм в России. Стиль и эпоха в декоративном искусстве. 1820–1890 годы», Государственный Эрмитаж

На эту выставку в музее возлагали большие надежды: она должна была продолжить цикл, начатый экспозициями «Барокко в России», «Екатерина Великая», «Николай и Александра», – то есть представить определенную историческую эпоху сквозь призму хранящихся в фондах Эрмитажа многочисленных произведений декоративно-прикладного искусства. Как и предсказывали критики, выставка «Историзм в России» оказалась достойна своих предшественников. Она не только переняла метод и манеру экспонирования, но и естественным образом унаследовала все ошибки и провалы, которые принесли довольно сомнительную славу предыдущим выставкам этой серии. Похоже, что на сей раз неудача будет восприниматься еще драматичнее, так как вынесенное в заглавие наименование стиля – историзм – обязывало авторов следовать устоявшейся практике подобных «стилевых» выставок на Западе или предложить свое, оригинальное решение проблемы. Ничего подобного сделано не было. Теоретические рассуждения о природе, истоках, эволюции стиля историзма пришлись на долю двух небольших статей в каталоге. Собственно же экспозиция построена на разделении по стилевым направлениям (неоклассицизм, неоготика, неорусский стиль и т. д.). Однако хронологические рамки выставки настолько широки, выбранных «стилей» так много, а желание хранителей показать как можно больше вещей настолько велико, что любая попытка выстроить четкую экспозиционную структуру разбивается о невозможность одновременно удовлетворить все эти требования.

Перенасыщенность вещами и информацией всегда была болезнью подобного рода эрмитажных выставок. Опытному наблюдателю за каждым, даже самым мельчайшим экспонатом видны конкретные амбиции конкретного музейного хранителя, который ради того, чтобы вещь из его фондов оказалась на выставке и была там наиболее выгодно представлена, легко готов пожертвовать логикой всей экспозиции. В таком случае решающую роль могло бы сыграть слово куратора выставки, но практика эрмитажных экспозиций доказывает, что отношения внутри коллектива значат здесь больше, чем успех выставки пусть даже большой, но всего лишь одной из многих. В некоторых случаях с таким положением можно было мириться и даже при желании находить в нем положительные стороны. Особенно когда в результате подобного коллективного «кураторства» получались несколько нелепые, но достаточно информативные выставки. Так, в случае с экспозициями, посвященными царственным особам (Екатерине Великой, Николаю II и Александре Федоровне), удалось, пусть и не всегда осознанно, создать образ времени – не слишком музейный, порой излишне сентиментальный и пошлый, но конкретный. Выставке, посвященной художественному стилю, надеяться на чудо не приходится. И вряд ли стоит заменять научную мысль чувством первобытного восторга перед прекрасным.

Основная идея выставки заявлена в каталоге так: «Цельно представить развитие прикладного искусства этого (см. даты в названии) периода». Что и было проделано. Дальше читаем: «Материалы выставки дают возможность проследить эволюцию историзма в Западной Европе и России, увидеть общие проблемы, путь становления стиля…» Это уже заявка на большее. Но все эти проблемы выставка обсуждает со своим зрителем по следующему принципу: ему предлагается самому найти ответы на поставленные авторами каталога вопросы. От «низкого» – к «высокому», от частного – к общему, от следствия – к причине – таков мог бы быть путь настойчивого зрителя. Но стоит ли его проходить? Мысли о пассеизме как мировоззрении, о проблеме национального самосознания у народов Европы в XIX веке, о сосуществовавших с историзмом художественных направлениях ничем, кроме уже имеющихся знаний, на выставке не подкрепляются. Ограничив себя прикладным искусством, отказавшись от любых неожиданных, пусть парадоксальных или спорных, сопоставлений, пойдя по пути наименьшего сопротивления, Эрмитаж проиграл в главном – в теме, которая могла быть развита с блеском.

Никто не предлагает Эрмитажу делать выставку подобно голландским или австрийским коллегам с целью реабилитировать стиль историзм. Это тем более бессмысленно, что сам музей (его здания, интерьеры, коллекции) является едва ли не крупнейшим памятником эпохе историзма в России. Чем, собственно, и ценен. Посетителя Эрмитажа никогда не могли до конца убедить утверждения, что Павильонный зал Штакеншнейдера, Готический кабинет или Помпейская столовая представляют собой порождение дурного буржуазного вкуса. Слишком долго этой красоте не противопоставлялось ничего столь же всеобъемлющего и цельного, что примирило бы неискорененную страсть к роскоши со стремлением к рациональности. Но от выставки на тему «историзм в России» зритель вправе был ожидать анализа национального варианта этого стиля. Не столько его связи с западно-европейским искусством (естественно, прекрасно представленным в собраниях дворцов российских императоров), сколько того периода в русском искусстве в целом, который хронологически приходится на «эпоху историзма», но по сложившейся традиции с этим стилем не связывается.

Это лишь один из возможных вариантов, число которых ограничивается только постоянной нехваткой конструктивных идей, ощущаемой Эрмитажем вот уже много лет. Но без оригинальной и действительно актуальной идеи заявленная тема и не могла быть раскрыта. Бесчисленные предметы в витринах, меблированные уголки, манекены в платьях – все это в который раз превратило парадный Николаевский зал в хранилище забытых вещей, а музею вновь напомнило о том, что свой нынешний статус «сокровищницы» он выбрал себе сам. И в его силах этот статус изменить.

5 ноября 1998

Искусство потребовало жертв от русского флота

Выставка «Якоб Филипп Хаккерт», Государственный Эрмитаж

Взлет карьеры ставшего в итоге одним из наиболее знаменитых пейзажистов Европы XVIII века Хаккерта связан с екатерининской Россией. Деньги и вкус русской императрицы тогда заметно влияли на художественный рынок Европы, ею были даже сделаны некоторые открытия, ставшие затем всеобщей модой. Так в 1770 году заграничные советники Екатерины нашли в Риме хорошего, еще довольно молодого и не слишком известного живописца, который после работы на русский двор стал мэтром. Екатерина искала художника для выполнения важнейшего государственного заказа – прославления в живописи победы русского флота над турецким под Чесмой (ил. 8).

Хаккерт написал двенадцать полотен, но знаменитостью он стал именно благодаря екатерининскому заказу. Эта история может вполне войти в анналы как первая PR-акция в истории искусства. Неудовлетворенный изображением взрыва корабля на эскизе Хаккерта, граф Орлов, командующий русским флотом, приказал взорвать один из кораблей, стоявших в гавани Ливорно, – дабы художник мог увидеть, как это происходит на самом деле. О взрыве сообщили все крупные европейские газеты.

После чесменской серии Хаккерт не мог пожаловаться на недостаток заказов от русской знати и поспешивших за Екатериной европейских монархов. Его усредненно-идиллические пейзажи, которыми у него становятся даже самые что ни на есть героические сцены, на несколько десятилетий стали эталоном моды.

Якоб Филипп Хаккерт стал знаменит, был воспет Гете, обласкан коронованными особами европейских дворов, служил придворным живописцем у неаполитанского короля, был завален заказами, завалил в свою очередь своими пейзажами дворцы и виллы поклонников – и оказался благополучно забыт почти на полтора века. Кончился век Просвещения и революций, с идиллиями пришлось на время проститься. Со всем этим ушла и слава среднеевропейского художника Якоба Филиппа Хаккерта.

30 мая 2005

Вещь за царя

Выставка «Александр I. „Сфинкс, не разгаданный до гроба“», Государственный Эрмитаж

На этой выставке есть все. Есть про войну – герой все-таки был ни больше ни меньше как освободитель Европы. Есть про образование – система воспитания, выработанная Екатериной II для внука, являла собой непревзойденный образец подготовки ребенка к поприщу императора страны, насчитывающей около 40 миллионов жителей. Есть про реформы – те, о которых столько лет мечтал вошедший на трон после убийства отца Александр, но которые так и не смог осуществить. Есть про любовь родительскую – мало кто из российских императоров жил в атмосфере такой любви и заботы, как наследник Александр, названный в честь Александра Невского, но с откровенным прицелом на Александра Македонского. Есть про любовь романтическую – несчастливый на протяжении многих лет брак с баденской принцессой Луизой, ставшей в России Елизаветой Алексеевной, сопровождался взаимными изменами и страстными отношениями венценосных супругов с теми, кого они полюбили, с Марией Нарышкиной и кавалергардским офицером Александром Охотниковым. Есть и про искусство (Эрмитаж обязан правлению Александра I не только Военной галереей 1812 года, но и шедеврами Караваджо, Клода Лоррена, Рубенса), и про быт (костюмы, кареты, детские игрушки, семейные реликвии), и про сады, парки, архитектуру. И конечно, есть здесь про смерть и тайны – тайна внезапной кончины императора в Таганроге и загадочного появления в Сибири благословенного старца Федора Кузьмича не может быть разрешена, но и забыта тоже быть не может.

Однако главным сюжетом этой чрезвычайно скрупулезно сделанной экспозиции является все-таки История – ее плавный и бесконечный ход, ее крутые повороты, роль личности в истории и невозможность личности сломить предопределенное объективной реальностью, историческая память и ее законы. Иногда одно вовремя и умело брошенное слово способно на века изменить отношение потомков к историческому персонажу. В нашем случае многим обязанный Александру Павловичу Александр Пушкин оказался виновником если не забвения, то небрежения потомков к этому императору. Его «плешивый щеголь, враг труда» затмил и восхищение Александром Наполеона Бонапарта, и уважение Николая Карамзина, и славословия обожавших русского императора европейцев, и определение Петра Вяземского, вынесенное в заголовок эрмитажной выставки. «Сфинкс, не разгаданный до гроба», царь-реформатор, блестяще образованный, хитрый, ловкий, но честный правитель, в юности мечтавший о частной жизни и отречении от престолонаследия, позже взваливший на себя Россию и, разочаровавшись в способности своей править ею, ушедший в мир иной, остался в памяти своего народа слабовольным лентяем и сатрапом. Насколько это справедливо, и пытается рассказать эта выставка.

Надо сказать, что только визуальным рядом здесь обойтись было бы невозможно. Даже самые что ни на есть яркие и красноречивые свидетельства жизни и деятельности Александра I, собранные вместе, вряд ли составят рассказ, который легко будет «прочитать» неспециалисту. А эрмитажная экспозиция предлагает не столько «избранное», сколько краткое «собрание сочинений» – список выставленных портретов, батальных сцен, оружия, документов, костюмов, гравюр, монет, медалей и всего прочего составляет 1077 номеров. Соавтором выставки выступил Государственный архив Российской Федерации, а свои вещи предоставили еще девятнадцать государственных музеев и архивов и три частных коллекционера из Петербурга, Лондона и Нью-Йорка. Вся эта масса предметов хоть и предназначена для рассматривания, но по-настоящему играет только в сочетании с каталогом. Каталог этой выставки – один из редких примеров соединения научной, познавательной и каталогизаторской функций. Лучшие авторы (Сергей Мироненко, Виктор Файбисович), серьезный, без заигрываний и без снижения научного уровня тон, публикации прежде неизвестных материалов, подробный каталог экспонатов – все это работает на выставку сейчас и будет работать долго после ее закрытия. В своем приветственном слове к каталогу директор Эрмитажа Михаил Пиотровский пишет, что надеется, что эта выставка «будет воспринята не только как исторический рассказ, но и как доброе дело памяти». Желание переставить акценты, заданные Пушкиным, не скрывает в своей статье и директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко. То, что они задумали, явно удалось – новый рассказ о «плешивом щеголе» оказался куда интереснее, чем все предыдущие его биографии.

11 декабря 1999

Эрмитаж открыл империю

Выставка «Под знаком орла. Стиль ампир», Государственный Эрмитаж

Вообще-то, никакого дня рождения у Эрмитажа нет. Есть год – 1764‐й, когда Екатерина Великая начала собирать свой собственный «Эрмитаж», ставший позднее общедоступным музеем. День рождения музею выдумали недавно и разместили его между днями святой Екатерины (отсылка к императрице-основательнице) и святого Георгия (самый парадный зал Зимнего дворца – Георгиевский). На эти даты назначаются разнообразные отчеты, к ним приурочиваются выставки и церемонии получения наград и даров и даже выпадает день рождения директора музея Михаила Пиотровского.

Нынешняя юбилейная выставка посвящена стилю, рожденному имперскими амбициями бывшего революционера Бонапарта. Этот стиль захватил и плененные, и победившие императора страны. Ампир – это платья с высокой талией, мелкоузорчатые ткани, полосатые восточные шали, увлечение Египтом, жардиньерки, римская военная атрибутика. Считается, что empire во Франции и ампир в России различаются характером. Что французский стиль более парадный, придворный, воистину имперский, потому что и страна, его породившая, была в тот момент первой Империей. В России же французская мода смягчилась, обрусела, одомашнилась, приобрела легкий нижегородский акцент и более подходит к описанию балов и летних чаепитий в доме каких-нибудь Лариных, чем к парадам Александра I.

Выставка в Главном штабе во многом следует именно этой традиции восприятия ампира. Иначе и быть не могло – это продиктовано вещами. В Россию попало множество военных трофеев и предметов, принадлежавших семье императрицы Жозефины, – то есть вещей, имеющих непосредственное отношение к фигуре Наполеона. Отсюда – воинственность и амбициозность французского стиля. В русской части собрания все больше мебель да фарфор, бронзовые побрякушки и стекло. Вот вам и бытовизм.

Однако не все так просто: и те и другие вещи порой сделаны по единым лекалам (французским сборникам орнаментов), военные атрибуты обеих империй восходят к Риму. Наполеона, конечно, чаще изображали в лавровом венке, но и Александр ненамного отставал от великого соперника, да и стиль в обоих вариантах равно слегка лубочный. Но главное, что примиряет французский ампир и русский классицизм, а также нарушает обычную витринную унылость подобных перегруженных декоративно-прикладным искусством выставок, это сам Главный штаб. Его построил Карл Росси – может, и не лучший, но уж точно главный архитектор петербургского классицизма. В апартаментах министра иностранных дел Российской империи, где и разместилась выставка, сохранились подлинные интерьеры Росси – на поверку оказавшиеся едва ли не лучшим экспонатом.

Никакая другая выставка не могла бы более полно отразить сегодняшнюю идеологию музея. Во-первых, ею открыли очередные новые залы нового музейного здания. Во-вторых, вынули массу вещей из запасников. В-третьих, обыграли имперские амбиции самого музея самым подходящим для этого образом – имперским стилем. Читай: музей очень большой, но будет еще больше; музей и так не обойти за день, но у него еще есть много, что стоит показать; музей чтит свое имперское прошлое и играет с ним. Что, может быть, и старомодно, но в сегодняшней России явно востребовано больше, чем революционные демарши.

22 февраля 2002

Николаю I повезло с женой и музеем

150 лет назад открылся Новый Эрмитаж

Эта дата означает, что номинально существующий с 1764 года Эрмитаж отпраздновал еще и свое 150-летие как публичного музея. Торжества начались с шествия детей, ведомых директором музея Михаилом Пиотровским вверх по главной лестнице Нового Эрмитажа. Директор был очень серьезен и явно получал от этого общества большее удовольствие, чем от обычного протокольного события. Действительно, разве может встреча с Сергеем Ястржембским, которая состоялась у господина Пиотровского всего за час до вернисажа, сравниться с «домашним» праздником?

Дети были маленькие и одеты тематически – в костюмы, связанные с Новым Эрмитажем. Беломраморные ангелочки, дама с полотна ван Дейка, «Флора» Рембрандта, девочка – античная ваза, девочка – нумизматическая витрина… Дети шли уверенно и явно хорошо знали этот свой Новый Эрмитаж. Вот только знали ли они, что этим музеем и этим праздником они обязаны одному из самых нелюбимых народом императоров – Николаю I?

Вообще-то Николаю Павловичу не везло почти во всем, кроме разве что выбора любимой и любящей жены. Чего стоят восстание дворян при восшествии на престол, чумные бунты, холера, поражение в Крымской войне, перепортившие столько крови Пушкин, Чаадаев или охальник маркиз де Кюстин. Но идею построить рядом со своим дворцом не «дом уединения», как это сделала его бабка Екатерина Великая, а большой общедоступный музей следует признать безусловной удачей императора.

Здесь все удивительно сошлось. Выбор архитектора – питавший страсть ко всему немецкому Николай I пригласил модного Лео фон Кленце, построившего чуть ли не весь королевский Мюнхен. Идеология музея – Новый Эрмитаж стал одним из первых в ряду историко-художественных музеев, почти на век определивших позитивистскую культуру музейной Европы. Отменная коллекция – еще предки Николая Павловича, и в первую очередь Екатерина II, накупили для Эрмитажа немало ценнейших коллекций и отдельных шедевров.

Занявшись собственным музеем, Николай внес в собрание Романовых значительные изменения. Во-первых, он, конечно, закупил новое: среди важнейших приобретений – полотна Тициана, Мурильо, Сурбарана. Во-вторых, приказал перенести в Эрмитаж работы русских художников – Брюллова, Александра Иванова, Айвазовского (все они позднее составили основу для Русского музея). В-третьих, заказал на камнерезных фабриках массу предметов из полудрагоценных камней, которые должны были украсить экспозицию. В-четвертых, приказал рассортировать эрмитажное собрание по важности хранимого и четвертую (низшую) категорию продать. Кое-что из тогда проданного Эрмитажу пришлось потом покупать заново – так, николаевские эксперты не распознали ценности полотен Шардена, Ластмана, Натуара, тогда же продали створки большой картины Луки Лейденского.

Согласно музейной легенде, не стеснялся император и вносить свои коррективы в принадлежащие ему сокровища – так, например, он дорисовывал человеческие фигурки на пейзажах малых голландцев (любители искусства, не нервничайте – их потом стерли).

Новый Эрмитаж и сегодня очень похож на тот, что придумали Николай I и Лео фон Кленце. Перестановки, реконструкции, развеска и назначение отдельных комнат, новые вещи не изменили духа этого музея – большого, продуманного до мелочей (шкафов для карточек и рундуков для гравюр), музея, где Греции отведен «греческий» зал, Риму – «римский», где шедевры висят в несколько рядов под большим стеклянным потолком, а для монет придуманы специальные нумизматические витрины. Главная идея этого музея – порядок. То есть то, что никак не удавалось Николаю навести в стране, но прекрасно получилось в отдельно взятом музее.

14 апреля 2000

Праздник императрицы

Выставка «Волшебство Белой розы. История одного праздника», Государственный Эрмитаж

Рассказывается история потсдамского карнавала 1829 года в честь русской императрицы Александры Федоровны. История романтическая и монархическая в равной степени для тех, кто рассказывал ее в прошлом веке, и для тех, кто представляет ее сейчас. Выставка очень небольшая и потому заложенному в каталоге буйному монархическому задору явно не соответствующая. Серия строгих рисунков по эскизам главного берлинского архитектора Шинкеля, трогательные кавалькады рыцарей-солдатиков на рисунках Хоземанна, серебряные розы на вещах из петергофского Коттеджа, портрет Александры Федоровны и в качестве главного украшения – десять гуашей из альбома Адольфа Менцеля «Волшебство Белой розы» (ил. 9). Формально все это – про один день в жизни жены Николая Первого, по замыслу немецкого куратора – про романтический мир прусской королевской семьи. Эрмитажным кураторам явно ближе специфика творчества Менцеля, петергофским хранителям – уединенный облик императрицы. Однако для зрителя все это смачно перемешивается в умильно-монархический этюд о нежной романтической душе миловидной и скромной прусской принцессы Шарлотты, которую так хорошо понимали ее европейские родственники, но жить которой пришлось императрицей в дикой и безобразно богатой России.

Праздник Белой розы был устроен берлинскими родными Александры Федоровны по случаю ее долгожданного приезда в Пруссию и в честь ее дня рождения. Случившаяся в те же дни в семье свадьба была тут же отодвинута на второй план, и все родственники кинулись чествовать любимую Шарлотту, имевшую к тому времени две короны, всесильного мужа и сына – наследника российского престола. Сюжет для праздника был выбран из домашней мифологии – белая роза была любимым цветком принцессы, а саму ее в семье звали Бланшфлур, по имени героини модного «рыцарского» романа Фуке «Волшебное кольцо». Оттуда же и избранная эпоха – увлечение готикой и Средневековьем в Европе уже сходило на нет, но для прусской королевской семьи было абсолютно естественным. Сам праздник был трехактным – рыцарский турнир, представление с живыми картинами и бал.

Как никакой другой, этот праздник сохранился в сотнях документов и свидетельств – в эскизах костюмов и декораций, подробной сценографии турнира, стихах к живым картинам, воспоминаниях, поэтических посвящениях. Не забывали о нем и в России: Коттедж Александры Федоровны полон присланными из Пруссии подарками, в которых на разные лады склоняется все та же белая роза. Даже через двадцать пять лет прусский король шлет сестре альбом, напоминающий о серебряном юбилее потсдамского праздника. Почему на роль интерпретатора легендарного карнавала был выбран не самый любимый при дворе Менцель, да к тому же по малолетству на празднике не присутствовавший, не ясно. Но именно его альбом окончательно утвердил сказочный статус праздника, в котором за мирными и не очень интеллектуальными забавами монархов сумрачный и ироничный художник увидел изящный сюжет традиционной немецкой сказки с доброй феей и смелыми принцами. Наивный романтический панъевропейский карнавал Менцель превратил в гимн немецкому Средневековью и новому, «национальному» искусству. Чего, впрочем, слепнущая императрица не должна была заметить. Для нее этот альбом был всего лишь воспоминанием о «турнире ее сердца».

19 февраля 2019

Они, Николай I

Выставка «Николай I» из цикла «Сага о Романовых», ГРМ

«Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза», – так описывал ненавистного императора «разбуженный декабристами» Герцен. Хитроумный заезжий француз маркиз де Кюстин увидит в этом лице иное: «У императора Николая греческий профиль, высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и правильной формы нос, очень красивый рот, благородное овальное, несколько продолговатое лицо, военный и скорее немецкий, чем славянский, вид. Его походка, его манера держать себя непринужденны и внушительны». И, начав во здравие, заканчивает за упокой: «он вечно позирует и потому никогда не бывает естествен, даже когда кажется искренним <…> Император всегда в своей роли, которую он исполняет как большой актер. Масок у него много, но нет живого лица».

Оба описания точны и правдивы, но ровно в той же мере, как может быть «правдив» любой портрет. Русский музей предлагает увидеть в личности Николая I кого-то, кто бы не был только герценовским «высочайшим фельдфебелем», но имел бы доблести и славу, достойную императора и его страны. Мысль не новая, о неоднозначности Николая Павловича писали практически все историки, занимавшиеся этой темой, но для популяризаторской акции, каковой, безусловно, является эта выставка, полезная.

Основной жанр в экспозиции – портрет. Сам Николай I – с усами и без, с разными прическами и почти лысый, в мундирах и в штатском, в живописи, в графике, в скульптуре, один и с семьей, младенцем и в годах, на коне и на ратном поле, то в кибитке, то пешком. Несколько сотен изображений, и с каждого на нас глядят те самые «зимние глаза», бесцветность, водянистость и холод которых практически никто даже из самых лизоблюдствующих портретистов скрыть не смог. Множество портретов членов семьи и, конечно, прежде всего императрицы Александры Федоровны, брак с которой в исторической перспективе оказался одним из самых сильных аргументов в пользу «неоднозначности» личности Николая Палкина – там и романтизм сплошной, и рыцарство, и турниры, и семейный покой, и «Аничковский рай». Парадные сервизы, ордена, медали, дворцовые интерьеры, свидетельства пристрастий в изобразительном искусстве, балы, маскарады, батальные сцены и парады, парады, парады.

Рассказанные таким образом тридцать лет николаевского правления и в самом деле сильно отличаются от того, что мы привыкли понимать под этим термином. Такая получилась тут частная и официальная жизнь славного военачальника и примерного семьянина. Но началось это правление с пяти виселиц, продолжилось иезуитскими пытками для жен и невест ссыльных декабристов, отложенным освобождением крестьян, строжайшей и зачастую абсурдной до безумия цензурой, попытками усмирения всякого свободного слова у студентов, укреплением той самой властной вертикали, преследованием любого инакомыслия, ограничением выезда за рубеж, «самодержавием, православием, народностью», патологическим страхом перед революцией и любым бунтом… Далее по списку, знакомому каждому, достаточно долго прожившему в этой стране. Мы обязаны ему Новым Эрмитажем и огромной частью Петербурга, страстной попыткой вписать русское искусство в европейское и сводом законов, но именно при нем в новой истории государства российского человек был признан сумасшедшим за свои политические взгляды – Чаадаев. Практика оказалась позже востребованной. Николай не был особенным, не был он ни тираном, ни монстром – ординарность этого «инженера» и есть самое страшное. Будучи вознесенной на самый верх, она диктует свои законы: тут законы начинают регламентировать каждый чих. Тут свое православие ставится выше любой иной религии и любого иностранного влияния вообще, тут просвещение кажется опасностью, а народное образование чуть ли не изменой, тут бал правят не умные, а верные. Как грустно и как знакомо.

16 ноября 2005

Венгерское зеркало русского двора

Выставка Михая Зичи, Государственный Эрмитаж

Выставку Михая Зичи, венгра, умудрившегося послужить четырем российским императорам, в Эрмитаже открыли в последнем из парадных залов Невской анфилады Зимнего дворца, дабы продолжить «австро-венгерско-имперскую» тему, начатую в залах, занятых роскошной привозной выставкой «Вена и Будапешт на рубеже веков». Однако оказалось, что ни в какой специальной подпорке искусство Михая Зичи не нуждается: художник, пленивший некогда самого Теофиля Готье, и на современного зрителя действует завораживающе (ил. 10).

По идее, за такого художника, как Михай Зичи, должны были бы передраться все императорские дворы Европы. Это был подлинный певец придворной жизни, умудрявшийся фиксировать все, что только попадало ему на глаза: коронации, свадьбы, приемы, банкеты, балы, охоты, парады, мундиры, платья, лица, веера, обшлага… Он рисовал на веерах, делал игральные карты, вырисовывал мундиры и не гнушался дамских альбомов. То есть делал все, что полагалось придворному акварелисту. Вот только одно спасало Зичи от того, чтобы быть как все подобные художники: он был ироничен. И этой иронии хватало на то, чтобы прощать себе, мечтавшему о работах большого патриотического жанра, придворную поденщину.

Михай Зичи оказался в России случайно. Он родился в 1827 году в Венгрии. Благородное происхождение (старшая ветвь его рода имела графское достоинство) на его биографию влияния не оказала. Зато художественное образование он получил – учился в первой в Пеште художественной школе у Джакопо Марастони, а затем стал брать уроки у знаменитого австрийца Фердинанда Георга Вальдмюллера, вскоре став его любимым учеником. Близость к учителю и привела Зичи в Россию. Сам Вальдмюллер не принял приглашения великой княгини Елены Павловны давать уроки живописи ее дочери, а ученика порекомендовал – в январе 1848 года Зичи приезжает в Петербург.

Молодой учитель бывших ему ровесницами девиц из дома Романовых – отличное начало придворной карьеры. Однако он нервничает, многочисленные заказы ему в тягость, а тут еще, как назло, венгерское восстание 1849 года – Николай I подписывает манифест в поддержку Австрии, русские входят в Венгрию, повстанцев утихомиривают, а редкий в Петербурге венгр, Зичи оказывается не таким уже желанным гостем. Он теряет часть заказов и место при дворе, перебивается жанровыми зарисовками и службой ретушера в Фотографии Венингена. Однако отлучение от двора не было долгим: уже в 1852–1853 годах он преподносит императору пару юмористических рисунков, изображающих офицеров за туалетом, – рисунки понравились и Зичи получил заказы: сперва на хронику нескольких дней при дворе в Гатчине, а затем на два альбома офицеров лейб-гвардии конно-пионерского дивизиона и конной гвардии. Дальше – больше. Императоры будут меняться, но Зичи останется при дворе почти что неизменным. Главные придворные заказы (на коронационные альбомы), звание академика, звание придворного живописца, мастерская в Новом Эрмитаже, отличное жалованье, ордена, персональные выставки под патронажем членов императорской фамилии… Вроде у художника было все что надо. Но в 1873 году он подает прошение об отставке и уезжает в Европу. Сначала в Будапешт, потом в Париж, выставляется в Салоне, берет учеников, путешествует по Кавказу – и возвращается в Петербург. Место придворного художника опять за ним – и так до смерти, до 1906 года.

После Зичи в России осталось немыслимое количество работ. Большая часть хранится в Эрмитаже. На выставке представлено всего сто – маловато для того, чтобы представить все типы творчества художника, но достаточно для того, чтобы понять, как именно он с ними обходился. Так, например, в Эрмитаже не выставили ничего из огромного корпуса ставших из-под полы знаменитыми эротических картинок Зичи – жаль, конечно, они очень хороши, но не беда: представить себе, как именно они сделаны, очень просто. Секрет восхитительного мастерства Зичи в преодолении скучноватой вообще-то работы придворного хроникера в том, что для него любой объект равноценен. И коронация, и дипломатический прием, и фигурки на картах, и рисунок для дамского веера – все сделано не только одной рукой, но с одним отношением. Выражение лица героя равно рисунку складок на его платье, розан на веере равен линиям строя на военном параде, Красное крыльцо на коронации ничем не значительнее дерева на охоте. Поток ярких, радостных, смешных, наивных, красивых картинок из красивой жизни в такой ситуации становится единым, и при этом документальная ценность этих изображений нарочито декорированного бытия – едва ли не большей. Ведь здесь нет мелочей. А в правдивости Зичи сомневаться не приходится: придумывать ему было неинтересно, да и получалось это у него плоховато.

5 октября 2006

Придворный импрессионизм

Выставка «Лауриц Туксен. Придворный художник. Произведения из собраний Дании и России», Государственный Эрмитаж

Этот внушительный рассказ о творчестве художника, перерисовавшего в конце XIX века членов нескольких правящих фамилий Европы, от королевы Виктории до датской королевской четы, приурочен к перезахоронению праха императрицы Марии Федоровны.

Датский художник Лауриц Туксен (1853–1927) пожил прилично, писал много, но особенно плодовит все же не был. В семействе европейских придворных живописцев, героем которого, без сомнения, был блистательный Михай Зичи, вообще никогда с карандашом не расстававшийся, Туксен занимал скромное место отличного, но не очень постоянного портретиста. В юности он жил в Копенгагене и рисовал корабли. Однако в Академии художеств преподаватели посоветовали переквалифицироваться в портретисты. Переквалификация проходила в лучшем для этого дела месте – в Париже, где Туксен посещал классы самого Леона Бонна. Бонна вообще-то мог все. Он писал виртуозной красоты портреты и роскошные ню, с легкостью принимал госзаказы на исполнение панно на национально-исторические сюжеты для главных общественных зданий французской столицы, не гнушался кровавых сцен и римских героев. Словом, был идеальным живописцем парижского Салона.

Его ученик такой всеядности не усвоил, но в портрете окреп и воспринял важнейший из возможных парижских уроков – урок чистой живописи. Это оценили – в 1883 году он получил заказ на групповой портрет собравшихся по случаю двадцатилетия правления датской королевской четы родственников. Всего в «Фреденсборгском портрете» насчитывается тридцать два персонажа, и с точки зрения многолюдности ничего подобного в карьере Туксена уже не будет. Портрет понравился, заказы пошли один за другим. Больше всего – из России. Туксен пишет будущего Николая II, «Портрет императора Александра III, императрицы Марии Федоровны и великого князя Михаила Александровича», «Венчание Николая II и великой княгини Александры Федоровны», «Коронацию Николая II» (ил. 11) и еще множество портретов и сцен. Главной героиней нынешней выставки стала, понятное дело, Мария Федоровна, дочь Кристиана IX, супруга Александра III, мать наследника российского престола: она представлена на трех полотнах на сюжет «Коронации Николая II» и на этюдах к «Фреденсборгскому портрету».

Полотна Туксена исключительно официальны. Раскиданные по собраниям разнообразнейших дворцов, замков и музеев, они таковыми и казались. Однако собранные вместе шестнадцать полотен придворного мастера рассказывают совсем другую историю – историю живописи, скованной придворным этикетом, но получившей столь сильный заряд парижской художественной моды, что след его не скрыть ни в торжественных венчаниях и коронациях, ни в нарочито бытовых эскизах. Где-то это просто чуть более, чем обычно, легкий мазок, где-то «нечаянная» игра бликов и где-то так и вовсе откровенное игнорирование богини любого уважающего себя академиста – линии. Кульминацией этой выставки может служить портрет королевы Виктории. Опознать в этой надменной расплывшейся тетке главу империи трудно, а вот увидеть вдруг ставшую блистательной живопись – забавно.

19 мая 2010

Свидетельство нашего поражения

Выставка «Роджер Фентон (1819–1869). Возвращение в Россию», Государственный Эрмитаж

Двадцать две фотографии – малая, но все равно замечательная часть двух знаменитых серий одного из пионеров британской фотографии: первой, сделанной во время путешествия в Россию в 1852‐м, и второй, запечатлевшей события Крымской войны (1855) (ил. 12).

С исторической точки зрения музею, претендующему на самостоятельное фотособрание, иметь снимки Фентона почти обязательно. И дело даже не в том, что он один из самых ранних, а в том, что он реально первый в истории официальный военный фотограф. На войну его посылают по особому настоянию принца Альберта и королевы Виктории, дабы успокоить недовольную войной общественность. Антивоенные репортажи с Крымской войны широко публиковались в Times, и снимки Фентона для куда менее критически настроенного Illustrated London News должны были представить другой взгляд на события.

Фентон не снимал мертвых и раненых, предпочитая сюжеты вроде отдыха после боя. Отрабатывая свой политический заказ, выходец из французской школы исторической живописи, Фентон делает красивые, чуть туманные, уходящие цветом как бы в сепию калотипы, иконографически еще отсылающие к мэтрам исторической картины, но технически переводящие эти клише на язык фотографии.

Выставка коллекции, спешно купленной в США в конце прошедшего бюджетного года Министерством культуры РФ специально для эрмитажного собрания и при содействии известного своими фотографическими и коллекционерскими пристрастиями заместителя министра культуры Павла Хорошилова, могла бы стать событием в небогатом на фотоновости Эрмитаже. Но не стала – явная отчетность мероприятия отразилась и на сроках проведения (лишь девять дней), и на уникальном по своей научной беспомощности тексте «информационного проспекта» к выставке. Создается такое ощущение, что в музее не очень знают, что с таким упавшим на него даром делать и как вообще вводить фотографию в оборот – не как безропотную единицу хранения, а именно как художественный объект.

Проблема в том, что впечатление это ложное – Эрмитаж сделал уже несколько очень качественных выставок западной фотографии, а вот на «россике» Фентона споткнулся. И похоже, что спотыкаться собирается и дальше. На вернисаже директор Эрмитажа Михаил Пиотровский сделал два важных заявления на эту тему. Во-первых, он объявил, что американский фонд Меллона выделил на создание лаборатории и подготовку специалистов по реставрации фотографии 3,5 миллиона долларов. Во-вторых, он декларировал основное направление фотодеятельности музея – показ работ западных фотографов, снимавших в России. Деньги – это, безусловно, хорошо. Как и реставрация. Но вот вместе эти новости складываются в довольно безрадостную картину: сознательная провинциализация фотографического собрания и экспозиционной работы и выбор сюжетов по принципу «есть Россия на картинке – берем, нет – не берем». Если такова политика музея, это похоронит бывшие некогда вполне уместными претензии «универсального» музея Эрмитаж на введение в свой оборот мировой фотографии – не всегда интересовавшейся только Россией.

18 октября 2006

Брат архитектор

Выставка, посвященная 150-летию архитектора Леонтия Бенуа (1856–1928), Академия художеств, Санкт-Петербург

Один из лучших учеников Академии, ее профессор и ректор показан тут как крайне многогранный зодчий – здесь и церкви разных конфессий, и банки, и театры, страховые общества, жилые здания, эскизы декора, интерьеров, предметов прикладного искусства. Для неподготовленного зрителя все это может оказаться большой неожиданностью: благодаря перу и славе своего брата Александра Бенуа Леонтий вошел в историю искусства прежде всего как «славный малый», бывший слишком счастливым в браке, чтобы творить.

Александр Бенуа был младше Леонтия. Он точно знал, что тот – едва ли не самый одаренный в рисовании среди всего этого богатого на таланты семейства, любовался его блистательно прорисованными и аппетитно залитыми красками эскизами, гордился триумфом брата на выпуске в Академии, уважал его как любимого учениками и коллегами ректора тяжелой на подъем и вообще-то малочтимой будущим идеологом «Мира искусства» Академии художеств, но, похоже, ничего не понимал в его архитектуре.

Глава, посвященная Леонтию в знаменитых воспоминаниях Александра Бенуа, – это полный любви и нежности рассказ о толстом, благодушном, веселом, оптимистичном, от природы очень одаренном человеке, который хоть и строил всю свою жизнь, но особого следа не оставил, а талант свой отдал на откуп семейной жизни, в каковой был счастлив почти неприлично. В женитьбе старшего брата на купеческой дочке Марии Сапожниковой младший видел художественную лень, потерю полета фантазии и чуть ли не ухудшение вкуса. Понятно, что за этим больше снобизма подростка, мальчика, который, будучи зван на роскошные обеды на петергофскую дачу Леонтия, вкусно ел и пил, изнывая оттого, что ест и пьет, а сам скучает и презирает. Потом в мемуарах он честно об этом напишет, но снобизм останется, заслуг брата толком Александр не заметит – и войдет тот в историю не человеком, в значительной степени повлиявшим на облик российской столицы, а просто «славным малым».

Знатоки архитектуры никогда с таким мнением не соглашались. Нынешняя выставка легко их веру подтвердит. Леонтий Бенуа построил немного – гораздо больше осталось в эскизах, – но все чрезвычайно убедительно. Эскизы виртуозны, стили поддаются архитектору с легкостью, детали вырастают из-под его пера с быстротой и изобретательностью росчерка, он может и храм, и банк, ему комфортно в своей профессии – хоть в неоклассике, хоть в неоготике.

В Петербурге по его проектам было возведено около сорока зданий – здесь и легкокупольная при всей своей помпезности великокняжеская усыпальница в Петропавловской крепости, и тяжеловесный, «средневековый» при всей малости своих площадей костел Божией Матери Лурдской в Ковенском переулке, и зрительно завершающий не что иное, как саму Дворцовую площадь, комплекс зданий Придворной певческой капеллы на Мойке, и богатые, вопиюще тогда современные, со всеми приличествующими большим деньгам прибамбасами здания банков на Невском и Большой Морской, и отличные доходные дома на Моховой, на Третьей линии, в начале Невского, на Каменноостровском, в которых и сегодня квартиры дороже, чем в соседних не столь именитых зданиях, и клиника Отта, и выставочный корпус Академии художеств, перешедший Русскому музею и получивший название корпуса Бенуа. Есть Бенуа и в Москве: по его проекту возведен доходный дом Первого Российского страхового общества на Кузнецком мосту, в котором потом разместится НКВД, в чем зодчего винить не стоит. А еще Леонтий Бенуа мог спасти Петербург от безумного Спаса на Крови – его проект был одним из трех победителей конкурса на храм на месте гибели Александра II. Не повезло – хитрый царедворец Альфред Парланд протиснул свое чудовище. А жаль – тоже, конечно, было бы здание с национальным душком (куда без этого при царе-русофиле), но не без оглядки на Растрелли и куда более грамотное и изящное. Тут даже брат Александр не смог пойти правде наперекор и признал, что проект был хорош.

6 июля 1994

История семьи не всегда совпадает с историей искусства

Выставка «Николай и Александра. Двор последних русских императоров. Конец XIX – начало ХX века», Государственный Эрмитаж

Выставка в Эрмитаже – музее прежде всего художественном, занимающемся историей как таковой только постольку, поскольку та связана с историей искусства, – преследует цели очевидно просветительские. Она призвана показать (а может, и доказать), что время царствования Николая II не только отмечено бедствиями и мятежами, но и обладает всеми признаками художественно-исторического феномена, коим и должно в идеале стать правление всякого просвещенного императора. Такая концепция, безусловно, интересна и вполне плодотворна. Но если предыдущие экскурсы в историю «веселой царицы» Елизаветы или Екатерины Великой самим своим материалом давали повод к серьезному разговору о стиле эпохи, о русском барокко или классицизме, о художественных пристрастиях царствующих особ – то эпоха Николая II вряд ли может претендовать на уравнение ее в правах с веком восемнадцатым. И разговор тут совсем не о стиле, а лишь о вкусе последнего императорского двора.

На выставке «Николай и Александра» представлено более шестисот экспонатов, рассказывающих о самых разных сторонах жизни русского двора. И этот выстроенный визуальный ряд предметов дворцового обихода прежде всего демонстрирует, что к придворной культуре рубежа веков трудно отнести понятие «русский модерн». Наши былые представления о всевластии модерна оказываются несостоятельны. Выставка позволяет наглядно убедиться в том, что стиль этот все-таки был достоянием буржуазии, а придворные круги лишь отдавали обязательную дань моде. Чрезвычайно показательны в этом отношении предметы декоративно-прикладного искусства, представленные на выставке. Все они, будь то изделия фирмы Фаберже, Императорского фарфорового завода, Императорского стеклянного завода, Петергофской гранильной фабрики, носят печать личного вкуса, так как были отобраны императорской четой во время их многочисленных посещений Поставщиков двора его Величества. Причем вкус этот нельзя назвать взыскательным. Особенно это относится к стеклянным вазам (которых едва ли не слишком много на выставке) и, конечно, к бесподобному в своей пошлости роялю – поистине устрашающему монстру с рокайльной позолотой и росписью Липгарта, который любящий муж-император подарил Александре Федоровне.

Но если не стиль эпохи, то уж ее дух ощутить на этой выставке легче легкого. Церковные службы и военные парады, балы и приемы, венчания и похороны членов императорской фамилии, двадцать дней коронационных празднеств при воцарении Николая II – все эти обязательные составляющие жизни монарха по праву принесли российскому двору славу самого роскошного двора Европы. Это обстоятельство до сих пор заставляет любителей отечественной истории гордо поднимать головы при воспоминании о России до 1913 года – благословенной стране, на престоле которой находился добрый человек и отменный семьянин. Тогда и статские, и военные были хороши собой и писали стихи, дамы носили прелестные веера и зонтики, народ ходил в церковь и любил своего царя. Весь этот миф целиком и полностью поддерживает и нынешняя выставка в Эрмитаже. Николай II предстает перед зрителем прекрасным отцом и любящим мужем, придворные дамы и кавалеры на парадных портретах чудо как хороши, платья элегантны, а веера воздушны, военные мундиры строги и изящны, облачения священников, иконы и церковная утварь поражают роскошью и слегка тяжеловатой добротностью. Выставка очень убедительно рассказывает о том, «как жили цари», что всегда живо интересует большинство посетителей Зимнего дворца.

Впрочем, столь же убедительно можно было рассказать «как жил» почти любой другой российский император. Для этого у Эрмитажа есть все возможности, ибо хранилища музея поистине безмерно богаты. Но, выбрав именно Николая II и императрицу Александру Федоровну, Эрмитаж сознательно идет на поводу исторической моды, приобретающей в России 90‐х годов нашего столетия почти всенародный масштаб. В современной России история правления Николая II, сопровождаемая ставшими обязательными ассоциациями (сколько на памяти у всех исторических анекдотов, многочисленных фильмов, мемуаров и газетных статей), вряд ли может быть подана вне контекста сегодняшних политических игр. Выставка старательно «оживляет» миф о последнем российском императоре, предоставляя поле для полемики зрителям самых разных политических пристрастий и ориентаций.

За столь музейной по сути экспозицией стоит история семьи Николая II, самой судьбой снабженная всеми обязательными атрибутами «семьи из романа». История любви будущего императора к немецкой принцессе, смерть Александра III и сразу же за этим последовавшие венчание и коронация наследника, столь явно не приспособленного нести бремя власти, дочери-красавицы, рождение долгожданного наследника и его тяжелая болезнь, непомерное влияние императрицы на мужа, Распутин, трагический конец – все это неизбежный и обязательный подтекст всех, даже самых нейтральных, экспонатов выставки. За умильными рассказами о частной жизни царской семьи, за трогательными костюмчиками и игрушками наследника, за излюбленной всеми эрмитажниками собственноручной Николая II надписи алмазом на одном из стекол второго этажа Зимнего дворца Nicky 1902 looking at the Hussars 17 March («Ники 1902, глядя на гусар 17 марта») – за всеми забавными подробностями неожиданно исчезает подлинная история страны.

Впрочем, Эрмитаж предпринял попытку показать всего лишь декоративную оболочку дворцовой жизни, сделав отчасти вид, что ни прошлая, ни нынешняя политическая конъюнктуры его не занимают. Отвернуться от истории вполне удалось, а вот передать «красоту ушедшего» – нет. Столь тщательно реконструируемый образ николаевского времени оказался пошловатым и тяжелым, перенасыщенным деталями, в нем мало изящества, еще меньше блеска, в нем усталость и бессилие.

11 ноября 1994

Конная статуя императора остановилась пока у бывшего Музея Ленина

Восстановление памятника Александру III

Девятого ноября Санкт-Петербург стал свидетелем переезда одного из самых больших в мире конных монументов на новое место (ил. 13). Когда-то встречавший гостей столицы на Знаменской площади у Московского (бывшего Николаевского) вокзала и пятьдесят три года простоявший во внутреннем дворе Русского музея памятник императору Александру III работы Паоло Трубецкого установлен теперь на постамент у Мраморного дворца. Там он останется до тех пор, пока не будет решен вопрос о возвращении его на историческое место.

Редкий город так лелеет идею своей исключительности, как Санкт-Петербург. А в петербургском мифе едва ли не первое место занимают конные памятники. И числом, и почти культовой значимостью они во многом определяют образ города. Особенно два из них: легендарный «Медный всадник» и монумент Александра III работы Паоло Трубецкого, явный художественный антипод творения Фальконе.

Как только этот памятник был представлен для обозрения, о нем поспешили высказаться все: славянофилы и западники, русские патриоты и еврейские националисты, военные и штатские, вдовствующая императрица и сам император Николай II.

Только принципиально аполитичный и столь несведущий в тонкостях текущего момента человек, как Паоло Трубецкой, мог нечаянно спровоцировать такую бурную дискуссию. Конечно, привычные в небольших бронзовых портретах приемы скульптора не могли не стать определяющими и в такой огромной работе. И конечно, Трубецкой не мог не сознавать степень гротескности своего творения.

Теперь мы можем лишь гадать, хотел ли скульптор, чтобы у него получилась такая откровенная сатира. Вряд ли. Но как бы то ни было, суть разногласий по поводу нового монумента, изложенная и Василием Розановым, и Александром Бенуа, и даже в энциклопедии Брокгауза и Эфрона, сводилась не столько к художественной оценке памятника, сколько к трактовке образа самого императора. Язвительные высказывания и почти оскорбительные куплеты (среди которых «стоит комод, на комоде бегемот» – еще самое безобидное) повторялись из поколения в поколение даже тогда, когда сам памятник был убран подальше от глаз.

Бурная дискуссия возникла неспроста – она ознаменовала начало столь же бурной и непростой судьбы монумента. Простояв до 1937 года «под сенью» четверостишия Демьяна Бедного, где памятник обзывался «пугалом», бронзовый Александр III был все-таки отправлен в ссылку (хотя подворье Русского музея – место, безусловно, почетное, с оживленным перекрестьем всех путей у Московского вокзала его все-таки не сравнить).

Сегодня о памятнике заговорили вновь. И вновь он оказался актуальным. В те считанные дни, когда творение Трубецкого было открыто для всеобщего обозрения, все забытые, казалось бы, сюжеты, с ним связанные, воскресли.

У постамента вновь можно услышать и знаменитое «комод и бегемот», и вполне серьезные высказывания на тему, почему у лошади отрезан хвост, и не осмеял ли скульптор-полукровка лучшее, что есть в русской истории. Скорее всего, не осмеял: новые монархисты идут к памятнику с цветами.

18 мая 1999

Пора, красавица!

Реконструкция балета «Мариуса Петипа „Спящая красавица“», Мариинский театр

В Мариинском театре с аншлагами прошли премьерные показы «Спящей красавицы» в восстановленном варианте 1890 года. Казалось бы, что может быть ординарнее очередной постановки прославленного балета: бесконечно длинного, с надуманным и вялым сюжетом, прекрасной музыкой и классическими танцами? Но нет – вокруг новой мариинской «Спящей» в Петербурге вот уже полтора года кипят нешуточные страсти.

Проект пережил полтора года подготовительного периода и пять представлений. За это время он стал поводом для ссор и интриг, его успели окрестить и проектом века, и «балетным храмом Христа Спасителя», назвали модным шоу и рекламным монстром, зрелищем для интеллектуалов и игрушкой для новых русских. Размах действительно небывалый: спектакль и в 1890 году был дороговат для дирекции императорских театров, а для нынешней Мариинки – тем более. И все это великолепие сегодня восстановлено: более чем трехчасовой спектакль с шестью декорациями и около пятисот сложнейших костюмов.

История началась летом 1997 года, после длительных и вполне успешных гастролей в Лондоне. Подобные выезды – всегда проверка репертуара на прочность, и изрядно состарившаяся «Спящая» в версии Константина Сергеева 1952 года уже ее не выдерживала. Это заметили критики, это признал и недавно назначенный директор балетной труппы Махар Вазиев: «Спектакль уже не может представлять Мариинский театр как Дом Петипа». Для часто гастролирующего спектакля почти приговор.

Обычно в таких случаях обходились косметикой, но на этот раз появилась совершенно другая идея – реконструкции. Ведь за век своего существования «Спящая красавица» перебывала в руках нескольких постановщиков, и каждый новый редактор вносил свои изменения в спектакль Петипа. От постановки раз за разом отрезали «лишние» куски (пантомиму, роялистский апофеоз, некоторые танцы), и в итоге подлинного текста Петипа осталось меньше половины.

Затею встретили с подозрением. Спектакли, как люди, стареют и умирают: открытия оборачиваются штампами, эмоции притупляются, краски тускнеют. Лучшие из лучших спектаклей становятся легендами, которые тем удобнее для почитания, чем меньше остается свидетелей успеха. Мариинский балет полон таких легенд и – несмотря на внушительный корпус бывших, настоящих и будущих звезд – иногда кажется более музеем, чем живым организмом. Были, конечно, попытки реконструкции знаменитых балетов Фокина, но никто еще не посягал на святыни Мариинского театра, классические балеты Петипа. А ведь «Спящая красавица» – из них наиглавнейшая.

Материалы для реконструкции лежали почти на поверхности: из Гарвардского университета удалось получить хранившиеся там записи хореографа Николая Сергеева, кропотливо записавшего на рубеже веков хореографию нескольких спектаклей из репертуара Мариинки, в том числе и «Спящую красавицу». О существовании этих записей знали все российские историки балета, но никто из них до сих пор их не видел. Было решено их расшифровать и на этой основе попробовать восстановить подлинный хореографический текст Петипа. А когда увидели, что в петербургских театральных библиотеке и музее хранится практически полная документация о декорациях и костюмах премьеры 1890 года, решили не искушать более судьбу, не заказывать очередную их версию, а восстановить и визуальный ряд первой постановки.

Работу начала целая команда. Кроме Махара Вазиева в нее вошли солист и балетмейстер Сергей Вихарев и балетный критик, помощник директора балета Павел Гершензон. Потом к ним присоединились художник Андрей Войтенко и художник по костюмам Елена Зайцева. Оставалось совсем «немного» – получить разрешение главы Мариинского театра Валерия Гергиева. Черновые репетиции пролога уже шли вовсю, а Гергиев все присматривался, тестировал саму идею и отношение к ней. Иногда казалось, что репетициями и закончится. «Решение ставить „Спящую“ было моим решением и решением коллектива, – говорит Гергиев. – В балетной труппе говорили: „Надо попробовать“. Я не могу считать себя знатоком вопроса. Если бы я мог три часа говорить, кто такой Николай Сергеев, что точно задумал Петипа, какова роль Всеволожского (ил. 14), – тогда другое дело. Но я могу говорить только с чьих-то слов. Я не настолько свободный человек, чтобы на несколько недель углубиться в архивы. Я выслушал Вихарева, Вазиева, Гершензона, поговорил с танцовщиками. Все сходились на том, что изношенность той „Спящей“, которой мы располагали (в редакции Константина Сергеева), не может нас больше устраивать». Судя по всему, для Гергиева был существен и еще один момент: «Декорации того спектакля были скопированы японцами. Это произошло еще при прежних руководителях театра – Виноградове и Малькове. Я стою на позиции открытого неприятия распродажи спектаклей. Отдавать спектакль „во владение“ – колоссальное нарушение этики. К тому же Виноградов не ставил „Спящую“ и не должен был ею распоряжаться».

Учиться приходилось по ходу работы. Художники должны были вспомнить крепко забытые старые техники, костюмеры пытались соединить новейшие ткани со сложнейшими фасонами, тщательно прорисованными лично директором императорских театров Иваном Всеволожским, да еще привести все это в соответствие с пожеланиями конкретных танцовщиков. Артисты оплакивали безжалостно выкидываемые танцевальные номера позднейших редакций, пытались свыкнуться со своей новой ролью во вроде бы хорошо знакомом спектакле и учились старинному искусству пантомимы, изгнанному с подмостков ХX веком. Это было нелегко. Артисты говорили, что хотят танцевать, а не размахивать руками, но позиция постановщиков была твердой: «Это часть профессии, пластическая речь артиста. Артист в этом спектакле должен уметь танцевать, выглядеть красиво в костюмах, позировать и мимировать. А на сегодняшний день большинство из танцовщиков более или менее умеют только первое. Нужно учиться. Пантомиму никто отменять в этом спектакле не будет».

Вместо привычной иерархии классического балета, в которой главенствуют солисты и классический танец, артистам было предложено существование в синтетическом спектакле, где они существуют на равных со многими составляющими этой феерии – музыкой, цветом, визуальными эффектами, все той же пантомимой, наконец. Их втиснули в костюмы, которые, конечно, щегольски смотрятся на старинных фотографиях, но странно выглядят в сегодняшнем театре.

И то правда – как можно современную балерину, вес которой за век значительно уменьшился, а рост, наоборот, увеличился сантиметров на пятнадцать, затянуть в корсет, чтобы подчеркнуть грудь и бедра при тончайшей талии? Балерины сопротивлялись как могли – одни договаривались с костюмерами, чтобы «не слишком опускали пачки», другие просили уменьшить вес костюма, третьи настаивали на замене натуральных тканей привычной синтетикой. Четвертые начали капризничать уже прямо на сцене. Так, один из солистов принципиально отказывается носить обязательный для роли принца Дезире парик а ля Людовик XIV («он ему не идет»), а шляпу все норовит где-то оставить.

Премьерные спектакли прошли при переполненных залах, билетов было не достать. Зрелище получилось небывалой красочности и насыщенности культурными аллюзиями, поэтому главными его поклонниками сразу же стали интеллектуалы обеих столиц. Профессиональным балетоманам пришлось туго – у них стало меньше поводов прерывать действие аплодисментами и криками «Браво!». Вместо того чтобы с привычной расслабленностью наблюдать за нюансами танца, им пришлось осмысленно смотреть на сцену и вникать в сложнейшую символику этого зрелища. Критики разделились на два лагеря – восторженных и раздраженных. У последних, похоже, явный комплекс феи Карабос – их забыли пригласить в балетные классы, не допустили к таинствам постановочного процесса. К упрекам авторы проекта были готовы, они слышали это не раз: что Николай Сергеев – эмигрант и плохой человек, поэтому верить его записям никак нельзя; что этот спектакль подрывает основы – подвергает сомнению художественную безусловность работы Константина Сергеева – и это неуважение к памяти великого человека; что для настоящей работы над записями из Гарварда необходимы десятки лет и Вихарев слишком для этого молод и неопытен. От последнего обвинения Вихарев отбивается просто: «Никто почему-то не помнит, что Константину Сергееву было столько же лет, сколько мне сейчас, когда он ставил свою редакцию „Раймонды“. А я не совершаю никакого кощунства, я не переделываю ни одного движения Петипа».

В труппе тоже не все единодушны. В спектакле заняты почти все балетные артисты театра, и для каждого «Спящая красавица» – балет почти священный. Потому что все без исключения артисты балета Мариинского театра, закончившие Вагановское училище, с десятилетнего возраста танцевали в этом спектакле. А теперь им предлагалось отказаться от привычных и излюбленных клише. Кто-то старательно выполняет указания постановщика и старается понять его резоны. Кто-то твердо встал на сторону новой постановки: «Эта редакция гораздо более приближена к самой идее сказки. В старой редакции все так сильно нарезано, и, по-моему, это был уже не целый спектакль, а какой-то микст», – рассказывает танцовщица, которой так нравится ее костюм, что она старается надеть его пораньше и походить в нем за кулисами. Другая балерина, отрицая все сложности, связанные с пантомимой и новыми костюмами, тайком все-таки признается: «А мое мнение таково, что ничего лучше нашего старого спектакля нет. Да, он не так красив, но эта роскошь как-то неуместна в наше время. Это для новых русских».

По своему культурному значению реконструкция «Спящей красавицы» в Мариинском театре выходит далеко за рамки балетного искусства. Во-первых, в силу специфики этого спектакля как синтетического зрелища, балета-феерии. Во-вторых, эта постановка нарушает привычные взгляды на историю искусства как на процесс линейный, играет с устоявшимися мифами о русском искусстве. В 1970‐е годы западные искусствоведы реабилитировали XIX век с его эклектикой, салонами и академиями. Советское же искусствоведение как раз дорвалось в это время до модерна и «Мира искусства». И сформировало художественные вкусы нескольких поколений. Те, кто придумал реконструкцию «Спящей красавицы» в Мариинском, и те, кто сегодня ее судит, в значительной степени воспитаны именно «на Бенуа». И, восстанавливая шедевр Чайковского – Петипа – Всеволожского, рассказывают не только о последнем спектакле русского академизма, его апофеозе и закате, но и определяют точку, от которой можно вести отсчет нового времени – к Русским сезонам и Баланчину. Однако не правы будут те критики, которые возьмутся судить этот спектакль по тому же Бенуа. Он, конечно, брюзжал справедливо: декорации мастерские, но достаточно обычные для своего времени, знания эпохи и умения с ее деталями обращаться недостает, пестрота колеров в костюмах шокирует. Но если для Бенуа это был повод к актуальной критике, то для нас эти же черты – важнейший документ и огромная заслуга постановщиков.

Спектакль стал очень повествовательным, неподготовленному зрителю воспринимать его «наружный слой» стало гораздо легче. Он будет очень много гастролировать – это понятно уже сейчас, потому что одновременно несколько западных импресарио, побывавших на премьере, уже высказали практическую заинтересованность в спектакле. Однако в полной версии – с двумястами артистами и сложнейшими декорациями – его никто не примет. Купюры опять будут неизбежны, что в значительной мере нарушает саму идею реконструкции. Угрожает постановке и инерция сознания балетных артистов, которым проще было бы разыграть в новых декорациях привычную версию Константина Сергеева. Но это было бы уже слишком. А вот постепенные вставки зрелищных танцев из позднейших редакций – вполне возможны. Что также сведет на нет культурный пафос и эстетическую ценность этого проекта. Похоже, празднующим победу балетным младореформаторам спокойной жизни ожидать не приходится.

Красавица сто лет назад

«Спящую красавицу» породили административный гений и эстетические пристрастия директора императорских театров Ивана Всеволожского. Загоревшись идеей создать балет в стиле эпохи Людовика XIV, он не пожалел сил на осуществление своей idee fixe: изготовил сценарий по сказке Перро; уговорил Чайковского написать «музыкальную фантазию в духе Люлли», при этом убедив композитора ограничить творческую свободу в соответствии с требованиями аса императорской сцены – престарелого балетмейстера Мариуса Петипа; лично набросал около сотни эскизов костюмов; придирчиво контролировал всех пятерых декораторов, воссоздающих на сцене «всамделишные» Версаль и Фонтенбло, и, наконец, выбил на свое детище четверть годового бюджета всех императорских театров. 3 января 1890 года «Спящая красавица» увидела свет. Современники «распробовали» премьеру не сразу: поначалу балет нашли скучноватым. Но довольно скоро прохладные отзывы сменились восторженными дифирамбами. Одним из самых горячих почитателей «Спящей» был Александр Бенуа: «Едва ли я ошибусь, если скажу, что не будь тогда моего бешеного увлечения „Спящей“… если бы я не заразил своим энтузиазмом друзей, то не было бы и „Ballet Russes“, и всей порожденной их успехом „балетомании“».

24 мая 2004

Яйценосная особа

Выставка «Фаберже: утраченный и обретенный. Из собрания фонда „Связь времен“», музеи Кремля

В музеях Кремля выставлены девять императорских пасхальных яиц Фаберже, купленных в начале года бизнесменом Виктором Вексельбергом у семьи Форбс. Выставка считается сенсацией, среди посетителей – мэр Москвы и патриарх. Похоже, мы имеем дело с «феноменом Фаберже» и тем, что изделия этой фирмы стали чуть ли не главным символом русского искусства.

Как это сделано

Одни специалисты говорят, что изделия Фаберже технически совершенны. Они говорят, что мастера фирмы освоили массу приемов, хорошо забытых до них и почти никем не применяемых после. Они говорят, что лучшие из работ Фаберже неповторимы без применения новейшей техники. Правду говорят эти специалисты: вещи Фаберже можно расценивать как чудо ювелирного дела.

Другие специалисты говорят, что изделия Фаберже далеко не самого изысканного вкуса. Говорят, что как мастер эпохи историзма он тянул идеи и сюжеты из всех возможных эпох, стран и стилей, но совладать с этим мог далеко не всегда. Говорят, что модерн, сменивший историзм, оказался Фаберже не по зубам и что его модерновые вещи лишь жалкая стилизация под ар-деко – символ перелома в ювелирном искусстве ХX века. И эти специалисты говорят правду – в линейную историю искусства Фаберже втискивается с трудом. Похоже, ценность вещей Фаберже стоит искать где-то посередине между чистой техникой и высоким искусством.

Кто был автором этих вещей? Сам Карл Густавович Фаберже почти ничего руками не делал – он был хозяин, идейный вдохновитель, художник. В своей мастерской он рисовал, а не паял или резал. Рисовали и другие – прежде всего брат Карла Агафон, сыновья Евгений, Агафон и Александр, наемные ювелиры, самые знаменитые – Михаил Перхин, Франсуа Бирбаум, Генрик Вигстрем. Десятки высококлассных мастеров и сотни подмастерьев претворяли рисунки в жизнь.

Какие техники и какой ассортимент характерен для фирмы? Стиль Фаберже – это знаменитые эмали (до ста сорока различных цветов, самый популярный из которых – «устричный»), скрытые от глаз переходы из золота в серебро, четырехцветное золото, эффект самородка. Это каменные звери, драгоценные цветы, статуэтки, секретные замки, яйца с сюрпризом, рамочки и рамы, портсигары, вазы, сервизы… Это вещи, отягощенные не столько количеством драгоценных камней и металлов, сколько фантазией автора. Самое известное высказывание Карла Фаберже: «Меня мало интересует дорогая вещь, если ее цена только в том, что насажено много бриллиантов или жемчугов». Европейские конкуренты (Тиффани, Картье, Бушерон) для него – «торговцы». Себя же он называл – «ювелир-художник».

Как это раскручено

Художник художником, но вообще-то Карл Фаберже непревзойденный делец, бизнесмен, менеджер. Ему удалось превратить никчемную фирму во всемирно известную марку. Живя в восточной империи, он все рассчитал правильно – главная ставка была сделана на императорские семью и двор.

Первую ювелирную фирму Фаберже в Петербурге открыл Густав, отец Карла. Но открыл лишь затем, чтобы заработать денег, жениться и уехать в Саксонию. Его старший сын, поездив по Германии и Франции, вернулся в 1864 году в Петербург, вошел в дело и в 1872‐м стал главой фирмы. Сперва он работает в стиле отца – неуклюжие, пышные золотые вещи с крупными камнями. Сработано неплохо, но неоригинально.

Доля Фаберже в заказах императорского двора поначалу незначительна. Но уже в 1882 году фирма выставляет свои изделия на Московской художественно-промышленной выставке и получает золотую медаль за виртуозно выполненные копии древнегреческих изделий, найденных близ Керчи и хранящихся в Эрмитаже. К 1884 году Фаберже становится явным конкурентом основного придворного поставщика ювелирных изделий – Болина. В кабинет его императорского величества поступает ходатайство директора Эрмитажа Васильчикова о присвоении Фаберже звания поставщика высочайшего двора. Секрет быстрого возвышения прост: вот уже пятнадцать лет Фаберже бесплатно выполняет для двора различные работы – от починки ювелирных изделий до оценки новых приобретений. Параллельно возрастает и количество приобретений двором изделий Фаберже. Первое ходатайство не проходит, но уже через год звание будет дано. В 1885 году поступает и первый заказ на пасхальное яйцо – подарок Александра III жене, императрице Марии Федоровне.

К 1890‐м годам Фаберже обходит всех своих конкурентов по «крупным вещам» и серебру. Основные менеджерские ходы – широчайший ассортимент, увеличение массы полезных вещей (портсигаров, табакерок, рамок, подсвечников, очечников), узнаваемый стиль, значительный круг постоянных заказчиков, производственные мощности, позволявшие выполнять одновременно массу индивидуальных заказов и крупные партии подарочных изделий для армии и двора. Среди маркетинговых идей – личное клеймо Фаберже, которое он ставил только на лучшие, по его мнению, работы фирмы (работы, которые ему не нравились, Карл Фаберже лично уничтожал молотком). При этом в рекламных проспектах фирмы особо указывалось и то, что уничтожению подлежали все нераспроданные к концу года изделия (сейчас подобную технику использует, например, корпорация McDonald’s, которая уничтожает неиспользованные продукты).

Несмотря на то что у того же Болина оборот все еще гораздо выше, Фаберже получает главные имперские заказы: обручальные подарки наследника и его родителей принцессе Гессен-Дармштадтской, заказы для коронации Николая II, путешествий императорской семьи, празднования 300-летия дома Романовых, свадеб, крестин и похорон членов императорской фамилии (после смерти в 1895 году Александра III Фаберже также делает по два императорских пасхальных яйца в год – для вдовствующей императрицы Марии Федоровны и для жены Николая II Александры Федоровны, до 1917 года было изготовлено пятьдесят таких изделий). В начале 1900‐х его магазины осаждают придворные и нувориши, у него несколько мастерских в столице, большой филиал в Москве.

После успеха на Парижской выставке 1900 года Фаберже получает международную известность. Он работает для короля Сиама, нефтяных магнатов, европейских королевских домов, становится придворным ювелиром в Швеции и Дании (кстати, де-юре звание придворного ювелира Романовых он получил лишь в 1910 году). Его магазин в Лондоне становится местом встреч великосветской публики. По всему миру он продает более 200 тысяч изделий. Но с началом войны поток затихает, в конце 1917 года Карл Фаберже закрывает свой дом и передает его содержимое директору Эрмитажа. Новые фирмы с участием сыновей и внуков Фаберже будут базироваться уже в других странах.

Как это увековечено

«Фаберже» – самая известная марка русского искусства за рубежом. Известная даже больше, чем русская икона и «Русские сезоны», сопоставимая с русским авангардом. «Фаберже» – самая известная марка русского искусства и в самой России. Вряд ли с ней могут сравниться передвижники, Левицкий – Боровиковский или мирискусники. При этом «знатоки» Фаберже его изделий в глаза, скорее всего, не видели – им достаточно знать про «яйца Фаберже» и их цену, чтобы поверить в величие марки. Для них Фаберже – Россия, которую все потеряли. Очень богатая, очень имперская, очень пышная. Это Зимний дворец – парад – коронация – бал – Мариинский театр – царь – царица – император – императрица.

Для «исторического» взгляда эта придворность полезна, Фаберже отражает стиль, вкус и дух двора последнего русского императора. А вот для поисков художественных откровений это поле далеко не лучшее. Вообще это абсолютно нормально: не всякий правитель обладает хорошим художественным вкусом. Не у всякого правителя есть достойные консультанты. Не всякого правителя все это вообще интересует. Россия избалована своими императорами, которые если даже сами не особо разбирались, то находили себе разумных советчиков, чтобы соорудить и приумножить свой Эрмитаж. В этом отношении Николай II едва ли не самый бесталанный из всех своих родичей. Его главное художественное достижение – это покупка для Эрмитажа по случаю «Мадонны Бенуа» Леонардо. Его вкус, вкус его жены и вкус его двора был тяжелым, душным и безнадежно провинциальным. Как, впрочем, провинциальными были вкусы многих других европейских дворов того времени. Художественная столица давно уже обосновалась в республиканском Париже.

Стиль модерн, который был актуален в то время, почти не затронул двор российского императора просто потому, что это был прежде всего буржуазный стиль. А то, что казалось стилем аристократическим, не являлось стилем – это странная смесь пыльного уже историзма с несмелыми модерновыми линиями, мелочностью деталей и аляповатостью красок. Точным слепком этого и является стиль Фаберже. Настолько точным, что иными эстетами он воспринимается как приговор николаевскому вкусу. Взгляд, конечно, слишком радикальный. Не стоит требовать от Фаберже того, чего в нем нет, – высокой художественности. Как не стоит искать в нем излишней историчности – это все-таки памятник эпохи, а не черное зеркало трагической судьбы последнего российского императора, как это часто преподносится особо рьяными поклонниками семейства Романовых.

Вещи Фаберже – лишь отражение времени, а не исторический документ. Все эти пасхальные аттракциончики – забавные, конечно, игрушки, но с исторической и художественной точки зрения яйца выеденного не стоят. Зато с финансовой – неплохое помещение денег. Миф об утерянной России в огранке из драгоценных камней в цене только растет.

26 января 2005

Белый маршал

Выставка «Маннергейм. Российский офицер. Маршал Финляндии», Государственный Эрмитаж

Карла Густава Маннергейма (1867–1951), маршала, политика, спасителя отечества, очень любят в Финляндии. Любят его и в Швеции: как не любить, когда герой соседней страны на самом деле почти что швед, говорил на шведском, да и спас не только финское отечество, но и шведов поголовно, которым иначе пришлось бы жить в совсем уж близком соседстве с тоталитарным сталинским монстром. Уважают Маннергейма и в России, но в основном те, кто хорошо знает отечественную историю. Недобрым словом его поминают только ленинградские садоводы, вот уже шестьдесят лет пытающиеся очистить свои участки на Карельском перешейке от остатков пресловутой линии Маннергейма.

Первая часть выставки про Карла Густава Маннергейма – российского офицера. Как и многие молодые финские дворяне, он рано и твердо решил связать свою карьеру с российской гвардией. В пятнадцать лет был зачислен в Финляндский кадетский корпус, в двадцать поступил в Николаевское кавалерийское училище в Петербурге, в двадцать четыре зачислен корнетом в аристократический кавалергардский полк. После года бурного светского кавалергардства женился на дочери генерал-майора императорской свиты, что еще более продвинуло барона по служебной лестнице. В 1896‐м поручик Маннергейм – младший ассистент императора на коронации в Москве. После Русско-японской войны – полковник. Полковником же два года мотается под видом ученого-этнографа по Центральной Азии, но, в отличие от таких же, в сущности, как и он, разведчиков Главного штаба Петра Семенова-Тян-Шанского или Николая Пржевальского, особых открытий не делает, но коллекцию привозит изрядную. Вернувшись к строевой и повоевав на фронтах Первой мировой, к 1917 году он генерал-лейтенант. Но тут мудрая бестия Ленин дал Финляндии независимость, и начинается другая история Карла Густава Маннергейма.

Дьявольская мудрость Ленина в финском вопросе сослужила России плохую службу. Еще пару лет после революции финская белая армия была реальной угрозой для большевиков хотя бы просто потому, что была прекрасно организована и наиболее близка географически к Петрограду. Однако, несмотря на долгие переговоры с Юденичем, долгожданная независимость оказалась финнам под руководством возглавившего армию, а потом и страну барона Маннергейма дороже судьбы ближайшего соседа. Тогда финны на Петроград не пошли. В 1919‐м Маннергейм проиграет президентские выборы и на много лет от политики отойдет. Его позовут назад в начале 1930‐х, он станет фельдмаршалом, а потом и президентом и почетным маршалом Финляндии. Воевать недалеко от любимого им когда-то Петербурга, теперь уже Ленинграда, ему придется в 1939‐м. Придется остановить обезумевшие от холода и трупов, которыми они выложили каждый метр завоеванной финской земли, советские войска. Тогда оказалось, что его очень хорошо учили в императорских училищах, что он единственный российский офицер, который смог противостоять сталинской военной машине.

Воевать президент Маннергейм еще будет. После зимней войны Финляндия станет союзницей Германии, но от бомбежки Ленинграда воздержится. В 1944‐м президент заключит мир с СССР и вскорости отойдет от дел. Барон Карл Густав Эмиль Маннергейм умрет, как и положено знатному европейскому пенсионеру, в Швейцарии, но будет похоронен с высшими почестями в признательной ему Финляндии.

Выставка в Эрмитаже рассказывает обе эти истории барона Маннергейма подробно и в деталях. Она про финское дворянство, про российскую армию, про детские бадминтонные ракетки и взрослые мундиры, про финнов в Петербурге и про президента маленькой, но гордой страны, портреты которого почитали за честь писать все главные ее художники. Про великого человека, чья жизнь и судьба принадлежит истории как финского, так и русского народа.

28 мая 2014

Искусство кройки и житья

Выставки «При Дворе российских императоров. Костюм XVIII – начала XX века» и «„Высочайшего Двора служители“. Ливрейный костюм конца XIX – начала XX века», Государственный Эрмитаж

Эти выставки, конечно, сплошное удовольствие для глаз и чувств. При этом вторые явно в зрителях преобладают: ахи и охи по поводу прелести вышивок, тонкости талий, нежности кружев, малости ног и рук русской аристократии, изощренности фантазии создателей разнообразнейших ливрей раздаются постоянно. Оно и понятно – из фондов музея вынули на белый свет сотни предметов невероятной красоты и пышности, которые, наконец-то, почти максимально близко подводят посетителя музея к ответу на самый главный, самый часто задаваемый экскурсоводам вопрос: «Как жили цари?» Вообще-то Эрмитаж как музей, сочетающий в себе дворцовую (историческую) и художественную части, обязан на этот вопрос отвечать ежедневно. Но установка музея на держащую всех гостей в напряжении пафосность как бы не допускает даже мысли об уместности «подглядывания» за бывшими, но все-таки некогда всесильными власть имущими. А тут сама тема диктует, что сделать это не только можно, а совершенно необходимо.

Российский императорский двор показан здесь через костюм, то есть то, что, с одной стороны, имеет презентационную функцию, а с другой – является вещью чрезвычайной интимности. Мы видим костюмы церемониальные и повседневные, комплекты для визитов и для верховой езды, детские и маскарадные платья, утренние и прогулочные, вечерние и бальные, военные и гражданские мундиры и мундирные платья. А также феерическую коллекцию придворных ливрей: повседневных, воскресных, парадных, траурных, выходных, вояжных и рабочих.

Истории, которые рассказываются через эти вещи, очень разнообразны. Здесь и баснословная роскошь русского двора, которая ослепляла вплоть до временного паралича воли даже самых скептически настроенных гостей. Здесь и собственно история костюма как история женских и мужских мод с начала XVIII века и по 1917 год, от петровских кафтанов до узких струящихся по фигуре платьев позднего модерна. Здесь и история тела: рост, полнота, размеры ног, ширина талии и плеч, все это в случае с платьями конкретных исторических лиц является индивидуальной характеристикой (как, например, громадность Петра Великого или уникальная миниатюрность родившей шесть детей принцессы Дагмар, ставшей императрицей Марией Федоровной и сохранившей талию в 65 см до конца своей жизни в России), но в случае с анонимными платьями, собранными в богатую коллекцию, мы видим реальные изменения представлений о телесной красоте и способах репрезентации тела. Открытые и закрытые плечи и руки, глубина декольте, силуэты, подчеркивающие то одно, то другое: сегодня в моде у мужчин полные ляжки, а завтра все будут стремиться походить на тонконогих кузнечиков, сегодня все девицы мечтают о глубокой ложбинке в декольте, а послезавтра идеалом станет плоскогрудая бестелесность, еще вчера нормой была ампирное «неглиже», но сегодня уже платье рисует пышный бюст и еще более пышный зад, силуэт, как будто созданный, чтобы на него смотреть в профиль, взглядом сидящего в своем вечном парижском кафе фланера. Есть здесь и история личных вкусов (кто-то из членов императорской фамилии строго следовал европейским модам, а кто-то – диктовал двору свои личные пристрастия), есть и история старейших домов haute couture – от платьев Чарльза Ворта, которому благоволила Мария Федоровна, до чемодана от Луи Вюиттона, в котором путешествовало платье последнего русского императора.

И конечно, отдельным фильтром, сквозь который можно смотреть эту выставку, является семейная сага, рассказанная через костюмы членов императорской династии Романовых. История счастливых и несчастливых принцев и принцесс, наследников и их жен, императоров и сначала действующих, а потом вдовствующих императриц. Они страдали от любви и нелюбви, мучились телесными и душевными комплексами, были деспотами или подкаблучниками, оставались верны супружескому обету или гуляли напропалую. Вещи оживляют эту мыльную оперу как ничто другое, а в сопровождении многочисленных портретов и сцен из жизни императорского двора – и вовсе погружают зрителя в транс соприсутствия внутри этого костюмного сериала.

Но эти эрмитажные выставки так бы и остались прежде всего аттракционом для любителей красивой прежней жизни, если бы не наука, о которой на этот раз не забыли в музее. К сожалению, о собственно костюме императорского двора ничего нового тут не сказано – ограничились уникально полным показом коллекции. А вот ливрейная часть оказалась в центре особого внимания. Роскошный каталог с удивительно четким и глубоким текстом Нины Тарасовой говорит о костюме то, что давно уже стало обязательной составляющей первоклассных текстов об истории моды: о его социальной функции, об иерархии аксессуаров, о том, что когда можно было носить, а что в каких обстоятельствах воспринималось бы как придворное преступление. А также о жизни, обязанностях, правах и «социальном пакете» тех, кто служил при дворе. О том, что они составляли очень обособленную социальную группу, практически не пропускавшую чужаков, об их кассе взаимопомощи, о внутренней социальной лестнице этой касты. Тут имена конкретных личностей оказываются не менее важны, чем имена их хозяев на первой выставке. В этой экспозиции и в этом каталоге они нашли себе подлинный памятник. И те, кому выпало дослужиться до скромной, но пенсии, и те, кто уехал в Тобольск вместе с обреченным семейством отрекшегося Николая Второго, и те, кто остался тенями бродить по Эрмитажу, пытаясь сохранить вещи и тепло покинутого дома. В январе 1918 года в Зимнем дворце еще оставалось сто десять придворных служителей. Спустя три года их будет уже тридцать семь. В ноябре 1922 года в Эрмитаже оказалась молодая художница Евгения Словцова, которая должна была написать какой-то очередной гигантский транспарант с приветствием IV Конгрессу Коминтерна. От холода ее спас старый камердинер, принесший хозяйские шубы и желудевый кофе на серебряном подносе. «Был он в ливрее, уже несколько потертой, но все еще сохранявшей черты прежнего великолепия. Движения его, отшлифованные многими десятилетиями службы, казались неподвластны историческим катаклизмам. Двигаясь по анфиладам, он, сам того не желая, совершал ритуальный танец верности». Имени конкретно этого человека история не сохранила. Но и ему, и всем ему подобным сегодня Эрмитаж посвятил выставку. В знак уважения и благодарности.

22 июля 2015

Эффективный дореволюционный менеджер

Выставка «Его Величество Чиновник», Музей музыки (филиал Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства)

«Его Величество Чиновник» – посвящение последнему директору императорских театров Владимиру Аркадьевичу Теляковскому (1860–1924). Человеку, благодаря которому в Императорских театрах появились Головин, Коровин, Мейерхольд, Фокин, вернулся Шаляпин и от которого сбежали все будущие звезды «Русских сезонов». Идея сделать выставку о полковнике, который волей судеб выбился в большие культурные чиновники, по нынешним временам фрондерская. Тут ведь все заслуги исторического персонажа меркнут перед его же промахами и, что куда хуже, заставляют зрителя проводить не всегда корректные, но такие соблазнительные аналогии с тем, что происходит в государственном театральном хозяйстве сейчас. Интриги, шоковые назначения, семейственность, необразованность, недовольство старым и при том неумение работать с новым, неуважение к авторитетам и злой язык, страстное отношение к делу, иногда бывшее благом, а иногда ровно наоборот – все, что характеризовало годы Теляковского при власти, пышным цветом расцветало в советских и постсоветских министрах культуры. Помпиду у нас не случился, до тонкости и чутья своих предшественников, Ивана Всеволожского или князя Волконского, Теляковскому не суждено было дорасти, но именно этой своей обычностью, приправленной подробнейшими мемуарами, он и интересен.

«Воспоминания» и «Дневники» Владимира Теляковского – едва ли не главные герои выставки. Репродуцированные в увеличенном формате на стендах, они чуть ли не затмевают собой личность своего автора. Суховатый, чинный, важный на фотографиях, влюбленный в театр и страстно желающий освежить его кровь, в комплиментарных мемуарах и письмах современников, в своих собственных строчках Теляковский предстает занудным, желчным, мелочным, любящим сплетни, плохо переносящим конкурентов солдафоном. То, за что его ценили (неравнодушие к делу, искреннее увлечение талантливыми людьми и новыми проектами, решительность), на письме стерто до неопознаваемости. Остается идеальный исторический источник – Теляковский почти не красуется сам перед собой, он прежде всего фиксирует то, что видел, и не чурается при том сплетен и обвинений.

Чуть ли не больше всего досталось от него Петипа: «Старый злой старик, взяточник, нахальный француз, за пятьдесят лет не выучившийся в России на русские деньги говорить по-русски, чувствует инстинктивно все то презрение, которое я к нему питаю. Имея раздутую и ни на чем не основанную репутацию гениального балетмейстера, он чувствует, что в лице меня встретил Директора, не поддающегося общему обману его обаяния, и этого он не может простить». Здесь куча всего интересного – тут и собственные комплексы провинциального мелкого дворянства, часто выливавшиеся в ксенофобию, тут и откровенное обвинение во взяточничестве (брал или не брал Петипа – вопрос еще не до конца изученный историками балета), и глухота к тому, что для нас сегодня есть наивысшие достижения русского классического балета, свойственная не столько лично Теляковскому, сколько вообще новому веку в отношении века только что ушедшего.

Однако сплетни сплетнями, а сделал за свои шестнадцать лет в высочайшей должности Теляковский немало. Он умел приводить людей в театр, но не умел их там удержать. В конечном счете все те, кем он так старательно украшал свои труппы (те же Фокин, Шаляпин, Бакст, Бенуа, Карсавина, Нижинский), были соблазнены другими и другим. Чиновник не смог оживить самое главное – собственно театр, пожирающий все живое на своем пути. В этом смысле сюжет о Теляковском – важный, оригинальный, но прежде всего показательный фрагмент истории Большого и Мариинского театров. Мало что изменилось с тех пор. Тем полезнее эта выставка – да и нынешним администраторам от культуры нелишне напомнить, что даже лучшие из них порой заканчивали заведующими сапожной мастерской на Николаевском вокзале.

1-4. Французское значит отличное

4 мая 2000

Жертва колонны

Выставка «Курбе и коммуна», музей Орсе, Париж

Любимый сюжет советского искусствоведения (унижение, изгнание и символическое убийство крупнейшего художника-революционера его соотечественниками-контрреволюционерами) без юбилея и особых причин разыгран в благополучной и далекой от любых революций сегодняшней Франции. Удивительно, но история про художника и политику получилась такой же, как и в старых коммунистических агитках, – душераздирающей и поучительной.

В советской историографии Гюстава Курбе (ил. 15) принято было считать первым крупным «реалистом» Запада и видным революционером. И то и другое верно с натяжкой. «Павильон реализма» 1855 года, который художник, обиженный на отказавшийся принять его картины Салон, соорудил напротив официальной выставки, воспевал реализм как натурализм, как изображение современной художнику действительности. Никаких подобных нашим «Бурлакам на Волге» обличений Курбе не писал. Его героями могли быть крестьяне и дробильщики камней, женщины на его полотнах были дородны и простонародны. Но и они, и знатные господа с его же портретов были всего лишь пищей для так никогда и не удовлетворенной до конца жажды рисования.

Другое дело политические эскапады Курбе. Уроженец провинциального Орнана, сын винодела, отказавшийся учиться чему-либо кроме живописи, он был слишком пылок и несдержан, чтобы заниматься настоящей политикой. В Париже молодого Курбе быстро увлекли модные социальные теории, которые, правда, для него воплощали не книги с заумными текстами, а беседы в пивной с их авторами и последователями. Благодаря неуемным таланту и работоспособности за короткое время Курбе стал первым и самым громким среди новых французских художников. Самым громким он был и среди недовольных властями – в первую очередь благодаря своей растущей славе и исключительной бравурности высказываний. Сменявшиеся во Франции середины позапрошлого века один за другим перевороты и войны не помешали карьере Курбе. Его демонстрации до поры сходили ему с рук, простили ему и альтернативную выставку, и отказ от правительственной награды, и декларацию реализма, и неприличную сюжетами и разнузданностью кисти живопись. Начиная с 1850‐х годов Курбе не отпускают карикатуристы, в прессе и в лицо его осыпают проклятьями, но это не мешает ему выставлять и продавать свои работы. В это же время Курбе становится знаменем философов и критиков общества. Считается, что декларации реализма и многие другие публичные высказывания Курбе принадлежат его более привычным к перу друзьям. Вполне может быть – но в устах неистового и неостановимого Курбе они звучали явно лучше.

Парижская коммуна 1871 года перевернула уже вполне устоявшееся положение Курбе. Пропустить такое событие он не мог и вошел в коммуну, а еще раньше возглавил комиссию по охране музейных коллекций. Черт его дернул тогда заговорить о переносе главного памятника бонапартизма – Вандомской колонны. Идея сносить старые монументы, дабы возвести новые, не была нова, ею грешили и грешат все перевороты, но дальнейшую жизнь Курбе это превратило в ад. Художник хотел колонну демонтировать и перенести на другое место, зато другие решили ее снести. То, что решение о сносе Вандомской колонны было принято коммуной до избрания в нее Курбе, ему не помогло. Когда победители-версальцы судили коммунаров, Курбе их интересовал прежде всего как убийца колонны. Его присудили к оплате восстановления памятника – в самом лучшем случае он мог бы отдать этот долг к девяносто трем годам.

Месяцы в парижских тюрьмах, тяжелая болезнь, лечение в клинике, травля в Париже и Орнане, разгром мастерской, распродажа имущества, бегство в Швейцарию. Тысячи бранных слов, удар зонтиком от проститутки, плевки от прохожих – французы не скупились на проклятия. Лексика травли не была слишком изысканной: Дюма-сын обрушился на «шумную и волосатую гадину», парижская пресса поспешила сообщить о его казни; художественная критика уподобляет Курбе Герострату и отказывает его новым картинам во всем, кроме «вульгарного, пошлого темперамента». Он много пишет и в тюрьме и после, все больше натюрморты. Но болезнь развивается, «вандомский» долг висит, тихая Швейцария годится разве что для того, чтобы умереть. Он и умрет, раздавленный болезнью и белой горячкой, через семь лет после коммуны.

Выставка в музее Орсе рассказывает эту историю через живопись. Немного скульптуры и графики Курбе погоды не делают. Это не история умирания живописи, но история ее угасания – в темных натюрмортах и скорбных портретах трудно узнать светящегося Курбе докоммунного периода. Он все так же виртуозен и блестящ, еще может шутить, рисуя визуальную обманку с головой девушки на своей тюремной подушке, но вес его старых живописных подвигов ему уже не взять никогда.

15 февраля 2002

Идеальный импрессионист

Выставка «Клод Моне. Из музеев России, Западной Европы и США», Государственный Эрмитаж

Поверить в то, что мы никогда не видели персональной выставки Клода Моне, трудно. Он из тех художников, чья тотальная узнаваемость вселяет в нас обманчивое ощущение исчерпывающего знакомства. Ежегодные же донесения с аукционного фронта, где за Моне дают лишь чуть меньше, чем за Ван Гога, систематически поддерживают в нас ощущение незыблемой ценности этого автора в музее и на рынке. Однако нынешняя выставка в Эрмитаже (а прежде – в Музее изобразительных искусств имени Пушкина) доказывает обратное. Такого (читай: подлинного, разнообразного, изощренного) Моне мы не знали. То есть вообще не очень-то его знали.

Вроде бы больше половины вещей на выставке – из наших музеев. Разделенные между Москвой и Петербургом, они составляют их гордость, но не раз уже соединялись вместе во славу так вовремя купивших их Щукина и Морозова и рассказывали историю особого, «русского», Моне – очень светлого, очень солнечного, очень буржуазного, очень читабельного наконец. Со скандалом открытые в середине 1990‐х трофейные полотна добавили в эту картину почти идиллического импрессионизма странные ноты. Чего стоит хотя бы «Сад» из собрания бременского Кунстхалле, одна из самых абстрактных картин XIX века. Или «Большая набережная в Гавре» и «Женщина, сидящая в саду» из собрания Отто Кребса, которые хоть и написаны в самый разгар импрессионизма, в середине 1870‐х, но вполне могут послужить поводом к разговору об истоках фовизма. Изящная подборка вещей из зарубежных собраний ставит и другие акценты. Здесь появляются урбанизм Моне, его анимализм, его портреты, робкие опыты сезаннизма, поздний декоративизм… И все вместе – рассказ о художнике, которому в истории суждено было стать иконой импрессионизма и искусство которого порой не очень-то справедливо обречено быть прочитанным исключительно на этом языке.

Сам по себе Моне – довольно скучный персонаж. Любитель пленэрной живописи, света и солнца, изящных женщин в цветах, заядлый садовод, молчун. Рядом с ним Дега – маниакально-подозрительный истерик, Мане – транжира и скандалист, Ренуар – жизнерадостный домосед-подкаблучник. На долю Моне выпало все, что полагается по сюжету настоящему импрессионисту: бедность (полжизни он не знал, чем накормить семью и заплатить за дом), друзья (он мало с кем ссорился и остался верен всем, даже Сезанну, до конца), адюльтер (многие годы он прожил в одном доме с Алисой Ошеде, ее мужем и детьми), достаток (в 1880‐х он начал зарабатывать живописью и к концу жизни стал владельцем большого поместья) и слава. Удивительная стабильность его творчества (более чем 2 тысячи полотен более или менее ровного качества!) только завершает картину.

Другие импрессионисты были, может быть, талантливее – гениальность меряется отклонениями, аномальностью, как у Дега или Мане. Но именно в Моне проявилась та норма, которая позволила импрессионизму сделаться центральным явлением предмодернистского искусства. Он – формула идеального импрессиониста, почтенного французского буржуа, которому случайно выпало стать живописным революционером.

28 октября 2011

Разговор вокруг гарема

Выставка Жан-Леона Жерома, Государственный Эрмитаж

Этой выставки не могло бы быть, если бы не случившееся с картиной Жерома «Бассейн в гареме» (ил. 16) в 2001 году несчастье: она была украдена из постоянной экспозиции Эрмитажа. Через пять лет ее нашли в Москве, вернули в музей, долго реставрировали (она была вырезана из рамы, сложена вчетверо, неизвестно где хранилась, что нанесло полотну существенные раны). Сегодня ради нее, окружив виновницу торжества другими произведениями Жерома из собрания Эрмитажа, устраивают выставку – что не может не радовать, но не может и не вызывать вопросов.

Дело в том, что сам по себе Жером (1824–1904), «неогрек», академист, ориенталист, любимец Парижского салона, гладкий и сладкий поэт невольничьих рынков и восточных гаремов, считается в отечественном искусствознании ну совсем уж моветоном. Как, впрочем, и почти все его коллеги по бравому французскому академическому цеху – термином «салонное искусство» их припечатали давно и, судя по всему, надолго. Это, конечно, не значит, что их полотна пылятся в фондах – такую красоту скрывать грешно, они вполне парадно висят в постоянных экспозициях главных отечественных музеев. Но заинтересованный (а главное, проблемный) разговор об этом искусстве в наших краях – огромная редкость.

Да простят меня реставраторы (а их работа с «Бассейном в гареме» действительно профессиональная победа), но здорово, что на Жерома десять лет назад покусились. Сначала над этой историей больше посмеивались: на этом полотне едва ли не самые соблазнительные женские ягодицы во всем Эрмитаже, воров можно понять. Но теперь, когда все кончилось хорошо, да еще с устроенной по такому поводу небольшой, но все-таки монографической выставкой Жерома, стоит порадоваться – эта экспозиция вполне могла бы стать первым серьезным разговором о Салоне вообще, и об ориентализме в частности.

На Западе этот разговор идет уже лет тридцать. И, надо сказать, ученые тут рвут друг друга на части. Один – араб, Эдуард Саид, обвиняет западную цивилизацию и художников-ориенталистов (от Джейн Остин до Делакруа или Жерома) в расизме и колонизаторском взгляде на Восток. Другой – критик ислама, Ибн Варрак, размазывает все аргументы первого тонким слоем, защищая европейский ориентализм как способ решения чисто внутренних политических и художественных задач, форму романтизма, переросшую романтизм как таковой. Жару поддает и гендерный фактор – именитый историк искусства Линда Нохлин мало того что вторит Саиду, так еще добавила в это дело феминизма. Слово «ориентализм» дискредитировано то ли частично, то ли полностью, но споры не утихают.

Жером в этих боях один из главных объектов. Он, хоть и позволял себе всякое, – будучи верным учеником Поля Делароша, был сильным историческим живописцем; одно время увлекался античными экзерсисами, навеянными Помпеями и хорошим знанием древних источников, которые у него и других французских художников вылились в то, что Теофиль Готье назовет стилем «неогрек»; писал Наполеона, не гнушался заказами на патриотические монументальные росписи, увлекался сценами из современной жизни – но восточные сцены удавались ему едва ли не лучше всего остального. Это нынешняя выставка в Эрмитаже доказывает безусловно.

А вот, чего там, увы, не будет, так это собственно истории искусства. Той, в которой с Жеромом дружил Дега, в которой от Рафаэля через Энгра и Жерома идет линия к «Завтраку на траве» и некоторым другим работам многолетнего соперника Жерома Мане. В которой Жером оказался едва ли не самым рьяным среди живописцев противником импрессионизма – известна его фраза, сказанная на открытии Выставки столетия французского искусства в 1900 году президенту Франции: «Не входите сюда, господин президент. Здесь позор французского искусства». И эта история не столько о том, как одни были передовые, а другие с ними боролись, сколько о том, из чего, на каком фоне и в диалоге с чем выросли эти самые передовые. Жером – это язык, на котором говорило искусство совсем рядом с Мане и его собратьями. И заимствованиями из этого языка великие вовсе не брезговали.

25 апреля 2016

Отблеск полусвета

«Олимпия» Эдуарда Мане из музея Орсе, ГМИИ

На «Олимпию», лишь один раз за все время своей жизни в музее Орсе покидавшую Париж, надо смотреть обязательно. Но еще важнее было бы о ней почитать – в истории искусства вряд ли найдется полотно, о котором было бы написано столько отменных текстов. На ней одной первые умы западного искусствоведения смогли опробовать свои как самые классические, так и самые провокативные теории. Со временем она стала почти идеальным объектом для исследования живописи Нового времени, более того, многие считают, что именно с «Олимпии» и стоит вести отсчет искусства модернизма.

Сначала ничего вроде такого бума и не предвещало. Свою версию тициановской «Венеры Урбинской» Мане написал в 1863 году, в том же, что и «Завтрак на траве», и с той же обнаженной рыжеватой моделью (любимой моделью Мане Викториной Меран). Вот только «Завтрак» он подал к участию в Парижском салоне, получил отказ и вместе с другими «отказниками» показал в разместившемся неподалеку Салоне отверженных, куда парижане ходили посмеяться над неудачниками, самым скандальным из которых, по мнению публики и критики, был именно этот оммаж «Суду Париса» Рафаэля и джорджониевскому «Сельскому концерту» кисти Мане.

«Олимпия» же осталась в мастерской и появилась перед публикой только через два года. Она, наоборот, была принята в Салон и даже получила сперва выгодное экспозиционное место. Гром грянул в первые же дни показа. Самый известный исследователь «Олимпии», классик американского искусствознания Ти Джей Кларк, не поленился и подсчитал: про Салон 1865 года было написано восемьдесят статей, из них в шестидесяти была упомянута работа Мане и только в четырех она не была обругана (ил. 17). Критики и простые зрители метафорически и вполне буквально брызгали слюной, плевались, грозили картине тростями и кулаками: «самка гориллы, сделанная из каучука», «одалиска с желтым животом, жалкая натурщица, подобранная бог знает где», «скелет, одетый в плотный корсет из гипса», рука, прикрывающая лоно, напоминала паука, клешню и даже бумажник – это еще самые приличные эпитеты, доставшиеся героине «Олимпии». На защиту полотна не раз приходилось вызывать охрану, а потом и вовсе, от греха подальше, ее перевесили на недосягаемую для палок и плевков высоту.

Острая реакция на живописные произведения не была чем-то особенным для Парижа 1860‐х: ежегодный Салон был одним из ярчайших развлечений сезона, и его посетители упражнялись в остроумии и демонстрировали свои пристрастия не хуже футбольных болельщиков нашего времени. Однако в случае с «Олимпией» что-то пошло не по привычному сценарию. Как сказал один из благосклонных к картине критиков, Жан Равенель, «Олимпия» – это «стакан ледяной воды, который каждый посетитель получает в лицо».

Что же произошло? Что так возмутило привыкших, казалось бы, ко всему парижан? В «Завтраке на траве» было явное оскорбление «общественной нравственности»: обнаженные женщины рядом с наглухо застегнутыми кавалерами – это пусть останется на совести ренессансных развратников. Но тут самый что ни на есть распространенный сюжет – обнаженная женщина со служанкой: Венера, Даная, Вирсавия. Ню на стенах Парижских салонов бывало столько, сколько никакой общественной бане не снилось. Километры розовой плоти возлежали, плескались, парили, колыхались. И никого не смущали. А маленькая бледная немочь кисти Мане оказалась неприличной. Обнаженная или голая? Ню или раздетая? Соблазняющая или вызывающая? Вопрос номинации был тут чрезвычайно важен. И в случае с «Олимпией» ответ всегда второй.

При самом что ни на есть классическом сюжете она была совсем не тем, чем казалась. И название – «Олимпия» – отсылка совсем не к греческим богам, а к персонажу «Дамы с камелиями» Дюма, после которого это имя стало частым в парижских борделях. И тело слишком плоское и тощее для приличной Венеры эпохи Кабанеля. И «полураздетость», обязательная для любого ню, тут маркируется деталями из быта дамы полусвета (орхидея в волосах, бархотка на шее, домашние туфельки, букет от поклонника). И антураж – смятая постель. И взгляд – прямо на зрителя, без лукавства и смущения, усталый и всезнающий. И проклятая зрителями кошка с нагло задранным хвостом. Все говорило публике о том, что тут речь не о небесной любви, а о земной, более того – продажной.

Во Франции второй половины XIX века проституция всех мастей, от уличных девок до блистательных куртизанок, была практически узаконена. И, что самое важное, не в юридическом смысле, а в общеморальном: бордель был принятой обществом формой существования женщины. Деление на публичных девок и приличных женщин не было грубым и условным. Это был факт повседневной жизни. Вот только «предлагать себя» в «храме искусства», переходить черту условного и реального было совсем не comme il faut.

Переход границы в «Олимпии» происходил и на другом уровне. Картина подчеркнуто двухмерная, плоская, у нее практически исчезает средний план, она обваливается на зрителя всей массой. При невероятной виртуозности Мане в цвете, линия тут играет оскорбительную для привыкшего к облакам и кокетливым полутонам глаза роль. То, что сегодня мы признаем за совершенную живопись, тогда было воспринято как грубость: перламутровые простыни казались грязными, тело – желтушным и больным, кошка – мазней безумца. Это была живопись нового века, и ярость при столкновении с ней была оправданна – она оставляла зрителя в прошлом.

XX век будет думать об «Олимпии» все время. Она, имевшая в источниках Боттичелли и Тициана, Веласкеса и Гойю, появится в картинах Гогена (одна из которых выставлена сегодня рядом с оригиналом в ГМИИ), Матисса, Пикассо и далее везде: в литературных текстах и, конечно, в искусствоведческих трудах. Она станет отправной точкой для разговора о матрицах Курбе и Мане, о «поколении 1863 года» у Майкла Фрида; она будет отвечать за понимание тела как товара в новой буржуазной реальности Второй империи в социальной истории искусства у Ти Джея Кларка; она будет важнейшей отсылкой в постколониальной истории искусства у Гризельды Поллок, которая обратила особое внимание на роль чернокожей служанки в этой композиции; она, конечно, важнейшая страница в феминистической критике. Увы, выставка в ГМИИ ни о чем таком не рассказывает. Сопутствующие «Олимпии» работы из собрания музея: «Королева» («Жена короля») Поля Гогена (1895), «Дама за туалетом, или Форнарина» Джулио Романо (начало 1520‐х) и скульптура Праксителя «Афродита Книдская» (копия римского времени с оригинала около 350 года до н. э.) – кроме Гогена, конечно, отобраны по бедности, а не по смыслу. Однако вещь эта настолько уникальна, что увидеть ее хоть раз своими глазами необходимо. А почитать можно и после.

9 ноября 2006

Семейный портрет в чужом интерьере

«Семейство Беллелли» Эдгара Дега из музея Орсе, Государственный Эрмитаж

«Семейство Беллелли» Дега писал почти десять лет – с 1858 по 1867 год. Это одна из самых больших картин в его наследии, одна из самых сложных по композиции и степени вовлеченности в классическую традицию. Про эту картину написаны сотни страниц, но психологические подробности ее создания, в которых всласть покопались искусствоведы, так и остались весьма сомнительными. Изображены младшая сестра отца Эдгара Дега Лаура, ее муж, итальянский политик и журналист Дженнаро Беллелли, и две их дочери. При жизни художника картина была почти никем не замечена и проходила на выставке Салона 1867 года и в письменных свидетельствах как просто «Семейный портрет».

Биографы и исследователи Дега многое узнали о героях этой картины, но сложно добавить что-то большее, чем захотел об этом сказать сам художник. То, что в этой семье не все ладно, – очевидно. Статуарная, в черном, фигура матери, ее каменное лицо, отец семейства, сидящий практически спиной к зрителю и вступающий в контакт только с младшей дочерью, скованная поза старшей, застывшей под положенной на ее плечо рукой матери. Непересекающиеся взгляды супругов, общая атмосфера напряженности и сине-черной тоски. Историки подтверждают, отношения там действительно были не ахти. Дженнаро Беллелли был в изгнании, только что умер отец его жены; спокойствия не прибавляло и присутствие в доме самого Дега, испытывавшего к своей тетке очень уж нежные чувства и бывшего адресатом ее печальных и откровенных писем; да и отец Дега сердился на сына, так надолго застрявшего в Италии. Попытка привязать историю семейства Беллелли к известным у Дега отторжению брака и женоненавистничеству кажется натянутой, но то, что этот портрет не параден и не комплиментарен для его героев, – очевидно.

Интересно, что сама живопись рассказывает совсем о другом. В ней нет трагизма: краски, хоть и траурны, но светлы. В ней статика поз разбивается уникальной даже для такого мастера изощренностью композиции: упражнению с прямоугольниками рам, картин, зеркал, дверного проема, камина, стола мог бы позавидовать сам Вермеер. Гольбейновская застылость лица Лауры тоже на поверку оборачивается прямой цитатой, отсылающей не столько к трагедии, сколько к торжественности.

Собрание работ Дега в экспозиции музея Орсе разделено на две части. И не просто разделено – разорвано двумя этажами, как будто речь идет о совершенно разных художниках. Один царит в собственном зале на первом, почти полностью академическом, салонном этаже бывшего вокзала. Здесь в окружении автопортретов и портретов друзей и членов семьи Дега, классицизирующих юных обнаженных воинов, и экзерсисов на темы Средневековья обитает и «Семейство Беллелли». Другой теснится в небольших комнатах под крышей, смешиваясь с толпой импрессионистов. Первый – ранний, очень энгровский, тонкий, трепетный, темный, прямой наследник старых мастеров, который ни в романтические французские битвы, ни в реалистические баталии не играл, а копировал великих итальянцев и нидерландцев и ничего лучше и нужнее, чем эта школа, для себя не представлял. Второй – яркий, стремительный, в вихре юбок, скачек, танца, пара, красок, герой импрессионизма и его же гробовщик.

Как ни парадоксально, ничего насильственного в подобном разделении нет – так сложилась история французского искусства, что один из главных художников ее XIX века оказался как бы двуликим. Но при более пристальном взгляде легко увидеть одного-единственного художника – столь великолепного рисовальщика и мастера композиции, что с такой школой и импрессионизм, и символизм, и постимпрессионизм были лишь вызовом мастерству последнего классициста Франции.

В Эрмитаже орсейскому шедевру выделили целый зал. Он не так чтобы далеко, но и не в прямом соседстве с другими эрмитажными полотнами Дега, происходящими в основном из собраний Щукина и Морозова, и огромным расстоянием отделен от едва ли не главной картины в творчестве Дега в целом, от «Площади Согласия», зажатой в тесноте нескольких зальчиков второго этажа по принципу своей принадлежности к «произведениям из частных коллекций Германии, перемещенным после Второй мировой войны». Последнее очень печально, пожалуй, хоть и временное, но соседство этих двух работ могло бы подарить зрителям уникальный визуальный опыт и рассказать о Дега и его никуда никогда не исчезавшем классицизме то, о чем на примере других картин можно только догадываться.

23 мая 2012

Виконт гуляет в любую погоду

«Площадь Согласия» («Виконт Лепик с дочерьми, переходящий площадь Согласия», 1875) Эдгара Дега, Государственный Эрмитаж

Выставкой в прямом значении слова это мероприятие назвать трудно: картина водружена на то место, где она пробудет довольно долго, пока вместе со всеми своими соседями по залам импрессионистов и постимпрессионистов не переедет в новые помещения в Главном штабе. Но то, что это значительное художественное событие, сомнений вызывать не может: полотно очистили, оно стало светлее, ярче и даже на несколько сантиметров больше. Реставраторы отогнули спрятанную за подрамник нижнюю полосу холста, которая зрительно довольно значительно повлияла на итоговый формат. Куратор выставки Альберт Костеневич даже предложил в своих подчеркнуто художественных «Заметках о картине» почти детективное расследование, кто и зачем отрезал еще около восьми сантиметров авторской живописи, при наличии которых у собаки появились бы ноги, а у девочек Лепик – удлиненные фигуры. Доказательства весьма спорные, но читателю точно будет интересно. Основное же послание «выставки» – картина была и есть одно из главных украшений эрмитажной коллекции. С чем спорить никто не возьмется.

Виконт Людовик Лепик вышел на прогулку (ил. 18). С дочерьми Жанин и Эйлау и собакой – русской борзой, потомком принадлежавшего виконту когда-то чемпиона породы по имени Альбрехт. Виконт – приятель Дега с юношеских лет, средний художник, но виртуозный гравер, выходец из бонапартистской семьи, внук наполеоновского генерала, лошадник, собачник, страстный любитель гребли, оперы, балета и археологических изысканий. Дега не раз писал его портреты, часто вместе с той или иной из его собак. Как не раз Дега писал семьи своих родных и близких, создав, по сути, один из самых странных типов групповых портретов в европейской живописи – портреты семейного одиночества.

Эта прогулка виконта Лепика, без сомнения, тоже семейный портрет. Но еще она – городской пейзаж. А еще – жанровая картина. А все вместе – одна из важнейших картин в истории искусства. Пустота в центре композиции, все смотрят, идут и едут в разные стороны, фигуры обрезаны совершенно нещадно, главный герой с полотна уже почти сошел, а вроде бы второстепенный персонаж (фигура слева, опознаваемая исследователями как писатель-новеллист Людовик Алеви, также приятель Дега) динамикой своего движения, наоборот, грозится занять центральное место буквально через минуту после изображенного момента.

«Сюжет» этот вроде как даже можно описать вполне себе повествовательными средствами, и даже насочинять сверху возможную драму отношений, но все в этой картине настолько неустойчиво и неопределенно, что смысл ускользает, еще не успев оформиться в слова. Тут, конечно, возникает соблазн объяснить этот эффект одним из главных постулатов импрессионизма – никакой нарративности в сюжете. Но, видит бог, Дега как раз практически никогда ему не следовал. И если понимать импрессионизм общепринятым образом, как «впечатление», то «Площадь Согласия», кроме блистательной живописи как таковой, – это «впечатление» идей.

Недаром исследователи, получив «Площадь Согласия» в ощущение (а доступной она стала лишь в 1995 году, когда ее выставили в Эрмитаже, признав ее наличие в России с 1945 года в виде трофея), разрабатывают самые разные смысловые пласты. Эта картина политическая (бонапартистский подтекст и сама площадь Согласия как место традиционного в 1870‐е годы оплакивания потери Францией Эльзаса во Франко-прусской войне), мелодраматическая (возможные психологические подтексты отношений героев) и, конечно, принципиально парижская. Последнее чрезвычайно важно. Культура парижского фланерства была воспета во многих, порой гениальных, текстах, но у Дега она нашла, пожалуй, самый точный и краткий себе гимн. Жизнь как искусство смотреть на мир вокруг себя, не сливаясь с ним. Париж как рама. Его обитатели как бесконечный повод для создания картины. Игра, от которой обе стороны, наблюдатель и наблюдаемые, получают равное удовольствие. Это прекрасно сформулировал сам Дега: «В конце концов, мы же созданы, чтобы смотреть друг на друга».

6 июля 2001

Чикаго поделился Ренуаром с Санкт-Петербургом

«Сестры» Огюста Ренуара из Художественного института в Чикаго, Государственный Эрмитаж

Выбирая героя на выставку одной картины, музейные кураторы обычно предпочитают полотно либо с историей (как «Благовещение» ван Эйка, проданное большевиками из Эрмитажа, или восстановленная почти из пепла «Даная» Рембрандта), либо с легендой («Махи» Гойи), либо необычное, поворотное произведение художника (как следующая выставка эрмитажного цикла – «Мулен де ла Галет» Пикассо), либо, наоборот, типичное для его творчества. Показ «Сестер» Ренуара относится к последнему, самому спорному, варианту подобных выставок. Здесь зрителю нужно либо просто очень любить Ренуара, либо довольно много о нем и о картине знать. «Сестры» были написаны Огюстом Ренуаром в 1881 году. Это время Шестой выставки импрессионистов и начала заката движения. Сам Ренуар уже тоже приближается к вершине собственного импрессионизма (в начале 1880‐х он создает знаменитые полотна «Завтрак гребцов», «Сестры», «Девушка с веером», «Ложа в Опере»), после чего, в 1883 году, следует спад. Однако пока ничто еще не предвещает изменений, и они с Клодом Моне наперебой пишут кафе и виды Шату – в тот момент для Ренуара «приятнейшего из парижских пригородов».

Частная жизнь Ренуара, сына портного, зачастую пробавлявшегося заказами на декорирование кафе и росписи вывесок, и еще за год до этого вынужденного подкармливаться у родственников, еще не стала благополучной, но живопись потихоньку начинает продаваться. Не за горами и скорая женитьба. Несмотря на утверждение безнадежно влюбленной в него актрисы Жанны Самари, что «Ренуар любит женщин лишь кончиком кисти», хорошенькой курносой толстушке Алине Шариго удалось-таки значительно потеснить живопись в его жизни. Пока же идет время ухаживания и сватовства, Ренуар без конца пишет свою пассию и других обитателей и завсегдатаев ресторанчиков Шату. Отдав дань модному у проституток («лягушек») «Лягушатнику», он предпочитал более спокойный ресторан «Фурнез».

«Я сражаюсь с деревьями в цвету, с портретами женщин и детей и кроме этого не желаю ничего видеть», – писал он в это время. Здесь в 1880–1882 годах появились большой «Завтрак гребцов», портреты семьи владельца ресторана и несколько других картин. Среди них «Сестры» – полотно, названное так по ошибке, исправленной ее первым владельцем, маршаном Дюран-Рюэлем, именовавшим ее «На террасе». Действительно, героини этого двойного портрета не состоят в родстве. Кто позировал Ренуару для младшей героини – неизвестно – благо «Фурнез» предоставлял ему множество бесплатных натурщиц. Для старшей позировала восемнадцатилетняя Жанна Дарло, в будущем не очень удачливая актриса «Комеди Франсез» и жена фабриканта.

Сияющая, искрящаяся, переливающаяся картина была выставлена на Седьмой выставке импрессионистов в 1882 году. Сразу же она удостоилась чести быть окарикатуренной популярным у парижан журналом Charivari, который первым отзывался на новые работы импрессионистов, предлагая их своим читателям как повод для веселья. Но не так прост был и Ренуар. Уже привыкший к нападкам критиков, он отражал их удары, как умел: живописью. Странная для уличной сценки деталь – клубки шерсти в корзинке перед девушками – была ответом художника на сравнение его живописи с вязанием. Сравнение – язвительное в статье критика, но вполне уместное в устах друга и почитателя. Дега, говоря о живописи Ренуара, как-то употребил ту же метафору: «Вы видели кошку, играющую с клубками разноцветной шерсти?»

22 апреля 1998

Если сюжета нет – его надо выдумать

«Портрет почтальона Рулена» Винсента Ван Гога из собрания Музея изобразительных искусств в Бостоне, Государственный Эрмитаж

Выставки серии «Шедевры музеев мира в Эрмитаже» рассчитаны на специального зрителя. Случайным посетителям опознать в произведениях, экспонированных с помпой, но на вид вполне схожих с теми, что в Эрмитаже уже есть, приметы великого искусства не так-то просто. Не то «специальный зритель» – ему хватает одного звука имен Констебля, ван Эйка, Халса, Матисса, Ла Тура, Веласкеса, Бекмана, Ван Гога, чтобы прочувствовать перед вырванным из всяческого контекста произведением всю силу искусства его создателя. Таких зрителей мало. Большинству, к которому принадлежат и критики, подавай внутренний сюжет – оправдание выставки. Хорошо, когда картина действительно является шедевром и сама по себе может считаться важной главой в истории искусства. Хуже, когда имя автора из самого первого ряда, но представляемое его произведение из разряда не столь значительных. В таком случае оправдание должно быть еще более основательным. Именно его и предстоит найти зрителям нынешней выставки одной картины.

«Портрет почтальона Рулена» Ван Гога – очень известная картина. Это тот случай, когда портретируемый волей случая и художника стал знаменитым и его имя вошло в историю. С вангоговскими знакомыми это происходило часто, но и среди них арльский почтальон Жозеф Рулен заметно выделяется – с него художник написал шесть портретов и сделал три рисунка. Чаще Ван Гог писал только самого себя. С Руленами художник познакомился летом 1888 года, через несколько месяцев после приезда в Арль. Живописец был частым гостем в семье почтальона, он писал всех его домочадцев. Почтальон и его жена навещали художника в больнице, куда Ван Гог попал после припадка и ссоры с Гогеном. В письмах брату Тео Винсент называл Рулена «своим другом».

История дружбы художника и арльского почтальона настойчиво преподносится авторами выставки как важная составная часть ее сюжета. Это странно: Ван Гог не из тех мастеров, к произведениям которых принято применять исключительно фактологическое описание. Скорее наоборот, превосходство формальной стороны над содержательной, живописи над сюжетом, декоративности над психологизмом, как правило, активно поддерживалось исследователями творчества Ван Гога. Но бостонский «Портрет почтальона Рулена» не самый лучший пример для подобных экзерсисов. Даже по сравнению с написанными почти одновременно или несколько позже погрудными портретами Рулена бостонский вариант кажется тяжеловатым. Хотя утяжелен он именно тем, чего и хотел добиться художник, – личностными характеристиками портретируемого («бородач с грубым лицом Сократа», «заядлый республиканец»). Именно поэтому он очень знаменит и считается одним из самых оригинальных портретов Ван Гога, но именно поэтому поклонникам художника трудно увидеть в нем истинный шедевр.

Но если это не тот Ван Гог, которого мы хотели бы видеть, где же взять сюжет, способный удержать в изменчивой зрительской памяти эту выставку? Любителям околохудожественных скандалов можем предложить ехидную мысль: в отличие от гораздо более любимого во всем мире портрета доктора Гаше, недавно «разоблаченного» в неподлинности, портрет Рулена вне подобных подозрений. И надо спешить его увидеть, ведь в мире с каждым месяцем подлинных «ван гогов» становится все меньше.

Но есть и другой сюжет, который наверняка найдет понимание у значительного числа эрмитажных зрителей. Ван Гог в России больше чем Ван Гог – эта формула вряд ли может быть оспорена, ведь какой наш художник в 1960–1970‐е годы не пытался походить на безумного голландского гения, какой интеллигент не вешал его автопортрет на стенку, кто не зачитывал до дыр его знаменитые письма? Жизнь в искусстве для отечественного андерграунда – это во многом жизнь по Ван Гогу. Мы любили всех французов конца XIX века, но поистине всепоглощающей была любовь именно к Ван Гогу. В ней терялся даже Гоген с его слишком томными для сурового советского быта таитянками. Чего уж говорить о буржуазном декораторе Матиссе, парадоксалисте Дега или надменном Мане.

Но что-то изменилось в этом искусственном королевстве. Мы еще не очень умеем любить Бекмана или Беклина, но уже умеем наслаждаться ненадрывной красотой чистой живописи. Нынешняя афиша эрмитажных выставок случайно это подтвердила. Если Ван Гог показался вам зрелищем полезным, но тяжелым, спуститесь на этаж ниже – вас абсолютно утешит Матисс из датских собраний, который не только не оскорбит идеалов вашей молодости, но убедит в праве на существование той упоительной красоты визуальной роскоши, в которой мы себе по известным причинам так долго отказывали.

18 сентября 2013

«Игроки» сыграли в Петербурге

«Игроки в карты» Поля Сезанна из собрания лондонской галереи Курто, Государственный Эрмитаж

Полотна из серии «Игроки в карты» Сезанна перестали быть просто картинами в феврале 2012 года, когда королевская семья Катара заплатила за одно из них баснословные 250 миллионов долларов. Это самая большая сумма, заплаченная за живописное произведение в Новейшее время, и вряд ли что-то иное скоро перекроет этот рекорд. Понять резоны катарцев, увезших свою покупку в коллекцию, формирующуюся для Музея современного искусства в Дохе, трудно: основанный в 2010‐м музей раньше специализировался на современном арабском искусстве, к которому жестковатый европейский классицизм прованского отшельника явно не слишком подходит. Но устойчивый запах огромных денег с тех пор витает над одной из самых знаменитых серий Сезанна неотступно.

Понятно, что сам Сезанн тут ни при чем. При его жизни ничего подобного с его картинами случиться не могло, да и не очень-то его это и интересовало: он был хорошо обеспечен наследством, доставшимся от папы-банкира, а деньги, вырученные от продаж полотен, еле-еле покрывали расходы на холсты и краски. Серийность у Сезанна тоже отнюдь не коммерческого происхождения: он раз за разом повторял свои композиции, разрабатывая, усиливая, уточняя те приемы, которые интересовали его в данный момент. «Игроки в карты» – далеко не единственная серия художника, но одна из самых знаменитых. Всего «Игроков» известно пять: в Метрополитен-музее в Нью-Йорке, в фонде Барнса в Филадельфии, в музее Орсе в Париже, в лондонской галерее Курто и та картина, которая долгое время была в частных руках и теперь в Катаре. Все они написаны в Провансе в период с 1890 по 1896 год. Современные исследователи сходятся во мнении, что две американские работы созданы раньше (1890–1892), а остальные три, более темные и тревожные, – позднее. Никаких оснований для более точных датировок нет, как нет возможности пока сказать, какая из пяти была первой.

Объяснить, почему эти работы есть вершина сезанновской живописи, да и вообще значительная величина в истории изобразительного искусства, очень трудно. Можно говорить о большой традиции изображения этого сюжета – от французов XVI века и столь любимых Сезанном фламандцев и голландцев золотого XVII века до Оноре Домье или Гюстава Кайботта. Это важно.

Обязательно нужно сказать про то, что здесь очень ясно виден «неимпрессионистический» голос Сезанна. Да, Сезанн, будучи несомненным предвестником кубизма, ставил себе иные цели: ему хотелось передавать открытые цвета и упрощенные формы изображаемых объектов, сохраняя при этом величие и пафос классического искусства. Ему, Пуссену XIX века, пришлось решать множество почти математических задач, отказавшись от вроде бы незыблемого – от «правильности» рисунка. Фрукты у него покатились со столов, мягкая скатерть кажется острой как жесть, носы все как один свернуты набок, вино в бокале стоит колом. В «Игроках» этот способ видения возведен едва ли не в куб. Но и это не главное. Может быть, дело в том совершенстве спокойствия, застылости и разреженности атмосферы, которого Сезанн добивался от своих картин. Не живопись действия, но живопись абсолютного равновесия. Не активный сюжет, а драма, разыгрываемая встречей одного цвета с другим. Не сцена из реальной жизни, а идеальная композиция абсолютного покоя – того, которого в реальности и быть не может. Это тот редкий случай, когда слова и объяснения не столько помощь, сколько суета. И на картину надо просто посмотреть.

25 мая 2004

Парные танцы

«Парижский танец» Анри Матисса из Музея современного искусства Парижа, Государственный Эрмитаж

«Парижский танец» – гордость Музея современного искусства Парижа. Однако его французская прописка – лишь случай, следствие ошибки художника, перепутавшего размеры консолей, разделяющих три огромных свода, в которые должны были быть помещены панно. Эти своды и эти консоли находятся в Пенсильвании, в доме фонда Альберта Барнса, и сейчас на них располагается второй вариант того же «Танца». Заказ Матисс получил от Барнса в 1930 году, когда посетил его дом под Филадельфией, где к тому времени уже было немало работ художника, включая самую знаменитую его фовистскую картину «Радость жизни». Ну и еще несколько десятков полотен Ренуара, Ван Гога, Сезанна, Пикассо. Барнс предложил Матиссу труднейшую задачу – декорировать три свода над залом, в котором располагаются картины других мастеров из его собрания. Поверхность панно должна была составлять 50 квадратных метров, что раз в пять превышало самые крупные полотна, когда-либо написанные художником. В этих рамках живописцу предоставлялась полная свобода, что, собственно, и решило дело, – Матисс работал только для таких заказчиков.

Параллель с работой для московского особняка Сергея Щукина – знаменитыми «Танцем» и «Музыкой» – была осознаваемой и для самого Матисса, и для его американского заказчика изначально. Несмотря на разделяющие эти два заказа двадцать лет, сходство художественных и технических задач очевидно: конкретное архитектурное обрамление, конкретные световые эффекты заданного пространства, движение и цвет как главные темы полотен. При этом Барнс щукинскую картину иначе как в черно-белой репродукции не видел, хотя перекупить очень хотел. А для Матисса возвращение к любимому им «Танцу» было возвращением к вроде бы хорошо забытому прошлому: 1910–1920‐е годы в основном прошли у художника в «ориенталистских» штудиях – скромных по размеру и изобретательных по цвету и композиции экзерсисах с одалисками в главных ролях.

Сегодня Эрмитаж предлагает редкостное зрелище – встречу никогда раньше не видевших друг друга «Танцев». Помог, конечно, случай: парижский музей закрылся на реконструкцию и только поэтому решился на вывоз одной из самых знаменитых своих вещей. Эрмитаж тоже «Танец» отдает на чужие выставки крайне неохотно – например, в Москву, куда парижское полотно отправится после Петербурга, эрмитажная картина не поедет. Благодаря этой встрече главной темой выставки стало не знакомство питерской публики со знаменитым шедевром, а именно диалог картин и диалог двух художественных эпох в творчестве одного мастера.

Щукинский «Танец» (каким бы авангардным ни казался он современникам, как бы ни пугал критиков наготой тел и радикальностью цветового решения) на фоне гигантского размаха ног, бедер и рук танцующих дев «Парижского танца» кажется традиционнейшей станковой работой. Это как бы два лика модернизма: ранний, 1910‐х годов, – рукотворный, в формах и масштабах соразмерный человеку; и поздний – резкий, резанный, лаконичный до предела возможностей человеческого глаза, отрицающий необходимость касания кисти творца перед давлением общей идеи. Интересно, что именно после работы над «Танцем» Барнса, для которого ему приходилось вырезать бумажные лекала, Матисс стал разрабатывать технику декупажа – коллажей из вырезанных художником из бумаги фигур. Хотя в самом «Парижском танце» почти ничего от этих куда более формалистических опытов нет. Разъединяющие «Танцы» десятилетия не убили в Матиссе главное – ту радость жизни, на которую купился когда-то русский коллекционер Щукин и которую хотел импортировать через океан американский коллекционер Барнс.

2 ноября 1994

Эрмитаж восполняет пробелы коллекции Щукина

Выставка Рауля Дюфи, Государственный Эрмитаж

Французское искусство рубежа веков кажется нам сегодня почти родным, а любовь русских к импрессионистам может быть названа чертой национальной. Прыжок от русских передвижников прямо к французским импрессионистам осуществился в нашем сознании решительно и сразу. «Открытие импрессионизма» в конце 1950‐х стало откровением для советской интеллигенции, и с тех пор ничто уже не могло убедить ее в том, что понятие «современное искусство» слишком далеко ушло от мерцающего бликами света в картинах Моне и Ренуара. Дальнейшее развитие довоенного искусства может быть прослежено по печально известной черной книжке «Модернизм», по которой учились все сегодняшние эстеты, но неопровержимым критерием «истинного искусства» останутся для нас коллекции Щукина и Морозова. Ибо ничто так не убеждает, как увиденное в детстве. Вся сложная и многогранная палитра французского искусства рубежа веков, стремительная смена стилей и направлений, блеск и пафос сенсационных открытий, останется лишь тем, что было после Импрессионизма.

Пусть невольно, но своими собраниями Щукин и Морозов на долгие годы определили наши представления о развитии западного искусства. Исторически так сложилось, что мы не узнали вовремя поздние работы Матисса и Пикассо. Но, опираясь исключительно на эти частные коллекции, мы не могли узнать еще множество важнейших имен и явлений. Так, русская публика практически не знакома с именем Рауля Дюфи. Поздно начавший, а потому «пропущенный» в коллекции Сергея Щукина и оцененный им уже в самом конце жизни, Дюфи впервые был представлен в России в 1975 году на небольшой выставке из Гавра. Если тогда это было достаточно скромным представлением художника, то выставка в Эрмитаже составлена как краткая антология творчества Дюфи. Тут ясно видны все основные этапы, тематическое и жанровое многообразие его искусства.

Вошедший в историю искусства как участник выставок группы фовистов, на самом деле Рауль Дюфи прошел весь путь, который был почти обязателен для каждого французского художника начала века. Импрессионизм, фовизм, сезаннизм, кубизм – чуть более чем за двадцать лет Дюфи преодолел все эти «детские болезни» и вышел из этой поистине совершенной живописной школы ни на кого не похожим мастером.

Экспозиция, составленная сотрудниками Музея современного искусства Парижа по всем законам традиционной музейной науки, наглядно демонстрирует постепенное преодоление неорганичных для Дюфи стилевых разработок и развитие тех колористических и линейных приемов, которые сформируют затем оригинальную манеру художника. Характерна скорость, с которой сменяются осваиваемые Дюфи живописные манеры. От робкой и ученически аккуратной импрессионистической картины «Фалез, площадь церкви» (ок. 1901) до ярких южных пейзажей времени фовистских выставок (1905–1907). От кубистических штудий, выполненных во время совместного с Жоржем Браком путешествия в Эстак (1908), до раздираемых явной внутренней борьбой между теоретическим пониманием величия сезанновских открытий и невозможностью скрыть свое стремление к чистоте цвета натюрмортов 1910–1912 годов. От первых попыток соединить чистый цвет, яркость колорита с подчеркнутой графичностью линии к признанным шедеврам художника (центральное место на выставке по праву занимает знаменитая картина «30 лет или жизнь в розовом», 1931). И если ранние стилистические опыты Дюфи представлены одной-двумя картинами каждого периода, то работы зрелого мастера группируются тематически, где первое место отдано наиболее знаменитым.

Безусловный успех ждет выставку в том числе и благодаря магическому действию живописи Дюфи – «самого радостного» художника ХX века. И хотя в экспозиции не представлены графика, сближающая художника с мастерами экспрессионизма, монументальные работы (огромные панно «Фея электричества» также хранятся в Музее современного искусства) и знаменитые рисунки тканей для Поля Пуаре, без которых ретроспектива не может быть полной, живопись, показанная в Эрмитаже, вполне подтверждает право Рауля Дюфи называться одним из самых больших французских живописцев ХX века.

26 сентября 2016

Тихий среди «диких»

Выставка Альбера Марке, ГМИИ

Едва ли не самый тихий гений французской живописи, Марке прожил семьдесят два года (1875–1947) и практически всегда был в той или иной степени востребованным художником, иногда больше, иногда меньше, но были и маршаны, и выставки, и критика, а вот шлейфа бедной и несчастной непризнанности, столь украшающего беллетристическую историю искусства, не было. Как не было и каких-то особенных дат, картин и событий в его биографии. В ней все повороты – отражения бурь ХX века, сама жизнь Марке текла неторопливо, как текла под его окнами Сена, сотни раз им написанная. На его картинах – Париж и Алжир, Сена и Средиземное море, горы и соборы, рыбацкие лодки и барки у набережных столицы – все пребывает в абсолютном покое вечности, в которой человеку и места-то особо нет (ил. 19). И даже ню, даже те, которые с веселой его парижской подругой Ивонн-Эрнестин Базен, тоже из области созерцательной, в которой живопись есть наслаждение больше визуальное, чем чувственное.

Он дружил и выставлялся с самыми что ни на есть настоящими «дикими», но его фовизм, в отличие от Матисса, Дерена, Дюфи, Руо и других собратьев, был скорее соглашательским, приятельским, чем программным. Разница прежде всего в цвете. Даже самые яркие полотна Марке – тихий вздох моря по сравнению с бурными штормами на холстах его друзей. Об этом прекрасно напишет Валентин Катаев, посетивший Марке в его мастерской: «Ведь это он научил художников передавать воду белилами. Ведь это он с необычайной смелостью ввел употребление натурального черного цвета в то время, когда Париж, а за ним и весь мир сходил с ума от изощренной техники импрессионистов, разлагавших основной цвет на тысячи составных частей. Ведь это он наглядно показал, что цвет – это эпитет, который может с предельной, лапидарной, почти научной точностью определить качество предмета – будь то чугунная ограда Сены, буксирный пароход или куст боярышника на сельской меже».

Катаев в своем восхищении Марке не был одинок. Открытых русских сезаннистов было, конечно, больше, но поклонники Марке, видевшие его работы в щукинской и морозовской коллекциях, пронесли это знание далеко вглубь XX века. Об этом на московской выставке будет отдельная часть экспозиции: произведения выпускников ВХУТЕМАСа – ВХУТЕИНа 1920‐х годов, представителей московской группы «13» и ленинградского объединения «Круг художников» как медиаторов сакрального знания о раннем французском модернисте.

Популярности (а значит, и большей разрешенности) Марке в СССР способствовали и главный культуртрегер франко-русского пространства Илья Эренбург, и, конечно, приезд самого Марке в СССР в 1934 году. Эренбург вспоминал об их первой встрече: «Я не видел художника скромнее, чем Альбер Марке. Слава ему претила. Когда его хотели сделать академиком, он чуть было не заболел, протестовал, умолял забыть о нем. Да и не пробовал он никого ниспровергать, не писал манифестов или деклараций. В молодости на несколько лет он примкнул к группе «диких», но не потому, что соблазнился их художественными канонами, – не хотел обидеть своего друга Матисса. Он не любил спорить, прятался от журналистов. При первом знакомстве сказал с виноватой улыбкой: «Вы меня простите… Я умею разговаривать только кистями…» И свидетельствовал потом об интересе Марке к стране коммунистов: «Когда он вернулся в Париж, его спрашивали, правда ли, что в Советском Союзе ад. Он отвечал, что мало разбирается в политике, никогда в жизни не голосовал: «А в России мне понравилось. Подумайте – большое государство, где деньги не решают судьбу человека! Разве это не замечательно?.. Потом, там, кажется, нет Академии художеств, во всяком случае, никто мне о ней не говорил…» (Академия художеств была восстановлена незадолго до того, как Марке приехал в Ленинград; но он увидел Неву, рабочих, школьников – академиков не успел заметить.)

Про политику Марке, конечно, немного лукавил. Он, может, и не голосовал, но ввязался в политику тогда, когда почувствовал, что иначе нельзя остаться достойным человеком: в 1938 году он подписал письмо протеста против преследования немецких интеллектуалов нацистами. В 1940‐м уехал из Парижа в Алжир, опасаясь преследований за это письмо, тогда же отказался от участия в Салоне Тюильри, потому что от художников требовали сертификат о «непринадлежности к еврейской расе». В 1942‐м в Алжире он организовывал продажу работ в пользу Сопротивления, а в 1943‐м дарил генералу де Голлю свои картины в знак восхищения. Наконец, в 1946 году он вернулся в Париж и помогал еврейским детям и военнопленным. И да, он еще успел отклонить предложение вступить в запятнавшую себя коллаборационизмом Академию и потребовать ее роспуска.

В 1930‐х Матисс говорил о нем: «Большего бессребреника, чем Марке, я не знаю. У него рисунок твердый, порой острый, как у старых японцев… А сердце у него девушки из старинного романса: не только никого не обидит – расстроится, что не дал себя как следует обидеть…» Из войны он вышел не столько борцом, сколько защитником. Он не видел смысла в званиях и медалях, отказался даже от ордена Почетного легиона – возможность спокойно писать картины он ценил гораздо больше. Так и жил до самого конца. Его жена, писательница Марсель Марке, написала Эренбургу про последние дни мужа: «Марке оперировали в январе 1947 года. Операция не помогла; он слабел с каждым днем, знал, что умирает, и все же продолжал работать. Он написал еще восемь холстов – Сена… Он умер в июне». Умер, оставив после себя Париж, на который теперь мы смотрим его глазами.

16 сентября 2011

Вавилонское столпотворение

Выставка «Парижская школа», ГМИИ

«Парижская школа» – никакой не стиль, не художественное направление, не художественная группировка. Сейчас бы сказали – тусовка, и были бы правы. По большому счету «Парижская школа» – это не только (и не столько) художники, в первые десятилетия ХX века заполонившие мансарды, меблированные комнаты, дрянные отели и кафе Монмартра и Монпарнаса, но и их жены, любовницы, натурщицы, маршаны, приятели философы и поэты, официанты, музыканты, соседи, лавочники, актеры кабаре «Проворный заяц» и театриков улицы Гете, художнические общежития «Бато-Лавуар» и «Улей», громкие скандалы, тихие ссоры. Это – гений места и шум времени, настолько заразительные, что были способны вовлечь в свой круговорот самых разных персонажей: вот, например, полицейский офицер Леон Замарон, которому было поручено курировать это сборище полунищих иностранцев, докурировался до того, что начал покупать их работы. Хозяева кабачков получали картины в счет долга, натурщицы удовлетворялись рисунками и всеобщим поклонением, поэты рисовали, а художники писали стихи. В общем, все занимались своим и немножко не своим делом, жили очень тесно, много пили, мало ели и постоянно говорили об искусстве.

Никакой художественной общности не было и быть не могло. Слишком много – и слишком разных – художников стекалось тогда в Париж, искренне веря в то, что искусство можно и нужно делать только в этом месте. Мощный приток – евреи из черты оседлости Российской империи и сопредельных восточноевропейских государств. Одиночные вливания – испанцы, итальянцы, американцы, немцы. Отдельная история – как всегда, ищущие правду на этой грешной земле русские, поток которых после революции, естественно, значительно увеличился. Смешение языков и почерков необыкновенное. Что общего было в искусстве буйного Пикассо и раз и навсегда воспарившего в витебские небеса Шагала? Обожествлявшего линию Модильяни и предпочитавшей жесткую геометрию Сони Делоне? Возведшего абстракцию округлых форм в высшую степень обобщения Бранкузи и певца железных дровосеков Цадкина? Салонного Юрия Анненкова и отчаянного Хаима Сутина? Здесь речь, конечно, идет не об общности, но о взаимодействии – об одном парижском котле, который, в отличие от американского, не был плавильным, но принять в свой суп был готов любого.

По большому счету, кого именно считать «парижской школой», так и не договорились. Сам термин достаточно поздний – его ввел критик Андре Варно в 1925‐м. Так он описывал круг молодых художников, противопоставляя École de Paris классицистической и шовинистической École de France. Термин прижился. Вот только к 1925‐му круг тех, кто населял комнаты «Бато-Лавуар» и «Улья», сменился не раз. Кто-то умер, а кто-то на глазах становился классиком. Искусствоведы вписали в этот термин разных персонажей. Одни говорят о «парижской школе» с еврейским акцентом – справедливо указывая, что абсолютное большинство художников, к ней причастных, были восточноевропейскими евреями, да и основным языком, на котором говорили в 1910‐х в кафе Монпарнаса, была причудливейшая смесь русского и идиша с плохим французским. Другие считают первой «парижской школой» куда более широкий круг, в который входят и французы (прежде всего Рауль Дюфи, Морис де Вламинк, Жан Арп и даже Пьер Боннар и Анри Матисс). То есть интернациональная составляющая сильно разбавляется французской, что меняет и общий колорит понятия – это уже не изгои в откровенно ксенофобской Франции, но полноправные граждане художественной столицы мира.

Хронологические рамки понятия тоже подвижны. Существует «новая парижская школа», к которой относят парижских абстракционистов межвоенного периода, но есть еще и послевоенная «парижская школа», которая противопоставляется американскому абстрактному экспрессионизму. Последнее, конечно, уже от отчаяния – тот Париж, который заманил в свои сети на радость себе и всему миру десятки художественных гениев со всего света, умер. Новые и старые парижане могли проклинать Джексона Поллока последними словами, но их поезд уходил на их же глазах. История состоялась. И каким бы составом ни выводили сегодня на свет «парижскую школу», это всегда будет разговор о том времени, когда речь шла прежде всего о живописи как таковой. А на каком именно языке говорили о ней в Париже – не суть важно.

29 ноября 2017

Нищие художники в драгоценной оправе

Выставка «Модильяни, Сутин и другие легенды Монпарнаса», музей Фаберже, Санкт-Петербург

Успешный предприниматель средней руки Йонас (по-французски представлялся как Жон или Жан) Неттер родился в 1868 году в Эльзасе и умер в 1946‐м в послевоенном Париже. Он был скромен, застенчив, любил музыку, играл на рояле, долго оставался холостым, поздно женился и оставил после себя двоих детей. И коллекцию, которой в его семье особо не интересовались. Наследники, поделив ее, распорядились картинами каждый по-своему: дочь практически все распродала, сын все оставил у себя и предпочел сохранять свое сокровище в тени. Вещи «от Неттера», будучи самого что ни есть чистейшего происхождения, разошлись по всему миру, но и оставшаяся в целости половина собрания, наконец доступная публике, оказалась шоком. Именно ее можно сегодня увидеть в особняке музея Фаберже.

Коллекционерская страсть Неттера возникла случайно. Известно, что он любил импрессионистов, но в 1910‐е годы стремительно дорожавшие художники были ему не по зубам. Выход он увидел, придя однажды в префектуру: за спиной префекта Леона Замарона висела странная картина. Это был пейзаж Утрилло, который Замарон, коротко знавший обитателей знаменитого дома художников «Улей», получил, в очередной раз закрыв глаза на какие-то грехи. Префект, обрадовавшись, что посетитель оценил его новое приобретение, тотчас же свел Неттера с Леопольдом Зборовским, поэтом и маршаном Модильяни, Сутина и некоторых других жильцов «Улья». Так сложился деловой дуэт Неттер – Зборовский, который с 1915 по 1930 год обеспечивал заказами художников, прежде всего Модильяни (до его смерти в 1920‐м), Утрилло, Сутина и Кислинга.

Взаимоотношения участников трио «коллекционер – маршан – художник» в случае с Неттером и Зборовским вполне себе сюжет для романа. Тем более что переписка между сторонами сохранилась. Чего тут только нет: аккуратнейший Неттер, обнаруживший, что его бесстыдно надувает Зборовский; недолюбливавший Неттера Сутин, признававшийся, что «никогда не смог бы сделать того, что сделал, без его помощи»; приятельствующий с Неттером Утрилло, в стыде и боли славший другу просьбы о помощи с содержанием в клинике, где он пытался побороть алкоголизм; счета за поломанные Утрилло вещи из больницы, оплаченные Неттером; письмо Неттера о разрыве деловых отношений со Зборовским.

Неттер будет собирать и после окончания договора со Зборовским: в его коллекции появлялись работы Андре Дерена, Мориса де Вламинка, Сюзанны Валадон, но прежде всего он покупал художников молодого поколения «парижачьих» – Исаака Анчера, Михаила Кикоина, Пинхуса Кременя, Анри Эпштейна и других. Предвоенный кризис эту деятельность постепенно свернул, многое из своего собрания Неттер продал сам из соображений популяризации «своих» художников, остальное долгие годы прятал: оставшись во время оккупации в Париже, еврей Неттер был вынужден скрываться.

Сколько всего было вещей в коллекции в момент ее наибольшего расцвета, точно неизвестно. За пять лет сотрудничества с Модильяни по договору художник должен был создавать в месяц по двенадцать-четырнадцать полотен, которые Неттер и Зборовский делили между собой поровну. Прибавить других художников, умножить на месяцы и годы… Получается безумное количество. Сегодня мы знаем немногим более чем сто двадцать работ, которые «первооткрыватель» собрания Неттера Марк Рестеллини показывает миру, начиная с 2012 года. У Рестеллини репутация enfant terrible музейного мира. То он, признанный эксперт по Модильяни, заявляет, что на огромной выставке в Генуе куча подделок, то, перессорившись со всеми, открывает свой собственный выставочный зал «Парижская пинакотека», то преобразовывает ее в нечто с громким названием «Институт Рестеллини». Но плохой характер куратора выставке не помеха. Музей Фаберже получил стопроцентный блокбастер, обрамил картины изысканным освещением, делающим из полотен сияющие драгоценности, напечатал отличный каталог. Это зрелище будет модным, тут и к бабке не ходи. Но, в отличие от гостившего там же недавно Дали, выставка того стоит. И больше всего достоин нашего с вами почтения и внимания сам Неттер – рискнувший деньгами и верой в людей, но выигравший у истории.

22 июня 2012

Самый счастливый художник

Графика Марка Шагала, ГТГ

Писать о выставках Шагала – дело заведомо провальное, потому что все они на самом деле похожи друг на друга. Такой уж это был художник: у него хоть библейские сюжеты, хоть хасидские местечковые видения, хоть цирк, хоть опера, хоть Гоголь, хоть Лафонтен, хоть Париж, хоть Витебск, хоть пейзаж, хоть портрет – все есть единый текст. И это текст о невероятном счастье жизни. Больше того – Шагал позволил себе быть счастливым и в своем искусстве тоже. Может быть, это вообще был самый счастливый художник в мировой истории.

Этот тезис можно легко оспорить – биография Шагала полна драматических коллизий: войны, революции, бедность, бегство, еврейство, ранняя смерть жены, бездомность, беспаспортность, чужие дома и страны… Что тут хорошего, где тут какое-то особое счастье? Однако парадоксальным образом все это, оставляя след в его искусстве, ни на минуту не становилось его сутью. Это искусство ускользания от реальности – той самой невыносимой легкости бытия.

Такое уникальное свойство шагаловского наследия делает работу с ним чрезвычайно затруднительной. Наиболее искушенные искусствоведы ломают головы над сложнейшими гравюрными техниками, которые применял художник, плюя с высокой колокольни на все законы ремесла, но это хоть дело точное, земное. Хорошо себя чувствуют тут и биографы – за неполные девяносто восемь лет своей жизни Шагал оставил много следов, по которым теперь ходят ученые. Куда хуже тем, кто пытается «раскрыть тайну творчества» витебского гения. Справедливости ради скажу, что в эту самую тайну творчества вообще лезть не стоит, но в случае с Шагалом это просто противопоказано. Или, точнее, все изыскания тут должны быть как можно более осторожными: слишком велик соблазн насочинять всякого и слишком велика вероятность сказать банальность.

Юбилейная выставка в Третьяковке пойдет именно по этому краю. Искать будут «истоки творческого языка художника» – еврейские, русские, белорусские, литовские, французские. В иконах, Торе, синагогах, костелах, вышитых узорах, витебских и парижских вывесках, православных крестах и химерах Нотр-Дама, иудейских надгробиях и русских лубках. И конечно, в том французском окружении, которое, собственно, воспитало Шагала космополитом – не по отношению к своим корням, но по ощущению себя в пространстве чужих культур.

То, что все это у Шагала есть, сомнению не подлежит. Как и многое другое. Он был всеяден – брал все, что видел. А взяв, превращал свои «находки» в нечто настолько на них непохожее, настолько шагаловское, преображенное, что и узнать прототип порой почти невозможно. В этой всеядности заключалась и невероятная притягательность Шагала для любых измов, любых теорий и теоретиков, комиссаров и философов. Его рвали на части сюрреалисты и коммунисты, искренне веря, что именно им это диво дивное подходит, как никто другой. Он то соглашался, то отказывался, но всегда потом оказывалось, что ни черта он никому не подходит, а ускользает из рук, только успев мелькнуть в манифестах и на знаменах.

Делать ставку на поиски национальных корней искусства Шагала вряд ли имеет смысл. Это, конечно, главный еврейский художник – с оговоркой, что в его-то время как раз речи о какой-то особой изобразительности еврейского искусства не было, и первые его критики в упор шагаловского еврейства не замечали, их больше завораживала детскость взрослого взгляда художника на мир. Когда же бежавшие от своего еврейства в Петербург и Париж собратья и собутыльники Шагала хором заговорили о «так называемом еврейском искусстве» и сразу же приписали к нему Марка Шагала, сам Шагал от такого «несчастья» лишь улыбнулся: «Представители всех стран и народов!.. Скажите честно: теперь, когда в Кремле сидит Ленин и даже щепки не достать [для печки], все в чаду, жена бранится, – где сейчас ваше „национальное искусство“?» Он много думает об этом: «С одной стороны – еврейский, „новый мир“ <…>: все эти улочки родного штетла, скрюченные, селедочные обыватели, зеленые евреи, дядюшки, тетушки, с их вечным: „Слава Б-гу, ты вырос, стал большим человеком!“ И я все время их рисовал». И каждый раз приходит к словам любви: «я любил их, просто любил. И для меня это было важнее, это захватывало меня больше, чем мысль о том, что мое предназначение – быть еврейским художником».

Про любовь у Шагала действительно получается лучше всего. Его самого очень любили и очень берегли – высшие ли силы, люди ли, но точно берегли. Во всех этих бесконечных его жизненных перипетиях всегда был кто-то, кто брал на себя решение проблем: то Белла решила, то Ида устроила, то Луначарский выправил документы, то поклонник-меценат ждал его с квартирой, то издатель подготовил спасший его контракт, то американцы вывезли из фашистской Франции чуть ли не последним эшелоном. Он отдавал свои долги безоблачным счастьем своих картин. В истории искусства был еще один такой счастливчик – Матисс. Но благообразный француз раздаривал счастье цветом на плоскости холста, а легкий и ветреный большеносый витебский еврей умудрился и сам в красках взлететь, и своих зрителей от бренной земли оторвать.

19 февраля 2010

Пикассо остановился в Москве

Выставка «Пикассо. Москва. Из собрания Национального музея Пикассо, Париж», ГМИИ

Название выставки суховато до обезличенности. Ну Пикассо, ну Москва, ну Пикассо в Москве, ну хорошее, конечно, собрание работ Пикассо в его парижском музее, но нынешняя музейная мода требует не столько монографических репрезентаций, сколько выставок-идей, выставок – научных гипотез, выставок-аттракционов, наконец. Казалось бы, правила этой игры нарушены. Однако секрет тут в знаках препинания. Точка между «Пикассо» и «Москва» рассказывает уже не об очередном визите работ испанца в Россию, а предполагает целую историю ожиданий, встреч, невстреч и легенд, из которых, собственно говоря, и складывается образ Пикассо в русской культуре. И еще в этой точке – история любви и памяти. Я не знаю, так ли любит директор ГМИИ Ирина Антонова творчество Пабло Пикассо, но то, что именно этот художник сопровождает ее скоро уже полустолетнее директорство, это факт. Вызвав в Москву из ушедшего на реконструкцию музея Пикассо эту выставку, отметив таким образом начало «Года Франции в России», Ирина Антонова не столько знакомит вообще-то много, и не только в Москве, его видевших москвичей с Пикассо, сколько отдает дань памяти долгой и страстной истории взаимоотношений своей страны и художника, истории, частью которой она была.

Эта история началась в 1956 году. Иначе говоря, в России узнали о Пикассо гораздо раньше: весть о нем пришла из Парижа еще в 1900‐х, его работы привозили на выставки «Бубнового валета», много купили Щукин и Морозов, их вещи потом висели в объединившем собрания обоих коллекционеров Государственном музее нового западного искусства, в 1948‐м сами картины исчезли в запасниках поделивших фонды закрытого музея ГМИИ и Эрмитажа, но имя скрыть было уже невозможно. Пикассо мелькал то в тех воспоминаниях, то в этих, среди его поклонников были не только проклятые Николай Пунин и Осип Мандельштам, но и легитимизированные Маяковский и Эренбург, он был антифашистом и коммунистом, к нему на поклон ходили чуть ли не все выездные деятели советской культуры, и, в конце концов, это именно он нарисовал «голубя мира». О нем можно было говорить, но его работы нигде нельзя было увидеть. И вот в 1956 году их привезли в Москву. Открывал выставку ответственный в СССР за контакты с западными художественными радикалами Илья Эренбург: «На открытие пришло слишком много народу: устроители, боясь, что будет мало публики, разослали куда больше приглашений, чем нужно. Толпа прорвала заграждения, каждый боялся, что его не впустят. Директор музея подбежал ко мне бледный: „Успокойте их, я боюсь, что начнется давка…“ Я сказал в микрофон: „Товарищи, вы ждали этой выставки двадцать пять лет, подождите теперь спокойно двадцать пять минут…“ Три тысячи человек рассмеялись, и порядок был восстановлен».

О той выставке написаны сотни воспоминаний и даже одна научная монография. Шок, испытанный ее зрителями (в том же году Пикассо показали еще и в Эрмитаже), сдвинул с места какие-то почти геологические слои в сознании этих людей. Очевидцы вспоминают много и охотно: как стояли в очереди ночью, как шли на Пикассо, ничего, кроме знаменитой голубки, о нем не зная, как, добравшись до вожделенных залов, теряли дар речи от увиденного, как никто из музейщиков не хотел ничего им объяснять, как в толпе самозарождались стихийные «экскурсоводы», которые за минуты обрастали чудовищным и жадным на любые версии хвостом. Интерпретации могли быть любыми – все равно никто ничего в этом искусстве не понимал. Специалисты не имели в своем арсенале языка для описания подобных художественных вывертов: как было объяснить, что коммунист и человек передовых вроде бы взглядов пишет так, как «хороший человек писать никак не может»? И более того, именно за эту «мазню» почитаем всем миром и давно уже признан гением? Острое ощущение большого события и почти тотальное непонимание того, что было увидено, приводило к вполне драматическим коллизиям: так в Ленинграде получившие отказ в открытом обсуждении выставки Пикассо в Эрмитаже студенты решили обсуждать ее на площади Искусств. Была срочно сочинена спецоперация по недопущению подобного безобразия, привлечены марширующие по кругу солдаты и поливальные машины, а на добравшихся-таки до трибуны Союза художников студентов заведено дело. Пикассо стал именем нарицательным, этим именем обзывали все модернистское искусство чохом, от него производились прилагательные и глаголы. Недолго пролежавшая на выставке книга отзывов содержит, например, такие строки: Что можно здесь сказать? // Картины я смотрел, // Затем в изнеможении присел, // Почувствовав, что так опикассел, // Что и сейчас мне верится с трудом, // Что это Эрмитаж // – не сумасшедший дом».

Перечислить имена художников, на которых повлияла та выставка Пикассо, невозможно просто потому, что так или иначе она повлияла почти на всех. Попытки понять Пикассо, как правило, проваливались, попытки научиться чему-то – тоже: слишком сильным был удар, нанесенный в один миг художником, который невольно готовил его полувековой своей работой. Эффект был скорее этическим, чем художественным, – говорить на языке почти уже ушедшей эпохи по эту сторону занавеса было поздно. Следов уроков Пикассо в советском андерграунде явно меньше, чем свидетельств знакомства с куда менее популярным в стране Матиссом. Пикассо войдет в словарь русских художников как герой советской мифологии – одними из последних, например, в этом распишутся Вагрич Бахчанян в цикле «Picasso СССР» (1984) или Дубоссарский с Виноградовым, сделавшие выставку «Пикассо в Москве» (1994). Многие зрители 1956‐го сходятся в одном: главным уроком Пикассо был урок абсолютной свободы. Понятия естественного, как воздух, для художественного гения Пикассо, и вожделенного в своей недосягаемости для советских художников. Позже Пикассо войдет в постоянную экспозицию ГМИИ, ставшая в 1961‐м директором музея Ирина Антонова устроит еще не одну выставку испанца, его место в пантеоне в СССР уже не будет никто оспаривать, но сам Пикассо так никогда в Москве и не появится. Его роман с Россией проходил на французской земле – от дружбы с русскими собутыльниками по Бато-Лавуар и «Ротонде» до работы для Дягилева, от русской жены до Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», которую он принял в 1962‐м как негласный залог того, что давление на советских авангардистов станет меньше, но носить предпочитал на ширинке своих штанов.

Нынешняя выставка в ГМИИ обещает «всего» Пикассо, благо собрание музея Пикассо это позволяет. Шедевров в избытке. Все положенные периоды – от голубого до неоклассического, все техники – от рисунка до керамики и скульптуры, плюс фотографии и иллюстрированные книги. Это может быть шикарная, но спокойная, академическая выставка. Если только не случится чудо и не повторится магия 1956-го – пусть по-другому, пусть с новым опытом и приобретенным языком описания, пусть с прекрасным знанием всего, что было после. И сегодняшний зритель вполне в состоянии попасть под невероятное обаяние Пикассо, может быть, единственного художника ХX века, к которому слово «гений» приклеилось сразу и без малейших усилий. Чудо это вполне возможно. С ним все возможно. Это описал когда-то еще Диего Ривера: «Пикассо может не только из черта сделать праведника, он может заставить Господа Бога пойти истопником в ад».

5 октября 2010

Случайное знакомство

«Обнаженная в красном кресле» Пикассо из галереи Тейт, Государственный Эрмитаж

Боюсь, что календарное соседство с только что закончившейся мегаэкспозицией из музея Пикассо шедевру из Тейт могло повредить. Да, для Эрмитажа, Пикассо которого заканчивается 1914 годом, возможность показать классическую работу 1930‐х чрезвычайно соблазнительна. Но только что музей демонстрировал те же 1930‐е годы в таком изобилии, что и добавить почти что нечего. Остается говорить о превратностях любви.

«Обнаженная в красном кресле» была написана в 1932 году. Это время в мировом пикассоведении проходит под кодовым названием «период Мари-Терез Вальтер». 45-летний художник встретил 17-летнюю Мари-Терез Вальтер в январе 1927 года у выхода из метро возле парижского магазина «Галерея Лафайет». «Он просто взял меня за руку и сказал: „Я – Пикассо. Вместе мы будем делать замечательные вещи“». Это имя ей ничего не говорило, чем он занимается – тоже, но она согласилась ему позировать. А через несколько дней – и на целых девять лет – они стали любовниками. Связь скрывалась: он был женат, она была несовершеннолетней, – но практически каждая из работ, сделанных в первые годы этой любви, говорила о ней. Мари-Терез Вальтер присутствует более чем на сотне живописных и графических работ Пикассо. Она же – в знаменитых скульптурных «головах из Буажелу», которые только что видели посетители московской и питерской выставок Пикассо. Ее даже среди тысяч вещей Пикассо так много, что характерные очертания ее литого округлого тела узнаваемы знатоками искусства и без подписи. Это ли не лучший гимн любви, который мог спеть любимой одержимый ею художник.

Понятно, что все в этой истории закончилось, как всегда с любовями Пикассо, плохо: она родила ему дочь Майю, потом они расстались, у него были новые молодые подруги и новые дети, она была где-то близко, но не с ним, а через четыре года после смерти Пикассо Мари-Терез Вальтер повесилась. Однако на полотне из Тейт ничего трагического еще нет. В тот год Пикассо мог написать ее большеформатный портрет за день. Именно про эту картину таких данных нет, но типологически она из того же ряда. Роскошная мощная линия, крупные плоскости цвета, победительная красота модели. Редкая по страстности живопись, красивая история, никакой заумной науки – очень демократичная выставка получилась.

1-5. Первый и второй русские авангарды

26 августа 1998

Русский авангард вышел из Сезанна сразу в мировое искусство

«Поль Сезанн и русский авангард первой половины ХX века», Государственный Эрмитаж

Тема «Сезанн и русский авангард» настолько очевидна, что остается загадкой, почему она до сих пор оставалась не обыгранной отечественными музеями. Термин «русский сезаннизм» появился в художественной критике в конце 1910‐х годов и с тех пор склоняется на все лады. Сперва он касался исключительно «бубнововалетцев», затем сфера его применения постепенно расширялась, переходя из определения группового в оценочное. К «сезаннистам», как правило, относили художников, которые, несмотря на всю свою авангардность, опирались на традицию фигуративной живописи. Имя Сезанна стало в русской критике символом водораздела, разведшего историю искусства на два неравных потока. Сезанн – последний титан в истории классического искусства и первый – в истории модернизма.

На этой интриге и построена выставка. Она открывается блистательной подборкой Сезанна, подобной которой в России еще не было. Взятые за основу вещи из бывших собраний Щукина и Морозова сами по себе великолепные, но они не дают необходимого ретроспективного взгляда на творчество художника. Однако эта коллекция чрезвычайно удачно дополнена привозными и осевшими в наших музеях трофейными работами. При этом строго соблюдается один из наиболее плодотворных принципов экспонирования работ Сезанна – не по хронологии, а по жанрам и темам. Художник, большую часть своей жизни проведший в провинциальном Эксе, живший уединенно, нелюдимый, неприятный в общении, писал свои натюрморты, пейзажи и портреты, нимало не заботясь о разнообразии натуры. Персики и яблоки, виды горы Святой Виктории и Марсельского залива, игроки в карты и купальщики, автопортреты и портреты мадам Сезанн образуют в его творчестве серии длиной в целую жизнь. Воссоединение разошедшихся по всему миру частей этих серий составляет цель каждой монографической выставки Сезанна. И в этом смысле российской экспозиции есть чем похвастать – все самые любимые художником типы изображений представлены в нескольких вариантах, среди которых можно найти и растиражированный мотив, и редчайшие от него отклонения.

Самодостаточность сезанновской части выставки представляется даже немного излишней. Несмотря на то, что подбор русских вещей сделан очень тщательно и почти не допускает простодушного эпигонства, равное число сезаннов и их корреспондентов сильно принижает последних. В какой-то мере этот перекос исправлен каталогом, статьи и сравнительные таблицы которого рассказывают о замысле выставки гораздо больше, чем она сама. Аналогии между работами русских авангардистов и сезанновскими полотнами расписаны в нем до мелочей и в большинстве своем вполне убедительны. На выставке же русские полотна, отодвинутые на второй план мощными сериями самого Сезанна, выглядят порой необязательными придатками. Замечательно смотрятся Машков, Осмеркин, Фальк, Ларионов, Гончарова, что, впрочем, легко было предугадать, так как их «сезаннизм» отрефлексированный. А вот привязка к Сезанну Малевича или Татлина оказывается слишком уж литературной. В теоретических статьях или лекциях Малевич много рассуждал об «аналитическом сезаннизме». Русским сезаннизмом должен был открываться Музей художественной культуры, и именно с Сезанна начиналось для Малевича искусство вообще. Но ранние картины супрематистского мэтра говорят скорее о склонности к импрессионизму, чем о владении сезанновским формообразованием.

Несомненный плюс нынешней выставки – объединение источников (сезанновских работ из собраний Щукина и Морозова или тех, которые наши художники могли видеть и видели на выставках за границей) с созданными под их впечатлением русскими вещами. Основная ее идея абсолютно прозрачна – русский авангард вырос из Сезанна. Стоит посмотреть на выставку, чтобы понять, почему именно этот мастер (а не Ван Гог или Гоген, также в высшей степени чтимые отечественными авангардистами) был выбран на роль учителя. Выбран за то, за что другие подвергались поношению, – за школу. Искусство Сезанна, несмотря на весь его модернизм, чрезвычайно классично и замешано не на ком-то, а на Пуссене. Именно эту традицию, не всегда осознанную до конца, восприняли у Сезанна русские художники-радикалы. Чем и вошли в мировую историю искусства.

5 июля 2013

Детство авангарда

Столетие манифеста лучизма

Бенедикт Лившиц, много кого и много что припечатавший в своем «Полутораглазом стрельце», прошелся и по главному детищу вообще-то очень ценимого им Михаила Ларионова: «лучизм, которым Ларионов пробовал „перекрыть“ итальянцев, весь помещался в жилетном кармане Боччони». Сказал как отрезал. Если учесть, что активной жизни самому лучизму было отмерено всего года три, а группа лучистов, кроме самого Ларионова, исчерпывалась по большому счету только его женой Натальей Гончаровой и учеником Михаилом Ле-Дантю, то понятно, почему ядовитому Лившицу все поверили. Да и авторитет итальянского футуризма в целом и с шумом прогастролировавшего в Москву 1914 года Маринетти в частности был настолько велик, что куда легче было поверить во вторичность своего перед чужим, чем разбираться в тонкостях отличий. И только сами русские, не «футуристы», но «будущники», точно знали, что они первые, те, с кого начинается «истинное освобождение живописи».

Слова про освобождение живописи были сказаны весной 1913 года, когда в Москве был опубликован манифест «Лучисты и будущники» и была открыта программная для лучистов выставка «Мишень». В манифесте, как было принято в эти годы во всех манифестах, было поставлено пугающее обывателя количество восклицательных знаков и риторических вопросов, обозначены приемлемые попутчики («все стили признаем годными для выражения нашего творчества, прежде и сейчас существующие, как то: кубизм, футуризм, орфизм»), мелкие враги (прежде всего – «Бубновый валет», «Союз молодежи», эгофутуристы и неофутуристы: «довольно „Бубновых валетов“», прикрывающих этим названием свое убогое искусство, бумажных пощечин, даваемых рукой младенца, страдающего собачьей старостью – Союзов старых и молодых!), и назван главный враг – понятное дело, им оказался Запад («мы против Запада, опошляющего наши и восточные формы и все нивелирующего»).

Позитивная программа, как говорят нынче, была совершенно определенной: «да здравствует прекрасный Восток! Мы объединяемся с современными восточными художниками для совместной работы. Да здравствует национальность! Мы идем рука об руку с малярами. Да здравствует созданный нами стиль лучистой живописи, свободной от Реальных форм, существующей и развивающейся по живописным законам! <…> Требуем знания живописного мастерства. Напряженность чувства и его высокий подъем ценим больше всего. Считаем, что в живописных формах весь мир может выразиться сполна: жизнь, поэзия, музыка, философия». Там еще было много других, столь же славных слов, но главное сказано именно тут: лучизм – это искусство живописи как таковой. И здесь скрывается его главное отличие от всех иных, поименованных выше, а на самом деле – и многих других последовавших после лучизма авангардных течений: лучизм не есть аналитика и деконструкция, но лишь отражение предметного мира в живописной плоскости (по мнению авторов манифеста, ловить его надо именно в световых и цветовых лучах, идущих от предмета к предмету). Идея совершенно романтическая, недаром большой знаток нюансов русского авангарда Николай Пунин принципиально разводил лучизм и супрематизм, утверждая, что живопись лучистов явилась «плодом очень тонких реалистических сопоставлений». Слово «реалистический» тут выглядит почти как бранное – но в данном контексте совершенно верное: живописная экспрессивная поэзия Кандинского к Ларионову и его соратникам куда ближе, чем бухгалтерская сухость Малевича или утопии великого мечтателя Татлина.

На практике постарались следовать манифесту: вожделенный Восток обернулся Грузией (главным событием выставки «Мишень» был Нико Пиросмани), маляры были представлены самые что ни на есть подлинные (вывески, рекламы), а самыми свободными от «навоза» дающих пощечину общественному вкусу оказались дети и самодеятельные художники.

Сам же Ларионов первые и, может быть, основные свои лучистские картины к этому времени уже написал – они относятся к 1912 году. Тогда же этот термин появился и по отношению к словесному тексту – соавтором Ларионова по лучизму был поэт и будущий идеолог «всечества» Илья Зданевич. Лучистым он объявил «слово, разметанное своими буквами в разном направлении». Читатель (зритель) такого стихотворения видел среди кириллических букв и латиницу, что, по замыслу автора, манифестировало стирание границ между душным Западом и светлым Востоком.

Классическая «лучистая» картина – немного игра: острые лучи отталкиваются от изображенных предметов и скрещиваются в определенном им волей художника танце. Здесь правит цвет и направленное, упругое движение каждого луча. При всей наукообразности оптических вроде бы законов этого отражения, сам по себе лучизм – это, конечно, не разум, а чувствительность. Он заставляет зрителя не вычислять, а дышать, следить не за строгой геометрией чисел, а за скрытым в этом кажущемся порядке хаосом движения. Недаром ни одно из будущих оптических направлений в живописи не будет похоже на лучизм – никакая физика тут и не ночевала. По мнению некоторых исследователей, куда ближе к лучизму подойдет кинетическое искусство – хотя бы своим наивным желанием поймать движение как таковое.

Лучизм не просто не стал мощным направлением – он не стремился им стать. Его авторов интересовала не тотальная победа над Солнцем и человеком, но попытка проникновения в суть, в характер предметов и явлений через преображение реальности, очищение ее. Этот оригинальный извод беспредметного искусства, очень ранний, очень локальный, несмотря на все громкие и грозные слова манифеста, принадлежал XIX веку с его культом живописи куда более, чем к авангардистским боям за первородство и гигантизм идеи. Для русского искусства этот мимолетный, но очень яркий сюжет оказался важным, как важным бывает какое-то сильное воспоминание детства. Исторически он через Ларионова как бы связывает Врубеля с Татлиным. А вот эмоционально это самый что ни на есть нежный возраст русского авангарда. Не делающий его ни слабее, ни сильнее – но человечнее.

23 мая 2012

Эпатировать эпатированных

«Pour épater les bourgeois… Футуризм глазами обывателей», Музей петербургского авангарда

Первая часть названия выставки не переведена с французского явно специально: по-русски «чтобы эпатировать» выглядит коряво, зато по-французски неопределенная форма глагола звучит тут как приказ: «Эпатируйте буржуа!» Однако, глядя на карикатуры, шаржи, фельетоны, репродукции с уничижительными подписями, светские сплетни, то есть на все, что в изобилии сопровождало становление нового искусства в России первой половины 1910‐х годов, создается устойчивое ощущение, что этих буржуа и эпатировать-то особенно специально было не нужно (ил. 20). Они сами были рады эпатироваться чем угодно. Зачем художникам рисовать цветочки и звездочки на щеках, вдевать деревянные ложки в петлицы, ходить в ярких шейных платках или жилетах, громко кричать и бить оппонентов по морде, когда невиннейшую вроде бы картину Ларионова, например, публика была готова обсуждать неделями, упражняясь в остроумии и оплевывая все вокруг ядом. Бытовая эксцентрика прощалась легко, но вот новые формы искусства явно задевали за живое.

В том, что рассказывают кураторы выставки в Доме Матюшина, понятное дело, нет ничего нового. О выходках футуристов, в черт знает каком виде разгуливавших по Кузнецкому Мосту, провоцировавших бурные диспуты на своих выставках и бывших в начале 1910‐х в каждой бочке затычкой, написаны тысячи страниц. Как и о том, насколько резким было неприятие футуристической (читай – кубистической, импрессионистической, постимпрессионистической, фовистской и иной «новой») живописи обывателями в обеих российских столицах. Уникальность этой экспозиции в том, что она немногословно, но последовательно показывает способы отображения этой самой зрительской реакции. Предвоенное десятилетие – время, когда Россия по количеству юмористических изданий почти догнала абсолютных и многовековых уже лидеров искусства карикатуры и фельетона – Англию и Францию. Это там можно было найти карикатуру едва ли не на каждую хоть немного заметную картину из тысяч, выставляемых на ежегодных парижских салонах, в России же такой всенародной славы живопись удостоилась, только перейдя рубеж веков и, что более важно, рубеж господства передвижников.

Оторвались юмористы тут по полной. Глас народа в этой кампании против футуризма – это и глас ребенка (ребенок про кубистические пейзажи: «Папа, почему здесь так много землетрясений выставлено?»), и женщины (жена на карикатуре уходит от художника, потому что «он вздумал писать ее портрет»), и заказчика («Неужели это я? – Да, это ваше внутреннее Я!»), и прохожего («Что эта картина у вас изображает? – Если вы так будете смотреть, то „Гибель Помпеи“, а если перевернете, то „Автопортрет“!»).

Но главные герои тут – сами картины, они порождают параллельную реальность, в которой, как подозревают карикатуристы, и предстоит жить новым художникам и их поклонникам: у футуристов и бильярдный стол в форме кубистического зигзага, и ноги у них самих кривые, и сам с собою настоящий футурист разговаривает на «вы». Ну и в голове, понятное дело, здесь не все в порядке. Образ Канатчиковой дачи всплывает в этих текстах неоднократно. Ну и просто образ выставки футуристов как тотальный снос мозга: «Мчатся краски, вьются краски, // Без системы, без идей… // Упыри, уроды, маски, // А нормальных нет идей!» (про выставку «Золотого Руна» 1909 года, на которой показывали французских фовистов и их русских последователей). Вот только в какой-то момент тема романтического безумного художника сменяется педалированием как раз абсолютной нормальности и прагматизма «футуристов» – «Сомнения футуристки» в «Московской газете» в 1913 году: «Вот не знаю, учиться мне сначала рисовать или прямо выставить картину у „Бубновых валетов“». А это уже совсем иная песня, ее мы слышим до сих пор.

28 июня 1995

«Оком кривой, могучий здоровьем художник»

Выставка Давида Бурлюка в ГРМ

Начиная с 1960‐х годов русский футуризм был чуть ли не самым привлекательным для левого советского гуманитария течением. Он вербовал в свои давно уже поредевшие ряды все новых и новых ополченцев, оставаясь для них тем «запретным плодом», ради которого не жаль отдать многое. Мечта о том, что когда-нибудь в каких-нибудь архивах и музеях можно будет познать всю глубину и силу футуризма, согрела немало поколений московских и ленинградских филологов и искусствоведов.

Так родился миф о футуризме, вера в который не угасла и до сих пор. Яркое тому подтверждение – выставка Давида Бурлюка. Имя идеолога «российского футуризма», его центральной и наиболее эпатажной фигуры не могло не привлечь публику. Слава, рожденная воспоминаниями о былых дискуссиях и мутными фотографиями футуристических диспутов и акций, оказалась сильнее самого искусства. Даже стены музея не помешали истории оказаться привлекательнее художественной реальности. Стенды с первыми книгами футуристов стали действительным центром экспозиции, а главным экспонатом выставки явился огромный фотографический портрет Бурлюка. Ибо ни в чем лучше не выражена суть этого человека, как в нем самом.

Выставка в корпусе Бенуа демонстрирует неуемную энергию, буйный художественный темперамент, веер бунтарских деклараций, несколько стихотворений и довольно слабую живопись. Как ни трудно в это поверить тем, кто еще не видел выставку, но немногие работы Давида Бурлюка, публиковавшиеся ранее, вполне представительны. В том смысле, что остальное – не лучше. Пожалуй, более других на роль «главной картины» подходит единственная действительно знаменитая работа Бурлюка – «Портрет В. В. Каменского» (1917). Нахмуренно-испуганный лик, капризный алый рот, золотисто-былинные кудри, утрированный нимб (надпись на нем гласит: «король поэтов песнебоец футурист Василий Васильевич Каменский 1917 годъ республика Россия»), в меру авангардный пейзаж, отрывки стихов – все это врезается в память, но вряд ли как образец высокого (или лучше – самоценного) искусства.

Неизвестно, испытал ли кто-нибудь из зрителей, пришедших на выставку, действительное разочарование. Экспозиция в Русском музее рассказывает не о живописи – она рассказывает историю художника, чье искусство было полностью подчинено своим и чужим теориям. Хронологическая точность изложения только подчеркивает этапные изменения вкуса художника. От «почвенного импрессионизма» украинских пейзажей 1900‐х годов к штудиям на тему «множественной перспективы», от почерпнутого у французов кубизма к потрясающей смеси украинско-французско-американского примитивизма. Все, что попадает Бурлюку под руку, идет в дело, все впитывается и перерабатывается, словно в гигантской мясорубке – но никогда неизвестно, что именно выйдет из ее чрева. Бенедикт Лившиц в «Полутораглазом стрельце» рассказывает, что только по одной черно-белой фотографии с картины Пикассо братья Бурлюки (Давид и Владимир) выстроили свою систему кубизма, которую тут же и претворили в жизнь. Итогом этого «распикассивания» стала известная работа Давида Бурлюка «Мост. Пейзаж с четырех точек зрения» (1911). Необязательно точно знать, что именно послужило толчком для той или иной картины Бурлюка, но источники практически во всех случаях довольно наглядны: здесь и Дерен, и Марке, и Ван Донген, и Кандинский, и Матюшин, и Руссо, и многие-многие другие ненароком поглощенные украинским бунтарем индивидуальности.

Однако результат тотального переваривания художественных новшеств виден не столько на холстах, сколько в литературных формулах нового искусства. За шутливыми подписями типа «концептированная по ассирийскому принципу лейт-линия движения» или «синтетический пейзаж: элементы неба и моменты разложения плоскостей, интродуцированные в изображение с четырех точек зрения» уже виднелись вполне продуманные теории, которым было суждено сыграть важную роль в истории левого искусства. Собственно же живописные или графические произведения Давида Бурлюка остаются во многом лишь иллюстрациями его идей. И, как это ни парадоксально, иллюстрациями куда более традиционными по форме, чем породившие их идеи.

1 декабря 2000

Ретроспектива Казимира Малевича, написанная им самим

Выставка «Казимир Малевич в Русском музее»

Коллекция произведений Казимира Малевича в Русском музее – самая большая в мире. Нет к ней и претензий, связанных с происхождением работ. Что-то было получено от самого автора. Значительный корпус произведений происходит из семьи художника: через год после смерти Малевича, в 1936‐м, вдова и дочери передали хранящиеся у них работы в Русский музей. Более ранние вещи перешли Русскому музею от закрывшегося Музея художественной культуры. Несколько работ происходит из также очень «чистой» коллекции поклонника левого искусства Левкия Жевержеева. Одну, с происхождением из коллекции Николая Суетина, купили десять лет назад. Однако выставка, основанная только лишь на этой коллекции, разительно отличается от всех монографических выставок Малевича, которых в мире уже прошло немало.

На первый взгляд, все как обычно, по периодам. Есть Малевич импрессионистический, есть сезаннистский, есть символистский, потом кубофутуризм, затем прыжок к супрематизму, комната с черными квадратом, кругом и крестом, первый и второй «крестьянские» периоды (фигуры без лиц и с лицами), в конце – резкий откат к реалистическому портрету в «ренессансном» стиле. Настораживает развеска хрестоматийных работ. Считавшийся самым ранним периодом «импрессионизм» помещен рядом с позднейшими портретами, работ 1910‐х годов почти нет, а раздел конца 1920‐х – начала 1930‐х занимает две трети выставки. При этом многие картины, жирно подписанные автором каким-нибудь 1913 годом, преспокойно висят с датировкой 1928–1932 годы. Эта-то смещенная хронология творчества Малевича и является сюжетом и ноу-хау выставки.

Некоторая путаница с датировками произведений Малевича была замечена исследователями давно. Однако за последнее десятилетие «на вшивость» было проверено большинство вещей из коллекции Русского музея, и специалисты обнаружили массовое несоответствие авторских датировок подлинным датам создания. В итоге оказалось, что чуть ли не половина поступивших из семьи после смерти Малевича вещей были помечены более ранними датами, чем в действительности. И этот обман исходил от самого художника. В некоторых случаях дата понижалась им на один-два года, в других разница исчислялась десятками лет.

Зачем Малевичу это было нужно? Одно предположение – прагматическое. В 1927 году он вернулся из Европы, оставив в Берлине большую часть своих произведений, и оказался в странном положении художника с именем, школой, теорией, но без произведений, которые об этих теориях свидетельствовали бы. В 1929 году должна была состояться его персональная выставка в Третьяковке, и к ней нужно было создать «ретроспективу Малевича». Другая сторона этой мощной художественной дезинформации – стремление выправить историю своего творчества, «переделать прошлое согласно теперешнему пониманию». Был импрессионизм в его юности? Напишем этот импрессионизм, но он будет высшего качества, снабженный опытом и знаниями зрелого мастера. Был период неопримитивизма? Напишем заново, но не так, как человек, только что блаживший кубофутуризмом, а как мастер, прошедший им же рожденный супрематизм. Есть в этом проекте Малевича и гордыня, желание оказаться первооткрывателем, еще более революционером, чем он был на самом деле. Есть и апелляция к лучшему пониманию зрителем – в поздних вариантах постсупрематических композиций появляется лишняя для первоначальных вариантов детализация и предметность.

Но главное в этом проекте, конечно, немыслимая амбициозность его автора. Демиург русского авангарда, человек, собиравшийся «зарезать искусство живописное, уложить его в гроб и припечатать „Черным квадратом“», художник, отказавшийся от живописи ради проповеди, футурист-хулиган и насмешник, Малевич ни в грош не ставил историческую правду. Ему историю переписать – что папиросу в уста Моны Лизы вставить. Лишь бы под теорию подпадало. Уникальный эксперимент в истории искусства продержался более пятидесяти лет. В конце 1920‐х ученики и коллеги жалели Малевича с его хронологическими играми и не верили, что ему удастся всех одурачить. Малевич оказался прозорливее и куда сложнее, чем о нем до сих пор привыкли думать. Следует признать – свою репутацию изобретательнейшего мастера ХX века он полностью оправдал.

11 декабря 2013

Супрематизм для начинающих: в Русском музее празднуют «Победу над Солнцем»

Выставка «Казимир Малевич. До и после квадрата», ГРМ

Формально выставка приурочена к столетию постановки футуристической оперы «Победа над Солнцем», в эскизах которой впервые появляется образ «Черного квадрата», но фактически это очередная монографическая ретроспектива. Я видела все три выставки Малевича в Русском музее и считаю нынешнюю самой программной.

Главным отличием собрания Русского музея от других крупных коллекций (прежде всего от Третьяковской галереи и музея Стеделийк в Амстердаме) является его уникальная ретроспективность – в Петербурге есть Малевич «от и до», от ранних работ 1900‐х годов до самых последних полотен 1933 года. Обладая таким богатством, петербургский музей в свою постоянную экспозицию ввел только самый минимум, да и тот часто в ней отсутствует, потому что востребованность русскомузейного Малевича на международном выставочном рынке не иссякает вот уже третье десятилетие. Три большие экспозиции Малевича, устроенные Русским музеем для своего внутреннего зрителя, таким образом, приобретают значение не просто больших событий, но как бы становятся значимыми для прочтения изменений в выставочной идеологии музея.

В 1988‐м – первая после еле открывшейся еще при жизни художника в СССР выставка: слава и гордость, вынули из запасников то, что чудом спасли от распродаж и щедрых даров, да еще привезли вещи из Амстердама, куда огромное собрание попало после того, как Малевича отозвали в Союз с его выставки в Германии. Художник поехал, но вещи оставил. В 2000‐м – огромная ретроспектива, основной фокус которой был направлен на передатировку многих работ Малевича: увлекательнейшая история фальсификации истории своего творчества самим художником. И вот 2013‐й – столетие «Победы над Солнцем», а значит, и «Черного квадрата», но выставка не о «Квадрате», а опять о Малевиче как таковом.

Эта выставка прежде всего очень красива. А еще она не столько об идеях и теориях, как этого можно было ожидать от выставки Малевича, сколько о живописи как таковой. И это кажется странным и заставляет тебя смотреть на каждую из вроде бы уже давно впечатавшихся в память хрестоматийных работ как в первый раз. Вряд ли именно этот эффект был запрограммирован дизайнерами экспозиции – в ней вообще почти ничего особого и нет. Скорее он достигается тем, что вещи развешаны без тесноты, залов им выделено много, и воздуха им и зрителям более чем достаточно. В этой выставке нет истошного желания показать все-все и еще чуть-чуть, так часто убивающего проекты Русского музея. Здесь все ритмически четко: вот Малевич – вялый импрессионист, вот ироничный и надменный символист, вот пробующий форму и цвет на прочность сезаннист, вот немного отменного кубофутуризма, а вот и пик супрематизма. Вот «Красный» и «Черный» квадраты, вот архитектон, вот крестьянский цикл, а вот «Красная конница» и поздние «реалистические» портреты. Все как по учебнику.

Кто-то из критиков пеняет музею за повешенный чуть ли не в темном углу «Черный квадрат». Другие в ответ говорят, что, может, это и правильно: мол, русскомузейный экземпляр поздний – 1923 года, то есть хоть и авторская, но копия, – а значит, должного сакрального смысла не несущий. Третьи видят в драматургии выставки, от символистского автопортрета к автопортрету чуть ли не соцреалистическому, актуальную нынче идею, что модернизм – это от лукавого, а реализм важнее и сильнее. Не уверена, что именно эта верноподданническая идея здесь правит бал. Скорее здесь дух времени: 25 лет назад царила эйфория от открытия запретного, к 2000‐м мы пришли с основательным багажом научных открытий и интерпретаций, а в 2013‐м оказались перед необходимостью говорить со зрителем как с дитем малым и неразумным: все должно быть доходчиво, умных слов немного, сложносочиненных идей по минимуму. Отсюда и бьющая в глаз красота в рассказе о художнике, которого красота интересовала меньше всего. Отсюда и адаптированный супрематизм. Роскошные полотна – лишь малая, но зато самая зрелищная часть необходимого для полноценного рассказа о теории Малевича материала. Отсюда и самая убийственная часть выставки – разбивающий ее посередине зал со сшитыми по эскизам новехонькими костюмами для «Победы над Солнцем» и огромным экраном, на котором кричат и тешатся актеры Московского театра музыки и драмы Стаса Намина.

Эта реконструкция ужасна потому, что неужасной быть она не может. И дело даже не в том, что актеры извиваются, как в плохом стриптиз-клубе, и орут непонятные им слова с деревенским выговором. Пусть их – большинство исполнителей этой оперы в 1913‐м году тоже ничего не понимали в том, что делали. Дело в том, что подобные реконструкции обречены на провал и пошлость самими разделяющими оригинал и новодел десятилетиями. То, что редко, но иногда все-таки удается в реконструкциях такого строгого искусства, как балет, совершенно неуловимо через любые записи и свидетельства в случае с авангардными представлениями. Просто потому, что язык описания был еще не сформирован, а язык эмоций всегда лжет. Хотя в стилистике этой выставки, может, это и логично: вместо оперы мы получили оперетту, вместо высшей математики – азбуку. Такой «Малевич для бедных» – как будто нам опять надо начинать объяснять все сначала.

6 октября 2001

Самый упорный художник

Выставка «Павел Филонов. Живопись», ГРМ

Павел Филонов (1882–1941) – один из любимых культурных героев времен перестройки. Самый маниакальный, сумрачный и трагический персонаж русского авангарда, абсолютно неизвестный широкой публике на Западе, до конца жизни не продававший и почти не даривший своих работ в надежде на создание Музея аналитического искусства, Филонов идеально сохранился для того, чтобы его открыли. Его и открыли в 1989 году грандиозной выставкой в Русском музее, который после смерти младшей сестры Филонова оказался обладателем самой значительной в мире коллекции работ художника. Тогда же Филонова возили в Париж и Дюссельдорф, французы были сдержанны, немцам понравилось больше, но на родине он оставался овеществленной легендой о русском авангарде в целом. Человеком, который жил нищим и умер от голода, для которого не существовало быта, художником гонимым, мрачным, непонятым и непонятным, учителем деспотичным и непримиримым.

Увиденные широким зрителем впервые и столь помпезно поданные картины Филонова легенду эту во всем поддерживали: нет в русском искусстве другого художника, смотреть на работы которого было бы столь же трудно, а порой даже мучительно. Правда, по утверждению некоторых критиков, художник к этому и стремился. Первый исследователь Филонова Евгений Ковтун сделал попытку объяснить природу этого феномена. Он отталкивался от оппозиции Филонов/Малевич, в которой последний кажется художником простым и ясным. Оба авангардны, но их геометрия различна: Малевич строит свои структуры на прямой, квадрате, кубе, а Филонов – на кривой, круге, сфере, структурах органических, атомообразных. Супрематизм Малевича – проявление макромира, аналитическая живопись Филонова – микромира. Малевич смотрит сверху, Филонов – изнутри. Формула Малевича – упрощение, Филонова – усложнение. В этом Малевич – наследник логики кубизма, Филонов же – дитя без роду и племени.

Однако мода на забытых и гонимых прошла довольно быстро. Период накопления больших и уже не первоначальных капиталов подобной мифологии не способствовал. В самой последней истории русского искусства Филонов уже не столько непонятый гений, сколько мальчик из бедной семьи, относящийся к искусству с пиететом аутсайдера, искатель абсолютного синтеза, пришедший к «картинам-кладбищам» и предвосхитивший соцреалистическое противопоставление «жизни» и «абстракции».

Филонова по праву записали в классики, и отныне, как с любым классиком, любая его выставка должна быть чем-то оправдана: неожиданным составом, привозными вещами, новыми датировками, оригинальной концепцией или чем-нибудь еще. Нынешний проект Русского музея оправдания не имеет. Вещи в большинстве своем известные и все собственные. Никаких искусствоведческих открытий нет и в помине – каталог снабжен отличной, но изъятой из каталога выставки 1988 года, да еще и сокращенной статьей давно покойного Евгения Ковтуна. Вся концепция выставки исчерпывается хронологической развеской.

Понять, откуда взялась эта выставка, нетрудно – она приехала из Москвы, где Русский музей закрывал лакуны московских собраний выставкой Филонова в Московском центре искусств на Неглинной. Но если в Москве она уместна (своего Филонова в столице мало), то в Питере она выбивается даже из до крайности разношерстной афиши Русского музея. Так, как выглядит эта выставка, должны выглядеть залы Филонова в постоянной экспозиции столь богатого этим художником Русского музея. Залов этих нет, их обещают уже давно и вроде даже скоро сделают, но выставку это не извиняет – ее просветительский запал сегодня слабоват, а иного смысла никакого нет.

В Москве были многократно критиками осмеянные инсталляции с микроскопами, намекающими на клеточную ткань его живописи. Жаль, что в Питере подобные изыски сочли неприемлемыми – смешная, конечно, тема, но лучше, чем никакая.

7 октября 2011

Цвет Мюнхена

Выставка «Кандинский и „Синий всадник“», ГМИИ

Оба явления, вынесенные в название этой выставки, способны вызвать ажиотаж просвещенных зрителей – хотя бы просто потому, что ни работ Василия Кандинского, ни работ объединения «Синий всадник» в России толком не видели. Блистательные композиции Кандинского, которыми фактически заканчивается история искусств, представленная в Эрмитаже, тут не в счет – это как несколько первых букв алфавита, на котором построен язык современного искусства: выучить легко, но прочесть текст только с ними невозможно. Шестьдесят два полотна одного из лучших собраний мюнхенского искусства, галереи Ленбаххауз, тридцать из которых принадлежат кисти Кандинского, этот пробел вполне способны восполнить.

Однако на поверку оказывается, что выставка собирается восполнять не только заявленную в названии лакуну – из Мюнхена в Москву приехало и то, от чего «Синий всадник» всеми силами отмежевывался (символист Франц фон Штук и модный туманный портретист Франц фон Ленбах), и то, из чего Кандинский 1911 года, теоретик и практик абстракционизма, вырос (его работы 1902–1911 годов). Плюс собственно «Синий всадник» (Франц Марк, Пауль Клее, Август Макке, Габриэла Мюнтер, Алексей Явленский, Марианна Веревкина). Все вместе обещает отличный срез мюнхенского искусства конца XIX – начала ХX века.

Мюнхен как один из главных героев этой выставки не случаен. Это было место сильнейшего притяжения. В Мюнхен ехали учиться живописи со всей Европы, и, пожалуй, именно немецкий с баварским прононсом может считаться первым интернациональным языком нового искусства, чисто хронологически обогнавшим многоголосый французский Парижской школы.

«Является какой-то господин с ящиком красок, занимает место и принимается работать. Вид совершенно русский, даже с оттенком Московского университета и даже с каким-то намеком на магистранство… Оказался Кандинским… Он какой-то чудак. Очень мало напоминает художника, совершенно ничего не умеет, но, впрочем, по-видимому, симпатичный малый» – так описывает нашего героя Игорь Грабарь, увидевший его в знаменитой мюнхенской школе Антона Ажбе в 1897 году. Кандинскому уже за тридцать, и ради занятий живописью он отказался от профессорской должности в Дерптском университете. Он рвется в бой, но строгий Ажбе, считая, что на его полотнах слишком много цвета, на некоторое время сажает его на хлеб и воду – наказывает писать только черным и белым. Через тринадцать лет, в 1910‐м, этот чудак напишет первую в истории искусства почти совсем абстрактную картину, а еще через год сможет собрать вокруг себя весь цвет мюнхенского нового искусства, немецких «диких».

«Название „Синий всадник“ мы придумали за кофейным столом в саду в Зиндельдорфе. Мы оба любили синий, Марк – лошадей, я – всадников» – такое воспоминание оставил потомкам сам Кандинский. Красивую легенду эту никто не оспаривает, тем более что искусствоведы радостно указывают то на всадника, несущегося на полотне 1903 года у Кандинского, то на синих лошадей 1913‐го у Франца Марка. Указывают вполне верно, вот только разница в этих датах чрезвычайно показательна: тот всадник, который несся по зеленым полям у Кандинского в 1903‐м, через десять лет превратился в абстрактные точки и линии на плоскости. Марк же (и многие другие члены «Синего всадника») работал с диким цветом, но в теорию абстракции пока (а многие и никогда) не погружался.

История «Синего всадника» – это история художников, охваченных не столько единой идеей, сколько кругом идей и практик, объединенных одной обложкой и мощной харизмой Кандинского. В одноименном альманахе будет очень много слов о музыке (именно она, по мнению Кандинского, наиболее близко подошла к тому, чтобы быть «средством выражения душевной жизни художника»), будут французские, немецкие и русские «дикие», будет Розанов, Шенберг и Кульбин, будут рассуждения о центральных для Кандинского понятиях «цвет» и «композиция». Как группе «Синему всаднику» жизни отведено было всего ничего – один альманах, пара выставок. Война разогнала кого по окопам, кого по иным городам и странам. Франц Марк будет убит, Василий Кандинский уедет в Швейцарию, а потом и вовсе вернется в Россию, чтобы там окунуться в революционное искусство, преподавать, оставить значительный след и выбраться в Европу в 1921‐м живым и невредимым. Все-таки человеку, считавшему, что живописное произведение есть симфония, «имя которой – музыка сфер», на этой мятежной территории было не место.

Потом он преподавал в Баухаусе, получил немецкое, а затем и французское гражданство. В учебниках по истории искусства числится немецким художником. Важнейшие для понимания сути абстракционизма его теоретические работы были переведены на русский только в последние десятилетия. Большой персональной выставки на родине не было вообще.

26 сентября 2016

За народом не видно художника

Выставка «Василий Кандинский и Россия», ГРМ

«Это очень странное место», – подумала я, как та Алиса, и нырнула внутрь. Я шла на выставку Кандинского. Я точно знала, что должна там увидеть его ранние и зрелые работы (слухи о том, что работы дали и Третьяковка, и Эрмитаж, ходили давно). Я предвкушала зрелище особое – последняя небольшая, но претендующая на солидность монографическая выставка Кандинского в России была аж в 1989 году, и в общей нашей не бедности, но разобщенности вещей и знания о художнике даже встретившиеся на несколько месяцев в Москве «Композиции» № 6 и № 7 (из ГТГ и ГЭ) уже преподносились как значительное событие. Но то, что ожидало меня в Корпусе Бенуа, было «страньше» любых моих ожиданий.

Главный совет: прочтите название выставки наоборот – получится «Россия и Василий Кандинский». Так будет точнее. Потому что сначала экспозиция оглушит вас прялками, санками, сундуками, самоварами, лукошками, полотенцами, резными дверцами, лубками, красными петухами, жар-птицами, солярными орнаментами и деревянными лошадками. Кандинский будет вещать вам со стен цитатами из своей книги «Ступени» (1918) про то, как на месяц сходил в народ: «Я въезжал в деревни, где население с желто-серыми лицами и волосами ходило с головы до ног в желто-серых же одеждах или белолицее, румяное, с черными волосами было одето так пестро и ярко, что казалось подвижными двуногими картинами». Вы поймете, что все эти прялки есть иллюстрация к факту прямой связи художника с народным искусством. Но иллюстрация на первый, самый большой зал? Сильный ход.

Во втором зале Кандинский опять же будет присутствовать почти только буквами: символистский, национально-романтический период русского искусства, который боком задел и его, представлен тут вездесущим Рерихом, специализировавшимся на апроприации древнерусской образности, и сюжетами Дмитрия Стеллецкого, сказками Елены Поленовой, Бориса Анисфельда и даже тут сюжетно (но не формально) совсем не офранцуженного Константина Коровина. Дальше будет сам Кандинский – его много, он разный, повешен тесновато.

Такая арт-подготовка вполне способна убедить в том, что связь Кандинского с русским народным искусством чрезвычайно сильна. Вот только нет уверенности, что этот тезис нуждается в таком сложном доказательстве. Кандинский сам писал об этом много и подробно. Купола, птицы Алконосты и московские церквушки на его полотнах наравне с принцами, рыцарями и баварскими крышами будут появляться вплоть до того, как и те и другие не превратятся уже в чистую абстракцию. В 2005 году вышла монография Валерия Турчина «Кандинский в России», где есть и факты, и интерпретации как о влиянии страны на художника, так и о деятельности художника на территории родной страны. То есть ровно о том, о чем нынешняя выставка.

Тогда почему вдруг выставка сделана именно так? Это, конечно, проект на экспорт – похожую по составу выставку Русский музей показывал год назад в Рио-де-Жанейро. Неадаптированный вариант тут не работает. Ведь самым главным ее сюжетом в глазах отечественного зрителя является не связь с прялками, а именно редчайшая возможность увидеть в одном месте столь внушительное количество работ Кандинского. Художника из первого эшелона модернистских гениев, которого тем не менее «читать» на родине так и не научились. Нам уже и Малевич ближе, чем вроде бы все про себя с юридической и немецкой дотошностью рассказавший Кандинский.

Его абстракция родилась не в наших равнинах, а на баварских холмах. Но так ли важна тут прописка? И надо ли доказывать, что «Россия – родина слонов», когда случай Кандинского как раз замечательно иллюстрирует прозрачность художественных границ в случае свободного обмена людьми и идеями. Кандинский в России был юристом и любителем искусства, в Мюнхене багаж и новые учителя сделали его, тридцатилетнего художником и теоретиком.

Возвращение на родину во время Первой мировой не было триумфальным: консервативные критики ругали его живопись за «неприятность», авангардисты были настолько заняты дрязгами между собой, что довольно быстро затерли приезжего гения. В 1921‐м Кандинский уезжает из страны навсегда. Баухаусу он оказался нужнее, чем ИНХУКу, где бравые ребята во главе с Родченко этого буржуа и сухаря съели с потрохами. В России «на временном хранении» остались его работы, которые быстро были национализированы и которыми, собственно, мы теперь имеем возможность наслаждаться на этой выставке. Развод прошел более или менее мирно. Но тут, как и в семейной жизни, родители всегда остаются родителями, оспаривать это бессмысленно. И проблема «Кандинский и Россия» совсем не в лубках и жар-птицах, а в том, что потомки зачастую не в состоянии прочесть его картины. Ни по-русски, ни по-немецки. То есть надо начинать сначала – читать самого Кандинского. Он когда-то все всем честно пытался объяснить.

30 сентября 2011

Добашенные формы

Выставка «Бесконечная Татлин чаша великого», ГТГ

Владимир Татлин – идеальный гений ХX века. Бесконечно талантливый, бесконечно несчастный, неврастеник, идеалист, невыносимый в быту и личной жизни, страшно обидчивый, с манией преследования, мало кем понятый при жизни, очень мало после себя оставивший, но являющий собой один из главных мифов модернистского искусства.

«Внешность его далека от красоты. Очень высокий, худой. Узкое длинное лицо с нечистой, никакого цвета кожей. Все на лице некрасиво: маленькие глазки под белесыми ресницами, над ними невыразительные обесцвеченные брови – издали будто их нет, нос большой – трудно описать его бесформенность, бесцветные губы и волосы, которые падают прямыми прядями на лоб, похож на альбиноса. Движения нарочито неуклюжие, как бывает у борцов, а на самом деле он ловок и легок в движениях. На нем морская полосатая тельняшка, пиджак и штаны разных тканей – все широкое и дает возможность для любых движений. Отбывал воинскую повинность на флоте – привык к открытой шее. Руки большие, не холеные, ловкие и всегда очень чистые. Говорит баритональным басом, как-то вразвалку, с ленцой, задушевно-проникновенно поет, аккомпанируя себе на бандуре, которую сам сделал». Это описание, больше всего подходящее самому знаменитому фигуративному полотну Татлина – его «Матросу», оставила художница Валентина Ходасевич, одна из немногих, кто готов был терпеть выходки и истерики Татлина. С ней он пытался готовить в своей духовке пастель, у нее в доме чуть не отпилил приглянувшуюся ему формой и фактурой материала ножку рояля, из ее подвала вытащил кучу барахла, из которого потом сочинил свои великие контррельефы.

Ее воспоминания – почти самые добрые слова о Татлине, оставленные современниками. Но есть и другой, куда более жесткий во всех отношениях взгляд, носитель которого был влюблен в Татлина едва ли не больше всех авангардистов, вместе взятых. Николай Пунин видел в нем воплощение нового искусства: «Я считаю Татлина единственной творческой силой, способной выдвинуть искусство за окопы старых позиционных линий. В чем его сила? – в простоте, совершенно чистой и органической… Мастер с ног до головы, от самого непроизвольного рефлекса до самого сознательного акта. Поражающее, совершенно невиданное мастерство!»

Пунинский панегирик Татлину – безусловно, программное заявление, в нем признание естественного начала в том, что сам Татлин называл «изобразительным делом». Там, где его главный соперник Малевич городил умозрительные построения и слова, Татлин достигал цели одной линией, как бы случайным наслоением объемов, конструкцией, выстроенной с математической простотой. Он весь был – идеальный глаз художника. Свойство, вообще-то больше присущее мастерам старого искусства, чем модернистского.

Юбилейная (к 125-летию) выставка Татлина в Третьяковке не будет помпезной. Всего около шестидесяти работ, четверть из которых к тому же реконструкции. Но тем, может быть, она и ценна – чтобы увидеть в Татлине именно художника, стоит, конечно, иметь в виду башню III Интернационала или воздухоплавательный агрегат «Летатлин», но важнее оказаться перед его полотнами и листами: мирискусническими, театральными, книжными, фигуративными, абстрактными – любыми малыми формами этого подминавшего под себя любые виды искусства таланта.

Несмотря на несколько больших его выставок, Татлин во многом – чистый миф. Возглас восхищения, разносимый его учениками по ВХУТЕИНу и соратниками по самым разнообразным художественным предприятиям 1910–1920‐х годов. Или возглас соперничества и ревности, оставшийся от скандалов и обид между группировкой Малевича и вечно подозревающим их в желании спереть у него идею Татлиным. Поймать реального художника в тех осколках его бурной деятельности, что нам остались, непросто. Но это стоит усилий – никого, равного Татлину по внятности чисто художественного жеста, в русском авангарде не было.

6 декабря 2017

Окрыление авангарда

«Летатлин» в постоянной экспозиции ГТГ

«Высокий человек стоял на маленькой сцене. Зал был переполнен. Высокий человек не был актером, он не пел, не читал, не играл на скрипке, у него были красные руки мастерового.

Над публикой колыхалась ширококрылая птица, напоминавшая альбатроса с известной картинки. Она парила над стульями, подвешенная к потолку, и было непонятно, как попала она сюда, как влетела она в этот зал.

Птица была без оперения. Это был остов, но уже живой.

Татлин говорил со сцены:

– Расчеты? Пусть товарищи инженеры не обижаются на меня: а вы спрашивали ворону, по каким расчетам сделаны ее крылья?

В зале засмеялись, кто-то хлопнул в ладоши.

– Вы спрашивали, почему она летает, – продолжал он, – нет? И напрасно. Я был матросом. Чайки летели за нашей кормой и, заметьте, не уставали. Три дня летели и все не уставали… Выходит, что они устроены совершеннее наших аэропланов. Действительно, у птиц пластичная конструкция, а у аэропланов – жесткая. У них живые, мягкие крылья, а у аэропланов – мертвые».

Свидетельство писателя Исая Рахтанова, который видел первый показ «Летатлина» на вечере Владимира Татлина в Московском клубе писателей в 1932 году, передает голос. Голос художника, который в этот момент еще верил в полет своего «Летатлина», в возможность одарить человечество средством индивидуального свободного полета: «Летать птицы учатся с детства, и люди также должны этому учиться. Когда у нас будут делать столько же „Летатлинов“, сколько сейчас делают венских стульев, тогда ребятам придется учиться летать лет с восьми… Во всех школах будут уроки летания, потому что летать человеку тогда будет так же необходимо, как сейчас ходить».

Но «Летатлин» не полетел, даже хуже – он и не попытался взлететь: по дороге к первым испытаниям одно крыло махолета было повреждено, и взлет стал невозможен. В том же 1932‐м три аппарата и набор чертежей были выставлены в Государственном музее нового западного искусства, но вскоре уже и весь полет русского авангарда был прерван. Сам Татлин нашел пристанище в академичнейшем МХАТе, два из трех его «Летатлинов» разошлись по кускам, а третий, самый технически много обещавший, после долгих мытарств оказался в составе фонда Центрального музея военно-воздушных сил Российской Федерации в Монино, где жил в мирном соседстве с другими махолетами, позабыв свое романтическое происхождение. Его создатель утверждал, что сделает вещь «ну не меньше Венеры Милосской», но кто помнит о Венере, разглядывая протосамолеты?

Формально Музей ВВС передал «Летатлина» галерее на временное хранение, и все же его новоселье – огромное событие. До сих пор «Летатлина» если показывали, то в копиях, а во всех историях искусства он живет и вовсе в туманных фотографиях. Отныне он, наконец-то отреставрированный, будет парить над залом, в котором будут размещены другие работы Татлина, и девятиметровым размахом своих крыльев напоминать о художнике, который мечтал осчастливить человечество.

Образ орнитоптера, родившийся в стихах Хлебникова в 1912 году, у Татлина обрел чистую форму предмета-идеи, художественного концепта с изначально заложенной в него прагматической функцией. Дерево, сталь, китовый ус, ткань, чистейшей прелести изгиб основной части, ребра и фаланги крыльев, прекрасное отсутствие плоти, невесомая люлька-корзина для лежащего пилота. Не столько инженерия, сколько дизайн. Не столько утопия, сколько воплощенная мечта. «Изобразительное дело», как называл то, что он производит, сам Татлин. Здесь нет места многовековым сомнениям и надеждам, что человек сможет полететь, здесь твердая уверенность в этом. Именно такие «птицы» должны летать вокруг 400‐метровой Башни Третьего Интернационала, именно об этом писал Хлебников свое «Пусть Лобачевского кривые покроют города» – это даже не будущее, это просто реальное завтра. Говорят, на летательном аппарате Леонардо можно летать. «Летатлина» так никто и не испытал. Художнику, наверное, было бы приятно, если бы он полетел. Но нам все-таки важно иное: его присутствие в нашем культурном бэкграунде, его реальный полет под потолком Третьяковки, его существование в нашем бренном мире – это тихий голос самого романтичного и самого земного из мастеров русского авангарда.

7 октября 2016

Хорошая квартира

Выставка «Квартира № 5. К истории петроградского авангарда 1915–1925 годов», ГРМ

Выставка тихая, но чрезвычайно важная. Номинально это всего несколько страниц большой истории русского авангарда, почти затерявшихся среди более громких и куда более изученных явлений. Однако эти страницы способны рассказать о способах существования левого искусства куда больше, чем крайние его формы.

Квартира № 5 располагалась в доме № 17 на Университетской набережной в Петрограде. Здесь, в здании Академии художеств, находилось служебное жилье, с 1889 по 1917 год бывшее в распоряжении членов знаменитого (и по сей день действующего) художественного клана Бруни – Соколовых. Первым эту квартиру получил хранитель музея академии Александр Петрович Соколов, после его отставки в 1907 году она перешла к мужу его дочери, помощнику хранителя музея Сергею Константиновичу Исакову, тут родились и выросли будущий поэт Николай Бруни и будущий художник Лев Бруни, благодаря которым, собственно, квартира и стала знаменитой. Привлекавшим именитых гостей салоном квартира была и в их детстве, открытым для однокашников по гимназии, Тенишевскому училищу и Академии художеств и их друзей домом стала в 1913–1914 годах, а начиная с 1915‐го превратилась в штаб левых петроградцев, откуда совершались набеги в мир большой художественной борьбы. Тут часто бывали Осип Мандельштам, Артур Лурье, Николай Клюев, но «местом силы» квартира стала не благодаря им, а с появлением в квартире 27-летнего автора «Аполлона» Николая Пунина.

Главная художественная сила круга Бруни, Лев Бруни возлагал на Пунина большие надежды. И они полностью оправдались: то, что было проговорено художниками на холстах и бумаге, получило свое словесное обрамление. Более того, со временем было облечено в форму, близкую к манифесту нового искусства, со своими богами (Татлин) и врагами (Малевич), своей эволюцией (от преодоления импрессионизма через футуризм и кубизм к выходу из плоскости картины, работе «с материалом»), своими девизами («жизнь всерьез»).

Впервые Пунин написал о своих будущих подельниках в 1915‐м, после выставки «Мира искусства», на которой были «Портрет Анны Ахматовой» Альтмана, «Портрет Артура Лурье» Бруни и «Портрет композитора Артура Лурье» Митурича, вещи настолько уже не мирискуснические, что казались в их залах жар-птицами. А уже на следующий год Пунин публикует в «Аполлоне» статью «Рисунки нескольких „молодых“», в которой резко и безапелляционно заявляет о новых героях петроградской художественной сцены. Взаимовлияние было двусторонним: как язвительно заметил постоянный, но несколько отстраненный посетитель квартиры художник Милашевский, Пунин «вошел в салон одним человеком, а вышел из него совсем другим… Он отплатил „учителям“ за учебу и вывел их „в люди“». Понятно, что не Пунин сделал из Митурича, Тырсы и Бруни художников, но их совместное сосуществование в пространстве выдало мощнейший заряд художественной воли. В исторической же перспективе память о содружестве «Квартиры № 5» оказалась полностью во власти Пунина, чьи ностальгические, панегирические, мифологизированные, но очень точные воспоминания не дали забыть об этих художниках как о группе.

Хотя забыть почти удалось. До 1970‐х о ней практически не упоминалось, потом стали появляться отдельные ссылки на неопубликованные еще тексты Пунина, потом их частично опубликовали, «Квартира № 5» стала принятым в научном мире понятием, но вот визуального подтверждения своему существованию она до сих пор не получала. Выставка Русского музея – первый опыт не только сказать, но показать, из чего состоит история той самой хорошей квартиры.

Кураторы (в первую очередь Ирина Карасик) пошли не по самому простому пути: на выставке нет рассказа о скандалах и войнах между малевичевцами и татлиновцами, которые в Петрограде проходили ровно по заболевшим Татлиным «бруниевцам», а иногда и просто-таки на территории «Квартиры № 5», – что было бы не новым, но точно развлекательным. Вся экспозиция – это кропотливо воссозданная история десяти примерно лет существования группы в более или менее отчетливом виде. Стилистические поиски, забытые имена (прежде всего – живописец Святослав Нагубников и скульптор Ростислав Воинов), детские болезни левизны и взрослое упорство в работе с новыми идеями. Салонный модернизм Альтмана рядом с кропотливым живописным ткачеством Митурича, резкие скачки Бруни и грустный нежный Тырса, могучий и легкий в каждом художественном жесте Татлин и тяжелая борьба с материалом у его последователей.

Это образцовое научное исследование с большой экспозицией и солидным каталогом, который, что редко бывает в Русском музее, вводит в научный оборот факты и произведения, да еще тщательно откомментированные текстуально. «Квартира № 5» стала третьей удивительной среди бесконечных блокбастеров ГРМ выставкой, посвященной истории и теории русского авангарда, которая явилась научным событием, наряду с великолепным «Музеем в музее» (1998) и выставкой Малевича (2000) с сенсационными передатировками, сделанными Еленой Баснер. Все три проекта – погоня за мифами, сочиненными авангардистами о самих себе и истории искусства в целом. Все три – деконструкции обаятельнейших теорий. Не развенчание, не обухом по голове, а тщательная игра в бисер, без которой большая наука невозможна. Дело редкое, но такое отрадное, что даже случайного вполне зрителя может заразить. Было бы желание вчитаться и всмотреться.

28 ноября 2012

Живая мертвая натура

Выставка к столетию Давида Гобермана, Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Давид Гоберман не дожил до своего столетия всего девять лет. Это очень долгая жизнь для человека вообще, а для художника и подавно. Первые работы на сегодняшней большой ретроспективе датированы 1930‐ми годами, последние – 2000‐ми. Ученик Тырсы, собеседник Юдовина, слушатель лекций Пунина, знакомый Альтмана и Марке – человек другого века, другой крови, другого глаза, наконец. Для него все то, что у нас проходит по ведомству классического модернизма, было самым что ни на есть актуальным искусством. И, настроив в самом начале свою живопись под «французов», то есть впуская свежий цвет и воздух в программно неакадемические свои пейзажи и натюрморты, Гоберман искренне пронес веру в торжество этой живописи до самого конца.

Верность живописи как таковой – самое поразительное, о чем рассказывает эта выставка. Это тихое искусство негромкого человека, всю жизнь ведущего бесконечный диалог с искусством живописи. Здесь вообще нет громких звуков – ни в биографии, ни в работах. Еврейский мальчик из Минска приехал в 1929 году в Ленинград, где отработал положенный рабочий стаж и поступил на архитектурное отделение Академии художеств. Быстро понял, что архитектором не будет, а вот уроки у Николая Тырсы посещал усердно. Учеником так называемой ленинградской школы так и остался. Сам же отправился в Минск работать в картинной галерее, был призван и до конца войны форму уже не снимал.

Потом – маленькие персональные выставки, куча научных публикаций, посвященных народному (молдавскому и западноукраинскому) искусству, кандидатская диссертация, статьи про еврейские надгробия – все в стол, ежегодные экспедиции и много-много живописи. Маленькой и побольше; масло, темпера, гуашь, акварель. Очень много пейзажей, еще больше натюрмортов. Пейзажи очень «французистые»: у Гобермана, как он сам признавался, и Кама и Нева – все немного по Марке выстроены. А вот натюрморты ни на кого не похожие. Немногословные, минималистичные до бедности, приглушенные по цвету, абсолютно фантазийные и абсолютно реалистичные при этом. «Я рисую сосуд, его формы набирают живую силу. Контуры становятся подвижны, выходят из-под власти симметрии. Сосуд превращается в своеобразное изваяние… Выведенный из состояния анабиоза предмет обретает новую жизнь». У другого художника такие слова означали бы его персональное виденье, тайную машинерию. Для Гобермана это непреложная истина – его натюрморты почти все есть результат вот этого оживления предмета. Его сосуды выходят на полотна в роли статуэток, его статуи принимают несвойственные им вообще-то позы, деревья обретают физиономии, а сушеные воблы на салфетке расплываются в улыбке.

Выставка в особняке Румянцева очень полна и, конечно, этим абсолютно роскошна. Выставлены самые ранние, мало кем вообще виданные вещи, собраны работы из фондов Русского музея и нескольких частных коллекций. Если бы Гоберман был широко известен, я бы сказала, что вещей на выставке даже слишком много. Но Гоберман известен до обидного мало. Его тихое искусство очень внятно и очень уместно смотрелось бы в ряду Тырса – Лапшин – Русаков, но его там почему-то нет. Каждый юбилей его имя из художественного небытия вытаскивают на свет божий люди и организации, связанные с изучением еврейского искусства. Безусловно, Гоберман был значительной величиной в этой дисциплине, но само его искусство еврейским можно назвать только по давно отмененной графе в паспорте. Да и что это такое, еврейское искусство? Над этим вопросом бьются вот уже скоро полтора века, а ответа все нет. Если отбросить подсчеты еврейских имен в славном списке мирового авангарда, то остается только почти неуловимая взвесь из ощущений. Некоторые считают, что еврейское искусство характеризует особая графичность, что понятно, если учесть, какое значение имело написание букв в культуре, почти отрицающей изображение человека. Другие выводят из того же корня особое отношение еврейских художников к плоскости. Гоберман-художник с ними мог бы и согласиться – кому как не ему, знатоку затейливой вязи с могильных камней, оживлять плоскость листа или холста? Однако все это вилами по воде. А вот имя это помнить стоит – не так у нас было много последовательных модернистов, живопись которых хотела сказать, и говорила, почти только о себе самой.

4 июня 2018

Мы его даже не представляем

Выставка «Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. К 140-летию со дня рождения», ГРМ

Если учесть, что последняя представительная по составу персональная выставка кажущегося самым что ни на есть классиком русского искусства художника состоялась в Ленинграде и в Москве сорок лет назад, то событие это из ряда вон выходящее. При этом формально еще и очень официальное: выставка открылась в дни Петербургского экономического форума, ее генеральным спонсором выступил банк ВТБ, на открытие прибыл губернатор Полтавченко, отродясь на художественных вернисажах не бывавший. Да и вот это все: Питер, белые ночи, Спас на Крови, белоколонный Русский музей, матрешки/футболки, Петр Первый/Екатерина Вторая у входа, – это все как бы про официоз, красоту, туризм и длиннющие очереди. Но Петров-Водкин вот совсем не Серов и Айвазовский – особых очередей нет, двери сносить явно не будут и, несмотря на все уверения господина губернатора в вечной ценности этого искусства для отечественной культуры, никаких победных фанфар тут не услышишь. Эта выставка – сплошь недоумение, свет и тьма и большая трагедия большого художника. Она не о красоте и красотах, как нынешние фавориты музейной публики, а о полете и падении. Что, конечно, совершенно точно описывает траекторию большинства гениев, которых угораздило родиться с умом и талантом на этой земле в конце XIX века.

Кузьма Петров-Водкин (1878–1939) – абсолютный гений и очень крупная фигура русского искусства. «Купания красного коня», «Петроградской мадонны» и «Смерти комиссара» в любом приличном издании по истории отечественного искусства достаточно, чтобы в этом не сомневаться. Никто и не сомневается. Другое дело, что слава Петрова-Водкина как бы только на нескольких десятках его самых известных работ и построена. Да еще на солидных исследованиях, главные из которых принадлежат перу Сергея Даниэля, «прочитавшего» эту странную, плывущую, чашеобразную, бездонную живопись как строгую философско-живописную систему. Нам кажется, что мы очень много о нем знаем. Но Русский музей, сам того не желая, доказал, что мы себе его «даже не представляем».

С одной стороны, выставка строга хронологически (от ранних работ к поздним) и номинативна по отношению к разным «этапам творчества» (темноватое и суховатое школярство провинциала-самоучки, дорвавшегося до гипсов училища Штиглица, классов Серова, Эрмитажа и оригиналов Александра Иванова и Михаила Врубеля; затем погружение в европейский символизм – сначала в школе Ажбе в Мюнхене, позже Париж поздних набидов, шедших по следам Пюви де Шаванна; буря и натиск цвета и линии 1910‐х, когда земля пучится зеленым, небо – синим, а мальчики и кони то ли летят, то ли танцуют; развитие главного формального открытия Петрова-Водкина «сферической перспективы» в работах революционного и постреволюционного периода; многофигурность и многословность работ 1930‐х).

С другой стороны, музей вовсю пользуется возможностью показать не только шедевры, но и десятки эскизов к ним, и странные, «парижачьи» кафе, будто и не Петров-Водкин тут, а Борис Григорьев, и работу над степенью чистоты иконописного канона в религиозных сценах, и, рядком, портреты 1920‐х, в которых глаза всех портретируемых, от Ахматовой до дочери художника писаны будто по спецтрафарету, и вывалить на зрителя все тени названных им самим и замолчанных «источников» тех или иных композиций и приемов, от Пикассо и Матисса до Гогена и Ходлера. Эта масса информации работает и на художника и против него. Она сама по себе и рассказывает историю совсем не канонического величия духа, а человеческой борьбы за право говорить на своем языке. И проигрыша в этой борьбе.

Петров-Водкин – художник говорящий. Он много писал, и художественную прозу, и автобиографическую. Говорил и писал так хорошо, что хочется ему безоговорочно верить. Но наши глаза видят и иное. Там, где он говорит о вере, о перспективе, объясняет свои приемы – все истина в первой инстанции, и недаром, как показала недавняя выставка в том же Русском музее, Петров-Водкин породил-таки свою школу, методично развивая в своих учениках способности мыслить иными формами и планами (подробнее о выставке в следующей статье). Но вот там, где он уговаривает своих слушателей и себя самого в необходимости поиска новых лиц новой страны, лиц прекрасных и открытых, действительность его живописи вопиет об ином. Прекрасные лики Петрова-Водкина уходят в небытие, и в вставшем на дыбы его пространстве обживаются совсем иные персонажи. Острые скулы и пустые глазницы, перекошенные рты и мертвые выражения лиц. Мадонны 1930‐х живут в захваченных пролетариатом барских квартирах, встречают с работы то ли с заводов, то ли с Лубянки, своих каменнолицых мужей, безликие дети валятся на зрителя со своих кроваток, потому что ничто в этом мире не способно удержать их на месте. Это не люди, а функции.

У Петрова-Водкина есть портрет Ленина (1934). Тоже еще тот упырь получился, но, вот ведь странно, он живее всех его же чистеньких командиров РККА и праздничных рабочих вместе взятых. Это мир мертвецов, где даже нежные чувства есть статика и пустота: там, где над вспученной землей и домами у Шагала влюбленные летят, у Петрова-Водкина они сидят как влитые, и пространство между ними никогда не будет преодолено. Художник, полету которого не было равных на рубеже цивилизаций, осел и сник как воздушный шарик. Страшный конец того, кто эту власть принял, пытался понять и оправдать, кто верил истово и свою веру поставил на службу новым временам, но умер с омертвевшей кистью. Собственно, так оно чаще всего и бывало с теми, кто поверил и отчаянно пытался служить. Имя им легион. Вот только то, что Петров-Водкин один из них, мы не знали. Не даром, ох не даром, больших его выставок музейщики избегали. Отдельные шедевры внутри экспозиций-блокбастеров куда безопаснее. И кроме восторженного «ах» вопросов не вызывают.

11 июня 2016

Портрет в сорока шести лицах

Выставка «Круг Петрова-Водкина» в ГРМ

Это выставка не о шедеврах и не о гениях, хотя и те и другие тут имеются. Эта выставка о живописной школе большого мастера – с большой теорией и большой историей. Кузьма Петров-Водкин преподавал двадцать два года – сначала в Школе Званцевой, которую он «унаследовал» от Льва Бакста (с 1910 по 1917 год), потом в Академии художеств, названия которой в те годы менялись куда чаще, чем перчатки (с 1918 по 1932 год). Десятки учеников (на выставке их сорок шесть) – некоторые из них стали первыми именами ленинградского искусства 1920‐х. Вроде бы все уже об этом должно быть известно. Однако именно на этом месте оказалась историографическая лакуна, заполнение которой начинается на наших глазах и, судя по успеху первой недели выставки, проходит совершенно победительно.

В 1960‐х реабилитация имени и работ Петрова-Водкина произвела фурор. На головы зрителей буквально упали невероятные его Богородицы, мальчики, кони, селедки, бутылки, сферическая перспектива и теория трехцветки (трех основных цветов). Как странноватый, но реалист, он был допущен в историю советского искусства, но долгое время за свой вариант живописности отвечал там один. Даже Александр Самохвалов, бывший его учеником, стоял в учебниках не рядом со своим учителем – все-таки соцреализм Петрову-Водкину приписать было сложновато, да и умер он с этой точки зрения почти вовремя, за формализм его побить побили, но добить не успели. А вот «Круга Петрова-Водкина» в истории отечественного искусства не было. Зато в 1970‐х на Западе, а в 1990‐х у нас, были описаны другие параллельные круги 1920‐х – школы Малевича, Филонова и Матюшина, казалось, исчерпывали научно-живописные практики этого времени.

Чисто статистически (количество учеников Петрова-Водкина куда больше, чем у знатных этих авангардистов) и хронологически это несправедливо. Но не это важно. Важно то, что педагогическая практика Петрова-Водкина была одной из наиболее выстроенных, выверенных и методически оформленных. В этом с ним поспорить мог только Владимир Фаворский, чьи следы в работах учеников еще также ждут отдельного изучения. Школа Филонова имела все признаки художественного сектантства, где за отход от учения следовало немедленное отлучение. Школа Малевича, по точному определению Татьяны Горячевой, строилась по принципу «утопии ордена» – строжайшая иерархия и почти межпланетные амбиции позволяли не так строго следить за исполнением художественных директив, лишь бы супрематические ангелы несли свой свет миру как можно более широко. Матюшин был последователен, но заумен и совсем не так популярен. Петров-Водкин же систематичен – и через его систему проходили и те, кто будет считать себя его учеником, и те, кому его класс казался лишь эпизодом. Так уж было устроено обучение в академии – все студенты проходили через его мастерскую, но не все задерживались.

Четыре больших зала в корпусе Бенуа вроде бы именно об этой школе. Довольно четкое членение по темам – обнаженная натура, натюрморты, жанровые сцены, портреты, религиозные композиции. Иногда построение идеальное – как раскрывающиеся веером стенды с этюдами с обнаженной натурой в первом зале, если идти по выставке от конца к началу. Такими приемами иллюзия академической мастерской только усиливается. В других случаях развеска кажется очень тесной, а при том количестве посетителей, какое обещает нам заглавное имя и летний сезон, теснота только усиливается. Но не теснота физическая остается главным воспоминанием от выставки. Скорее тут речь может идти о недостатке воздуха как метафоре. Истории большинства учеников мастера коротки до однообразия: жизни, прерванные в 1937-1938‐м или в 1941–1943‐м, – для ленинградцев норма. Для этой конкретной школы они трагическое забвение.

Сорок шесть «апостолов» разной, надо признать, степени одаренности играют с цветом и сферической перспективой как в детскую игру. Кто-то виртуозен и уже в студенческих этюдах превращает учительскую схему в рабочий инструментарий. Кто-то в силу невеликости таланта или, что гораздо чаще, слишком короткой биографии остается вечным студентом. Одна «Головомойка» перековавшегося в живописцы из архитекторов Самохвалова способна съесть весь зал, в котором она выставлена. Работы Татьяны Купервассер, Леонида Чупятова, Алексея Зернова – не столько петров-водкинские, сколько от него свою генеалогию ведущие. Есть вещи его студентов, чьи имена были забыты так крепко, что и найти материальные доказательства их художественного существования – уже подвиг. Так, например, работу Магды Нахман нашли всего одну.

У этой выставки масса открытий – имена и работы. Если к ней прибавить то, что удалось сделать полгода назад московской галерее Ильдара Галеева на выставке, посвященной школе Петрова-Водкина, то тему можно считать широко открытой. Тут есть о чем поговорить и что изучать дальше. В конце концов не согласиться с Петровым-Водкиным в том, что он «не плодил дилетантов», невозможно.

6 июля 2013

Удвоение утопии

Выставка «Утопия и реальность. Эль Лисицкий и Илья и Эмилия Кабаковы», Государственный Эрмитаж

Это очень сильная выставка, сильной она была и в нидерландском музее Ван Аббе, где ее показывали впервые, сильной будет и в Москве, куда поедет после Петербурга. Но каждый раз она особая. Сильно в ней все: и то, что, расположившись на «французском», «импрессионистическом» третьем этаже Зимнего дворца, она существует в вакууме пространства с воздухом разреженным и почти для жизни не приспособленным. И то, что воздух этот есть продукт выставленных здесь произведений, ведь и страстная утопия Лисицкого, и мизантропическая антиутопия Кабакова сочинены вовсе не для комфортного существования в них праздного гуляки. И то, что вся она построена на очень четких противопоставлениях, держащих всю экспозицию в железных тисках, – формы и слова, конструирования и деконструкции, полета и погружения, будущего и прошлого, внешнего и внутреннего.

С одной стороны, трудно представить себе настолько разных художников, как Эль Лисицкий и Илья Кабаков. С другой – раз придумав это сопоставление, невозможно отказаться от соблазна попробовать показать их вместе. Сам Илья Кабаков в беседе с Ольгой Свибловой признается, что это предложение голландцев его «безумно напугало и удивило»: «Во-первых, это встреча с абсолютной классикой и с невероятно авторитетным в мировом отношении автором. Во-вторых, это противоположная мне по эстетическим и каким-то психологическим моментам личность. Все говорило о том, что эта встреча совершенно невозможна, что это встреча чужих по духу людей». Однако для западных кураторов это не столько попытка примирить в одном пространстве двух гениев, сколько обобщение иного характера, это способ показать социализм начала и конца, от мечты к реальности, от розовой юности к старческому гниению. Немного прямолинейно, но от этой прямолинейности выиграл зритель.

Собрание Эль Лисицкого в Эйндховене действительно роскошное. Тут и проуны во всех видах, от живописи до реконструированного зала проунов 1923 года, тут и макеты декораций мейерхольдовских спектаклей (1928–1930), и архитектурные проекты, и мебель, и авторская фотография, плакаты, обложки журналов и книг, карикатуры. Все это подано с идеальной музейной тщательностью, но, как это ни странно, не иллюстрирует некий монографический рассказ о художнике, а создает новый, чрезвычайно упругий текст. То же и с Кабаковыми – показаны очень важные для них вещи (и метафизический рисунок 1970‐х, и сочинения выдуманного Кабаковыми художника Шарля Розенталя (1999), и мусорные коллекции, и работы из серий про коммунальные квартиры, и часть знаменитейшей инсталляции «Человек, улетевший в космос из своей квартиры» из собрания Центра Помпиду (1985), и модели Дворца проектов (1998) и Дома сна (2007)). Но ретроспективой эту выставку не назовешь.

Столкновение утопии и антиутопии расписано по главам: у Лисицкого – «Космос», у Кабаковых – «Голоса в пустоте»; у Лисицкого – «Чистота форм», у Кабаковых – «Мусор»; у Лисицкого – «Победа над бытом», у Кабаковых – «Быт победил»; у Лисицкого – «Памятник Лидеру», у Кабаковых – «Памятник Тирану»; «Трансформируя жизнь» против «Бегства от жизни»; «Вера в реализацию будущего» против «Нереализованной утопии»; и наконец, «Художник как реформатор» против «Художника как рефлектирующего персонажа». И тут, вопреки тотальному вроде бы несовпадению всего и вся у этих художников, выявляются общие места. В обоих случаях это очень неудобное, неуютное искусство. Что бы оно ни делало, возносилось ли над человеком или погружалось в его глубины, но оно программно вне человеческого масштаба. В обоих случаях художники устанавливают над зрителем тотальный контроль, вовлекая его в свои умозрительные или пространственные построения. И конечно, в обоих случаях, особенно когда речь идет об инсталляциях, это практика, по определению Бориса Гройса, «безоговорочного и неограниченного насилия». Теоретик говорит здесь о том, что Советский Союз сам по себе являлся своего рода художественной инсталляцией, границами которой служили границы советской территории. Зритель же сталкивается с жесткостью этих «границ» собственным лбом: полет Лисицкого в Будущее априори не учитывает настоящего: убогого, голодного, разрушенного. Холодное препарирование Кабаковыми Настоящего подразумевает позицию зрителя, максимально приближенную не к художнику, но к его героям, мелким, мелочным и одиноким. Выйти за пределы очерченного обоими авторами круга, нарушить те самые границы, очень трудно.

Эрмитаж не так часто принимает у себя полностью сконструированные за рубежом выставки. В данном случае музей на это пошел. Согласился он и на пожелание Кабаковых сделать выставку в Зимнем дворце, а не в Главном штабе, где уже прочно воцарилось современное искусство и где куда легче было бы развернуть эту экспозицию. В какой-то мере этот статусный каприз прославленной четы сыграл на весь проект: разрыв между райскими кущами Гогена в соседних с выставкой залах и жесткой геометрией утопии Лисицкого столь велик, что ты ныряешь в нее с головой и сразу. Это ли не идеальная кабаковская тотальная инсталляция?

2 сентября 2005

В Салониках дали свет: в Греции показывают одну из лучших в мире коллекций супрематизма

Выставка «Свет и цвет в русском авангарде», Музей современного искусства в Салониках

«Цвет» обыгран в экспозиции буквально: выставка построена по колористическому принципу, работы расположены по доминирующему в них цвету – от черного до белого. «Свет» – понятие более субъективное, но здесь и оно приобретает очевидные коннотации: на выставке собран весь свет и весь цвет русского авангарда. Двадцать три художника, среди которых Василий Кандинский, Казимир Малевич, Александр Родченко, Владимир Татлин, Павел Филонов, Надежда Удальцова, Александра Экстер, Эль Лисицкий, Любовь Попова, Владимир Маяковский, Алексей Крученых и выделенные здесь особо Иван Клюн и Густав Клуцис. Все они, по замыслу кураторов, подведены под термин «супрематизм». Список, прямо скажем, не очевидный, но от этого выставка только выигрывает – это уже не столько страстное перечисление (смотрите, какие у нас есть шедевры!), сколько оригинальная интерпретация обретенных музеем сокровищ.

Сокровища действительно удивительные. «Греческая» часть собрания Георгия Костаки составила более тысячи двухсот произведений, большинство из которых – самого что ни на есть первого ряда. Если даже забыть о том, что есть еще «советская» часть коллекции, находящаяся в Третьяковской галерее, то все равно масштабы уникальные. При этом коллекцию Костаки отличает еще вожделенная сегодня чистота происхождения вещей: в те времена, когда собирал Костаки (1940–1970‐е), подделки русского авангарда в России еще не ходили – хлопот много, а рынка сбыта почти никакого.

Специалисты называют биографию Костаки-коллекционера выдающейся даже среди его коллег по цеху собирателей авангарда, коих в ХX веке было немало. Сын московского грека-торговца, Георгий Костаки не получил никакого образования. Он родился в 1913‐м, в девятнадцать лет женился, да и вообще не до того было. Совершенно обрусевший, но по паспорту грек, Костаки быстро понял, где могут не тронуть. Пока другие члены его семьи один за другим исчезали в лагерях, он служил шофером сначала в греческом посольстве, потом в финском, а потом в канадском. Администратором у канадцев он работал почти до самого своего отъезда. Коллекционировать начал как вполне добропорядочный гражданин – водил иностранных дипломатов по антикварам и комиссионкам, смотрел, учился и начал потихоньку прикупать малых голландцев.

Русский авангард знать не знал, пока случайно, в первый послевоенный год, не увидел картину ни ему, ни кому другому тогда не известной Ольги Розановой. Сам Костаки в своих воспоминаниях пишет о том, что это был «глас Божий». Стоит поверить старому хитрецу – угадать истинную (хоть художественную, хоть материальную) ценность этой и подобной ей вещей тогда можно было лишь обладая сверхъестественным чутьем. У Костаки оно открылось. Дальше все как в хорошем детективе – страсть охотника, развивающаяся по нарастающей, заставляющая «больного» авангардом посольского работника лазать по закоулкам грязных квартир и сознания страстно желавших забыть об этом искусстве потомков и свидетелей. «Мой отец отыскивал шедевры в самых невероятных местах: в шкафах, под кроватями, в старых чемоданах, в подвалах и на чердаках; он снимал их с окон в сараях, где они служили защитой от дождя», – вспоминает сегодня его дочь Алики Костаки. И она ни на йоту не приукрашивает – Любовь Попову можно было тогда получить, обменяв чистую фанеру на «испачканную» красками, да еще быть усыпанным благодарностями счастливо избавившегося от старой фанерки владельца.

Однако такое искусство в те времена было опасным. На Костаки «наехали» по полной программе – квартиру сначала подожгли (погибла значительная часть коллекции), потом обворовали (увели Кандинского, Клюна, Никритина), а затем, в 1977‐м, и вовсе выпроводили семью на историческую родину. Семья сочла, что счастливо отделалась. То, что перед отъездом Георгий Костаки отдал (откупился?) Третьяковке, ему следовало забыть. То, что увез с собой, он холил и лелеял, немного продал, много выставлял. Он умер в 1990‐м, а в 1998‐м Греция начала переговоры с его наследниками о продаже всей коллекции.

Музей современного искусства в Салониках распоряжается этим собранием экономно. Некоторые вещи вошли в постоянную экспозицию, всю колоду тасуют для путешествующих выставок («Свет и цвет» только одна из них, были еще «Искусство и утопия», «Икона в русском авангарде», собирались персональные экспозиции Марка Шагала и Соломона Никритина). При этом Салоники не претендуют на «право первой ночи» – концептуальные проекты делаются для крупнейших игроков музейного мира. Так, премьера «Света и цвета» состоялась в ноябре 2004‐го в «Мартин Гропиус Бау» в Берлине, потом выставка отработала свое в Музее современного искусства в Вене. Сегодня она вернулась домой. А уже завтра те же вещи могут оказаться на выставке, рассказывающей о русском авангарде совсем другую историю. Такой бурной жизнью своих подопечных Костаки наверняка был бы доволен.

9 августа 2013

Скитания со славой

Ретроспектива Оскара Рабина, ГТГ

Личная встреча с абсолютным мифом всегда трудна и даже опасна. Даже когда миф этот жив и неплохо себя чувствует. В случае с Оскаром Рабиным и московским зрителем такое происходило уже не раз, но после каждой выставки все оставалось на своих местах: Рабин – в качестве живой легенды, а публика – с ощущением, что поймать нимб над головой этой легенды так и не удалось.

Что мы видим на этих выставках сегодня? Темные, да просто черные, полотна Рабина: слепые окна, селедки на газете «Правда», бутылки водки, вихлястые улочки, корявые домишки, мрачные лица, мрачные города, кресты, могилы, паспорта, визы, керосиновые лампы, из года в год. С конца 1950‐х и по сей день они почти и не меняются, хотя давно покинут знаменитый барак в Лианозово и московская квартира, откуда в 1978 году Рабин с женой, художником Валентиной Кропивницкой, был выслан из страны, Москва сменилась Парижем, Трубная площадь – Эйфелевой башней, а знаменитая «барачная живопись» осталась все той же.

А что мы держим в голове при этом? Негласного лидера московского андерграунда 1960–1970‐х годов, чей дом был главным «салоном» (если это слово применимо к бараку) нонконформистской живописи (так называемый лианозовский круг) и, что не менее важно для истории культуры, нонконформистской литературы (Игорь Холин, Генрих Сапгир, Ян Сатуновский, Всеволод Некрасов). Художника, чей тихий голос настолько раздражал власти, что именно ему посвящались самые гнилые фельетоны в центральной прессе, вроде знаменитого текста «Жрецы помойки номер 8» в «Московском комсомольце» (1960). Художника, которого сделало легендой не столько его искусство как таковое, сколько его отношение к этому своему (и своих единомышленников) искусству, не допускавшее насилия ни в каком его виде. Прыжок Рабина на ковш бульдозера на той самой «Бульдозерной выставке» в Беляево в 1974‐м был не актом политического акционизма, но актом художественной воли – той, залогом которой является абсолютная свобода идеи и ее воплощения.

«Бульдозерная выставка» стала переломной – после нее советский андерграунд стал желанным гостем на Западе, а советские партработники были вынуждены как-то на все это реагировать. Реакция была разнообразной – от шага назад, когда разрешили выставку в Измайлово, до высылки все того же Рабина за границу. Высылали тогда все-таки самых опасных – Солженицына, Ростроповича с Вишневской, Льва Копелева, Ефима Эткинда. Оказавшийся во Франции Рабин в прессе тут же был окрещен «Солженицыным в живописи».

Это ли не слава? Однако именно этот флер сыграл с ним плохую шутку. В западной табели о рангах современного искусства он уже тогда был совершенно чужим – художник для кучки поклонников второго советского авангарда. В постперестроечной России его либо отправляли на задворки исторической памяти, будто это не он вчера еще делал искусство Москвы, а с молодым Пикассо просиживал штаны в кафе на Монпарнасе, либо обвиняли в самоповторах и осознанной ориентации на западного покупателя, которому именно такая наша vodochka und seljedochka и представляется верхом отражения русской души. Большие выставки Рабина в России начались с немыслимым опозданием – только в 2000‐х годах.

Поклонники художника легко все эти нападки опровергнут – в Рабине есть и советский извод поп-арта (того, что позже станет соц-артом), и очень сильная линия неоэкспрессионизма. Для кого-то это формализм, а для других (и к ним примыкает сам Рабин, который, собственно, так на проработках начальству и говорил) – чистейшей воды реализм. Но по большому счету никакие «измы» Рабину не нужны. Это художник монотемы, странного пространства странной жизни странных людей. Как-то в частном разговоре замечательный искусствовед Сергей Даниэль сказал мне, что ему самым еврейским художником кажется вовсе не Шагал, как принято думать, а Оскар Рабин. Я удивилась: а как же все эти кресты, Иисусы и купола на его полотнах? Но сегодня, пожалуй, с радостью соглашусь: узкие, петляющие улочки барачного Лианозова, советской Москвы, сияющего Парижа под рукой Рабина превращаются в одно сплошное местечко. То есть то ли постоянное, то ли временное пристанище предпочитающего ничем особо не обрастать, чтобы потом ни о чем не жалеть, вечно скитающегося в душе человека. И ведь именно эту жизнь он примерил на себя.

10 июля 2004

Белый круг почета

Выставка Эдуарда Штейнберга, ГРМ

Московский мальчик и парижский житель Эдуард Штейнберг прежде всего – тарусский художник. Хотя анкетно он прожил там не так уж и долго. Родившись в 1937 году в Москве, в семье поэта, переводчика и художника Аркадия Штейнберга, он там же закончил семилетку и ударился во все положенные сыну врага народа тяжкие: был рабочим, сторожем, землекопом и чуть ли не рыбаком. В Тарусу попал после реабилитации отца и за проведенные там четыре года успел не только решить, но и стать художником. В 1961‐м он вместе с приятелями устраивает в городском клубе одну из первых в СССР независимых выставок и с этим багажом возвращается в Москву. Потом будет знакомство с московскими нонконформистами, будут выставки с Владимиром Яковлевым, Владимиром Янкилевским, Ильей Кабаковым, Эрнстом Неизвестным, будет Малая Грузинская и союз художников «Эрмитаж». Будет и эмиграция в Париж, где Эдуарда Штейнберга хорошо примут и откуда он при малейшей возможности начнет убегать в Тарусу.

Подмосковная Таруса – точка отсчета в его живописи. Поверить в это непросто, потому что Эдуард Штейнберг – абстракционист. Более того, один из самых, казалось бы, чистых абстракционистов в отечественном искусстве. В его абстракциях царят покой и вечность, тяжеловатые плоскости цвета и отутюженные линии; он любит белое на белом и черное на коричневом, для него роскошь – нервная диагональ или трагически переломленный круг. Однако за этим «классическим Штейнбергом» есть не то чтобы другой, но не столь застегнутый на все пуговицы художник. И понять язык, на котором говорит мастер, можно, только выучив оба диалекта.

Эдуард Штейнберг начинал в Тарусе абсолютным дилетантом. Его учителями были отец и история искусства. Самые неожиданные работы на выставке в Русском – несколько фигуративных полотен 1960–1962 годов: ученические еще, то ли Роберт Фальк, то ли Михаил Ларионов, чуть-чуть фовизма, чуть-чуть экспрессионизма. Потом появится Малевич – избытком белого цвета на белом же фоне, все более тяготеющим к квадрату холстом, прямыми цитатами и отсылками, наконец. Однако и малевичевская белизна уступит манере Александра Родченко, от которого перенял Эдуард Штейнберг немыслимую легкость линий. Потом придет период влияния Василия Кандинского, чья иероглифичность покажется Эдуарду Штейнбергу ближе, чем тяжеловесная формульность «отца супрематизма», но уступит Марку Ротко, который научит художника возможностям разделения холста почти неприлично крупными цветовыми плоскостями. Учителя оказались хорошими, ученик смог преодолеть их уроки. Метафизичность мышления спасла его от дидактизма Малевича, а любовь к геометрии – от тоталитаризма свободы формы Василия Кандинского. Он оказался слишком серьезен, чтобы стать таким же блистательным стилистом, как Александр Родченко, и слишком привержен нюансам, чтобы мыслить, как Марк Ротко.

Будучи прекрасным учеником, Эдуард Штейнберг был не слишком послушен. Его личный опыт – его Таруса, его деревенские каникулы, погосты, избы – диктует свои правила. Так появляются в работах Эдуарда Штейнберга рыбы, буквы, слова, жалкие деревенские домишки и их обитатели. Почти никогда не переходя черты абстракции, Эдуард Штейнберг вносит в свои работы пронзительнейшую ноту реальности. Реальности не бытовой, но метафизической, в которой даже «Фиса Зайцева из деревни Погорелки» становится символом жизни и смерти, геометрической фигурой и повторяющимся знаком, частью речи индивидуального языка Эдуарда Штейнберга.

24 июня 2004

Полная инсталляция

Илья и Эмилия Кабаковы в Эрмитаже

Первая в России персональная выставка Ильи Кабакова, проходящая в присутствии автора, должна была стать сенсацией. И стала. Вернисаж выставки Ильи и Эмилии Кабаковых «Случай в музее и другие инсталляции», организованной Эрмитажем и фондом Гуггенхайма при поддержке московской Stella Art Gallery, прошел с аншлагом. Художественный бомонд обеих российских столиц, чиновные лица, два автобуса высшего руководства фонда Гуггенхайма составили очередь на вход, а толпы фотографов, фиксировавших каждый шаг художника, сделали его проходы подобными подъему по каннской лестнице.

Илья Кабаков – самый известный в мире из ныне живущих русских художников. Носим на руках он давно, еще даже до того, как эмигрировал из Москвы в Нью-Йорк в 1988 году. Лидер московского концептуализма, мэтр, гуру для нескольких поколений российских радикалов, Кабаков и в отечественном, и в западном контексте не имеет себе равных. Ему – лучшие залы и музеи, ему – премии и почетные степени, про него – каталоги и монографии.

Как должен выглядеть этакий небожитель? Быть по-нью-йоркски в черном, немного авангардном, передвигаться со свитой, смотреть стремительно и немного свысока? Ничего подобного. Мировая знаменитость Илья Кабаков – невысокий седой человек в вытянутом свитере, с вечной авоськой-пакетом в руках, хитрыми глазами и всегда сопровождающей его женой-соавтором. Таким он ходит по «Документам» и биеннале, таким сидит на посвященных ему конференциях, таким приехал и в Петербург – после шестнадцати лет отсутствия на родине. Однако этот «простой», как какой-нибудь попутчик в трамвае, человек совсем не прост. Это один из самых умных современных художников, и все, что он делает, есть прежде всего игра ума. Как, впрочем, игрой ума является и само концептуальное искусство, развившее до невиданных высот умение трезвым расчетом вызывать у зрителя самые что ни на есть тонкие эмоции.

Илья Кабаков – художник словесный. То есть «литературная» составляющая его искусства первична по отношению к визуальной. Этот прием у него обнажен до предела: практически все его работы снабжены подробными комментариями, а в каталогах печатаются даже его собственноручные описания представленных проектов. При этом говорит он мало, его интервью редки и немногословны, предпочитает беседы с друзьями, которые явно представляются им как будущий письменный текст. В интервью «Коммерсанту», например, практически на все вопросы супруги Кабаковы имели один ответ: «Трудно (вариант – невозможно) ответить». Иногда вообще отделывались многозначительным вопросительным знаком. Это, конечно, жест. Как жестом в такой ситуации оказывается практически каждое слово художника. Вот, например, говоря о своем творчестве, он повторяет: «Этот художник». Здесь и парадоксальное абстрагирование от самого себя, и игра, доведшая его уже несколько раз до создания выдуманных художников, и обозначение бренда, который в конце 1990‐х из «Илья Кабаков» стал «Ильей и Эмилией Кабаковыми».

«Этот художник» представил в Эрмитаже отчет-монографию. Под выставку отведено четыре небольших зала. Первый посвящен проектам осуществленным (макеты, описания, фотографии). Во втором две интимные инсталляции – «Туалет в углу» и «Жизнь в шкафу», которые войдут в постоянную экспозицию Эрмитажа. Третий зал похож на первый – с той лишь разницей, что тут нереализованные проекты, проекты-предложения. В четвертом зале главный аттракцион выставки – «Случай в музее». Все работы выполнены после отъезда из России и на родине художника не показывались.

О чем говорит «этот художник» и что из своего репертуара он захотел показать в России? Репертуар практически полный: коммунальный быт и частная жизнь, красота мусора и мусор красоты, социалистическая школа и красный уголок, изоляция и свобода. А еще ангелы, башни, лестницы – мотивы чуть ли не абстрактные, далекие от какой-либо «советскости». В отличие от более ранних работ, здесь меньше персоналий, знаменитых кабаковских «человеков, которые…», но больше художнического тоталитаризма.

Одним из открытий, которыми Илья Кабаков вошел в историю искусства, стал жанр тотальной инсталляции. «Случай в музее» – чистейший ее образец. Художник описывает место и программирует поведение зрителя, как делал бы это самый изощренный театральный режиссер. Пространство, в котором путь зрителя предопределен художником, свет и ракурсы, раз и навсегда расписанные им же, полное погружение в жизнь (или идею), созданную воображением художника. В Эрмитаже зрителю предлагается войти в плохо освещенную комнату, отшагать несколько метров по мосткам, возведенным над полом, прочитать «объясняющий» текст, посмотреть в бинокль и пойти дальше по тем же мосткам, которые ведут прямо к выходу. Этот путь позволит зрителю увидеть центр комнаты, освобожденной явно наспех, углы с раскиданными стульями, перевернутые скамейки, темные, трудно различимые в полутьме картины на стенах и маленьких белых человечков на расчищенном будто смерчем полу.

Автор объясняет: в назначенный день, в назначенном для лекции художника Кабакова месте должно было появиться что-то внезапное… Что это было – «свидетельства очевидцев расходятся…» Но так ли важен сюжет – художник же все уже просчитал за нас: он точно знает, как мы пойдем, что увидим, а что нет, как нетерпеливые посетители будут нас подталкивать сзади к выходу, как мы захотим взглянуть в бинокль… Он не только все рассчитал, но даже это записал. Он знает даже то, что зритель окажется перед выходом, «так и не понимая – то, что ему показали, было „всерьез“ или его просто пытаются дурачить эти проклятые „концептуалисты“».

«Этот художник», безусловно, диктатор. Но диктатор, говорящий с нами о нашей свободе и нашем же неумении с ней обращаться. Тесноватые залы еще не вычищенного до конца Главного штаба оказались удивительно удобны для подобного разговора. Илья Кабаков открыл здесь то, что пока существовало только в планах Эрмитажа, – пространство современного искусства. Музею остается только подчиниться диктатуре «этого художника» и идти за ним дальше. Потому что то, что показали, явно было «всерьез».

25 апреля 2018

Нафталиновый космос

Ретроспектива Ильи Кабакова в Эрмитаже

Выставка «Илья и Эмилия Кабаковы. В будущее возьмут не всех» – тройственный проект. Лондонская галерея Тейт, Эрмитаж и Третьяковская галерея по очереди принимают у себя более ста именитых произведений с небольшими вариациями – событие особой важности для каждого из музеев.

Название нынешней выставки «В будущее возьмут не всех» (так называлось эссе Кабакова 1983 года) сегодня читается с позиции авторского отстранения: его самого в историю искусства взяли давно, а вот кто останется на перроне, глядя вслед уходящему поезду, – вопрос открытый. В этом смысле любая ретроспектива в самом престижном и важном музее уже мало что добавит Кабакову в резюме: выставки в Тейт, Эрмитаже или Третьяковке – это прежде всего разговор художника со зрителем, который из года в год меняется, и со временем, которое также бежит с заметным ускорением. То есть эти выставки не про новое искусство, а про новые ощущения. В Петербурге эти ощущения оказались очень острыми.

Хронология в этой экспозиции важна как факт, но не является основным вектором рассказа. Тут правят пространство и текст: от тесноты и мрачности темных коммунальных клетушек и коридоров к пустынному залу с одинокими шкафом и поющим туалетом, к устремленным ввысь залам, приютившим макеты с ангелами и лестницами в небо.

От живописи, рядящейся под графику, к живописи, рядящейся под саму себя в истошном виде обобщенной классики или соцреализма. От концептуалистских списков, перечислений, таблиц, графиков дежурств, альбомов с маленькими людьми к выворачивающим душу воспоминаниям матери художника, превращающим лабиринт коммунального коридора в экзистенциальный ад.

Ретроспектива, по определению, история художника. Но тут то ли от неплохого знакомства с кабаковскими вещами и приемами, то ли от неуюта внешнего мира, вполне сравнимого с тем, в котором жили кабаковские герои (вшкафусидящий Примаков, полетевший Комаров, шутник Горохов, видящая сны Анна Петровна и все остальные), история художника оборачивается твоей собственной историей. Концептуальное, холодное, начетническое, расчетливое искусство Кабакова сегодня в сверкающем, помпезном, мраморно-стеклянном Главном штабе переживается как психологический триллер. Свет в конце тоннеля, правда, обещан – от тотального коммунального нафталина можно сбежать, улететь в космос.

Московский концептуализм 1970–1980‐х годов, в котором Кабаков был одним из лидеров, ироничен. Советский слог, быт, символы, знаковые системы зрелого социализма брались за материал для анализа через доведение до абсурда. Зрителя это искусство должно было насмешить и тем раскрепостить. «Тотальные инсталляции», которыми прославился Кабаков в начале 1990‐х, когда переехал в Нью-Йорк, сталкивали чистую публику Венецианских и прочих биеннале лицом к лицу с миром реального невозможного: классический кабаковский туалет привокзального типа (1992) им не был смешон, а вызывал оторопь. Но мы-то как раз этими вещами весело стряхивали общее прошлое перед индивидуальным будущим. В 2000‐х игры Кабакова с «большим стилем», большими живописными форматами и способами смотрения в и сквозь холсты доходили сюда через все нарастающий гул переживания соцреализма как социально опасной ностальгии. Сегодня с этими работами как раз проще всего: черная сторона «старых песен о главном» очевидна давно, и реалистичнейший автопортрет Кабакова в летном шлеме 1959 года читается как точка отсчета – от него назад, к позднему автопортрету Малевича, и вперед, к сталинскому «большому стилю».

Куда неожиданней острейшие переживания классических концептуалистских альбомов и инсталляций Кабакова 1970–1980‐х годов. Впервые, может быть, они не порождают желания вразумительного чтения, как предписано повествовательной их сутью. Наоборот, они порождают хаос и ужас чувств: нафталин из кабаковского шкафа актуален донельзя. Мы все готовы спрятаться в этот шкаф, и улететь оттуда, похоже, можно только в космос.

1-6. Нечто в русском искусстве

17 декабря 1999

Нормальный художник

Выставка к 200-летию Карла Брюллова, ГРМ

Дата отмечается так, как это следует из высочайшего статуса Брюллова в иерархии русского искусства, – большая выставка в лучших залах главного здания, сто пятьдесят живописных полотен, сто рисунков и акварелей из российских, французских, немецких и английских частных и государственных собраний. Однако большая юбилейная выставка Брюллова – это нонсенс. Не потому, что он как художник этого не заслуживает (любой вошедший в историю мастер достоин изучения), а потому, что подобная инициатива грозит развенчанием одного из самых устойчивых мифов в истории русского искусства. Нам приятно верить в то, что русское искусство имело поступательное развитие, что оно быстро преодолело отрыв от истощенной многовековой высокой культурой Европы, что в русском искусстве найдется место всякому яркому явлению западного искусства и что у нас есть свой романтизм, в котором, в свою очередь, есть свой гений – Карл Брюллов.

С этой верой ходить на выставку не нужно. Там, конечно, есть все то, что принято понимать под Брюлловым, но всего этого там слишком много. Очень много портретов, но женские лица все похожи друг на друга и все женщины как одна – на итальянок. Мужские портреты будут поживее, среди них есть очень хорошие, но чем умнее (тоньше, интеллектуальнее, духовнее) портретируемый, тем больше в нем проступает обобщенный обрусевший Байрон. Ранние академические композиции на библейские и античные сюжеты вялые и вызывают закономерный вопрос, каковы же были работы однокашников Брюллова, если он среди них был лучшим. Брюллов – прекрасный рисовальщик, что особенно заметно в огромных подготовительных картонах к росписям Исаакиевского собора. Однако как только рисунок переносится на огромный холст и расцвечивается красками, он превращается в хорошо если просто гладкое, но чаще – сладко-розовое академическое варево.

Все это шаткое выставочное здание держится на одном полотне – на «Последнем дне Помпеи». Похоже, что это понимали и кураторы выставки – они зачем-то обрамили полотно бордовыми занавесями с золотыми королевскими лилиями и снабдили световыми спецэффектами в виде сильнейших софитов. Чтобы страху побольше нагнать, что ли? Все это делать было совсем не обязательно: «Последний день» и так главная картина не только творчества Брюллова, но и всего русского искусства в целом. Потому что полтора века она выполняла те функции, которые после взяло на себя кино, – нагонять ужас и отпускать, вызывать сопереживание, не принуждающее к действию, пугать, но красиво.

Странный получается художник: вроде романтик, но ни в живописной раскованности, ни в композиции этого почти не видно. Классицист, ориенталист – но почему так одинаково пресны и дамские портреты, и турецкие бани? Монументалист – но даже когда замысел под стать самому Микеланджело, результат далеко не ренессансный. Недо-Делакруа, недо-Жерико, недо-Энгр. И все это совсем не означает, что художник плохой. Нормальный художник. Только ему приписали не свойственные ему достоинства великого русского живописца. С русским искусством вообще так: нет чтобы спокойно признать, что до Репина особенных пластических дарований у нас несколько веков не было, что наше искусство сильно не столько живописью, сколько концепциями, и что в подходе к XIX веку невозможно пользоваться сравнениями логоцентристской России с визуально изощренным Западом. А ведь тогда многое бы стало на свои места – и гениальный опыт Александра Иванова, и horror Брюллова, и тот же «Черный квадрат» Малевича.

2 ноября 2015

Энциклопедия русской краски

Выставка «Павел Федотов. 1815–1852», ГРМ

Выставка Федотова как бы ничего нового нам о юбиляре не расскажет. В отличие от гигантских ретроспектив Репина, Коровина, Головина, Серова, на которые всегда вынимаются из запасников неожиданные вещи, да и знакомые работы при сопряжении в одном пространстве начинают вести между собой особый разговор, тут на первый взгляд все до боли знакомо. И виной тут, конечно, никак не Федотов и даже не нежные хранители его произведений, а составители школьной программы, в которой русской живописи всего ничего и главное место в ней занимает именно Федотов. После дождя русских пейзажей на головы школьников обваливают федотовские жанровые сцены, вызывая стойкую идиосинкразию у единожды описавшего их в сочинении ученика.

Педагогические эти мыслители ухватились за самое внешнее и при этом самое главное в федотовской живописи – за ее повествовательность. Эти картины легко «пересказать», превратить в словесный текст, в котором за доблесть ученика будет считаться количество подмеченных мелочей и деталей. Все эти кошки, пролитые вина, смятые салфетки, папильотки, раскрытые книги, тени подглядывающих, отражения в зеркалах, все это голландское наследство в русском изводе, да еще в школьном облачении, оборачивается дичайшей скукой назидательности.

А сам-то Федотов не только об этом. Даже иногда совсем не об этом. Мальчик, обладающий чрезвычайно цепкой зрительной памятью, легко рисовавший, блиставший этим в своей ученической казарме и позже решивший оборвать отлаженную уже карьеру ради совершенно призрачного существования художника, сначала действительно фиксировал типы. Свидетельством этому его многочисленные полковые портреты и альбомы, да и батальные сцены тоже все больше про лица, а не про войну, хотя сослуживцы и обвиняли его в том, что «портреты, которые делает Федотов, всегда похожи». Но войдя в мир больших красок, он с неистовством неофита обратился к живописи. «Свежий кавалер», «Сватовство майора», «Завтрак аристократа», «Разборчивая невеста», «Вдовушка», большинство портретов – это очень важный для автора, очень интимный разговор о возможности новоиспеченного художника сказать свое слово красками. И вроде бы ничего тут нет особо живописного: полотна темноватые, света мало, сумрак да театральные блики, но нет-нет да и выйдет нечто особенное. Типичный вроде бы бидермейер у Федотова оборачивается большой драматургией, мелодрама – трагикомедией, уют – бардаком, дом – временным пристанищем. А там, где детали художнику не нужны (как в портрете Жданович за фортепиано), так и вовсе живопись опережает саму себя – стена за плечом пианистки никак не может быть написана в 1849‐м, ей место у Дега или Уистлера.

Но есть у этой выставки один мотив, который возникает только тогда, когда о Федотове говорят в монографическом ключе. Это его трагический конец – сумасшествие, желтый дом, ранняя смерть. В нарративной традиции русского гения конец этот идеален. Высокочтимое безумие в той или иной степени коснулось Батюшкова, Гоголя, Федотова, Врубеля, Достоевского и многих других. Но одно дело знать факты, другое – увидеть свидетельства в произведениях. Поздние вещи Федотова хорошо известны по отдельности (прежде всего «Анкор, еще анкор» и неоконченные «Игроки»), но поставленные в хронологический ряд, в сравнении с более ранними они способны рассказать историю затухания сознания своего автора. И это опять история живописного света, над овладением которым всю жизнь бился Федотов. Чернота постепенно заливает картины и эскизы. И последним просветлением становится рисунок «Государь Николай Павлович, наставивший лупу на художника Федотова» – последний рисунок, сделанный в больнице Всех Скорбящих. Можно, конечно, тут говорить о бесславном и удушающем николаевском веке. Можно о личной трагедии художника. И то и то, безусловно, верно, кому как не нам это знать.

16 сентября 2000

Фокусы Айвазовского

Выставка к 100-летию со дня смерти Ивана Айвазовского, ГРМ

Иван Константинович Айвазовский сместил в парадных залах Русского музея отбывшего на выставку в Москву Карла Петровича Брюллова. Такая очередность не случайна. Карл Петрович – главный русский романтик. Иван Константинович – маринист всех времен и народов. Оба – первые номера в пантеоне русского искусства. Оба воспеты, захвалены и завалены наградами при жизни, оба почитаемы потомками-соотечественниками превыше любого Репина или Ларионова. Вроде так похожи институционально, что и монографические выставки и должны были бы быть сделаны по одному рецепту. Но нет. Выставка Брюллова – помпезная, огромная, избыточная. Вытянули на свет божий все, что нашли, и даже еще чуть-чуть, что вытягивать уже явно не имело смысла. В итоге – убийственная холодность и лакированность порой не слишком грамотной живописи сильно подпортила имидж создателя бурного «Дня Помпеи».

С Айвазовским обошлись аккуратнее. Создателю шести тысяч картин выделили большой, но всего один зал, куда влезла от силы сотня полотен. Это краткая, но довольно полная антология: море у Айвазовского может быть спокойным и бурным, голубым, синим или фиолетовым, солнце может заходить и вставать, корабли могут плыть, а могут и стоять на якоре, паруса – раздуваться или опадать. Мог художник написать и берег, и девушек. Не морские сюжеты давались ему гораздо хуже, но ведь и в маринах кисть его божественной не назовешь. В этом Айвазовский – художник, опережающий свое время.

Художник, который писал со скоростью полтора-три часа на полотно, художник при всех возможных чинах и заказах, дорого продающий свои бесконечные самоповторы, поставивший дело их производства на поток, ни на йоту не отвлекающийся от единожды найденных и тут же растиражированных сюжетов и приемов, почитаемый массами – от великих князей до сибирских мещан. Это ли не карьера настоящего художника ХX века, когда концепция (а еще лучше – жизненный проект) вытеснила наконец на периферию такие эфемерные вещи, как профессиональное мастерство. Подлинный Айвазовский с его легендарными шестью тысячами картин – фокусник, сумевший продержать в напряжении публику более ста лет. Давид Копперфильд может позавидовать.

Такой жизненный сюжет нуждается в уважении и разоблачать его не имеет смысла. Пусть художник плохой, но зато явно большой. А если поступить так, как сделал Русский музей, – показать немного, самое известное (вроде «Девятого вала» или «Чесменского боя»), более или менее разнообразное, в окружении блеска сабель и эполетов в музейных витринах – так и вовсе сойдет за национальное достояние.

Айвазовского не очень любят эстеты и пуристы. Его слава даже несколько раздражает, но его место в истории – не столько даже русского искусства, сколько русского художественного и антикварного рынка – нельзя ставить под сомнение. Очередь на выставку показывает, что Айвазовский как нравился раньше, так нравится до сих пор куче народу. Армянам и крымчанам, морякам, женам и дочкам моряков, детям и пенсионерам. Да и мысль о том, что Айвазовский был и остается самым дорогим и стабильным художником на аукционах русского искусства, не может не греть. Ну сколько Малевичей можно продать на аукционе? Десять, не больше. А тьмы и тьмы полотен Айвазовского, умноженные бесконечными копиями и подделками, исчерпать невозможно. Это – неразменная монета русского искусства.

12 января 2004

Купечество, которого не было

Юбилейная ретроспектива Бориса Кустодиева, ГРМ

Что должно быть на выставке Кустодиева? Краснощекие купчихи за чаем, мощнобедрые русские Венеры, ярмарки – гулянья – Масленицы, лихой большевик с красным знаменем и, конечно, портрет Шаляпина в распахнутой шубе. Все это на выставке есть. Но приходить туда за хрестоматийным Кустодиевым почти бессмысленно. Потому что настоящий Кустодиев гораздо интереснее того, к которому мы привыкли.

Во-первых, он далеко не всегда оригинален и опознаваем. Море портретов, начинающих выставку, показывает в нем верного ученика репинско-крамсковской школы передвижнического психологического портрета. Друзья, коллеги, члены Государственного совета, дети, жена, жены друзей и коллег – их портреты крепко сделаны, но малоиндивидуальны. Это тот высокий уровень, которого достигло русское искусство к концу XIX века и отталкиванием от которого получались Репин или Серов. Кустодиев как портретист никуда не оттолкнулся. В этом смысле самым интересным объектом для анализа оказываются явные неудачи. Как правило, они связаны с большим форматом; монументальный жанр явно не был коньком художника. Висящие почти напротив друг друга эскиз для росписи Казанского вокзала с фигурой Петра I и портрет актера Ершова в роли Зигфрида поражают одним и тем же: преувеличенной мимикой в изображении некоей запредельной эмоции, явно чуждой спокойной миросозерцательной позиции живописца.

Та же вялость в парадных портретах: там, где Репин был гением, Кустодиев оставался подмастерьем. Кустодиевская часть «Заседания Государственного совета» – лишь тень великого Репина, выбравшего себе в помощники не «иного», а способного быть подобием мастера ученика. Так, некоторые его портреты – почти Серов, а другие легко могут быть приписаны столь же верным ученикам этой же школы Сомову и Баксту. Мир реальных людей, похоже, мало трогал Кустодиева, и главный его портрет, портрет Федора Шаляпина, тому доказательство. Великому басу позволено было войти в собственно кустодиевский мир, малопригодный для других, «несочиненных» людей. Вторым допущенным туда человеком был сам Кустодиев – на своем автопортрете из Уффици.

Отсюда второе открытие: Кустодиев аутичен. Он сочинитель, талант которого возбуждается исключительно от погружения в созданный воображением текст. Весь этот купеческий мир застолий, трактиров, палисадников, ярмарок хоть и имеет прописку на волжских берегах, где подглядел его Кустодиев в своем астраханском детстве, но существует только в его сознании. Недаром огромное количество «купеческих» работ было написано в последнее десятилетие жизни художника, начиная с 1917 года, когда он, парализованный, сидел у окна своей квартиры на Введенской улице в Петрограде-Ленинграде, а на Волге всех купцов уже благополучно повывели. Недаром он и революции свои пишет как народные гулянья, и большевик его, как Дед Мороз или масленичное чучело какое-то, идет по ярким улицам придуманного городка, и падение царизма 21 февраля 1917 года больше походит на пасхальный крестный ход у столь сочно написанной Введенской церкви, чем на политическое событие. Реальность истории и политики вторгается в творчество Кустодиева (полно и графики политической, и карикатур всяких), но никоим образом не влияет ни на стиль, ни на счастливый солнцем и снегом мир его работ.

Третий вывод, к которому может привести выставка, это то, что Борис Кустодиев – едва ли не самый последовательный мирискусник. С одной стороны, он, хоть и был постоянным экспонентом выставок «Мира искусства» с 1906 года, сильно отличался от отцов-основателей – примерных западников и пассеистов. Кустодиев пытку Европой и полгода не выдержал – сбежал с честно заработанного академического пенсионерства во Франции и Испании на родину. Да и прошлое интересовало его мало, не далее воспоминаний детства. Однако ни один из мирискусников не выполнил столь беззаветно негласный наказ своего братства – писать тот мир, который любишь, в котором находишь красоту и прелесть. Король Солнца Александра Бенуа – расфуфыренный актеришка по сравнению со столь же выдуманными купчихами Кустодиева. Это хорошо понимал про себя сам художник: «Меня называют реалистом. Какая глупость! Все мои картины – сплошная иллюзия…»

Он умер в 1927‐м. Слишком рано по человеческим меркам – в сорок девять лет. Очень вовремя по меркам историческим: при соцреализме мимикрировать под реалиста ему бы не удалось, а из такого оптимистического таланта очень соблазнительно было бы попробовать сделать что-то типа красного графа Алексея Толстого, но сочинения на заданную тему вряд ли получились бы у вольного художника Бориса Кустодиева.

26 марта 2005

Восемнадцатый век нарисовался в Русском музее

Выставка «Рисунок и акварель в России. XVIII век», ГРМ

Выставка открыта в недавно отремонтированных залах первого этажа Инженерного (Михайловского) замка. До сих пор этот филиал Русского музея отвечал за портретную часть собрания, принимал у себя временные экспозиции, привечал детские и социальные программы. После последнего вернисажа стало ясно, что теперь ему поручено еще и показывать публике музейную коллекцию рисунка. Для тех, кто знает толк в музейных делах, – это прорыв. До сих пор специальных залов у рисуночного собрания Русского музея не было, выставки из этого фонда сочинялись редко, а о полном каталоге стотысячной, самой большой в стране, коллекции рисунка и акварелей русских и работавших в России художников можно было только мечтать. Нынешняя выставка сообщает о перемене на этом фронте – заявлено, что она открывает большой выставочный проект «Три века русского рисунка», что будет показано лучшее из лучшего, что публике представят находки и открытия специалистов. Пока все это подтверждается.

XVIII век в истории русского искусства – наиболее сакральный период. Не в смысле религиозности самого искусства, а в смысле самого что ни на есть трепетного отношения к нему со стороны исследователей. Те, кто решается на изучение XVIII века, – боги среди смертных. И они, надо сказать, эту свою божественность осознают и чужих подпускать не любят. А дело всего лишь в том, что произведений этого времени сохранилось не слишком много, что почти весь XIX век его и всерьез-то мало кто принимал, что большинство вещей до сих пор остаются анонимными и, похоже, таковыми и останутся, что так же немного известно и о тех авторах, которых удалось к каким-то вещам приставить. То есть дело в том, что, как это свойственно русским вообще, в восхищении перед западным искусством и своей дарованной Петром близостью к нему мы это искусство отчасти упустили, а наверстывать теперь очень трудно. Об этих-то трудностях не устают напоминать зрителю те, кто их преодолевает. Опасения искусствоведов понятны (вдруг их усилия не оценят!), но, поверьте, излишни. Это искусство давно уже не требует реверансов.

Новая выставка Русского музея – тому доказательство. С одной стороны, имена: Алексей Зубов, Михаил Махаев, Федот Шубин, Дмитрий Левицкий, Антон Лосенко, Семен Щедрин, Владимир Боровиковский, Гавриил Скородумов. Им на подмогу – архитекторы: Бартоломео Франческо Растрелли, Джакомо Кваренги, Матвей Казаков, Андрей Воронихин, Жан-Франсуа Тома де Томон. С другой стороны, отменное качество работ и их отбора. Рисунки на выставке не играют чужие роли, только свои: анонимные рисунки вещей из Кунсткамеры и проекты иллюминаций, декоративное обрамление панегирика Петру Великому пера первого русского гравера Алексея Зубова – не великие произведения искусства, а где-то наивные, робкие, где-то уже виртуозные работы выучеников голландской школы. Многочисленная «россика», произведения иностранных художников, работавших в России: вещи профессиональные, но все-таки провинциальные. Занимательнейшая эволюция одного из первых русских исторических живописцев – Антона Лосенко. Умелый, но скованный в академических штудиях, дотошный и аккуратный в подготовительных рисунках к знаменитым картинам, он же становится автором и первого женского ню в русском рисунке. Правда, обнаженную модель он рисовал в Париже.

Где-то зрителя ждет доказательство уже известного: архитектурные рисунки Джакомо Кваренги изумительны, а вот знаменитые портреты Екатерины II Дмитрия Левицкого или Федота Шубина куда лучше смотрятся в красках. Где-то, наоборот, акцент поставлен на серийных, домашних, утилитарных вещах – вырезанные из черной бумаги силуэтные портреты, планы, карты, проекты, рисунки в альбомах, ученические наброски. Есть и смешной натюрморт-обманка – любимая игра XVIII века, предпочитающего и реальность (в данном случае взятие Измаила) превращать в игру. Все это, вместе собранное, – удивительно точный рассказ не о великом русском искусстве, которого тогда еще не было, но о котором тогда никто и не плакал, а об искусстве провинциальном и гордом, стремительно набирающем силу и восхитительно юном. Рассказ честный и оттого занимательный.

17 октября 2005

Постижение сельского хозяйства

Выставка «Крестьянский мир в русском искусстве», ГРМ

В Петербург приехала сокращенная как минимум в три раза версия выставки, показанной этим летом в Историческом музее в Москве и снискавшей там, по официальной версии музея, «огромный успех». Наивные люди эти москвичи! И те, кто восхвалял столичный вариант этой выставки, и те, кто его ругал, не знали главного: именно так (и почти только так) делаются прославленные зрительскими очередями и восторгами «блокбастеры» Русского музея. Рецепт прост до крайности: берется сюжет, собирается все, что с ним связано, по всем отделам немаленького, между прочим, музея, все тщательно перемешивается, просеивается через сито «художественного качества» и вывешивается. Сюжет при этом совсем не обязательно иконографический, что хоть как-то приближало бы подобную методику к собственно науке об искусстве, а какой угодно. В ход идет все: цветовые определения (красный цвет в русском искусстве), стилистические нюансы (импрессионизм или символизм в русском искусстве), жанры (портрет в русском искусстве), возрастные градации (детство в русском искусстве). Дошло наконец дело и до социальных различий – на выставку отобрали то, что «из крестьян», и то, что «про крестьян».

Здесь иконы, половики, костюмы, Венецианов, Малевич, Мясоедов, Пластов, Гончарова, Филонов, Юон, Малявин, Серебрякова и многое другое. Крестьяне здесь пляшут, поют, косят, сеют, пашут, прядут, тушат пожар, бегут от пожара, куда-то едут, кем-то переселяются, строят коммунизм и колхозы, плачут, смеются, а некоторые так просто ничего не делают – смотрят себе мрачно на зрителя. Про что эта выставка, не очень понятно. То ли про то, как в разные периоды истории русского искусства изображали крестьян, то ли про то, какой след крестьяне оставили в этом самом русском искусстве. Пространные объяснения не очень помогают. Вот крестьяне Алексея Венецианова, написанные хоть и близким к русской земле художником, но все-таки отравленным влиянием немецкого бидермейера настолько, что и воздух в его картинах какой-то альпийский. Вот крестьянские головы Казимира Малевича: без лиц, без эмоций – знаки, а не головы. Вот «критический реализм» передвижников – сами-то крестьяне от души веселились, завидев очередного больного на голову городского барина, день за днем живописующего их мучения. Вот одинаково темноглазые крестьяне Зинаиды Серебряковой. Вот сумрачный дед Павла Филонова – такие из деревень в города тысячами перебирались. Вот патологически радостные крестьяне ветеранов соцреализма… Что их объединяет с точки зрения социологии, я еще понять могу. Но при чем здесь история искусств – увольте.

Попытки соединить классовый подход с искусствоведением предпринимались в нашей стране не раз. Не чуждыми к этому изводу марксизма были и западные ученые. В середине ХX века была написана быстро ставшая очень модной книга «Социальная история искусства» Арнольда Хаузера. И там и там получилось не очень убедительно при том, что марксисты хотя бы пытались говорить о социуме и о его влиянии на искусство. Гораздо больше об этом говорят сейчас, когда возникла уже вполне зрелая наука – социология искусства. Но в Русском музее ничего об этом явно не знают, социумом никто не интересуется, про миф о русском крестьянстве, который как раз всеми этими произведениями и создавался, не задумываются, да и простейшую классовую чистку провести поленились – художников «из крестьян» тут раз-два и обчелся.

Что же получилось? Получилась подарочная конфетная коробка – без «Мишек на севере», но с малявинскими девками, которые вполне могли бы потянуть на новый дизайн какой-нибудь «Аленушки». Красиво? Да. Забавно? Может быть. Интересно? Нет. В музеях иногда все-таки хочется не только смотреть, но и думать. Особенно когда выставка претендует на концептуальность. Концептуальность же опять не получилась. Одна надежда – может быть, на какой-нибудь выставке по типу «интеллигенция в русском искусстве» получится лучше.

24 декабря 2005

В коллажный ряд

Выставка «Коллаж в России. ХX век», ГРМ

Я очень люблю Русский музей – там редко бывает скучно. Правда, все чаще там настолько не скучно, что приходят в голову странные, опасные мысли: а не блеф ли все то, что тебе показывают? Так бывает на знаменитых выставках-блокбастерах, на которых Русский музей ради красного словца готов переписать не только историю искусства, но и вообще все что угодно. Так одни и те же работы проходят порой по разряду то «романтизма в России», то «символизма». Так главенствующим во всем русском искусстве оказывается красный цвет, а самой важной темой портретного жанра – парный портрет. Конечно, всем понятно, что подобные темы и подобные выставки сделаны по принципу художественного преувеличения, но то, насколько серьезно это самое преувеличение воплощается в жизнь, – пугает. Пугает и новая выставка о коллаже.

Если бы в Русском музее работали обычные люди, то они сделали бы выставку об эволюции коллажа. Они рассказали бы красивую и стройную историю о том, как еще задолго до того, как в 1912 году Пабло Пикассо заменил раму плетеным кантом и наклеил на холст кусок клеенки, изображающий поверхность стула, чем породил коллаж, наш Михаил Врубель клеил и клеил всяческие бумажки на свои картины, чтобы добиться желанной объемности. Они рассказали бы, что первыми русскими коллажами принято считать панно Аристарха Лентулова «Москва» и «Василий Блаженный» (1913) с наклейками из бумаги и фольги, но уже вскоре, в 1915‐м, «детское» наклеивание кусков бумаги на холст художники превзошли и в ход пошли «настоящие» предметы, которые нарушили плоскостность картины и вынесли ее в мир объемных вещей. Следующей остановкой стали бы контррельефы Владимира Татлина, где объем громоздился на объеме, «пластическая живопись» Любови Поповой и Софьи Дымшиц-Толстой, рельефы Ивана Клюна, коллажи-натюрморты Александра Родченко, коллажи на ткани («тряпочные картины») и, наконец, фотомонтаж. Тут, скорее всего, они бы остановились – потому что с точки зрения техники коллаж заканчивается там, где произведение отходит от плоскостного начала, становится полностью объемным – переходит в разряд «объектов».

Но дело в том, что в Русском музее работают люди с идеями. Рассказав все, что я только что перечислила, и создав тем самым «классический» раздел своей выставки, они не смогли остановиться. Далее коллажем оказалось все, что не чистая живопись и не чистая графика. Объекты, инсталляции, компьютерная фотография, лайт-боксы и даже чистейшей воды скульптура одним желанием кураторов выставки превратились в нечто «коллажирующее». Почему? Да потому, что «коллажное мышление, спровоцированное ритмами мегаполисов ХX века, наиболее адекватно соответствует „разорванному“ сознанию современного человека».

Я точно знаю, что «коллаж» в изобразительном искусстве – это техника. Плюс-минус, даже большой плюс-минус, но у нее есть совершенно определенные границы и законы, по которым эти границы определяются. Эти законы совершенно не мешают сочинять предысторию и эволюцию коллажа так, как хочется авторам подобных сочинений. Более того, легко можно согласиться, что значительная часть практик современного искусства вышла из коллажа, освободившего запертый прежде плоскостью холста объем. Все это действительно принадлежит к числу проблем, которыми занимается история искусства. А вот «коллажное мышление» и «разорванное сознание» – извините, но из другой оперы. В общем, хотели рассказать о коллаже, а рассказали о том, что в Русском музее очень много вещей и надо же их когда-то показывать, придумав любой повод. Вот, например, «коллаж».

25 сентября 2006

Человек-пейзаж

Выставка «Алексей Кондратьевич Саврасов (1830–1897)», ГРМ

На этой выставке нет людей. То есть посетители, конечно, есть, и в приличном количестве, а вот людей на полотнах и листах бумаги, развешанных по стенам, почти нет. А те, которые есть, все кисти Василия Перова: и портрет Саврасова, и всякие другие люди: Перов помогал Саврасову с фигурками людей в его пейзажах, а Саврасов Перову – с пейзажами (например, пейзаж в перовских «Охотниках на привале» написан именно Саврасовым). На фоне этакого безлюдья чрезвычайно важным оказывается лицо Саврасова – бородатое, сосредоточенное, суровое, даже мрачноватое. Купеческий сын, истовый художник, прямодушный реалист и настоящий передвижник. В то, что за этим стоит еще и первый из главных лириков русского пейзажа, поверить не так уж легко.

А вся выставка именно об этом – о лирике и о том, как далеко с ней можно было зайти среди противников этого дела товарищей-передвижников. Точка, по которой проходит граница между Шишкиным, например, и Саврасовым (выставлявшимися на одних и тех же выставках и поселившимися в истории русского искусства совсем рядом), – возможность описания их работ. Идеологи передвижников точно знали, что картину нужно «рассказывать», иначе она не имеет права на существование, пустая она. «Рассказать» пейзаж Шишкина проще простого – тут на помощь и медведи пририсованы, и леса полны драматизма, и названия длиннющие и многозначные, полные намеков или стихотворно-песенных цитат («Среди долины ровныя…», «На севере диком…», «Чем на мост нам идти, поищем лучше броду»).

«Рассказывать» пейзажи Саврасова – пустое дело. И это знает каждый, кто пытался в школе сочинить что-нибудь внятное про злосчастных «Грачей». То есть один раз это вполне может получиться – сиди пиши нечто поэтическое и слезное: весна, все набухло, все приготовилось, вот-вот оживет-зазеленеет, воздух мечтательно-влажный, земля вся в ожидании, черные точки грачей, как вестники из дальних стран о грядущем лете… Но попробуйте написать еще о парочке картин Саврасова – плохо получится, пойдут повторы, да и вообще есть риск заработать себе стойкое чувство собственного косноязычия. Но не беспокойтесь, это природа самого саврасовского искусства. Оно просто не о том.

Первым в русском искусстве «не о том» заговорил Федор Васильев. Это он все лужи писал, да разливы рек, дожди и морось несусветную. Все это видели, но прощали по молодости и какой-то невероятной животной талантливости. Со временем, скорее всего, даже постоянного заступничества Крамского не хватило бы, его попробовали бы обуздать (правила приема картин на передвижные выставки это позволяли и были очень строги), но он рано умер и этим свой гений обезопасил. Вторым лириком русского пейзажа стал Саврасов. Его «неправильность» была не столь яркой, и долгие годы он выдавал пейзажи, в которых «рассказа» и социального надрыва было немного, но были они очевидные всем и каждому, боль за землю русскую и душевная истома вполне сей грех искупали.

Его любили вообще гораздо более сентиментальные в искусстве москвичи, знали, но не слишком отмечали все больше склонные к идеологическим битвам петербуржцы, покупал Третьяков, чтили и в провинции. Сам Саврасов своей инаковости особо не сознавал, и, может быть, мы бы тоже не заметили, если бы не самый его одаренный ученик, Исаак Левитан, который довел дело учителя до предельной точки, и оказалось, что это не совсем тот художник, за которого мы его принимаем. Главенствующая роль формы, а не идеи, настроения, а не сюжета, цвета, а не линии, то есть все то, что принесли в искусство французы, а русские до поры до времени страстно отвергали, в Левитане нашло-таки свое «национальное» выражение. Во многом благодаря тихому искусству предпочитающего всем роскошным видам, живописным дачам, драматическим лесам и горам раскисшую до безобразия дорогу, серое небо и талый снег Саврасова.

26 марта 2010

Из валета в тузы

Откроется выставка Петра Кончаловского, ГРМ

«А. Солнце (имеет пятна)

В. Юпитер (вакантное место)

С. Планета „Кончаловский“ (Сатурн)

Планета очень видная… Планета Кончаловский благодаря своей величине, массе, объему и плотности обладает силой притяжения несравненно большей, чем у других планет…» – эти три пункта – начало шуточной «Карты планетной системы „Бубнового валета“», сочиненной художником и острословом Александром Куприным то ли в 1910‐м, то ли в 1913 году. Вроде бы это только начало победного шествия Кончаловского и компании по Москве и до самых до парижских окраин (1910‐й – год первой выставки «Бубнового валета»), но характеристика эта уже очень точна.

34-летний художник не претендует ни на место Солнца, ни на вакантное (в первый год «Бубнового валета» вообще-то явно принадлежащее Михаилу Ларионову) место Юпитера. Он согласен быть третьим – но он чрезвычайно влиятелен. Настолько, что самостоятельные «планеты» становятся его «кольцами», настолько, что его ставят председательствовать в судьбоносных для бубнововалетцев диспутах, настолько, что он почти всегда остается над схваткой, и ему это сходит с рук. Здесь не без намека – зять самого уважаемого московскими художественными забияками «старика», Василия Сурикова, московский «француз», привезший из Европы обрусевший сезаннизм самого чистого толка, рослый, надменный, барственный, работающий с производительностью небольшого печатного станка, Петр Кончаловский уже тогда был в глазах своих друзей звездой первой величины. Пятьдесят лет того, что в советское время любили называть творческой деятельностью, эту звездность не погасили: он никогда, ни при каких властях и «измах» не сходил с небосклона отечественной живописи, а в наше время отметился еще и на звездной карте самых дорогих русских художников.

Выставка в Русском музее (а с начала сентября – в Третьяковской галерее) тому подтверждение. Она не юбилейная, не претендующая на полноту большой музейной ретроспективы, но готовая рассказать о вроде бы исследованном вдоль и поперек герое десятков крупных монографических экспозиций нечто новое. Новое обещано по двум направлениям. Во-первых, на выставке будут представлены редкие и малоизвестные произведения из частных коллекций (подлинность гарантируется одним из организаторов выставки – недавно созданным наследниками художника Фондом Петра Кончаловского). Во-вторых, выставка ориентирована на ранний период, годы «Бубнового валета», а значит, на годы особого гогенизма, сезаннизма и вангогства Кончаловского и вместе с ним значительной части русских живописцев.

По большому счету Петр Кончаловский не был лидером. Он был человеком с особым нюхом на важных для его жизни людей и с бешеной страстью к живописи и живописности. Благодаря кругу общения своего отца, издателя и переводчика, он был знаком с главными игроками на московской художественной сцене конца века, от Репина до Врубеля. Коровин посоветовал ему учиться в Париже. Серов просил для него отсрочки от армии. Суриков стал его тестем, спутником в поездках и главным советчиком. Влияние последнего трудно переоценить – Суриков был первым живописцем русского искусства и именно в этом качестве почитался, как никто другой.

Большим живописцем хотел стать и Кончаловский. Ничто так не волновало приехавшего в Париж русского провинциала, как фантастические живописные эскапады французов. Вопреки общепринятому мнению, его покоряет далеко не только Сезанн – Гоген, Ван Гог, чуть позже Матисс принимаются им как целые живописные миры. Окончательная победа Сезанна на русской художественной сцене в лице Кончаловского и его собратьев по «Бубновому валету» состоится чуть позже, в 1915‐м, когда придет время размежевываться с куда более радикально настроенными Ларионовым, Гончаровой, не говоря уже о Малевиче, Татлине и Бурлюках.

Русский сезаннизм для отечественного искусства окажется своеобразной охранной грамотой на пути наступления левых. Безусловно, это был взлет русской живописи, которому весь русский ХX век многим обязан. Однако это был совершенно особый путь: яростно воспринятые французские модели в Москве стали сначала пощечиной общественному вкусу, а потом, наоборот, признаком чуть ли не консерватизма. Петр Кончаловский не изменит сезаннизму никогда. 1910‐е останутся для него непревзойденными, но и в заморозивших все и вся 1930‐х, и в военных 1940‐х он будет писать с оглядкой на уроки экс-ан-прованского гения. Советский извод сезаннизма пришелся ко двору – с этой точки зрения биография Кончаловского идеальна: Сталинская премия, народный художник РСФСР, академик, квартиры, дачи, командировки. Советский барин, патриарх одного из самых номенклатурных кланов в советской культуре. И автор сотен полотен, художник, способный превратить все его окружающее в гениальный натюрморт.

29 марта 2010

Сезаннизм как форма жизни

Открылась выставка Петра Кончаловского, ГРМ

Похоже, персональные ретроспективы художнику Петру Кончаловскому не показаны. Признаюсь, когда я приглашала читателей «КоммерсантЪ-Weekend» на выставку в Русском музее, я об этом не подозревала (см. предыдущую статью – анонс выставки). Магия «Бубнового валета», которому мы обязаны тем, что в советском искусстве живопись как таковая выжила, не дала мне сил представить, что будет, когда блистательный, бывший первым среди равных, Кончаловский останется без Машкова, Лентулова, Фалька и остальной компании. Совсем один. Да еще во всей своей красе. То есть не только до сих пор звенящие свежестью «бубнововалетские» 1910‐е. Не только послереволюционное десятилетие, отмеченное странным для вроде бы авангардиста пассеизмом. Но и гнилостные 1930‐е, в которые трагический портрет Мейерхольда (1938) соседствует со страшным в вакуумной барственности обоих – и портретиста, и портретируемого – портретом Алексея Толстого в гостях у Кончаловского, политически корректно датируемым нынче «между 1940 и 1941». И, далее, – триумфальные послевоенные годы, отмеченные и званием народного художника РСФСР (1946), и званием академика (1947), когда не пишущий портретов вождей и партийных съездов мастер букетов и снеди своими изобильными красотами придает «праздничную нарядность» официозным выставкам.

И дело тут не в политике, и не в желании с высоты сегодняшнего исторического опыта обвинить художника в служении любой власти, дело в живописи. Которая настолько чиста и страстна, что рассказывает о своем авторе куда больше, чем хотелось бы его родственникам и поклонникам. Живопись Кончаловского бросает из стороны в сторону, словно маятник. Он примеряет на себя одежды мастеров прошлого – от Сезанна до Рембрандта, от Тициана до Снейдерса, от Гогена до Сурикова – как будто искусство есть маскарад. Ему все к лицу, все сшито по мерке, все одушевлено личностью художника, но собранное вместе пугает отсутствием постоянного авторского «я». Есть мир художника (чем дальше, тем больше ограниченный семьей, усадьбой, друзьями), но нет художественного мира. Что для живописца такого масштаба несколько странно.

Не знаю, думали ли что-то такое организаторы выставки, но тему для нее они выбрали идеально: «Эволюция русского авангарда». То есть речь должна была пойти о том, как преломлялись в умах русских западников начала ХX века европейские живописные идеи конца XIX века. Понятно, что тут главной фигурой становится Сезанн, и «эволюция» градуируется по силе отступления от сезаннизма. Собственно, об этом и каталог выставки с блестящей, как всегда, программной статьей Глеба Поспелова. Она о том, как московский парижанин Кончаловский изучил, применил и отбросил ради Сезанна живописные формулы Ван Гога и Гогена. Как пережил прививку кубизма. Как упорно кроил свою реальность под неподвижную натюрмортную форму экс-ан-прованского гения. Как сделал ее охранной грамотой сначала станковой картины как таковой, а потом и чистой живописи, которая как бы вне исторического контекста.

Вот только на выставке этого ничего нет. Акцент на раннем периоде чисто количественный, но он же по мере продвижения по залам начисто забивается многометровыми «суриковскими» новгородцами, да фирменной сочной сиренью. Знаменитые полотна не хотят сами по себе рассказывать эту историю, они радуют глаз узнаваемостью и огорчают странной невнятицей общего сюжета. Цитаты из самого художника на стенах положение не спасают. Могло бы помочь четкое членение по западным ориентирам – но его нет. Слово «эволюция» в названии выставки приводит к печальному выводу: русский авангард эволюционировал в сирень и ветчину на столе у графа Толстого. Что не очень справедливо – и к куда более разнообразному, чем сезаннистское направление, авангарду, и к могучему таланту Петра Кончаловского.

17 августа 2010

Небо в крупную рамку

Выставка «Небо в искусстве», ГРМ

Сто десять произведений про небо подразделяются на иконы с «небом» в сюжете («Преображение» или «Огненное восхождение Ильи на небо»), фигуративные облака (Кандинский), золотой, «иконный» фон (Малевич), отраженное в пруду небо (Борисов-Мусатов), лунную ночь (Куинджи), убиенного небом («Икар»), сошедшую с небес («Ника»), ушибленного небом (живопись космонавта Леонова), равных небу (зависшая в небе голова Маркса или Ленин на фоне грозовых всполохов), дикую красоту (Рерих), упорядоченную красоту (Булатов), настоящую красоту (профессиональные астрономические фотографии туманностей) и прочее, прочее, прочее. Некоторые вещи должны вызывать особое почтение близостью то ли к власти, то ли к мечте: крупноформатные свидетельства аэрофотосъемки Сергея Ястржембского или гранитная выкладка со стразиками («Небо в алмазах» Дмитрия Каминкера). Перевернутая хронология – выставка начинается с работ 2010 года – только усиливает ощущение какой-то нездешней логики.

Представить себе профессионального искусствоведа, работающего в большом и, самое главное, не детском музее, придумывающим выставку с названием «Небо в искусстве» сложно. Но они есть – и именно в Русском музее, похоже, их в избытке. Иначе как объяснить завидное своей регулярностью появление экспозиционных опусов вроде «Двоих в искусстве» (любые пары – от Богоматери с младенцем до «Рабочего и колхозницы»), «Больших картин» (про очень большие картины), «Времен года» (дидактическое сочинение про пейзаж в русском искусстве), «Власти воды» (про водное и водянистое), «Дороги в русском искусстве» (комментарии не требуются) и тому подобных. Вещи зачастую на этих выставках одни и те же, каталожные карточки плавно переползают из одного в другой каталог почти без изменений.

Представить себе зрителя, с удовольствием посещающего эти художественные аттракционы, гораздо проще – музей усиленно трудится на «опрощение»: этот тип выставок не требует интеллектуального труда, но тешит тщеславие посетителя. Нашел красное пятно на картине – молодец; догадался, что Борис и Глеб (как, впрочем, и Георгий со змеем) это тоже те самые «двое в искусстве», – отлично; загрустил перед осенним пейзажем, обрадовался снегу, санкам и горкам на зимнем, возгордился изобильностью русского лета – кураторский труд не пропал даром.

Если прибавить к этому радость узнавания хрестоматийных полотен или имен на этикетке, то образ музея как учебника для младшей и средней школы представляется почти законченным. Зрители музею благодарны – книга отзывов полна слов, написанных аккуратным детским почерком. Недовольны только проклятые критики да странные, но, к радости всех, редкие интеллектуалы – им почему-то подавай оригинальные концепции и большую науку (которые справедливости ради в Русском музее тоже имеются). Проблема эта легко решаема – можно критиков этих вовсе не пускать, а можно указать на афише рекомендуемый возраст потенциального зрителя. «Для детей до 16 лет» – педагогическая ценность очевидна.

12 мая 2011

Гони искусство в дверь

Выставка «Врата и двери», ГРМ

Гостей, пришедших на выставку «Врата и двери» в Мраморный дворец, встречает знаменитая «Ротонда» Александра Бродского. С ней, конечно, изящнейший ринальдиевский курдонер с совсем неизящным бегемотообразным памятником Александру III Паоло Трубецкого смотрится странновато. Но странность эта приятная. Более того, чувство удивления так быстро переходит в восторг, что, видит Бог, одних этих составленных в наипрекраснейший овал «Ротонды» дверей хватило бы на то, чтобы зритель ушел просветленным.

Но, увы, лаконизм – это не то, чем сильны кураторы Русского музея. Тот глобализм, на который вот уже лет пятнадцать как указывают доброжелательные и не очень критики его выставок, никуда не делся и в этот раз. Хотя предпосылки к этому были: делавший «Врата и двери» Отдел новейших течений не собирался вынимать из запасников музея все работы, в которых в том или ином виде изображены ворота, воротца, врата, двери, дверцы, дверные коробки, арки, проемы, притолоки, косяки, замки, ключи, замочные скважины. Кураторы продекларировали сосредоточенность на «спиритуально-религиозной, сюжетно-тематической и миметически-предметной» линиях.

Сказано – сделано: царские врата на иконах и в чертежах Растрелли, псевдоархаические маски смерти, двери открытые, закрытые, прикрытые и приоткрытые, двери метро и туалетов, парадные и черные, калитки и гаражные ворота, лабиринты и коридоры, лестничные площадки и подземные переходы. Во «врата и двери» записаны и разнообразные вагины, и группа Doors, и желудочно-кишечный тракт. Память о родителях как тех, кто открыл двери в мир, дверь как материал для художественного произведения, триумфальные арки как врата памяти, космические станции как дверь в незнаемое… И еще много-много всего. Любые ассоциации и игры словами возможны. Все двери художникам, способным предложить что-то о дверях, открыты.

Но даже если вам показалось, что в вышеперечисленном есть какой-то перебор, так это не самый большой грех. Почему бы и не подойти к теме так широко, как это видится кураторам. Да и имена привлечены солидные: привезен эрмитажный «Туалет» Ильи Кабакова, есть способный сделать любую выставку триптих Владимира Янкилевского «Памяти отца», есть «Дверь» Михаила Рогинского, «Шкаф Ильи» Игоря Макаревича, «Мальчик и червяк» Виктора Пивоварова, как всегда отличная живопись Владимира Шинкарева. Есть куча всякого питерского искусства – престарелого и совсем нового.

И все было бы отлично, если бы не истошная многословность. Куча по отдельности точных находок и жестких формулировок на заданную тему. Есть действительно ударные работы вроде «Ротонды», переклички концептуалистских шкафов и дверей или «Архива» Людмилы Беловой – пяти маленьких ящичков с глазком, при взгляде в который ты видишь ту или иную лестничную площадку и слышишь в наушниках свойственные именно этому месту (а точнее, твоей личной памяти о десятках подобных мест и ситуаций) звуки жизни лестницы. Однако все проговорено скороговоркой, прикрыто десятками почти случайных работ, которые сочинены по принципу «попасть в заданную тему». Венцом подобной практики является экспонирование нескольких фотографий венских дверей, снятых лично куратором выставки Антоном Успенским.

Зато при обращении к классике кураторы проявили идеальный вкус: работ мало, и они ударны именно в нужном контексте. Так, звездами выставки стали к месту повешенные «У дверей мечети» Верещагина (1873), «У дверей школы» Богданова-Бельского (1897) и, вот уж никогда бы не подумала, «Письмо с фронта» Лактионова (1962). Как говорил дедушка Ленин: «Лучше меньше, да лучше».

30 ноября 2011

Порок географии

Выставка «От Москвы до самых до окраин…», ГРМ

Все выставки Русского музея серии «нечто в русском искусстве» сшиты по одним лекалам: под тему («дорога», «двое», «красный цвет», «небо», «врата и двери» и еще до десятка всякого разного) почти со всех отделов музея собирается все, что хоть как-то с ней соприкасается. Как правило, получается полная окрошка, от количества ингредиентов совершенно несъедобная. Однако на этот раз все сделали явно по уму. Во-первых, выставка маленькая. Во-вторых, вещей на ней немного, а те, что есть, процентов на восемьдесят не производят впечатление случайных. В-третьих, структура выставки строга и образует вполне внятный сюжет.

Экспозиция начинается с закономерного противопоставления: по правой стене зала «Москва и русские города», по левой – «Санкт-Петербург и окрестности». С этим не поспоришь – Питер явно не русский город. Отечественное искусство начала XIX века это с удовольствием подтверждает: в Москве такие «подлинные» стены и башни Кремля, в Питере – «фасадная архитектура» набережных и площадей. В Москве – народные гулянья, в Питере – парады. В древней столице – люди, в новой – военные. Разница между мирискусниками и бубнововалетами тут говорит сама за себя, а вот разговор о русских городах иногда ставит зрителя в тупик: понятно, что акварельные панорамы Нижнего Новгорода – это очень про богатую российскую провинцию, а дворы-колодцы Добужинского и последователей – классический Петербург. Но вот многочисленные кособокие домишки с мезонинами и без – это ведь может быть и не Москва, а уж совсем Урюпинск какой-нибудь.

Игра в географию продолжена на выставке разделом про «Север и Сибирь», который почти весь состоит из безлюдных пейзажей. Зато человеческие лица мы находим в избытке в следующем зале – «Люди и быт». Тут все, что положено по хрестоматии русского искусства, – от Павла Федотова с его социальной критикой до Александра Орловского с его бравыми черкесами, башкирами и казаками, от смеющегося беззубого старика Николая Аргунова (1788) до явно принявшей на себя все тяготы русского народа «Старой крестьянки» будущего корифея будущего соцреализма Сергея Герасимова (1924).

Не столько тяготы, сколько тоску другого народа – еврейского – кураторы решили выделить в отдельный рассказ. «Местечко» – это, конечно, Шагал, это Витебск Добужинского, это амбивалентный «Оскорбленный еврейский мальчик» Крамского, несколько пейзажей и еврейских свадеб и в качестве ценнейшего бонуса мини-экспозиция, собранная как комната еврейского дома из вещей из дома Шагала в Витебске, переданных в музей в 1996 году племянницей художника.

На этом «окраина» как понятие политической или физической географии заканчивается и в ход идет иное словоупотребление: речь идет о тех, кто «У жизни на краю». Под этим названием собраны нищие, инвалиды, беспризорники, арестанты, каторжники, беженцы, люди-тени в блокадном Ленинграде, Достоевский в кандалах.

Последний аккорд – «Россия вчера, сегодня, завтра» – вроде бы должен был как-то снять уж очень убедительно взятую ноту про «униженных и оскорбленных» всея Руси, но ничего подобного не выходит. Несколько умиротворяющих сцен про счастливых советских молодоженов, не менее счастливые деревни и бьющие на убой пыльной тухлостью провинциальных домов культуры панно «Москва трудовая» (Эдуард Браговский, 1974) и «Москва праздничная» (Павел Никонов, 1974), венчающие экспозицию, делу не помогают. Похоже, тональность выставки так резко меняет то, на что всегда Русский музей делал особую ставку: звуковое и видеосопровождение.

Оголтело-радостная песня «Широка страна моя родная» закольцована с видеонарезкой из небесных красот небоскребов Москвы, набережных Питера, полноводной Волги, балета, хоккея, бескрайних полей и гор, церквей, бараков, бомжей, спящих под обнесенной колючей проволокой стеной вокруг сияющего нового офиса ЛУКОЙЛа, дрожащей руки, наливающей рюмку водки, озверевших рож зрителей, наблюдающих как бы масленичный кулачный бой, одинокого дворника явно нетитульной нации. Вся эта красота висит в центральной, почти алтарной части последнего зала и не дает от себя оторваться. Просто потому, что вся выставка в таком контексте оказывается вот ровно про это же самое: про ту Россию, которая и вчера, и сегодня, и завтра была, есть и будет страной столь же бескрайней, сколько дикой. Про то, что жирная Москва никакая не Россия, а Россия вся есть бесконечная окраина. Про то, что можно, конечно, и сегодня петь «Широка страна моя родная», но не иначе как проводя параллель с теми временами, когда под эту же песню везли по этапу миллионы спевших чуть не в ноту людей. Параллель не радостная – да и вряд ли думали о ней кураторы очень уж сервильного музея. Просто у них так получилось – история и ее законы подумали за них.

14 октября 2011

Живопись с примечаниями

Выставка «Что есть истина? Николай Ге. К 180-летию со дня рождения», ГТГ

Имя Николая Ге (1831–1894) золотом вписано в историю русского искусства, и его оттуда не вычеркнешь. Да никто и не предлагает – это действительно очень важный художник. Вот только делать сегодня выставку этого важного для отечественной культурной мифологии художника непросто. Это вам не знатный реалист Илья Ефимович Репин, живописец от Бога, у которого хоть бурлаки, хоть депутаты Государственной думы – все есть чистая живопись. Это не первый французский символист Пюви де Шаванн, тоже властитель дум нескольких поколений, у которого все с точки зрения композиции вкривь и вкось, но ритм и сонная нежность красок способны вытянуть любую выставку. Это вообще почти и не живопись порой – скорее литература, манифест, стихи в цвете. С передвижниками сегодня вообще все не так очевидно, как хотелось бы – старые советские сказки об истовых борцах с социальным злом устарели, а новые исследования еще только в работе. А из всех передвижников Ге – самый трудный для объяснения.

В нем – потомке французского эмигранта, сыне помещика, выпускнике петербургской Академии художеств, медалисте и пансионере, проведшем более десяти лет в Италии, классическом вроде бы историческом живописце, толстовце, активнейшем участнике и организаторе Товарищества передвижных художественных выставок, кумире и самоизгнаннике – столько всего намешано, что, кажется, в нем одном весь русский XIX век собрался. Страстный поклонник романтического Карла Брюллова и строгого Александра Иванова, с рвением изучавший французскую историческую живопись, любитель суховатого и назидательного Поля Делароша положил все эти свои увлечения на алтарь «идейного» искусства. Если все передвижническое искусство, в котором даже «пейзаж должен быть портрет», можно назвать нарративным, то Николай Ге в этом ряду король и бог. В этом, собственно, причина того, что так трудно сегодня смотреть его картины в большом количестве – они написаны не столько для смотрения, сколько для объяснения.

Говорить об искусстве – вот что получалось у Ге лучше всего. Здесь не было взлетов и падений: почти любой, кто оказывался в поле его знаменитых бесед, подпадал под обаяние этого оратора, истово верившего в высочайшее предназначение искусства. С такой же страстью он объяснял свои картины. И то, что на словах заражало и восхищало, зачастую при встрече с самим произведением разочаровывало и угнетало. Если ранняя и в одночасье покорившая Санкт-Петербург его «Тайная вечеря» (1861–1863) находится еще в области изобразительного, то давшая название сегодняшней юбилейной выставке в Третьяковке «Что есть истина? (Христос перед Пилатом)» (1890) – одно из самых «литературных» творений русской живописи.

То, что у других передвижников почиталось за высочайшую доблесть – по меткому определению Репина, нужно было «быть иллюстратором либеральных идей», – у Ге стало его трагедией. Он так высоко и так легко взлетел со своей «Тайной вечерей», что даже сдержанный и прагматичный Крамской ужаснулся: «Ох, не снесет он благополучно своей славы!» Вот и не снес – его обуревали идеи картин, так и не ставшие внятными с художественной точки зрения полотнами. Ненадолго помог отход от евангельских сюжетов (прежде всего – «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе», 1871), но в большинстве своем его картины приняты не были. В 1875‐м Ге уезжает из столицы на хутор на Украине, где сидит отшельником и почти не пишет, а когда после знакомства с Толстым в 1882‐м начнет писать снова, это будут еще в большей степени, чем раньше, картины-идеи, картины-тексты, картины-иллюстрации своих и чужих мыслей.

Советское искусствознание очень ценило это свойство искусства Ге: стоило придумать, что его евангельские сцены на самом деле не были религиозной живописью, как говорить о Ге и, главное, объяснять на его примере прогрессивную суть передвижничества, стало очень удобно. Ну, про нерелигиозность это они, конечно, загнули: судя по той истовой (как, впрочем, и все чувства у Ге) враждебности, с которой он относился к опытам на этом поле Виктора Васнецова и Михаила Нестерова, себя он считал как раз самым что ни на есть настоящим религиозным художником. В том смысле, в каком христианство можно считать большим гуманистическим учением. И тут трактовки возможны любые. Вот, например, рабочий Фунтиков, приведенный Надеждой Константиновной Крупской смотреть на «Распятие» Ге, увидел капиталиста и рабочего, чем довел художника до слез радости и умиления.

15 августа 2011

Смесь хорошего с так себе

Выставка к 150-летию со дня рождения Константина Коровина, ГРМ

Один из, казалось бы, бесспорных авторитетов русской живописной школы впервые показан с неожиданной стороны – художником весьма неровным и непостоянным. «Костя, как хамелеон, был изменчив: то он был прилежен, то ленив, то очарователен, то несносен, наивный и ко всему завистливый, доверчивый и подозрительный. То простодушный, то коварный, Костя легко проникал, так сказать, в душу, и так часто о нем хотелось забыть… В нем была такая смесь хорошего с „так себе“» – Михаил Нестеров, давший такую характеристику своему приятелю по Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества, сам не избежал в ней очевидной зависти младшего на год степенного юнца к красивому и популярному товарищу, но есть в этих словах и то, что применимо к творчеству Коровина как таковому. Вторит Нестерову и Александр Бенуа: «Коровин – баловень Аполлона, большой и тонкий талант, но человек мало уравновешенный, хватающийся за многое и ничего не доводящий до конца». И даже хвала Виктора Васнецова: «Самая характерная черта его как человека – это способность возбуждать и создавать вокруг себя творческий энтузиазм: работая с ним, немудрено взвиться и повыше облака ходячего» – звучит как еще одно свидетельство: сила Коровина была в его невероятной человеческой харизме.

Когда смотришь на работы Коровина на сборной выставке или в альбоме, этот художник представляется вполне уравновешенным российской серой мутноватостью импрессионистом североевропейского толка. Единственным у нас импрессионистом чистой воды. Но показ Коровина как героя монографической экспозиции приводит к значительной коррекции этого устоявшегося мнения.

Он метался и менялся, играл и совсем не всегда выигрывал. Он совсем не так ровно хорош, как нам привычно думать, и далеко не так импрессионистичен, как нас учили. Его парижские ночи сродни не светлому Моне или Писсарро, а любящему броские спецэффекты Куинджи. У него есть такие вкусовые провалы (вроде «Онегина в постели»), что даже смотреть стыдно. И есть такие вершины (вроде десятка самых знаменитых его портретов), что его место на пьедестале рядом с Серовым или Нестеровым кажется совершенно естественным. И нет тут закона, дело не в величии замысла или уважении к жанру и виду искусства. Коровин может быть прекрасен в поденщине театральных декораций или журнальной обложке и может провалиться в халтуру в портрете.

Странный художник. Современники это отлично понимали. Лучше всех это сформулировал тот же Бенуа: «Коровин – удивительный, прирожденный стилист. То, что мерещилось Куинджи, удалось Коровину. Не хуже японцев и вовсе не подражая японцам, с удивительным остроумием, с удивительным пониманием сокращает он средства выражения до минимума и тем самым достигает такой силы, такой определенности, каких не найти, пожалуй, и на Западе».

Все это могло бы поколебать наши на малом знании основанные представления о Коровине. Однако Коровин – это большой отечественный миф. Влияние Коровина как «главного русского импрессиониста» на бедную цветом и светом советскую живопись середины прошлого века бесспорно. То, что говорил Васнецов о степени заразительности таланта этого человека, перешло и на его полотна. С них в 1950–1960‐е считывали то, чего там, может, и не было вовсе (чистоту красок, первичность глаза перед идеей и свободу дыхания прежде всего). «Демон из Докучаева переулка», как Коровина окрестили однокашники, сумел заразить собой потомков. А это мало кому даже из самых великих удается.

28 апреля 2011

Слишком большой художник

Выставка Бориса Григорьева, ГРМ

Пусть меня забросают камнями, но я уверена: эта выставка – большое интеллигентское разочарование. Борис Григорьев (1886–1939) – художник для советской интеллигенции культовый. Как эмигрант и экспрессионист, довольно долго бывший под полузапретом, оставшийся в отечественных музеях своими лучшими работами, очень яркий, очень многословный, нарочито метафорический, предпочитающий бить по чувствам зрителей не в бровь, а в глаз и обволакивать их живописными рассуждениями высшего порядка, он, может быть, более других отвечал чаяниям предпочитавшего многословие всем прелестям минимализма населения самой читающей страны в мире. В этом смысле его портрет корчащегося в полутанце Мейерхольда – икона раннего отечественного модернизма, не меньшая, чем пресловутый «Черный квадрат». Если учесть еще, что Григорьев был чертовски талантлив, о чем не преминули написать или сказать чуть ли не все видные критики его времени, от Бенуа до Тугендхольда, вкупе с некритиками Горьким, Клюевым, Коненковым, Судейкиным, Бурлюком, Каменским, Добужинским и десятками других имен первого ряда, то фигура нашего героя кажется величественной донельзя.

Именно такой ее и хотел показать Русский музей. Тем более что это первая столь представительная монографическая выставка Григорьева в России (около ста пятидесяти вещей из отечественных и зарубежных собраний). Строгий хронологический принцип, знаменитые вещи перемежаются с никогда не выставлявшимися, живопись – с рисунком, благо рисовальщиком Григорьев был чуть ли не лучшим, чем живописцем, подробные этикетки, музейная благодать. Сперва – блистательный выученик академической школы, затем, после нескольких месяцев во Франции – «парадоксальный русак, возросший на парижских бульварах», нежный муж и ироничный «порнограф», певец декадентских подвальчиков и гротесковый бытописатель, присяжный портретист первых лиц русского искусства и страстный обличитель несовершенства мира, поэт родных просторов и чистых лиц и холодный наблюдатель за вырождением не столько быта, сколько лиц русской деревни, театральный художник и автор собственных книг.

И вот тут-то, в этаком-то изобилии, с мифом о Борисе Григорьеве что-то происходит: там, где в одном-двух известных портретах гротесковые приемы кажутся свежими и уместными, в массе они же превращаются в штампы. Там, где григорьевская «Расея» смотрела на мир своими васильковыми глазами внутри больших сборных выставок, при полноте серии происходит явный перебор по страсти. Та часть его наследия, о которой нам было известно меньше всего, наследие двадцати его эмигрантских лет, демонстрирует такого разного художника, что порой и поверить в григорьевское авторство почти невозможно. Отовсюду торчат длинные уши того, что принято называть салонным искусством: мастеровитость, всеядность, виртуозность, многословность, очевидная игра на потребу публики. Всего как-то чересчур: слишком нарочит фон из чуть ли не филоновских голов на портрете Горького, слишком многозначно уныл темноликий старец Рерих, слишком роскошнотел лежащий в халате Шаляпин, слишком страшен и краснолиц немецкий мясник, слишком волоок выглядывающий из-под юбки проститутки очередной богемный еврей, слишком вангогообразен «Мой садовник».

Николай Пунин назвал Григорьева «парадокс на плоскости». Он имел в виду феноменальное мастерство обращения с листом и холстом. Но он не был бы Пуниным, если бы не зафиксировал в своем определении саму суть искусства этого художника: оно действительно парадоксально. Это бешеный дар художника, душа которого, по Пунину, «вероятно, украдена еще в колыбели». Это талант, работающий на то, чтобы нравиться всем. А всем нравиться, как известно, может только доллар.

Григорьев всегда продавался неплохо: бывали разные времена, но жить на это было можно. И вот кем-кем, а человеком не от мира сего он точно не был. «Теперь век торговли, а у нас такой прекрасный товар», – писал он занимавшейся его делами жене. Во все времена подобная вера художника в себя была похвальна. Но вот незадача – в большом количестве работы Григорьева действительно больше похожи на «товар». А добравшиеся уже почти до миллиона долларов последние цены на его полотна превращают многообразное и еще толком не описанное наследие художника в курицу, несущую золотые яйца. Григорьев – это очень дорого. А Григорьев, выставлявшийся в Русском музее вместе с эталонными его произведениями, – это еще дороже. Нынешняя выставка дала карт-бланш нескольким десяткам работ из самых разных частных собраний. Вот только походя доказала, что, перефразируем mot Горького, «не каждый Григорьев – Аполлон».

12 апреля 2012

Страсть имущий

Выставка к 150-летию Михаила Нестерова, ГРМ

Это одна из самых неожиданных, даже шокирующих выставок, которую я когда-либо видела. А то, что это случилось с одним из самых хрестоматийных, казалось бы, русских художников, делает это чувство еще сильнее. И дело не в том, что, как бывало уже не раз с большими ретроспективами больших имен отечественной живописи, крупный художник в изобильном показе мельчал на глазах и на первый план вылезала вполне бытовая, конформистская гнильца. И не в том, что, наоборот, иногда именно последовательное изложение способно вытянуть важного, но не самого убедительного художника на иную высоту – хотя бы потому, что за его пресловутым каким-нибудь реализмом стоит прежде всего абсолютно гениальный рисунок. Всякое бывает. Но то, что случилось на юбилейной выставке с Нестеровым, это не «открытие» новых сторон, а настоящий удар наотмашь.

И ведь ничего не предвосхищало. Спокойное, не самое любимое, но важное в исторической ретроспективе имя. Картинки из школьных учебников. Долгая жизнь без особых эскапад. Многословные, информативные, но без литературного блеска, давно опубликованные мемуары и письма. Да и первый зал выставки совершенно предсказуем: ранние вещи, пейзажи, портреты, жанровые сцены, историческая живопись – все мастеровитое, но еще темное, густое, изобильное. Вдруг, как выход на воздух, «Пустынник» с его хилой елочкой и – основным акцентом – действительно чрезвычайно сильная и особо отмеченная современниками вещь – «Видение отроку Варфоломею». В общем, типичные нестеровские березки, осинки, весна/осень, атмосфера разреженная, настроение среднерусское, то есть унылое. Тишь да гладь, божья благодать.

Божья благодать резко густеет в следующих залах – росписи Владимирского собора в Киеве, росписи церкви Александра Невского в Абастумани, убранство церкви Покрова Богородицы Марфо-Мариинской обители. Все через эскизы и огромные фотографии начала ХX века, очень удачно превращающие пространство музейного зала в подобие храма. Да еще церковная музыка, ангельское пение и колокола из динамиков. Если не очень смотреть, а слушать и благоговеть, здорово впечатляет. Если же придет в голову всмотреться – мало не покажется. Церковные росписи Нестерова ругали столько и так талантливо, что в этот хор вливаться не имеет смысла. Тут перо приложили и Бенуа, и Волошин, и Грабарь, и Муратов. И они совершенно правы – с точки зрения искусства живописи это чистый проигрыш.

Отправной точкой для критики (с чем сам художник был совершенно согласен) было различие иконописи и «светской» живописи. Если бурному темпераменту Васнецова или неземному таланту Врубеля играть с иконописью было еще простительно, то тихий голос Нестерова, как многим казалось, погибнет под гнетом церковной традиции и строгой регламентации. Собственно, в этой тональности нестеровское искусство, вне зависимости от отношения, всегда и рассматривалось: мол, росписи и картины – это две совершенно разные стороны его дарования. А вот и нет – сообщает нам выставка в ГРМ. И доказывает это более чем убедительно.

Зал за залом количество религиозных сцен, черных ряс и клобуков, епитрахилей и митр, хоругвей и власяниц не иссякает, стройными рядами и поодиночке люди божьи смотрят мимо тебя, девы все как одна либо монашки, либо вот-вот уйдут в монастырь, Христос появляется то тут, то там, то в новозаветных сценах, то среди толпы нестеровских современников, черные всадники тьмы несутся на белых лошадях, а перед распятием склоняют головы Гоголь и Достоевский. И ладно бы вся эта еретическая с православной точки зрения вакханалия достигла бы своего апогея в масштабнейшей нетленке «На Руси» (или «Душа народа», 1914–1916), где за невинным отроком движется темная русская толпа из крестьян, священнослужителей, слепцов, монахинь, юродивых, боярыни Морозовой, Толстого, Достоевского, ангелоликого Блока, из которой вырос весь Илья Глазунов. Так нет – всевозможные «отцы-пустынники и жены непорочны» будут писаться Нестеровым практически до конца жизни. Иногда, правда, из соображений безопасности он продатирует «Страстную седмицу» 1933 года 1914‐м, но важно не это – религиозная составляющая нестеровского искусства чрезвычайно велика и совершенно неразделима. Нет слабого иконописца Нестерова и блистательного станковиста. Есть религиозный художник, который всю свою жизнь пишет очень важный для себя текст.

Но, боже ж мой, как же его мотало! То в Византию, то в Кватроченто, то у него лики брюлловских ангелов, то руки ходлеровских страдальцев, то анемия Пюви де Шаванна, то рериховская истерия цвета, то радостная васнецовская сказка, а то и фон-штуковский истошный морок. С идеями тоже та еще каша: соединить Владимира Соловьева, Павла Флоренского, Льва Толстого и Гоголя – это надо обладать завидной твердолобостью. Ну примерно как всю жизнь любить и почитать Левитана, но в 1905 году вступить в черносотенный Союз русского народа – что, собственно, Нестеров и проделал.

Эта выставка, конечно, никакое не обвинение. Она рассказ о совсем ином, чем мы себе представляли, художнике. Бурно чувствующем, но тихо пишущем. Очень упертом в своих идеях, но пытающемся воплощать их порционно, растянуто во времени. Глубоко верующем, но пластически очень неустойчивом, для которого католическая образность или старообрядческий ореол оказываются порой куда убедительнее, чем православная традиция. Художнике больших страстей, загнанных в конформистский сюртук «новой религиозности», а потом и советской академичности. И ведь одно другому вовсе не противоречит – знаменитые нестеровские портреты советской элиты тоже по-своему вполне религиозны: взгляд ниоткуда и никуда, символистская вычурность, торжество духа над плотью. То торжество, к которому сам Нестеров всю жизнь стремился, но никогда так и не достиг. Недаром чрезвычайно прозорливый Бенуа задолго до нестеровского конца увидит в нем тот слом, который хоть отчасти, но приближает его «к высоким божественным словам „Идиота“ и „Карамазовых“». Оценка высокая, но печальная.

15 апреля 2014

Прыжок от упоения мастерством к абсолютной безжизненности

Выставка к 140-летию Рериха, ГРМ

Рерих – одна из самых болезненных точек отечественного искусствознания. С одной стороны – интересный художник. С другой – кто за него ни возьмется, тому грозит скатиться в тяжеловесную мистику и сплошные тибетские туманы. Наука, прямо скажем, не идет. Даже у преподавателей, заседающих в приемных комиссиях, давно сложилось твердое предубеждение: если девушка (а искусствоведы и вообще в основном женского полу, а уж те, которые о Рерихе, так тем более) говорит, что хочет писать о Рерихе, копай глубже – завиральные идеи и легкое безумие там обеспечено.

Выставка в Русском музее, увы, в борьбе с этим недугом ничем не поможет. Здесь все так, как должно быть о Рерихе, если знать о нем по верхам: очень много работ (около трехсот), очень сильный мирискуснический период, феерические театральные работы, отменное владение монументальным форматом, всегда имеющаяся в наличии сверхидея, синий с фиолетовым и фиолетовый с желтым в товарном количестве, ну и бесконечные горы, у особо впечатлительных вызывающие острое кислородное голодание.

Ничем не поможет и каталог (скорее – альбом), изданный к выставке: в нем, кроме краткого предисловия заместителя директора ГРМ по науке Евгении Петровой, нет ни одного нового (в самом прямом смысле) слова – Сергей Маковский (1907), Александр Бенуа (1916) и Леонид Андреев (1919) написали свои тексты о Рерихе так надежно давно, что использование их в качестве каталожных статей стоит признать остро концептуальным жестом. Вот только есть одна загвоздка: все три уважаемых критика писали свои более или менее хвалебные опусы о Рерихе первого этапа его творчества. Они знать не знали о том, кем он станет в последние сорок лет своей жизни, кем себя сочинит, кем будет нести себя человечеству и, что куда важнее для выставки, что будет писать. Все эти тексты просто написаны о другом художнике, чем тот, которого увидит сегодня зритель Русского музея.

А увидит он художника яркого и странного. Художника, у которого на картинах почти нет лиц, сплошные тени и мутные фигуры. Художника цвета и линии, поставленных на службу большой идее. И идея эта, на какой бы сюжет ни писал Рерих (от преданий старины глубокой братьев-славян, от финляндских и прочих скандинавских сказаний до азиатских фантазий и индийских откровений), всегда не о человеке, а о высшем разуме. Он увидит странный переход от страстного живописного модерна, о котором, собственно, и писали современники, к холодному, стерилизованному гладкому письму последних десятилетий. Это искусство прямо на наших глазах совершает прыжок от упоения мастерством к абсолютной безжизненности: десятки горных вершин Рериха, повешенные ковром на музейной стене, уже вообще не про живопись, а про молитву, речитатив, про бусины четок, каждая из которых вообще ничего не значит, а значит лишь ритм их перебора.

По большому счету эта выставка могла бы быть остроактуальной. Именно сейчас, когда лозунг «Россиянеевропа» склоняется на все лады, карта Рериха могла бы быть разыграна. Вот только при всем своем «евразийстве», при всех своих поисках «Шамбалы земной», при всем своем внешнем укоренении в восточную культуру, живопись Рериха – это, конечно же, чистая Европа. Это взгляд на Восток европейскими глазами. Это восторг европейца, это любовь европейца, это самообман постижения Востока, столь свойственный европейцам. В этом контексте Рерих – идеальный герой для видящего «ориентализм» как культурный колониализм (там, где он есть, и там, где его нет и в помине) Эдварда Саида и армии его последователей.

Но в России эти теории не привились. Интерес к центрально-азиатской экспедиции Рерихов и участию в ней ОГПУ, столь соблазнявший историков в 1990‐е годы, тоже нынче явно не так актуален. А на поверхность выходят совсем другие идеи Рериха – его еще недавно казавшиеся такими высокопарными и неуместными воззвания о величии культуры как таковой. Тут и Пакт Рериха – Договор о защите художественных и научных учреждений и исторических памятников, подписанный в Вашингтоне в 1935 году. Тут и случайные вроде бы страницы его дневника, в котором он сетует на ругательства, которыми наводнена речь советских вождей: «Ленин был против Сталина, назвал его „кавказский таракан“. Нехорошо называть двуногого шестиногим, даже зоологически это не ладно». Тут и страстная отповедь «безбожному Сталину», который 15 ноября 1941 года в своей речи вбросил в мир словосочетание «гнилые интеллигентики». Для Рериха, то бывшего противником советской власти, то игравшего с нею в свои странные игры, непереносимым оскорблением оказалось это «клеймение мозга государства»: «Может ли человек, претендующий на вождя, бросать недопустимые намеки, могущие разъярять темное сознание?» – восклицает он. В его далеких индийских горах это казалось ему дикостью. Но кто когда слушал его и таких как он? Только в их собственных мечтах.

5 октября 2015

Все оттенки Серова

Выставка к 150-летию со дня рождения Валентина Серова, ГТГ

«3 этажа, 19 разделов, 250 произведений… Эксклюзив, уникальность: работы из 25 российских музеев, 4 музеев зарубежных стран и частных коллекций», – значится в рекламе выставки. Все это чистая правда. Но в рекламе нет главного – попытки позвать зрителя на выставку едва ли не главного русского художника, Моцарта и Пушкина русского изобразительного искусства. А зря, именно таким его видели наиболее чуткие современники, к которым в этом смысле стоит прислушаться.

Серов был вундеркиндом самого что ни на есть чистого вида – он рисовал всегда и везде. Иногда его этому учили, но в их с матерью кочевой жизни, начавшейся после смерти отца, когда будущему художнику было всего четыре года, уроки давались эпизодически, учителя все время менялись, а маму-нигилистку обуревали идеи (то жить в коммуне, то стать композитором, то менять европейские столицы как перчатки). Мальчик Тоша же все рисовал и рисовал. С ним, девятилетним, в Париже немного позанимался Репин: «Я любовался зарождающимся Геркулесом в искусстве. Да, это была натура!» Сильно позже, уже в Академии художеств, великий учитель Павел Чистяков много раз будет повторять, что «еще не встречал в другом человеке такой меры всестороннего художественного постижения в искусстве, какая отпущена была природой Серову».

Эта одаренность опьяняла всех, кто был рядом с художником, но совершенно не утешала его самого. Безудержная легкость его рисунка, его мазков, всего, что выходило из его рук на плоскость, была лишь легкостью для зрителя, но не для него. По воспоминаниям Репина, «Поленов много раз удивлялся, как это Серов не засушивает своих вещей, работая над ними так долго. Например, голова Зины Якунчиковой писалась им более месяца, а имела вид, будто написана в два-три дня». Все, что сегодня выставлено на Крымском валу, – и самое знаменитое (от «Девочки с персиками» до «Портрета Ермоловой», от «Похищения Европы» до «Портрета Иды Рубинштейн», от «Царских охот» до многочисленных портретов членов императорской фамилии), и десятки рисунков, набросков и эскизов, – прежде всего бьет наотмашь именно невероятной в русском искусстве до Серова естественной гениальностью. Это как у Бенуа: «в Серове мы приветствовали самую живопись».

В этой природной самодостаточности Серова не очень хочется искать какие-то прямые влияния. Хотя они, естественно, имеются в изобилии: тут и немцы (имя Менцеля часто ставят рядом с Серовым); тут и раскрепостившие всех и вся импрессионисты (а из них ближе всех по блистательности руки, конечно, Дега); тут и символисты (как пришедшие к Серову еще в детстве вместе с приятелем отца Вагнером многочисленные вагнерианцы, так и куда более поздние Дени или Ганс фон Маре). Из соотечественников, несмотря на членство и в Товариществе передвижных художественных выставок, и в «Мире искусства», Серову близки только те, кто, как и он, одарены безудержной живописностью: Репин и Суриков.

Внешне этот Моцарт/Пушкин русской живописи на гения и не походил вовсе. «Приземистый, светловолосый, с тяжелыми чертами лица, со взглядом скорее исподлобья. Самая угрюмость Серова имела в себе нечто северное… В смысле же одежды все на нем как-то висело, казалось плохо сшитым или приобретенным с чужого плеча, и это несмотря на то, что он всячески старался исправить подобные недочеты и платил немалые деньги портным, „которые его одевали“». Серов плохо сходился с людьми, глядел медведем «до момента, когда он начинал кого-либо любить и уважать, Валентин Александрович вполне заслуживал эпитета сумрачного буки, а часто он мог сойти и просто за невоспитанного, невежливого человека». «Вообще неразговорчивый, он в обществе новых людей уходил в какое-то угрюмое, почти озлобленное молчание, едва отвечая на вопросы и лишь изредка что-либо процеживая сквозь зубы, сжимавшие медленно курившуюся сигару». Любил в людях то, чего не было в нем самом: внешний блеск и аристократизм. Но более всего ценил возможность оставить последнее слово за собой. Для художника, чьим хлебом были заказные портреты, черта опасная. «Серов мало походил на придворного художника, – вспоминал Владимир фон Дервиз. – В частности, он запрашивал за портреты совсем небольшие деньги, чтоб не чувствовать себя связанным и иметь возможность свободно выражать себя». Историй про нетерпимость к капризам заказчиков в связи с Серовым ходило немало. Однако заказов у него не убавлялось – так, как писал Серов, никто написать не мог.

Связями своими Серов иногда пользовался. Тот же фон Дервиз свидетельствует: «Когда же Савву Ивановича (Мамонтова) арестовали, обвинив в растрате, лишь немногие друзья вступились за мецената, письмо Николаю II передал Тоша (Серов), заканчивавший в те дни портрет царя. Заступничество помогло – Мамонтова перевели из тюрьмы под домашний арест. Портрет был закончен, однако императрица Александра Федоровна, некогда учившаяся рисовать, решила показать художнику, где надо подправить изображение. Серов молча протянул ей палитру. Императрица обиделась и удалилась, Николай только рассмеялся». Вот только близость к императорской чете не могла остановить художника в резких движениях. Он был из тех, кто, если что, руки не подавал. Кровавая баня января 1905 года, увиденная Серовым из окна Академии художеств, стала причиной нескольких очень важных для него решений. Из академии вышел, хлопнув дверью (президентом академии был великий князь Владимир Александрович, командующий Петербургским военным округом), c Шаляпиным, вставшим на колени перед царской ложей после окончания «Бориса Годунова», порвал, от очередного заказа на портрет Николая II отказался, из‐за отчисления по политическим мотивам скульптора Голубкиной из Училища живописи, ваяния и зодчества уволился. Во всех этих решениях он добивался одного – позволить себе быть честным человеком. Умение в наших широтах редкое.

Серов умер в сорок шесть лет. Бессовестно рано. Он оставил после себя огромное количество работ. Они вошли в свод хрестоматийных ценностей русской культуры, но заняли там некое особое, боковое место. Писал царей, знать, любил пышные платья и украшения своих заказчиков, слишком придворный, слишком символистский, совсем не рассказывающий правильных историй. На последнее обвинение Серов лучше всех ответил сам: «В нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного, и буду писать только отрадное». Но куда сложнее было привыкнуть к тому, что все его работы как-то подозрительно незакончены. То есть то ли закончены, то ли нет. Репин, заполошный критик всего западного, Серову это прощал раз и навсегда: «Все произведения В. А. Серова, даже самые неудачные, не доведенные автором до желанных результатов, суть большие драгоценности, уники, которых нельзя ни объяснить, ни оценить достаточно». Советские искусствоведы старательно обходили этот момент, предпочитая настаивать на какой-то неведомой никому «связи с реальностью». Но легче всего сам для себя решил этот вопрос Бенуа: «Серов был сам по себе и по своему художественному складу ближе всех подходил к Рембрандту». Именно так – тем, что ему в его тотальной живописности можно было позволить себе все. По большому счету в XIX веке он такой у нас был один. Солнце русской живописи, не иначе.

6 июня 2016

Краски без правил

Выставка «Лев Бакст/Leon Bakst. К 150-летию со дня рождения», ГМИИ

Бакст нам не Серов. И даже если вдруг выстроится очередь на выставку Бакста в ГМИИ, то будет другая очередь. Нет в Баксте почти ничего, от чего так сладостно замирало сердце народа «на Серове»: вроде и время одно, но там Империя и Двор, а тут сплошной декаданс; вроде и античность у обоих, но там эстетство легкой линии модерна, а тут тяжеловесность мутного символистского толка; условная серовская «естественность» у Бакста оборачивается «красивостью»; страсть к искусству как таковому у первого – это страсть к живописи, у второго – упоение цветом.

Они очень дружили, вместе путешествовали, «Левушка» оплакивал своего «Антона»: «Серов думает про себя, и медленно блуждают и щурятся его глазки. Забавное сравнение лезет в голову: „слон“, „маленький слон“… Похож! Даже его трудный, медленный процесс мышления, со всеми осторожностями, добросовестностями – фигурально напоминает слона, спокойного, вдумчивого…» Да и приятели их часто ставили рядом (может быть, потому что в кружке «невских пиквикианцев», будущих мирискусников, оба были немного чужими). Дмитрий Философов вспоминал: «Оба художника „вышли в люди“… Оба они попали в историю русского искусства, а следовательно, сделались „отцами“, против которых, сообразно неизменному закону жизни, восстали „дети“. Правы отцы, правы и дети. Дело в том, что дети обыкновенно забывают, что и отцы были в свое время детьми. Я близко знал и дружил с обоими художниками, как раз в период их бунтарства, когда они завоевывали себе место на солнце и по мере сил честно боролись с трясиной русской Академии Художеств и с благочестием благонамеренного передвижничества, совершенно забывшего о живописных задачах живописи. Оба они были в Академии, и оба ее не окончили. Сознательно бросили, как учреждение, полезное исключительно для художников мало даровитых».

Все так. Но на взгляд из сегодня общего между этими двумя мастерами почти нет. Серов каким-то чудом оказался русским гением в вообще-то не сильно богатой на пластических гениев отечественной культуре. Бакст – художник западный до последней нитки, потраченной на шитье костюмов по его эскизам. И его юношеское дурновкусие (вместо приличествующего юному петербургскому дарованию пантеона из Беклина, Менцеля и прерафаэлитов, он превозносил старомодных и салонных Константина Маковского, Семирадского, Фортуни, Мейсонье, Жерома и иже с ними), и его обожание античности в ее архаическом изводе, и несколько натужный дендизм там, где мужское модничанье читалось как лакейский шик, – все уводило этого рассеянного, несколько неотесанного рыжего еврея из уютной гостиной квартиры Бенуа в мир, где и это еврейство, и эта салонность, и эти сотни шикарных галстуков имели другой смысл.

«Пьяный от Бакста Париж» сдался быстро, но пасть он был готов только перед тем, кто перевел на хороший французский ветры и краски иных миров. Когда Дягилев расчищал пыльные кулисы императорских театров, он пытался примирить старое с новым. Когда он отправился завоевывать Европу, он выставил главным оружием Бакста, художника, которому пиетет перед нагромождением пестрых бархатов и перьев на сцене парижских театров был чужд – хотя бы потому, что это было безобразно по цвету.

Западная (сначала европейская, а потом и американская) жизнь Бакста нам известна не слишком хорошо. Она не так уж и полна событиями – заказы сыпались на него изобильно, контракты с модельными, шляпными, обувными и тканевыми гигантами продлевались исправно, выставки, обложки модных журналов, переутомление, нервные срывы, одиночество при четырнадцати сидящих на его шее родственниках, смерть в Париже в возрасте пятидесяти восьми лет. Грустная жизнь тихого человека. И сотни феерических работ, в которых нет ни грусти, ни тишины – лишь буйство красок, магия линии, радикальнейшие костюмные решения, диктат художественной воли и абсолютная звездность каждого росчерка. Если считать за звездность свободу от правил. А все правила своему искусству Бакст определял сам.

6 мая 2017

Зная себе сцену

Выставка «Весь Бакст», Санкт-Петербургский музей театрального и музыкального искусства

Прошлый сезон был сезоном Бакста (1866–1924): 150-летие со дня рождения одного из самых именитых за рубежом русских художников отмечали и в отечестве, не сильно привечавшем его при жизни (выставки в Русском музее, ГМИИ и ГТГ были обильны), и в носившем его на руках Париже. Выставки эти были разными. В Русском музее погнались за всеохватностью и проиграли на фактологическом поле, наплодив ошибок. В ГМИИ увеличили петербургскую выставку разделом поздних эмигрантских вещей, что сильно изменило наше представление о художнике. Третьяковка сделала акцент на родственных связях художника с семейством Третьяковых, откуда Бакст взял себе жену. И только парижская Опера позволила себе то, о чем все мечтали, но постеснялись, – показать Бакста как театрального бога. Театральный музей в Петербурге к юбилею привязываться не стал, но сделал то же самое. Для этого ему понадобилось «всего лишь» более пятидесяти рисунков художника, около десятка костюмов, сшитых по его эскизам, и фотографии. Это «весь Бакст» этого музея, и он и есть воплощенная греза всех поклонников художника. Ни одного лишнего слова.

Бакст в русском искусстве – фигура статичная и несколько заматеревшая. Как-то невнятно разрешенный в 1970‐е «Мир искусства» и к нему прилагающиеся «Русские сезоны» позволили много написать и многое напечатать, включая важнейшую для понимания этого периода мемуаристику. Бакст получил в этом общем тексте роль «Левушки», потому что мало что могло поспорить с живописнейшими описаниями периода кружковства у Бенуа. Понять, как несладко при этом приходилось будущему королю Парижа быть Лейбой Розенбергом в Российской империи, было трудновато. Бенуа этого сам не понимал. Но и быть Левушкой Бакстом, переростком в снобистской компании невских пиквикианцев, прийти туда смущающимся «художником-еврейчиком», – геройство. До последнего времени мы мало что знали о том времени, когда у двери Leon Bakst стояла очередь из желающих получить портреты его кисти «разных Гульдов, Корнеджи и Вандербильтов», а заказы на эскизы тканей, платьев, шляп и обуви от лучших домов по обе стороны океана сыпались как из рога изобилия. Мы замерли на том времени, когда «Париж сошел с ума от Бакста» и именно театральный Бакст давал ощущение победоносности всего этого русского шествия 1910‐х.

Сегодня мы видим Бакста немного другим – человеком, который творил свою «красоту» из всего, что видел (Греция, египетские орнаменты, японские и ашкеназские мотивы и даже узоры инков). Это была настоящая война художника за красоту, которую он ценил превыше всего и которая, на его взгляд, и была самой жизнью. Он ненавидел то, что считалось хорошим вкусом во времена его юности, он раньше других принял французских радикалов, он играл с религией своих друзей – пассеизмом – как заправский постмодернист. Границ не признавал: американскую виллу превращал в минойский дворец, бальную толпу – в куколок в цветных париках, возвышал дам котурнами и уподоблял аборигенам, раскрашивая обнаженные части тела светских модниц узорами.

Повседневность могла сойти с ума от Бакста и его расцветок, но истинным повелителем красоты он мог быть только в театре. Тут, от самых ранних его постановок (на выставке есть эскизы к самой первой – к балету-пантомиме «Сердце маркизы», поставленному в Эрмитажном театре в 1902 году) до дягилевских шедевров (как «Нарцисс» (1911) или «Синий бог» (1912)), Бакст чувствовал себя не властителем дум, но творцом иной реальности. Недаром в длинном списке художников, работавших с Дягилевым, именно Бакст был для него идеальным партнером.

Театр Бакста чрезвычайно лаконичен. При всей вихревой конституции самого танца, которую художник учитывает в каждом своем эскизе, даже цветовая избыточность у него подчинена строжайшим законам. На выставке есть манекен, который украшен двумя поясами с геометрическим орнаментом. Одна деталь – и мир «Карнавала» (1910, Париж) готов. Лежащий рядом на витрине костюм Арлекина для Фокина парадоксальным образом гораздо менее красноречив – он, как старая шкура змеи, ожить уже не способен. Другое дело – эскизы. Театральный музей выставил то, что вошло в историю театра персональным иконостасом Бакста. Каждый лист – страница учебника. И это никому не мешает. Скорее наоборот: прийти на эту выставку стоит хотя бы потому, что она не обманет ожиданий. Иногда это очень полезно.

27 марта 2017

Революция закинула в XVIII век

Выставка Константина Сомова, KGallery, Санкт-Петербург

Монографических выставок Константина Сомова (1869–1939) не было с 1971 года, основная обойма текстов о художнике относится также к 1970‐м. Умная, внимательная и острая «Короткая книга о Сомове» Галины Ельшевской (2003) действительно коротка и с сознательными лакунами («без биографических подробностей»), которые не дают назвать ее исчерпывающей. Что, впрочем, хорошо: исчерпать Сомова оказывается не так легко, как представлялось в 1970‐х. Тогда он проходил как чистый мирискусник, самый виртуозный из них, педант и перфекционист, любимец публики и самоед, певец и маркиз кринолинов, поцелуев и всяческого рококо, переживший свой расцвет в 1900‐х и увядший под самоповторами в эмиграции. Такому видению было много причин – от тьмы идеологических и «обличающих» гомосексуальность художника купюр в томе его писем и дневников (1979) до естественного неведения советских искусствоведов о том, что, собственно, делал Сомов в 1920–1930‐е годы. Переиздание сомовских материалов полностью и с обновленным научным комментарием – дело будущего, а вот первую внятную попытку показать Сомова «целиком» сделала KGallery.

Эта галерея регулярно сочиняет большие экспозиции, посвященные мастерам Серебряного века, в которых участвуют не только коллекционеры, но и государственные музеи. На этот раз на выставке собраны работы из Государственного Русского музея, Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства, Музея-квартиры им. И. И. Бродского, музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме, а также из нескольких десятков частных собраний Европы, Санкт-Петербурга и Москвы.

Для Русского или Третьяковки такая выставка (около сотни работ) считалась бы маленькой. Для частной галереи в несколько залов она очень велика. Но, что гораздо важнее, она сильно трудозатратна. Тут нет хрестоматийных музейных полотен, но есть вещи, отвечающие за большинство жанров, техник и периодов. Портреты, пейзажи, жанровые сцены, виньетки, театральные афиши, иллюстрации; живопись, рисунок, гравюра, фарфор, книги; ранние домашние скетчи, мирискуснические вещи, натурные зарисовки, портреты эмигрантского периода, поздние сомовские иллюстрации («Манон Леско», 1927; «Дафнис и Хлоя», 1931), увесистый корпус мужских ню 1930‐х годов. Работы в большинстве своем небольшие, цвета, как водится у Сомова, приглушенные, карнавал пастельный, эротизм слишком галантный, чтобы быть эротизмом сегодня, пейзажи скромны, будто все сделаны на соседской даче, и только портреты, жесткие, не комплиментарные, холодные до ледяного, бьют наотмашь.

Особенность Сомова среди его современников остро ощущается, когда начинаешь читать их слова о нем. Тут все смешивается – и те, кто любит-обожает, и те, кто ненавидит, употребляют схожую лексику. Отец художника, хранитель Эрмитажа, коллекционер и тонкий знаток, ужасался опусам сына: «Что за фигуры урода с двухсаженными ногами и девочки с четырехсаженными, будто сидящие на лугу, а на самом деле лезущие вперед из картинной плоскости? Что это за луг, однообразно выкрашенный вблизи и вдали в яркую зеленую краску?» Уродов мы встретим и на восторженных страницах Бенуа, для которого его друг еще по гимназии Мая есть «настоящий, драгоценнейший алмаз». У Сомова, по Бенуа, «болезненность того же высокого качества, того же божественного начала, как болезненность некоторых экстатиков, пожалуй, даже и пророков. В их странной смеси уродливого и прекрасного, удивительного совершенства и странной немощи обнаруживается трагедия человеческой души…». Сотрудничавший с Сомовым и очень высоко его почитавший Михаил Кузмин за «пестротой маскарадных уродцев» видит «автоматичность любовных поз, мертвенность и жуткость любезных улыбок», «ужасное зеркало», «насмешку, отчаяние и опустошенный блеск», саму Смерть, наконец. Но и взбешенный проклятыми декадентами Стасов видит почти то же самое: «Противные куклы в громадных фижмах и париках, с уродливыми заостренными вниз лицами, раскоряченными ногами, с отвратительно жеманными позами и движениями, с намазанными лицами, с прескверно нарисованными глазами, ушами, носами и пальцами и с улыбками кадавров». Знаки плюс и минус тут разные, конечно, но попадание в нерв коллективного бессознательного эпохи оказывается идеальным. Вот это вот «„Красота страшна“ – Вам скажут…», это уродство в прекрасном, манерность игр со смертью и неверие в прекрасное будущее, впрочем, так же как и в беззаботное прошлое, поэтика тотального обмана, ускользание реальности – это Сомов Блока и Кузмина.

Фривольность галантных сцен и вообще XIX век сослужили Сомову дурную службу. В эмиграции заказчики требовали от него узнаваемого: «порядочная пошлость эти мои картины, но все хотят именно их»; «опять условие: XVIII век – так, верно, и умру я в XVIII веке!». На родине советское искусствознание запихнуло его в пассеисты так глубоко, что никто не захотел увидеть в нем одного из самых мрачных, самых отчаянных русскоязычных певцов Эроса и Танатоса в их неразрывной связи. Человек мал перед этими силами, художник мал и слаб. Современники видели это куда четче. Остроязыкая Нина Берберова оставила вылитую в граните формулу Сомова: «Тишайший, скромнейший в своих одиноких вкусах хрупкий художник». Мы не видим этого на больших, парадных и смешанных выставках «Мира искусства». А вот один на один с Сомовым – видим.

1-7. Страна советских красок

8 июля 1994

«Нет! – и конформисты» как опыт мирного сосуществования

Выставка «Нет! – и конформисты», ГРМ

Несмотря на активное участие Русского музея, выставка «Нет! – и конформисты» – в основном детище одного человека, главы Польского фонда современного искусства Петра Новицкого, который в 1987 году посетил Москву и так воодушевился увиденным в мастерских «ярых авангардистов», что вот уже на протяжении пятнадцати лет старательно знакомит польского зрителя с «настоящим» советским искусством. Первоначальная цель этой экспозиции, показанной сперва в Варшаве, а уже потом переехавшей в Санкт-Петербург, – сопоставить конформизм и нонконформизм 1950–1980‐х годов, доказав тем самым не победу одного над другим, а некое взаимопроникновение этих двух антагонистических направлений. Но если в Петербурге эта концепция может быть легко принята зрителем, которому не в новинку перетасовывать историю своего искусства в угоду «иному взгляду», то в Варшаве выставка была исполнена лишь просветительского пафоса. Комплекс обиды на Старшего Брата – такая же составляющая этой выставки, как и собственно произведения именитых художников. Петр Новицкий предлагает своим соотечественникам убедиться наконец в том, что в России не все так плохо и что от них просто многое скрывали.

Пафосом убеждения проникнут и каталог выставки – огромный трехъязычный фолиант, насыщенный массой информации, советскими газетными статьями, эссе свидетелей становления неофициального искусства и воспоминаниями самих его творцов. Это своего рода каталог-учебник, где подробно рассказано об истории и развитии советского авангарда, о культуре андерграунда, о вечном русском конформизме и его преодолении. Но, кажется, что практически все эти статьи написаны в духе конца 1980‐х, когда поиски исторической правды были символом времени. Сегодня же они почти безнадежно устарели. В то же время совершенно бесспорным достоинством этого издания является подробнейшая «Хроника художественных событий 1947–1991 годов», которая может использоваться как вполне заслуживающий доверия справочник.

Перемена места и, что особенно важно, перемена зрителя позволила выставке полностью сменить ориентацию. В контексте сегодняшней художественной ситуации Санкт-Петербурга, когда имперское искусство – будь то сталинский классицизм «Агитации за счастье» или придворная культура «Николая и Александры» – становится предметом серьезных дискуссий и привлекает наибольшее количество зрителей, эта выставка из Польши также приобретает несколько имперский характер.

Советская империя периода упадка, воплощенная в работах как именитых соцреалистов, так и не менее именитых теперь авангардистов, предстает достойной хранительницей традиции. Недаром открывают выставку блестящие работы Владимира Некрасова, Марины Волковой, Макса Бирштейна, которые, конечно, являются больше продолжением предшествующей ей «Агитации за счастье», чем символом начала брежневского двадцатилетия. Не в хронологической точности и не в прямых параллелях и аналогиях достоинства этой экспозиции. Для петербургского зрителя оказалась особо ценной искусственно созданная атмосфера единого художественного пространства. Путь от Михаила Аникушина до Дмитрия Врубеля оказался не так далек, а игра в «общее искусство» – увлекательной и чрезвычайно заманчивой.

26 июля 2000

Нерушимые союзы показали своих членов

Выставка «Москва – Петербург 2000», Центральный выставочный зал (Манеж), Санкт-Петербург

Два этажа громадного здания Конногвардейского манежа ровным слоем увешаны холстами и уставлены скульптурами. Есть и стекло, и керамика, и батик, и графика, и плакат. Распределено примерно так: 100 погонных метров пейзажей, 100 – натюрмортов, 200 – национально-православных композиций, 50 метров на портреты и столько же на ню.

Живопись – главное, все остальное явно второстепенно, что выдает в организаторах выставки крепких академических функционеров. Несмотря на то что главный у них сейчас скульптор, они хорошо помнят, что на их Олимпе живопись – первая. Президент Церетели уже с этим не спорит. Фасад выставки украшают четыре его полотна – два жирных натюрморта с цветами и две застенчивые жанровые сценки.

Это искусство опровергает любую критику. Что сказать? Что это искусство «доморощенное»? Ну что вы – наши художники хорошо знают западную живопись. Вот художница Федорова знает Боттичелли и своих нежно-розовых гладких дев рисует под его Венер. А художник Базанов видел купальщиц Энгра, иначе откуда бы он знал, что именно намотать на голову своей натурщице с налакированными руками. Художник Никонов явно бывал в Эрмитаже и близко к тексту процитировал «Красную танцовщицу» Ван Донгена.

Что союзы художников – пристанище для старых ретроградов? Как можно – на выставку взяты и молодые, аж 1970 года рождения, есть и очень талантливые – ничем не отличишь от старшего поколения. Что это искусство никому не нужно? Вранье – искусства много, оно разное и нравится людям. Если бы открыть все представленные на выставке работы для продажи, получился бы неплохой художественный супермаркет. И покупали бы с удовольствием.

Датировать все это трудно – но ведь это и хорошо. Настоящее искусство должно быть вневременным. Восемьдесят процентов выставленных произведений могли бы быть сделаны в любой год из последних двадцати. Правда, православные мотивы не дают спустить нижнюю планку в совсем уж застойную эпоху, но и тогда все это писали так же – только на выставках не выставляли. На помощь приходит разве что Пушкин. Его обилие дает точную привязку к госзаказу юбилейного 1999 года.

Он является самой колоритной фигурой на выставке. Нелепый Пушкин с лицом идиота на Тверском бульваре художника Браговского, вертлявый Пушкин-Оле-Лукойе в скульптуре Митлянского, с десяток обычных сереньких Пушкиных и абсолютный шедевр – «Пушкин с Натали» любимого скульптора губернатора Яковлева Чаркина. Крупный мужчина Пушкин возлежит на ложе, приобнимая маленькую и неприметную свою Натали. По приближенности к похабным анекдотам эта сцена вполне тянет на «жесткое порно».

Вообще литераторы – главные герои выставки (что подтверждает тезис о литературоцентризме русской культурной традиции). Не сравнить вялый портрет композитора Петрова с роскошным «барочным» алтарем, на который водружен Достоевский. Или с монументальной тушей Ахматовой, которая при переводе в камень с рисунка Модильяни приобрела прямо-таки слоновью величественность. Особенно хороша она в этом смысле со спины.

26 февраля 2010

Страна советских красок

Выставка Мартироса Сарьяна, ГТГ

Для многих поколений советских школьников Мартирос Сарьян – художник из учебника. Не из учебника «Родная речь» для младших классов – туда допускались исключительно русские пейзажи, но из учебника для детей постарше, которым вменялось знать и любить свою многонациональную и многоликую родину. Такую родину, как на картинах Сарьяна, было любить легко. Голубые и оранжевые горы, смешные яркие домики, печальные ослики, разлапистые нелепые пальмы, неведомые в стране коричневых дорогущих рыночных гранатов фрукты с тем же названием, но почему-то истошно гранатового цвета.

Конечно, признать за свою страну это буйство красок ни одному ленинградско-московско-сибирскому ребенку и в голову не приходило, но картинки запоминались. Тем более что ничего подобного (читай: французского) на те страницы больше не допускалось. Сарьян один вводил детей в модернистский дискурс, которым на самом-то деле он владел отлично, но никогда не был на передовых позициях. Разрешено ему это было только потому, что он армянин, то есть «свой иностранец». Искусство национальных республик могло жить своей жизнью в СССР, за общность социалистического настоящего и коммунистического будущего ему прощалось иноязычие. Иногда, как в случае с Сарьяном, иноязычие оказывалось вполне себе интернациональным, но на это закрывали глаза.

Проживший долгие девяносто два года (1880–1972) Мартирос Сергеевич Сарьян был, безусловно, главным армянским художником. Хотя, строго говоря, анкетные данные для этого у него были не очень: родился не в Армении, а в армянской семье, в армянском городе, но на Дону. Учиться поехал не на юг, а на север: в семнадцать лет поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где сидел в классах у Коровина и Серова. Впервые на родину предков Сарьян приехал студентом в 1902 году.

Три года подряд он ездил на Кавказ и там наконец нашел то, что не смог найти в Москве, – цвет. Таким его увидели на знаменитой выставке «Голубой розы» в Москве в 1907‐м, таким его похвалил Серов, таким заметил Щукин и заказал два портрета, таким он стал знаменит. В 1910‐м его картины покупает Третьяковская галерея. Серов комментирует: «Давно пора…», правая пресса брюзжит: «Если приобретать гг. Сарьянов, то скоро Третьяковская галерея превратится черт знает во что…», а сам Сарьян признается, что боится своего успеха. И уезжает в Египет, Турцию, Персию – за настоящим Востоком. Путешествия были прерваны войной и армянским геноцидом в Турции. Сарьян бросается в Эчмиадзин на помощь беженцам, живет то в Тифлисе, то в Новой Нахичевани на Дону, и там и там много пишет, создает различные общества армянских художников, основывает Армянский краеведческий музей в Ростове.

Собственно в Ереван он переезжает только в 1921 году, и это уже приглашение новой власти: художник организует Государственный музей археологии, этнографии и изобразительного искусства, принимает участие в создании Ереванского художественного училища и Товарищества работников изобразительного искусства, сочиняет герб и флаг новой республики. Далее – по списку: все причитающиеся первому армянскому художнику ордена и звания, почет и уважение. Его именем, именем народного художника СССР, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий открывали в Армении любые двери. Сам он посмеивался, но помогал и ближним и дальним: кому к хорошему врачу в Москву устроиться, а кому и с начальством проблемы уладить. Если смотреть издалека, то вроде и с творчеством все тихо и гладко. Вот только в 1937‐м уничтожаются портреты, написанные им для декоративного панно для армянского павильона на Всемирной выставке в Париже (модели репрессированы). Вот только за пять предвоенных лет Сарьян пишет меньше десятка полотен, а за пять лет войны – больше двухсот. Он отказывается делать портрет Сталина, сославшись на то, что пишет исключительно с натуры, а над своей картиной с демонстрацией в Москве, возглавляемой Сталиным, грустно посмеивается: «Я нарисовал там много людей. И сто первым – его».

Самая большая загадка Сарьяна – его бесспорный вроде бы для нас фовизм. Поверить в то, что он не учился в Париже, очень сложно. Но это факт: он и Гогена с Матиссом увидел в Москве только в 1906‐м. А уж в Париже пожил и вовсе ближе к своим пятидесяти. Его поразительный цвет не ученического, а какого-то парадоксально естественного происхождения. Это просто сам Сарьян. Одним из первых эту естественность отметил Максимилиан Волошин, написавший в 1913 году в «Золотом руне», что вместе с Сарьяном окончился «бездушный ориентализм». Точку в отделении Сарьяна от всех и вся поставил сочинивший предисловие к каталогу Парижской выставки 1928 года именитейший критик Луи Воксель: «Сначала Сарьян нарисовал Армению, а уже потом ее создал Бог».

12 марта 2010

Первый советский художник

Ретроспектива Александра Дейнеки, ГТГ

Нынешняя выставка – высшая точка в широкомасштабном праздновании 110-летия со дня рождения Александра Дейнеки. Прошлым летом в той же Третьяковской галерее прошла роскошная выставка графики, издан более чем изобильный 500-страничный фолиант. Планируются выставки в Tate Modern и, может быть, в Гуггенхайме, но именно экспозиции в Третьяковке и после в Русском музее призваны доказать то, о чем многие догадывались, но о чем еще десять лет назад невозможно было сказать вслух. Что Александр Дейнека, певец футболистов, авиаторов, сталеваров, плотников и обороны Севастополя, не просто один из главных советских художников, а именно что первый советский художник.

Начать юбилей Дейнеки с показа его графики было чрезвычайно удачной идеей: Дейнека прежде всего график, и его живопись (включая мозаики и фрески) зачастую графична на грани фола. Однако сегодня Третьяковка предлагает иную, куда более помпезную и концептуальную подборку. Сто пятьдесят главных, самых хрестоматийных, абсолютно узнаваемых произведений художника из музеев, хранящих лучшие собрания его работ (прежде всего из самой ГТГ, Государственного Русского музея, Курской картинной галереи им. А. А. Дейнеки), призваны рассказать о том Дейнеке, которого как бы все знают. Никаких открытий – только иной взгляд.

С одной стороны, этот Дейнека все тот же сын курского железнодорожника, участник Гражданской войны, блистательный ученик Владимира Фаворского во ВХУТЕМАСе, один из лидеров ОСТа, наивный и косноязычный, насмешник и безбожник, боксер и любитель футбола, поклонник Микеланджело и Маяковского, автор мозаик на станции метро «Маяковская», регулярно поругиваемый властью и ею же награждаемый «формалист», легко пропускавший через себя кучу чужого искусства, выдавая на-гора нечто свое. Этот Дейнека все тот же конформист и певец социализма со всеми его мифами и героями, создатель, пожалуй, самого убедительного портрета нового советского человека. С другой стороны – последние двадцать лет заставили многих специалистов посмотреть на классическое советское искусство с позиций большой истории искусства. При желании, например, в знаменитой двухъярусной «Обороне Петрограда» можно увидеть плагиат «Выступления йенских студентов на освободительную войну в 1813 году» Фердинанда Ходлера. А можно – идеально сочиненную композицию, изобретательно вобравшую в себя и Ходлера, и традиции лубочной картинки с их разнонаправленным движением, и фирменную остовскую ритмику. В «Утренней гимнастике» видят цитату из «Прилива и отлива» не самого именитого художника Третьего рейха Эрнста Цобербира. В римских этюдах Дейнеки возникает тень итальянских футуристов. А за всеми фирменными дейнековскими обнаженными каменной стеной стоят столь же фирменные образы героев фашистского искусства Италии и Германии.

То, что советское искусство находится в прямом родстве с искусством нацистской Германии, было откровением в 1970‐х. То, что искусство всех тоталитарных режимов ХX века имеет схожие черты, было многократно проверено на разном материале в 1980–1990‐х. Тогда искали прямые факты плагиата, но нашли общий культурный фон, против которого не попрешь. Родными братьями в этом контексте оказались не только СССР, Германия и Италия, но и, что парадоксально, США, где так же трясли живописными или киномускулами корпулентные рабочие и работницы и так же пели песни, в нотной записи оказывающиеся близнецами немецких и советских маршей. Это несколько меняет картину. Десять лет назад по случаю 100-летнего юбилея Дейнеки российская почта выпустила коллекционную марку, Российская академия художеств почтила память своего бывшего вице-президента торжественным заседанием президиума и небольшой ретроспективой, а передовые критики скромно описали вторичную природу советского гения. Сегодня же скорее склонны видеть в цитатах и перекличках общий художественный язык, а за незыблемой советскостью работ Дейнеки – интернациональный модернизм (читай: формализм, в котором упрекали художника многие десятилетия), которому он был верен куда больше, чем советской власти.

С советскостью будет нелегко разобраться и зрителям нынешней выставки. Одного взгляда на «Оборону Севастополя» и бывшему пионеру, и нынешнему студенту, с молоком матери впитавшему глубокое отвращение к главным картинкам из учебника, может оказаться достаточно, чтобы ничего дальше смотреть не захотеть. Не то чтобы нужно забыть об идеологической составляющей этих полотен, но не стоит этим ограничиваться. Большинство композиций безукоризненны. Многие ракурсы достойны того, чтобы войти в учебники. Умение уходить от деталей и бытовых мелочей (которых так много в подготовительных эскизах Дейнеки) – блистательное. За годы «переосмысления» искусства сталинской эпохи каких только выставок об этом периоде не делали. Без Дейнеки не обошлась ни одна. С его работами можно доказывать тезис о том, что соцреализм вырос из авангарда, можно иллюстрировать идею о рекламной функции сталинского искусства, можно говорить о великой утопии. Вот только чего с ними нельзя делать, так это выставлять их отвечать за все сталинское искусство – концепции немедленно обваливаются. Дейнека сразу и окончательно перетягивает одеяло на себя, он оказывается плохим зеркалом своей эпохи – слишком силен. Так бывает с большими художниками, спрятанными историей в тень больших стилей и презренных эпох. Таким многие считают любимца Гитлера Арно Брекера. Таким оказывается и Александр Дейнека.

31 марта 2011

Подпольный модернизм

Выставка Александра Тихомирова, ГРМ

Музей представляет творчество Александра Тихомирова, одного из самых официозных художников послевоенного периода, автора внушающей трепет плакатной ленинианы и даже самого большого в мире портрета Владимира Ильича размером аж 42 на 22 метра. Оказывается, его свободное время было посвящено совсем другому искусству.

Родившийся накануне революции бакинский мальчик Александр Тихомиров (1916–1995) хорошо рисовал. Это было сразу заметно и никем не оспаривалось. После шести классов школы он пошел работать в бакинскую живописную мастерскую рекламы, параллельно учился в художественном училище у ученика Репина Ильи Рыженко, освоил заветы отцов-основателей отечественного реализма, после училища подрабатывал для Азербайджанского антирелигиозного музея, комиссованный из‐за слепоты одного глаза во время войны пробавлялся агитплакатами и портретами героев, вместе со своим учителем сочинил два панно «Разгром гитлеровцев на Кавказе» для Бакинского дома Красной армии и флота.

В Баку было хорошо, довольно сытно, была работа, но настоящее искусство, казалось, все-таки если не в Париже, то хотя бы в Москве. В 1944‐м Тихомиров едет в Москву и поступает в Суриковское училище. Там ему выпадает козырная карта – ученичество у Александра Осмеркина. Один из самых изысканных бубновалетовцев одаривает бакинского самородка лоском европейских художественных формул и жесточайшей дисциплиной линий. Это останется у Тихомирова навсегда. Вот только долго проучиться ему было не суждено – через год его погнали из училища за «формализм».

На этом официально с формализмом Тихомиров покончил. К 1949 году ему удалось устроиться в Московский комбинат монументально-декоративного искусства и почти на тридцать лет стать певцов больших людей и мастером очень крупных форм: он писал портреты вождей и членов Политбюро для украшения ими зданий и праздников столицы. На этой же службе ему довелось стать автором огромнейшей ленинианы – Сталин умер, и круглолобый лик дедушки Ленина был чрезвычайно востребован пытающейся отмыться от культа личности, а потом забывшей об этих попытках партией.

На выставке в Мраморном дворце Ленина нет. Никакого – ни маленького, ни большого, ни в пол-оборота, ни анфас. Как будто и не было его (их) в жизни героя этой экспозиции. Но он был. И забыть об этом совершенно невозможно. Это не была разовая продажа души дьяволу, это не был срыв загнанного в угол безденежьем или угрозами Мастера, это был осознанный жизненный выбор. То искусство, которое теперь наследниками и поклонниками преподносится как подлинное творчество Тихомирова, с биографической точки зрения есть побочный продукт.

Все эти Пьеро и Коломбины, циркачи и гимнасты, мятущиеся души и изломанные фигуры, шекспировщина и тарковщина есть порождение субкультуры советского полуподпольного салонного модернизма. Кухонных философствований, дачных интеллигентских посиделок, круговорота самиздата, культа редких сохранившихся великанов старого времени вроде Фалька, отрывочных представлений о западном искусстве. Тут столько всего намешано, что век не разберешь: то Пикассо, то Сарьян, то Филонов, то Дюфи, то Босх, то Суриков. А то как пахнет салоннейшим из салонных – чем-то вроде Шемякина… Ничего крамольного (ни в каких бульдозерных выставках автор ленинианы не участвовал), но модернизм, конечно, неприкрытый.

Это очень крепкое искусство. И понятно, что с 1987‐го Тихомирова регулярно выставляют, постепенно поднимая капитализацию предприятия его имени. Вот только в Мраморном дворце, бывшем Музее Ленина, вся эта история про двойную жизнь большого художника совсем неуместна. Большой советский стиль обслуживало много больших художников – от Шостаковича до Дейнеки. Кто-то срывался на антисоветчину, кто-то оставался верен официозу. Кто-то шел на уступки ради сохранения своих творений на плаву, кто-то упирался и становился изгоем. Поденщиной в официальных изданиях не брезговали и самые что ни на есть нонконформисты, и многие при этом отлично на этой стезе зарабатывали. Однако поразительное отсутствие даже отблеска таланта, какое мы видим на официальных портретах у как бы очень талантливого художника с нежной, ранимой и такой тонкой душой, которое демонстрирует история Тихомирова, – это все-таки явный нонсенс. Не всем дано пройти путь от роскошного советского барина до проклятого поэта, как Александру Галичу, но профессию и себя в профессии все-таки надо уважать. Единственный способ реабилитировать такого художника, – это выставлять все вместе. По отдельности же это бухгалтерское искусство какое-то: искусство точного расчета, длинных списков и допустимых дозировок.

30 января 2012

Гений чистой красоты

Выставка «Архитектор Иван Александрович Фомин (1872–1936)», Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Выходец из Орла Иван Фомин был человеком пылким и резким в своих решениях. Ученик добрейшего Леонтия Бенуа в Академии художеств, он был изгнан оттуда за политику, метнулся в Париж, вернулся в Москву, где получил право заниматься архитектурной практикой и стал работать на корифеев московского модерна – Кекушева и Шехтеля. Трудился на других, проектировал и даже построил один дом сам, но тянуло его к деятельности художественно-идеологической. В Москве создать сообщество «новых» архитекторов не удалось, зато в Петербурге его приняли на ура. Еще бы не принять: в столицу он вернулся столь радикальным пассеистом самого что ни на есть новейшего толка, что заслуженные любители старины, мирискусники, локти должны были себе кусать от зависти. Они кусать не стали, а приняли за своего. Грабарь предложил Фомину писать в «Историю русского искусства», Александр Бенуа пригласил автором «Исторической выставки архитектуры». Но еще за год до переезда в Петербург, в 1904‐м последний в истории журнала номер «Мир искусства» стал бенефисом Фомина.

Количество восклицательных знаков и иных способов расцветить текст здесь явно зашкаливает. «Московский классицизм» Фомина – это вообще почти не статья, а поэтический манифест: «Поэзия прошлого! Отзвук вдохновенных минут старых мастеров! Не всем понятное тонкое чувство грусти по былой ушедшей красоте, которое подчас сменяется невольным восторгом перед грандиозными, египетскими по силе памятниками архитектуры, соединившими в себе мощь с деликатностью благородных, истинно аристократических форм. Уже многоэтажные дома в каком-то странном стиле – творения измельчавшей породы людей и их бездарных художников – сменяют эти удивительные постройки Екатерины II и Александра I. Их осталось уже так мало. Тем ценнее они. Тем больше люблю я их…» Поклон в сторону екатерининских построек и глубокий реверанс перед александровским ампиром, который для Фомина «превосходит в некоторых отношениях» западные аналоги. В этой статье, несмотря на ее мимикрию под исторический очерк, мы найдем программу будущего творчества самого Фомина. Ампир – «простой, спокойный и величавый, лишенный вычурности и кривлянья» – это то, к чему он сам будет стремиться во всех своих работах.

Выставка в Петропавловке сосредоточена в основном на петербургском периоде Фомина. Построенное (дача Половцева на Каменном острове, дом Абамелек-Лазарева на Мойке, доходные дома в переулке Каховского, разбивка сквера на Марсовом поле) и еще больше непостроенное (мощный градостроительный проект «Нового Петербурга» на острове Голодай, монументальный конкурсный проект Николаевского вокзала, феерический амфитеатр Дворца рабочих) – это очень разные по языку, амбициям, назначению работы, но по большому счету это один текст. И там, где царит орнамент, и там, где палладианство возведено в степень, и там, где чистота классических линий способна править бал на огромной, почти плоской на первый взгляд и захламленной окнами десятков квартир стене, – везде есть соблюдение главной заповеди идеальной, по Фомину, архитектуры: это «холодная, чистая, абсолютная красота».

Дальше будет Москва. Будет «пролетарская классика» 1920‐х с ее «красной дорикой», будет какая-то почти пиранезиевская гигантомания проектов 1930‐х. В Музее истории Санкт-Петербурга эта часть наследия архитектора практически отсутствует и идет лишь фоном памяти знатоков. Для юбилейной выставки такая вынужденная избирательность сюжета, может быть, и недостаток. А вот для редкого вообще-то в Питере серьезного разговора о старом и новом в архитектуре – в самый раз.

Архитектура Фомина – это всегда разговор с классикой на равных, без заигрывания и столь ненавидимого им «кривлянья». Он и его ученики были носителями этого способа общения. Сегодня в Петербурге он практически утерян. То есть разговоров о «сохранении петербургского стиля» много, а на выходе все больше какие-то ордерные уродцы. Новая неоклассика в чистейшем своем изводе в 2000‐х объявилась скорее в Москве – там, где Фомин оплакивал падение «под ломом каменщика последних величественных памятников блестящей эпохи русской архитектуры». Здесь у иных мастеров «холодная, чистая, абсолютная красота» классицизма осталась в крови. Петербургская же архитектурная кровь разжижена до безобразия. Последним Росси этого вообще-то провоцирующего на подобное россиевскому обращению с плоским пространством данных болот города оказался именно Иван Фомин. Только глядя на его римский по духу и парижский по размаху проект, не надо вспоминать, что построено на том острове Голодай сегодня. Пользуясь риторикой Фомина, как будто построено все это «для современного измельчавшего, огрубевшего поколения людей».

24 апреля 2012

Воздушные слои времени

Выставка Александра Лабаса, ГРМ

Александру Лабасу повезло с наследниками. Совсем недавно критики сетовали, что вот Татлину, например, не повезло: к юбилею главного по гамбургскому счету русского авангардиста еле-еле наскребли на небольшую выставку. Лабасу же и юбилеи не особо нужны: его выставки с разными сюжетами, от ретроспектив до экспозиционных реконструкций, то и дело возникают в московской афише. Фонд содействия сохранению творческого наследия Александра Лабаса и его двигатель племянница художника Ольга Бескина-Лабас популяризируют его творчество изо всех сил, особый акцент делая на том, что Лабас и сам знал, что он великий художник, и мы должны об этом помнить. На мой-то взгляд особо стимулировать зрителя тут совсем не обязательно: то, что Лабас великолепен, очевидно. А вот то, что в этом великолепии есть своя история, свои сюжетные ходы, свои сбои, наконец, как раз куда более интересно.

Хрестоматийный, классический Лабас узнаваем с полувзгляда: дирижабль (поезд, самолет, машины, трамваи, велосипеды), люди яркими пятнами-тенями, толпа как мозаика (ил. 21), лица профилями, стремительная вертикаль (а если и горизонталь, то все равно стремительная), нежнейшие краски и огромное, практически бесцветное чистое небо. Небо абсолютной бестелесности, к которой, как кажется на картинах Лабаса, стремится все и вся.

Выставки такого Лабаса – это как глотнуть воздух времени. Времени, когда «все бегут, летят и скачут», когда «ветер воет, воздух свищет, быстро мчится паровоз». В поэзии подобный кайф от проникновения в воздушные слои атмосферы 1920–1930‐х испытываешь разве что от Хармса, отдавшего свою дань «советскому самолету».

Но есть и другой Лабас. Совсем другой: черно-белая гамма, плотный, сгущенный воздух, рты-крики, нервные всполохи жестов. Все, что вроде бы ему абсолютно противопоказано, есть суть огромного количества работ, частично объединенных в серию «Октябрь», а частично разбросанных по всем его 1920–1930‐м, по работам из дальневосточной серии, по индустриальным штудиям, по случайным вроде бы эскизам. И ведь тут воздух времени ничуть не меньший, и взгляд художника вроде тот же: графичный, суховатый, немного надмирный. А вот интонация совсем иная: не почти детский восторг от человеческого могущества, но ужас от столкновения лоб в лоб с мороком и тьмой толпы.

В октябре 1917‐го Лабас ходил по улицам Москвы и жадно запоминал все, что видел. Потом ушел на фронт добровольцем, и уж те видения не исчезнут из его памяти никогда. И когда потребуют выхода, он отдаст им свою странную дань. Интересно, что, желая усилить эту «черную» часть экспозиции, Русский музей поставил в зал экран, на котором пустил фоном фильм Эйзенштейна «Октябрь». Эффект получился сильный: рядом с поэтикой сплошного аффекта у Эйзенштейна Лабас смотрится еще суше, еще графичнее, еще бестелеснее. Что, собственно, не разделяет, а, наоборот, объединяет эти вещи с ожидаемой нежной классикой художника.

Этот внутренний сюжет выставки оказался совершенно неожиданным. А ведь есть еще Лабас периода его преподавания во ВХУТЕМАСе. Есть вещи с разных остовских выставок, которые, будучи отделенными от основного корпуса, могут дать свой комментарий к истории самого объединения. Есть и поздний Лабас, когда он, переживший десятилетия изгнания из профессии, вернулся от дизайна и театра к станковой картине и то повторял ранние вещи, то пытался разговаривать на языке нового своего времени. Оба действия были для него очень важны и очень естественны, ведь категория времени едва ли не главное, что он хотел передать своим искусством.

6 июля 2012

Генеральная линия композиции

Ретроспектива Дмитрия Бальтерманца, МАММ

Дмитрий Бальтерманц (1912–1990) был очень красивым человеком. И люди на его фотографиях получались, как правило, красивыми. Вот, например, Леонид Ильич Брежнев, чьим официальным фотографом Бальтерманц значился долгие годы: ни у кого бровастый орденоносец не выходил таким писаным красавцем, таким, то ли голливудским, то ли итальянистым мачо, как у Бальтерманца. И Сталин у него совсем даже не изрытый оспой упырь, а статный такой мужчина. И даже круглый и нелепый Хрущев в объективе Бальтерманца приобретает порой черты некоего народного величия. Вот только инопланетное какое-то уродство Маленкова да инфернальность Берии Бальтерманцу скрыть не удавалось, хоть убей – то ли личный страх, то ли брезгливость, но какое-то явно сильное чувство так и прет от их изображений.

А еще Дмитрий Бальтерманц был очень циничным человеком. Потому что только закоренелый циник способен так отменно ровно, качественно, с таким блеском, год за годом, более сорока лет воспроизводить идеальный облик абсолютно монструозного государства. Многие пытались и в какой-то момент сходили с дистанции, но Бальтерманц держался до последнего. Некоторые исследователи считают, что до середины 1940‐х Бальтерманц был другим – естественнее, резче, драматичнее. Но после войны прошедший штрафбат и «запятнанный» еврейством бывший военный корреспондент (сначала главного рупора страны, «Известий», а потом пониженный до армейской газеты «На разгром врага») вернулся в Москву и никому там оказался не нужен. В его личном архиве уже тогда были сотни, если не тысячи, изумительных военных снимков, но какими-то он уже воспел ратные подвиги, а какие-то своим неприглаженным трагизмом были в 1945‐м, и тем более позже, уже неуместны. Его приютит, как окажется на всю оставшуюся жизнь, сурковский тогда «Огонек». И никогда об этом не пожалеет. Снимки Бальтерманца со страниц журнала станут визитной карточкой государства. А сам автор в роли главного фотографа «Огонька», допущенного до всех властителей и официозных событий страны, приобретет лоск неприкасаемого классика.

Мне эта версия о двойной жизни кажется не слишком убедительной. Снимки Бальтерманца и до, и после войны почти идеальны. Ему, математику по образованию и первой профессии, гармония являлась в виде строжайше выверенной композиции. Пожалуй, нет в истории советской фотографии мастера, для которого классическая композиция значила бы столько, сколько для него. И в этом благоговении перед пропорциями не было истерики модернистов, которые резали, кромсали, выворачивали реальность ради нужного ракурса, в этом был расчет пуссеновского толка – ради достижения идеального результата реальность надо было выстроить.

Конечно, слово «реальность» тут надо ставить в кавычки. Документальность, натурализм как таковые тут ни при чем. Снимки Бальтерманца есть чистое искусство, мимикрирующее под документ, но таковым ни в коей мере не являющееся. Надо отдать должное самому фотографу, он не очень скрывал свои в этом деле подвиги: добавлял тревожных облаков на слишком спокойное для трагической военной сцены небо; вырезал фигурки членов политбюро и расставлял их на мавзолее так, как казалось ему верным; два дня выстраивал партактив «Уралмаша» вокруг модели шагающего экскаватора и каждому предписывал в момент съемки сыграть свою роль, свою эмоцию; задним числом рассаживал верных «апостолов», рабочих завода «Динамо», под приемником, якобы сообщающим им весть о смерти Учителя 5 марта 1953 года. Его герои всегда там, где следует быть героям, его горизонтальные по преимуществу композиции всегда безупречны, резкость движения рассчитана до миллиметра. Это не документ, но это история. Как была историей живопись Делакруа, Давида, Гро или Курбе. А еще это наша культурная память – потому что все эти 1950–1970‐е годы мы помним в том числе и по фотографиям Бальтерманца, заменяющим порой нам наши собственные зрительные воспоминания.

19 ноября 2012

Душное время

Выставка Дмитрия Жилинского, ГРМ

Очень своевременная получилась выставка: один из главных героев «сурового стиля» обернулся подлинным певцом эпохи застоя. Для тех, кто несколько дней назад оплакивал 30-летие со дня похорон Брежнева, кто чтит в своей и своих родителей юности «стабильность» и «предсказуемость», это просто праздник какой-то. Для тех же, кто помнит сам или кому передалась по наследству память о безвоздушном пространстве последних десятилетий полужизни советской власти, выставка станет грозным предупреждением.

И это при том, что сам Дмитрий Дмитриевич Жилинский ни разу не политический художник. Он, может быть, самый последовательный в советском искусстве певец «человека творческого труда». Пианисты, дирижеры, скрипачи, художники, скульпторы, писатели – не портретная галерея, а какой-то гимн советской интеллигенции. И даже гимнасты на его самой знаменитой картине середины 1960‐х годов выглядят так, будто только на миг, ради заботы о красоте тела, отложили книги и перья, которыми они лакировали души. У Жилинского над людьми искусства всегда парит ангел с трубой славы, сами герои глядят не на вас, а прямо в вечность, спины их прямы, а глаза бездонны. Это не «реалистические» портреты, это явно «портреты души». Так прекрасный именно в своей некрасивости Святослав Рихтер у Жилинского предстает чуть ли не Цезарем, голубые (а они у него как будто действительно были голубыми) глаза Пушкина распахнуты миру, как у Аленки с одноименной шоколадки, а сам художник на своих автопортретах то как Геракл с убиенным зверем на руках, то как луврский Малатеста с портрета Пьеро делла Франческа. Все классические ассоциации к искусству Жилинского не случайны. Оно чрезвычайно цитатно – тут и Курбе, и Энгр, и русская иконопись, и ранний Ренессанс. Недаром и большинство работ Жилинского написано не маслом, а темперой – техника сложная, трудоемкая, зато каждым мазком своим напрямую отсылающая к великим предшественникам.

Этот разговор не столько с великими, сколько о великом, о большом, важном, вечном Жилинский ведет на протяжении всей своей жизни. Но вот на выставке в Русском музее он очень быстро превращается в тотальный самоповтор. Чем сильнее сделаны ранние вещи художника (а бал тут правят все те же «Гимнасты СССР»), тем гуще банальность найденных им некогда так удачно, но стертых от постоянной носки сюжетов и приемов.

Вообще-то эта выставка сочинена самим художником о любви и красоте. И того и другого здесь много: и мать, и первая жена Жилинского Нина, верность которой в ее долгой болезни была притчей во языцех московского бомонда, и вторая жена Венера, родившая 73-летнему мужу сына, и сам этот Коленька, во всех видах, кудрях и розовом теле занимающий чуть ли не целый зал. Много исторической памяти – о расстрелянном отце, о погибшем брате, о Христе, Лоте и осмеянном сыновьями Ное. Много красоты – потому что в индивидуальном пантеоне Жилинского живут только красивые (читай – ни на кого другого не похожие) люди. Все так. Вот только вся эта семидесятническая честность, духовность и интеллигентская вера в победу искусства сегодня страшнее откровенной продажности матерых соцреалистов. Здесь нет иронии и здорового цинизма андерграундной культуры, нет сопротивления или хотя бы спора, здесь тишина и умиротворение. Прекрасный сон запертого в клетку существа, вынужденного жить в воздухе, разреженном до полной пустоты. Это очень застойное искусство. И очень пугающее – в этот мир сугубо личного пространства, прямых как доска метафор, отгороженных от всего и всех домов, отчаянно не хочется. Но судя по тому, как хорошо в нем себя чувствует большинство зрителей выставки Жилинского, он гораздо ближе, чем нам кажется.

11 сентября 2013

Сталинское барокко

Выставка «Аркадий Пластов. Почва и судьба», ГРМ

В Государственном Русском музее, похоже, свято уверены, что главные политические события международного уровня, проходящие в Петербурге, надо встречать персональными выставками Аркадия Пластова (1893–1972). Может, это примета такая, ведь Тегеранская конференция, на которой Рузвельту и Черчиллю демонстрировалось пластовское полотно «Фашист пролетел», прошла для советских властей чрезвычайно удачно. В 2006 году саммит лидеров стран «восьмерки» прошел в сопровождении ретроспективы Пластова. А теперь, день в день с открытием саммита G20, все тот же Пластов заполонил городские афишные тумбы. Понятно, что никто из глав государств в ГРМ в эти дни не заглянет, но чем черт не шутит: в 1944‐м второй фронт открыли, по легенде, как раз под влиянием трагической композиции Пластова – может, и сегодня как-то сирийская проблема разрешится.

Эта кампания, конечно, все-таки из разряда анекдотических совпадений, а вот идея открыть в 2013 году выставку, на которой зрителя прямым ударом в лоб встречает огромный пластовский «Колхозный праздник», – это уже совсем не шутка. Картина и без исторических коннотаций сильная – безумное нагромождение людей, цветов, еды, питья, белых зубов, светящихся глаз и розовых щек грозит головокружением. Но основная проблема тут в дате – все это абсолютно неприличное изобилие написано в 1937 году. И написано художником, который большую часть из прожитых им к тому времени сорока четырех лет провел в родной деревне Прислонихе Симбирской губернии и который лучше других, городских, врунов знал, что такое советская деревня 1930‐х годов. Жуткая совершенно вещь. Как жуткой становится невинная вроде бы, почти пасторальная сценка с крестьянскими детьми, когда читаешь год (тот же 1937‐й) и название, в 1937‐м вряд ли ассоциируемое с чем-то мирным, – «Тройка».

Проживший свою особую жизнь на страницах всех советских учебников «Родной речи» Пластов почти исчез из поля зрения в конце 1980‐х. В 1990‐х о нем вспоминали разве что студенты, которым преподавали советское искусство, да в страшных своих снах пострадавшие от сочинений на темы его картин особенно впечатлительные бывшие советские школьники. В 2003‐м в Москве показали его большую ретроспективу. Тогда критики смогли разглядеть в нем страстного и талантливого живописца от Бога, который, что бы ни писал, писал именно живопись. В 2009‐м те же вещи уже смотрелись мрачнее – живопись Пластова вообще-то грязновата и нарочита, а вот лицедейства и приспособленчества в ней хоть отбавляй. Воздух явно сгущался. В 2013‐м умение лгать так нагло и в лицо, как это делал Пластов, выглядит отвратительным. Рассказы о том, что мужик он был хитрый и умел прикинуться диким, немного не от мира сего деревенским бирюком, многое объясняют, но брезгливости не стирают. Да, ему можно было то, чего другим советским классикам не дозволялось, в первую очередь писать обнаженную натуру в промышленных количествах. Мол, он так к природе близок, а ню эти и есть сама природа. Да, Лениных он не писал, партсъездов тоже, но ведь, странное дело, и ню эти, и даже пейзажи как-то особенно нарочиты и лиричностью своей надрывны.

Аркадий Пластов, конечно, никаким диким мужиком не был. Он учился в Москве у Машкова, Корина, Аполлинария Васнецова, многого явно в столице насмотрелся, и собственные вещи его об этом рассказывают довольно подробно. Знаменитое «Купание коней» – густо замешанная смесь из Сезанна, Петрова-Водкина и столь модного в России рубежа веков Беклина. Все крестьяне на полях у Пластова родом из Милле. Не увидеть в пластовских обнаженных кисть поклонника Ренуара может только слепой. С таким набором художественных предков выжить в Союзе советских художников было и впрямь непросто. Пластов выработал несколько защитных приемов: его ню равны фруктам, это почти всегда немного натюрморты. Его пейзажи стигматизированы значимым металлом вроде трактора. И всем его полотнам нужны подпорки в виде идеологически правильного названия. Последняя традиция идет от передвижников, которые и чисто поле могли так обозвать, что всем становилось понятно, что эта картина о судьбах бедной их родины. В целом же, глядя на метры и метры этой тяжелой, перенасыщенной цветом и краской живописи, понимаешь, что главный урок выживания Пластову дало барокко – искусство смешения несмешиваемого, искусство двойного и тройного дна, многословное и многофигурное, дозволяющее художнику быть низким в лести и высоким в лирике.

20 сентября 2013

Наука расставанья

Выставка «Вместе и врозь – городская семья в России в ХX веке», Музей архитектуры

В юности кажется, что нет ничего скучнее, чем рассматривать семейные фотоальбомы. Ну там, где ты сам, еще туда-сюда. Ну на родителей в юности посмотреть тоже интересно. Но вот уже тети-дяди, бабушки-дедушки, не говоря уже о более удаленных по горизонтали или вертикали персонажах генеалогического древа, все это представляется информацией избыточной. В молодости все кружится вокруг тебя самого. В зрелом возрасте все вроде бы продолжает описывать те же фуэте вокруг тебя любимого, но почему-то чужие лица и чужая жизнь становятся важным источником самопознания. Тут и страсть к подглядыванию, и тоска по иным годам, городам и странам, и здоровый инстинкт обобщения. Кандальная тяжесть зимнего пальто на ватине, белые первосентябрьские банты-гиганты и монументальные халы на головах школьных учительниц объединяют жителей одной шестой части суши куда больше, чем великая русская литература. В чужих фотографиях мы готовы видеть свои воспоминания, вчитывать историю своей семьи, а иногда и подменять чужой историей свою собственную – в нашей стране хранить фотографии и помнить свои корни было совсем небезопасно, и во многих семьях эту привычку истребили как факт. Но человеческая память требует визуального наполнения – заимствования чужих образов помогают нам справиться с этим. Это немного суррогат, как кенотафы, например. Я бы мечтала знать, к какой именно закопанной яме с костями мне принести цветы в память об умершем в камере на Лубянке прадеде, но кто ж мне скажет. Поставленный его благодарными учениками памятник совсем на другом кладбище, как для других, не забывших своих предков людей – тысячи памятных знаков по всей стране, эту боль немного приглушает. Наша история хорошо приучила нас к коллективным воспоминаниям.

Выставку в Музее архитектуры готовят вместе голландские и русские кураторы. У голландцев, конечно, совсем другой по части памяти бэкграунд, но именно им, с их отменной архивной культурой, где все подсчитаны и учтены, есть что тут сказать. Для голландцев «городская семья» – это прежде всего сам город, который в их с XVII века классической буржуазной республике был прямым отражением его жителей и всего, что с ними происходило. Программная индивидуализированность городского жителя в этом мире приводила к унификации дома и быта, что никоим образом не влияло на самоуважение честного бюргера.

Русский ХX век, о котором идет речь на выставке, меньше всего говорит о порядке. Он про семьи, которые «вместе» реже, чем «врозь», а если «вместе», то явно вопреки обстоятельствам и воле истории. Он не столько про обычную жизнь, сколько про эксперименты над людьми. Не столько про встречи, сколько про стоящие за ними расставания. Город как место бытия русской семьи, как главный герой появляется здесь только начиная с хрущевских пятиэтажек, тогда, когда семья оказывается в центре большой политики. До этого все больше не созидание, а разрушение: детские дома, рабочие общежития, приюты, ясли, коммунальные квартиры, бараки, эвакуированные семьи, соломенные вдовы и сироты.

Но за всей этой конкретикой стоят реальные семьи. Это та микроистория, на которой вот уже скоро полвека принято строить большую науку. Собрать эти истории, выслушать еще живых свидетелей, дать возможность зрителю увидеть за таким вроде бы частным самое что ни на есть общее, идея простая, но совершенно необходимая. Мы не узнаем тут о нашей стране чего-то, чего не знали раньше, но фотографии и письма из семейных архивов иногда могут сказать что-то куда точнее, чем тонны исписанной историками бумаги. Здесь и кровь настоящая, и беды реальные, и радости человеческие. Так и про свою собственную семью поймешь что-нибудь – почему наши бабушки были такие безалаберные и какие-то бездомные, почему дедушки не могли ничего оставить на тарелке, почему мамы не умели носить дорогие вещи, а дяди предпочитали всем изыскам старого центра чистые линии тупых брежневских новостроек.

12 декабря 2013

Девушки с веслами

Женщина и спорт – классическая тема искусства. Правда, советское искусство о чистой красоте говорило мало. Красота в этой бесконечной соцреалистической песне была частицей служебной: тотальная красота родины (любой пейзаж, даже самый тоскливый, должен был пропевать именно эту ноту), торжественная и праздничная красота партии в лицах (одиночные и групповые портреты должны были быть преисполнены сдержанной, а иногда и несдерживаемой, красоты гордого человека), красота социалистического труда должна была быть противопоставлена изможденности героев труда подневольного. Поэтому важнейшая для сюжетного ряда советского искусства тема – спорт – была как бы ровно о том же – о прославлении новой исторической общности, советских людей.

Вот только когда дело касается тела и телесности, все часто оказывается совсем не так идеологически определенно, как хотелось бы. Тонко чувствующие эстеты позднего застоя первыми заметили в многочисленных образах физкультурников 1920–1930‐х годов слишком значительный для честного соцреализма чувственный потенциал. Александр Дейнека и Александр Самохвалов были тут даже не героями, а прямо-таки богами.

Строгие и оттого циничные историки конца 1980‐х, добравшиеся до почти неведомых им раньше залежей искусства 1930‐х годов в Германии и Италии, сделали простые и неизбежные выводы о сходстве механизмов прославления идеального человеческого тела в культурах тоталитарных государств.

Но зато в обыденном представлении, которое иногда справедливее всего, если и было в советском искусстве что-то абсолютное в своем обаянии, то именно некая обобщенная «девушка с веслом». Без нее наша жизнь была бы куда скучнее. Это тем более удивительно, что симпатичную и жизнерадостную художественную линию явно произвела на свет та же идеология. Многочисленные физкультурники советского искусства были не только заказом времени, но и совершенно четким социальным заказом. Большевики за совершенствование тела народа взялись тогда, когда еще Первую мировую войну не завершили. Весной 1918 года Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов издал «Декрет о прохождении обязательного военного обучения», который распространялся на всех подростков и взрослых граждан в возрасте от 16 до 40 лет, а также на детей школьного возраста.

Военное обучение в первую очередь предполагало всеобщее физическое воспитание. Строительство нового человека и его тела перестало быть делом частным, как у проклятой буржуазии, но оказалось отныне делом государственной важности. Спортивные клубы, площадки, залы, а потом и стадионы, парады физкультурников, спартакиады, торжественные забеги и заплывы – такая же часть советской жизни, как стройки, заводы, пограничные заставы, площадки киностудий. К 1930 году в ход пошли и обязательные нормативы, без выполнения которых ты как бы и не можешь считаться достойным членом общества. В 1934‐м комплекс обязательных спортивных и военных умений обрел название – «Будь готов к труду и обороне». Это тот самый комплекс ГТО, который сейчас снова хотят ввести для отечественных школьников.

Чем ближе к 1941 году, тем больше в ГТО входило военных нормативов. Понятно, что ничто не ново на земле и наши тогда еще почти друзья в Германии увлекались строительством нового арийского тела почти так же рьяно. Хотя и по партийной линии. Молодежные лагеря национал-социалистической организации «Сила через радость» (Kraft durch Freude) имели богатую спортивную программу: бег, прыжки, метание, переноска тяжестей и велокросс плюс боевая подготовка (стрельба из винтовки, пистолета и пулемета). Успешно сдавшим нормы – «Военно-спортивный знак».

Не так тотально, как в России, но тоже весьма эффективно. И точно так же повсюду возвеличивание спортсменов как национальных героев, учет физической формы при приеме на работу на особо сознательные предприятия, официальные физкультурные нормативы и, главное, переход спорта из элитарной сферы в общедоступную.

«Наши тела принадлежат не нам самим, а нашему народу», – провозглашали новые власти в Германии. «В здоровом теле – здоровый дух», – вторили им советские товарищи. Искусство и в том и в другом случае не оставалось в стороне. В живописи, скульптуре, на фарфоре, в серебре и на ткани обеих стран в изобилии появляются физкультурники всех возможных видов спорта. Гендерное равенство вроде бы тоже программно соблюдается. Вот только в истории искусство Германии останется по преимуществу искусством мужских торсов, а в СССР – искусством спортивных Венер.

«Девушку в футболке» Александра Самохвалова 1932 года называли советской Джокондой. Девушку с его же картины «После кросса» (1934–1935) – советской Венерой. Не знаю, узнавали ли себя в Джоконде дамы флорентийского, а потом и французского двора – вряд ли. Но вот то, что с портретом, написанным Самохваловым с молодой ленинградской учительницы Евгении Адамовой, готовы были себя идентифицировать миллионы советских комсомолок, – это факт. Схожий образ, но уже ню в «После кросса» именно своею обнаженностью (и произрастающей от этого обобщенностью) отсылает уже не к портрету, а к мифологическому образу. Спортсменка и комсомолка Самохвалова выходит из своих натруженных во время кросса трусов, как выходит из пены морской Афродита – отряхивая следы только что прошедшего испытания и рождаясь заново.

Антично-ренессансные реминисценции в обоих этих абсолютно культовых полотнах не нарочиты, а скорее вычитывались зрителем, в большинстве своем ничего о всяких этих Венерах-Афродитах-Джокондах не знавшим, но при всей близости образа и тематики к реальности их собственного бытия точно осознававшим невидимую грань между настоящим и изображенным пространством.

Еще сильнее это неосознаваемое зрителем, но чрезвычайно важное для него отстранение работает в случае со знаменитой «Девушкой с веслом». Вообще-то их две, а еще точнее – три и более: первая и вторая были сделаны скульптором Иваном Шадром в 1934–1935 годах. Первую – жилистую, строгую, полностью обнаженную, с зализанной «античной» прической – Шадр лепил для московского ЦПКиО имени Горького, но там она простояла недолго: вроде как за излишнюю чувственность ее сняли и сослали в Луганск. Второй вариант Шадр делал с другой модели, которая отличалась более мягкими пропорциями и носила другую, более современную и в то же время менее сексуальную прическу. Весло, впрочем, осталось на месте.

Скульптура воцарилась в Парке Горького. Однако настоящей царицей советских садов и парков была вовсе не «Девушка с веслом» Шадра, а одноименная скульптура работы Ромуальда Иодко 1936 года – та, которая в купальнике и с веслом не в правой, как у Шадра, а в левой руке. Первую такую установили в парке водного стадиона «Динамо», а потом вольные ее копии распространились по всему Советскому Союзу. Была еще «Женщина с веслом» того же Иодко (1935) – но кто будет с этим разбираться: «Женщины» под гнетом славы соперниц тоже со временем стали «Девушками с веслами».

Первая, отвергнутая, «Девушка с веслом» говорит нам о том, чего не хотело от подобного образа идеологическое начальство: оно не хотело прямой отсылки к античности, а через нее к германской образности, которая в это время вся была обращена именно к античной скульптуре. Первый вариант Шадра был родной сестрой героев любимого скульптора германских вождей Арно Брекера и хоть был куда чище с точки зрения неоклассической эстетики, но явно относился к чуждому плану монументальной пропаганды.

Осовременивание образа спортсменки через прическу, купальники, спортивную форму, чуть измененные (приземленные) по отношению к классическим пропорции должно было вернуть, пусть бронзового или гипсового, но безусловно советского человека на землю. Вот только те самые лучшие и самые знаменитые физкультурницы никогда на грешную землю не ступали, они никогда не были Катьками с тракторного или Райками из продмага: физкультурницы как небожители – вот основа нового пантеона новой общности «советский народ».

Когда пишут о телесности в советском искусстве, очень любят описывать изменение моды на тело: мол, от тонких, безгрудых, узкобедрых аристократических фигур модные журналы, кино и улица переключились на воспевание ширококостных, крепконогих, грудастых девах из простого народа. Что чистая правда: когда достойным членом общества считается только человек труда, и лучше всего – труда тяжелого, то чахлые городские цветочки героинями быть не могут.

Однако чисто социальными причинами это изменение объяснять не стоит. Тут работает еще и биоидеология: в голодные годы идеалом красоты становится человек в теле – худобу как образец для подражания могут себе позволить только богатые и сытые общества. Здоровое большое тело, выставленное напоказ, вселяет уверенность в завтрашнем дне. Нет ничего убедительнее в этом смысле, чем физкультурные парады первых советских пятилеток – масса тел как одно сплошное советское тело, пригодное для выполнения всех возложенных на него природой и страной обязательств.

Массовое тело, однако, осталось больше фактом истории, чем искусства. С ним отлично поработали фотография и кино, но живопись и скульптура оставили нам образы индивидуализированные. Почти все они безымянны, многие из них похожи друг на друга, тело в них важнее лиц и тем более души, но свет и радость утра нового века они отразили как мало какие другие идеологические конструкты. В этих советских Венерах нам до сих пор мила безусловная победа соцреализма над реальностью.

13 февраля 2014

Спорт с переходом на личности

Выставка «…Больше чем спорт!», Государственный музей политической истории России, Санкт-Петербург

Музей политической истории России, хоть и находится напротив Петропавловской крепости и оттого пропускает мимо себя толпы туристов, в список обязательных для посещения гостями города объектов никак не входит. Сколь свеж и хорош он снаружи, столь пыльным и мрачным кажется под влиянием корректного названия его содержание. Но это большая ошибка.

В этот музей стоит не только зайти, но и просто обязательно надо ходить время от времени, особенно с детьми, рожденными после 1990 года, для которых и дисковый телефон-автомат, и пишущая машинка, и магнитофон с бобинами все равно что примус или кандалы – предметы непонятного назначения. Ядерная смесь из фотографий, документов, бытовых вещей, звукозаписей, инсталляций дает ощущение большой Истории и тебя самого в ней, без которого, увы, никакие призывы к патриотизму не работают. Здесь коробочки от лекарств в витрине, посвященной диссидентскому движению и принудительной психиатрии, кандалы царских тюрем, солдатики, расставленные в то самое каре на Сенатской площади в декабре 1825 года, и чад коммунальной кухни с тремя керосинками на один столик в своей документальности равноправны с хронологическими таблицами, цифрами, цитатами и прочими фактами. Судя по количеству детей, которых привели сюда в выходной день, зрители это очень ценят.

Олимпийский проект музея сделан по тому же рецепту. Велосипед начала века, афиши, фотографии, штанги, гири, коньки, футбольная форма, шахматы и шахматные партии в интерактивном режиме, старый телевизор с самыми знаменитыми матчами Харламова и его команды, Олимпиада-80, Белоусова и Протопопов, Роднина (без Зайцева), Яшин, кубки, медали, слезы чемпионов на пьедестале.

Стандартный набор оживает от нескольких простых вроде бы экспозиционных приемов. Некоторые фотографии увеличены и напечатаны на прозрачных листах высотой метра в три. Великан Иван Поддубный, девушка с веслом, гордый досаафовец, великий фигурист Николай Панин-Коломенкин в таком формате приобретают черты античных атлетов и, значит, из исторического факта переходят в разряд больших мифов. Что и требовалось доказать.

Второй прием еще проще, но, честное слово, работает наотмашь. Десятки бодрых цитат из речей и постановлений партийных вождей, противопоставляющих советский народный спорт развлечению для богатеньких на загнивающем Западе, меркнут перед несколькими запаянными в пластик копиями документов с грифом «Совершенно секретно», разложенными то тут, то там в залах. Одна история резолюций Андропова на документах, касающихся позволившего себе «ряд клеветнических заявлений относительно советской действительности» «невозвращенца и изменника родины» гроссмейстера Корчного и его оставшейся в Ленинграде семьи, чего стоит. В 1978–1979‐м, накануне Олимпиады, председателю КГБ нечем было больше заняться, как заботиться о том, чтобы семью оставшегося в Нидерландах шахматиста не выпустить в Израиль, а сына, дабы совсем уж неповадно было, забрить в армию.

История, рассказанная на этой выставке, не совсем о спорте. Она о спорте как о разменной карте в политических играх. О том, что так было с самых первых лет большевистской власти. О том, что новое тело нового человека строилось с прицелом на его лучшее использование во благо воюющей родины. О том, что система погони за медалями и титулами уменьшает доступность спорта для тех, кому чемпионами не стать. Но и о том, что отказ от мощной системы спортивных школ губителен. А еще о том, что история спорта есть неотъемлемая часть истории нашей страны и она безумно интересна.

7 марта 2014

Сброд тонкошеих вождей

О картине Дмитрия Налбандяна «Речь С. М. Кирова на 17‐м съезде партии»

Музей политической истории России в Петербурге сделал выставку одной картины. Жанр не новый: иногда сама картина того стоит, иногда ее история делает событие значимым, иногда такие выставки устраивают от бедности выбора или мысли. Но это не тот случай. Это выставка такой картины, о которой классик марксизма-ленинизма спокойно мог бы сказать свое «очень своевременная». Сказать, что это радует, никак нельзя. Зато заставляет смотреть в оба.

«Речь С. М. Кирова на 17‐м съезде партии» написана в 1935 году. Этот заказ 29-летний Дмитрий Налбандян получил сразу после завершения «съезда победителей», и картина стала первым монументальным полотном будущего мастера советской официозной живописи. Здесь все уже почти так, как будет в его многометровых портретах, одах Владимиру Ильичу, Иосифу Виссарионовичу и Леониду Ильичу: горизонтальный формат, грязноватая «академическая» палитра, остатки былой модернистской роскоши в виде чуть размытых контуров, пафосность избранного момента. Но есть и отличия, которые, конечно же, отсюда выглядят значимыми.

«Речь Кирова» написана с фотографии. Отсюда странно перекошенное лицо главного героя, которого именно с таким оскалом поймал во время знаменитого пламенного выступления фотограф. Скорее всего, и другие фигуранты написаны с фотографий (а как еще было писать), но разнобой в позах и взаимоотношениях действующих за спиной Кирова лиц рассказывает свою историю. В картинах Налбандяна персонажей поименно можно назвать всегда, но чем дальше, тем их становится больше. В «Речи Кирова» члены политбюро ЦК ВКП(б) сидят плечом к плечу, но при этом разреженно, и пространства между ними обретают политический смысл. В президиуме за спиной Кирова сидят (слева направо): Калинин, Микоян, Каганович, Жданов, Ворошилов, Сталин, Молотов, Орджоникидзе. Понятное дело, что Сталин выдвинут чуть вперед и кажется выше, чем все остальные. Все слушающие Сергея Мироновича смеются, все аплодируют. Старик Калинин отвернулся к Микояну, словно приглашая его похлопать вместе со всеми. Каганович опустил руки, но тоже довольно ухмыляется. Здесь нет, как потом часто будет у Налбандяна, массовости. Композиционно товарищи начальники делятся на пары, только вождь народа ни на кого не глядит, его взгляд направлен в будущее, а может и в вечность.

Чем же вызвано такое веселье? Названный «съездом победителей» XVII съезд ВКП(б) провозгласил построение фундамента социализма в СССР, а также возвел в норму партийной жизни культ Сталина. Здравицы и похвалы лились рекой, ни одно выступление не обходилось без правильных слов о «мудром руководителе». Речи членов политбюро, наркомов, секретарей республиканских и областных партийных организаций буквально пестрели эпитетами «великий», «гениальный», «гениальнейший», никогда ранее не употреблявшимися на партийных съездах. Историки подсчитали, что имя Сталина на съезде прозвучало более 1500 раз. В выступлениях Кагановича оно было употреблено 37 раз, Орджоникидзе – 40 раз, Микояна – 50 раз, Косиора – 35 раз.

На фоне этой патоки разыгрывался другой важный сюжет: окончательный разгром оппозиции. Оппозиция каялась: «правые уклонисты» Бухарин, Рыков и Томский; бывшие троцкисты Пятаков, Радек, Преображенский; «ленинградская оппозиция» Зиновьев и Каменев; лидер «право-левацкого блока» Ломинадзе. В их речах восхвалений Сталина было едва ли не больше, чем в речах верных соратников усатого диктатора. Это не помогло ни тем, ни другим. Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК партии, избранных на XVII съезде партии, около 100 были арестованы и расстреляны в 1937–1938 годах как «враги народа». Из 1966 делегатов того же съезда с решающим и совещательным голосом были осуждены за контрреволюционные выступления более половины – 1108 человек. Название «съезд расстрелянных» закрепилось за XVII съездом куда прочнее, чем звание «съезда победителей».

Роль Кирова на этом съезде была чрезвычайно важной. Ею завершались прения по докладу Сталина. По количеству упоминаний имени вождя Сергей Миронович не уступал братьям по партии, и именно ему было поручено обличить раскаявшихся оппозиционеров. Он подарил истории термин «обозники»: «…вместо того, чтобы сражаться в рядах основных бойцов, они то поодиночке, то целыми группами даже из руководящих рядов иногда либо ныряли в сторону, либо приотставали, либо скрывались в обозе, или еще где-нибудь, несмотря на то, что по физическим достаткам им было место в передовой линии огня. А армия идет, потому что это никоим образом колебать боеспособную армию не должно и не может. Армия идет вперед, одерживает одну победу за другой. Но там в обозе, среди этих отдельных колеблющихся групп, звеньев и группочек, все-таки продолжается своя работа» (по сохранившимся записям часть речи Кирова озвучена профессиональным актером и является фоном экспозиции). Что было дальше – все знают: Киров будет убит через десять месяцев после своего выступления, еще через год Сталин провозгласит: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее», ну а там не за горами 1937–1938 годы, решившие вопрос с любой возможной оппозицией, да и соратниками кремлевского горца, окончательно и бесповоротно. Очень поучительная вышла у Налбандяна картина – по уму, так повесить бы ее куда-нибудь, где голосуют.

21 марта 2014

10 папок одного формалиста

Выставка Вячеслава Тарновецкого, Центр фотографии имени братьев Люмьер, Москва

В советской фотографии эпохи застоя формальные изыски были разрешены разве что жителям прибалтийских республик. Им дозволялось «искусство для искусства», чистая бессюжетность и даже обнаженка, пусть и завуалированная романтическим фоном. Журналы из Латвии, Литвы и, чуть реже, Эстонии являлись неиссякаемым источником официально допустимого знания о «западной» современной фотографии, а участие в выставках в Прибалтике становилось шансом для многих не столь географически удачно родившихся советских фотографов. Это узкое «окно в Европу» было, конечно, провинциальным и достаточно пыльным. А вот по списочному составу фотолазутчиков с Востока можно изучать историю глубоко неофициальной советской фотографии.

В 1978 году в литовском городе Шяуляй состоялась выставка «Четыре», которая объединила фотографов Александра Слюсарева, Бориса Савельева, Сергея Лопатюка и Вячеслава Тарновецкого – одного москвича и трех выходцев из западноукраинского города Черновцы. Маленькая выставка не вошла в список эпохальных, но была первой для всех четверых, двое из которых (Слюсарев и Савельев) станут международными звездами, а еще двое окажутся потом своего рода «забытыми гениями». Хотя не поздняя слава тут имеет значение, а то, что самые неожиданные формы советская фотография приобретала именно в провинции, да еще и в руках совсем не профессиональных фотохудожников. История Вячеслава Тарновецкого в этом ряду совершенно идеальна.

Хорошему еврейскому мальчику в городе Черновцы правильнее всего было быть физиком или математиком. Хотя некоторые додумывались до того, что становились, страшно сказать, какими-то там филологами. Проблема, однако, была в том, что в 1960–1970‐е годы уважающий себя советский физик норовил быть заодно и лириком. Хорошо, если дело ограничивалось пением песен у костра, скалолазанием и чтением стихов вслух. Но ведь некоторых заносило настолько, что они становились художниками. Настоящим еврейским черновицким мамам было от чего прийти в отчаяние: такие увлечения грозили перейти в антисоветчину.

Фотография Вячеслава Тарновецкого антисоветской вроде не была. Физик-оптик, университетский преподаватель, в бороде и в вечных клетчатых рубашках, с любимой «Искрой» в руках, он снимал не столько людей в навязанных им общественным строем обстоятельствах, сколько разнообразные природные и неприродные формы. Окна и двери, тени на земле, решетки, провода, рисунок волн, следы на снегу, ритм деревянных плашек на стене дома, кракелюр старого асфальта. Принципиально никакого сюжета. Квадратный формат. Особое понимание «фотографического события», которое его друг Борис Савельев определял так: «фотографическое событие, по Тарновецкому <…> это событие, которое лежит не на поверхности, однако оно важно для фотографии. То есть фотографическое событие определяет состояние объекта внутри кадра, состояние света, состояние композиции. И в этом – все».

Определение довольно туманное, но при знакомстве с методами классификации Тарновецкого его неоплатоническое начало проясняется – он раскладывал свои работы по папкам. Основных папок было десять: «Светоносная тень», «Мимолетности», «Группировки», «Соц-арт», «Растрирование», «Окна», «Городские натюрморты», «Империя», «Столбовое дворянство», «Двое». Не читайте в прямом смысле: «группировки» – это не групповые фотографии, а группы объектов, «столбовое дворянство» – не про русскую аристократию, а про столбы и дворы и так далее. При такой системе одна и та же фотография легко могла попасть в две, а то и в три папки, смотря на чем сделать акцент. Людей на этих фотографиях много, но они редко являются основным сюжетом, темой «фотографического события». Тарновецкого всегда более всего интересует форма. Точнее, оптика света и тени, то есть сама суть фотографии как таковой.

За формализм в это время уже не били и не сажали, просто не публиковали. Из всего огромного архива Тарновецкого в журнале «Советское фото» было опубликовано всего четыре снимка (в 1976‐м). И надо было такому случиться, что именно на них обратили внимание во Французской национальной библиотеке, откуда в журнал пришел запрос на покупку фотографий Тарновецкого. В Москве поколебались, за каким чертом французам понадобились эти бессодержательные этюды, не поняли, но продали. Западную славу художнику обеспечили (фотографии Тарновецкого потом будут переходить с одной групповой выставки на другую), но сами больше с ним дела не имели. Постсоветская Россия Тарновецкого изредка вспоминает, но все больше как «неизвестного художника». Что несправедливо: найти тут прямую линию от Родченко через Тарновецкого к Борису Смелову и далее совсем нетрудно.

2 апреля 2018

Человек сезанновской национальности

Выставка Роберта Фалька, KGallery, Санкт-Петербург

При нормальном развитии модернистского направления в истории русского искусства первой половины XX века Роберт Фальк должен был занять видное, но достаточно скромное место. Он был честным и увлеченным учеником Юона, Машкова, а потом Серова и Коровина; в 1910‐х стал одним из самых молодых бубнововалетцев; преподавал во ВХУТЕМАСе-ВХУТЕИНе, вполне счастливо пережил 1920‐е, удостоившись даже персональной выставки в Третьяковке; зарабатывал художником в Государственном еврейском театре; ездил как участник выставок за границу. Яркий, живописно безапелляционный, последовательнейший сезаннист, он говорил на одном языке с европейцами в своей стране и со всей Европой заодно. Любивший припечатать навеки критик Абрам Эфрос выделил Фальку собственное место под солнцем, назвав его «человеком сезанновской национальности», к которой вроде бы принадлежали многие москвичи, «Фальк же, один из самых даровитых живописцев бубнововалетской формации, оказался „раком-отшельником“ – он почти выпал из бубнововалетской формации».

Художественное отшельничество тут куда важнее, чем биографическое. Фальк исчез с советского горизонта в 1928‐м, без разрешения оставшись в Париже, куда выехал ради «изучения классического наследства». Парижская самоволка продлилась до 1937-го, убежавший из становившейся все более опасной для еврея Европы Фальк оказался в инопланетной для себя Москве. Дома не было (в его мастерской жила бывшая жена), работы не было, выручали старые и новые друзья, организовавшие ему поездку в Среднюю Азию, а потом и мастерскую, и заказы для Государственного еврейского театра. Но хуже всего было с общим языком живописи: пока Фальк десять лет впитывал в себя свет, цвет и ритмы Парижа, его друзья отсекали от себя французскую заразу по кусочкам. То, во что вылилось бывшее бубнововалетство у советских мэтров вроде Кончаловского, ему оказалось совершенно чуждым.

Война была у всех общей: Фальк провел ее в Самарканде, в 1943‐м на фронте погиб его сын, в Москву художник вернулся в 1944‐м. А вот мир сделал Фалька одиночкой, проклятым «формалистом»; человеком «с незримой стороны Луны», по определению другого московского парижанина Ильи Эренбурга. Эренбург свидетельствует: «Один из руководителей Союза художников заявил: „Фальк не понимает слов, мы его будем бить рублем“ <…> Его перестали выставлять. Денег не было. Он считался заживо похороненным. И продолжал работать». Его вещи покупали друзья и друзья друзей – прежде всего из жалости, вещи стоили копейки. Но открытость его мастерской сослужила самому Фальку и нам всем добрую службу: он стал мифологической фигурой русского неофициального искусства.

Фальк умер в 1958‐м, его первая послевоенная малюсенькая персональная выставка открылась в МОСХе уже тогда, когда он лежал в больнице. Власти о нем вспомнили только в 1962‐м, когда на выставке к 30-летию МОСХа Хрущев танком обрушился на фальковскую «Обнаженную» 1916 года: «Вот я хотел бы спросить, женаты они или не женаты; а если женаты, то хотел бы спросить, с женой они живут или нет? Это извращение, это ненормально. Во всяком случае, я, председатель совета министров, ни копейки не дал бы, а кто будет брать деньги на этот хлам, того будем наказывать, а печать не поддержит <…> И если эти с позволения сказать „художники“, которые не хотят трудиться для народа и вместе с народом, выразят желание поехать за границу к своим идейным собратьям, то пусть они попросят разрешения на выезд, в тот же день получат паспорта и пусть там развернут, дать им свободу в „свободных“ государствах, и пусть они там хоть на головах ходят. Но у нас покамест такое „творчество“ считается неприличным, у нас милиционер задержит».

Однако разгром Хрущевым стал рекламой: работы Фалька были выставлены в основной экспозиции, поэтому те, кто еще выставку не видел, после передовиц в советских газетах побежали в Манеж. Вдова Фалька вспоминала, как служительница выставки говорила ей: «„Идите быстро, посмотрите Фалькова. Тут чуть на кулачищах не бьются около него. Вот эта жирная-толстая. Она ему навредила, он ее так за это и осрамил в картине. А вот это его жена – это про мой портрет в розовой шали, – ее звали ангелом, потому что добрая была очень. Она за ним в Сибирь поехала“. – „А что, разве Фальк в Сибири был?“ – спрашиваю. „Ну как же. Культом личности засланный“. – „Разве?“ – „Ну, это точно знаю, – убеждала меня служительница. – Она за ним поехала и вызволила, привезла в Москву. Но уж очень бедно жили, одну картошку ели“. И чтобы у меня уж окончательно сомнений не осталось, подводит меня к натюрморту с картошкой…»

Фальк был инопланетянином в послевоенной Москве, его глаза стали глазами целого поколения не видевших Сезанна и Матисса живьем художников. Странно, но и сегодня небольшая выставка на набережной Фонтанки производит впечатление глотка иноземного воздуха. Таких красок, такого легкого дыхания, таких печально отстраненных от всего земного портретов в исполнении соотечественников на серых берегах Невы не видели давно. Такое только в Эрмитаже у французов и иногда – у счастливо офранцуженных москвичей 1910–1920‐х годов. Фальк весь оттуда, что в 1907‐м, что в 1954‐м, может быть, не самый яркий, не бесконечно гениальный, но абсолютно свободный.

14 сентября 2018

Тишайший из компрачикосов

Выставка «Конашевич. Известный и неизвестный», ГРМ

Владимир Конашевич (1888–1963) нашей памяти – это детство. Это Пушкин, Андерсен, китайские и английские сказки, которые могут быть только с рисунками Конашевича. Другие варианты не принимаются. На них выросло несколько поколений, и это неизгладимо, сколько бы какие-нибудь издательства-миллионники ни старались рисовать «современных» большеглазых принцесс. Художника Репина знают почти все, художника Конашевича – все. И если делать выставку про этого Конашевича, она будет обречена на успех. Но Русский музей сделал выставку о Конашевиче явно другом.

Это художник-график, который всегда хотел быть живописцем. Это вернейший из мирискусников в то время, когда «Мир искусства» давно ушел в небытие. Это мастер больших форм, запертый в рамках листа бумаги. Это история непроговоренных больших тем и однажды и навсегда сделанного выбора жизненной траектории. Конашевич был талантлив, но не радикален. Его мирискусничество сначала имело совершенно внятную генетику – именно к Бенуа и, точнее, к второму поколению членов общества, к Малютину и Коровину, у которых он учился в Москве, прибило новочеркасского юношу, мечтавшего об архитектуре и живописи. Немного этого он получил (работал на росписях дворца князя Юсупова, а потом участвовал, вместе с Тырсой, в создании памятника жертвам революции на Марсовом поле), но с 1918 года он ведет жизнь тихую, даже тишайшую.

В 1918‐м жить в Петрограде было несладко и страшновато, Конашевич уехал в Павловск, где служил во дворце-музее. Прожил там до первых месяцев войны и свое это существование на обочине очень ценил. Павловск его графики – чистая лирика вне времени, больше деревня и дачная местность, чем самый романтический из пригородных петербургских парков, и даже мордатая и развязная «павловская шпана» дана тут так нежно, почти как вакхи с вакханками у Пикассо.

Конашевич не был присяжным острословом сидящего в башне Зингера «Детгиза», где царили обэриуты, Шварц и Лебедев, но с 1920‐х работал с детской книгой постоянно. В первое десятилетие его главный соавтор – Маршак. Потом будут и Пушкин, и Андерсен, и аббат Прево, и Зощенко, и десятки других. За детские книги он получит и сильнейший в его карьере удар: 1 марта 1936 года «Правда» напечатала статью «О художниках-пачкунах», где иллюстраторы-«формалисты» уподоблялись средневековым мастерам уродования детей, компрачикосам. Главным антигероем был назначен Владимир Лебедев, но он «не единичное явление. Есть школа компрачикосов детской книги, мастеров-пачкастеров. Художник Конашевич испачкал сказки Чуковского. Это сделано не от бездарности, не от безграмотности, а нарочито – в стиле якобы детского примитива. Это – трюкачество чистейшей воды. Это – „искусство“, основная цель которого как можно меньше иметь общего с подлинной действительностью». Собственно, слова тут почти ничего не значили, это была кампания против формализма, и к марту ее жертвами уже пали композиторы (в первую очередь Шостакович) и авторы современных балетов. Остальные ждали своей очереди.

Лебедев после 1936‐го так и не оправился – блистательный мастер ушел из большого художественного спорта. Конашевич, однако, с дистанции не сходит – уже в 1939‐м у него две персональные выставки, после войны – выставки и преподавание, много книжных заказов, пишет «Воспоминания», статьи. Выставка в Русском музее последовательно ведет своего зрителя по годам и жанрам. Домашние натюрморты, почти парадные, даром что акварельные, портреты «ленинградской интеллигенции», портреты семьи, все виртуозно и камерно. В этом ряду громким криком только блокадные пейзажи – из окна своего временного пристанища на Геслеровском (сегодня – Чкаловский) проспекте Конашевич день за днем пишет скованные снегом и льдом крыши умирающего города.

Конашевич был очень советским художником. Не тем, который пишет парады и вождей, а тем, кто, получив однажды по голове, никогда больше ее не поднимал. Кто ходил на нужные собрания, голосовал, брал от этой власти заказы, подлостей вроде не делал, но и спасти никого не спас. Платой за такую жизнь часто становится собственное искусство. У Конашевича, правда, мастерство сохранялось до конца, но сам-то он все про себя хорошо понимал. В главной книге о его творчестве, монографии Юрия Молока, рассказывается, как Конашевич в конце жизни, рассматривая в фонде ГТГ свои работы, произносит: «Да, мог выйти художник!» Сегодняшняя выставка и об этом тоже.

2. Гостевая тетрадь

5 марта 1998

Пуссен от фотографии

Выставка Ирвинга Пенна, Государственный Эрмитаж

Своим появлением в Петербурге выставка Пенна обязана случаю – в обмен на предоставленную Эрмитажем выставку терракоты чикагский Институт искусств предложил показать в России коллекцию работ Пенна, не так давно полученную им от автора. Хорошо, что в музее нашлись люди, которые знали, кто такой Ирвинг Пенн. А могли и не найтись – потому что в иерархическом сознании традиционного отечественного искусствоведа этого имени нет. Как нет и многих других мэтров «модной фотографии», несмотря на то что во всем мире их работы давно уже стали классикой, а их имена – синонимом стиля. То, что чикагский музей выбрал именно Пенна, – тоже большая удача. Ведь далеко не каждый из больших модных фотографов отличается столь тонким чувством баланса между классическим и современным, что позволяет даже такому консервативному музею, как Эрмитаж, абсолютно естественно представить его работы в своих стенах.

Институт искусств отобрал для ретроспективы Пенна работы за полвека, объединив вещи разных жанров – от рекламной фотографии (для фирмы L’ Oreal, для Диора, Баленсиаги, Мияке) и портретов знаменитостей (Де Кунинг, Стравинский, Горовиц, Колетт, Скьяпарелли) до натюрмортов и ню. В основном это черно-белые фотографии. Хотя некоторые из них и были некогда сняты в цвете для дорогих журналов, позже художник перевел их на черно-белую пленку, по-видимому, считая такой тип фотографии более художественным или более элегантным. Однако на самом деле в его творчестве противостояния между картинками для глянцевых изданий и художественной фотографией нет. Его реклама так же далека от клишированных постеров на сегодняшних улицах, как Vogue от «Калейдоскопа».

Фотографии Пенна – это прежде всего блистательно организованное пространство. Не увлекаясь техническими манипуляциями, используя в основном метод «прямой съемки», художник добивается максимальной лаконичности каждого листа. При этом исключены элементы случайности, вроде псевдонебрежного, псевдоестественного жеста модели, столь жалуемого в нынешней модной фотографии. Для Пенна как будто нет разницы между объектами съемки: натюрморты и портреты, уличные и павильонные снимки, изображения красивых и безобразных тел и лиц – все равно выстроено, равно значимо, равно холодно и равно прекрасно. Даже работая над портретами, Пенн почти не оставляет своему объекту права на индивидуальность. Одна из самых известных серий Пенна построена на едином приеме: портретируемые поставлены в угол, лишены возможности двигаться. Правом на жизнь перед камерой художника пользуются только глаза его жертв. Некоторым, как, например, Баланчину с компанией, удалось выйти из этого поединка победителями. Другие, в суетливости лица своего, проиграли.

Будучи плоть от плоти модной индустрии, Пенн уже в самом начале карьеры уходит от нее в иную плоскость. Как и Vogue или New Yorker, с которыми Пенн долго сотрудничал, его фотография не столько обслуживала вкусы потребителя, сколько формировала стиль. При этом ставилась заведомо недосягаемая планка – лоск, придаваемый славой, скопировать нельзя, а стилю нью-йоркского интеллектуала невозможно обучиться, нужно им стать. Фотография Пенна не столько со временем стала классикой фотоискусства, сколько как будто уже при создании сознавала себя таковой. Она никогда не была своевременна, но всегда вне времени. Всегда более тяготела к музейным стенам, чем к журнальным страницам, для которых была сделана. Эта заданная «музейность» работ Пенна, Пуссена от фотографии, не оставила равнодушным даже всегда бежавший от быстротечной моды как от огня Эрмитаж. (Однажды выставив костюмы Сен-Лорана, музей потом долго изнемогал от внутренней и внешней критики.) Хотя мода моде рознь, и внутри замкнутого музейного сообщества тоже есть свои поветрия. Приняв выставку Пенна, петербургский музей сделал шаг к тому, чтобы выйти на один уровень с Лувром или Метрополитен-музеем, где не стесняются признавать фотографию и моду музейными искусствами.

6 августа 1998

Пропаганда искусства любыми средствами

Выставка «Прерафаэлизм в искусстве фотографии», Британский совет в ГРМ (в соавторстве с Романом Григорьевым)

Тема интригует: Братство прерафаэлитов, основанное группой художников и литераторов в 1848 году, оказало сильнейшее влияние на современную ему британскую фотографию. Прерафаэлитам подражали профессиональные фотографы, они сами снимали и пользовались фотографией при создании своих произведений, часто были героями фотопортретов. Петербургской публике обещаны «76 работ двенадцати фотографов, как любителей, так и профессионалов». Однако на выставке нет ни одной фотографии середины прошлого века. Только репродукции.

Произведений прерафаэлитов, этой абсолютной ценности британского искусства, в наших музеях нет. Тем важнее для нас литературная традиция, связанная с этим течением. Не менее занятна частная жизнь членов братства – в глазах русской публики она делает их чуть ли не прямыми предками столь же одиозных в этой сфере литераторов нашего Серебряного века. Выставка Британского совета полностью удовлетворяет интерес и к тому и к другому. Среди авторов снимков – Льюис Кэрролл; среди изображенных – его героиня Алиса Лидделл; среди композиций – прототипы знаменитых картин Данте Габриэля Россетти; среди тех, кто для этих композиций позировал, – Джейн Моррис и Лиз Сиддал, вошедшие в историю искусства как натурщицы прерафаэлитов и героини любовных многоугольников, реальных и художественных трагедий.

Провоцирует выставка и на размышления об актуальных для сегодняшнего искусства и искусствоведения проблемах. Например, о соотношении фотографии с живописью, а сюжетной, постановочной фотографии – с изобразительностью раннего кинематографа. Не говоря уже о таком занимательном вопросе, как преображение женской модели в картинах прерафаэлитов и Россетти в первую очередь.

Но вот чего никак не может удовлетворить выставка, так это законной страсти всякого посетителя музея к подлинности предлагаемых его глазу вещей. Нам привезли выставку фотографий с фотографий – и стыдливо об этом умолчали. В Британском совете не обязаны знать, насколько уникальны фотографии прерафаэлитов, «инкунабулы» европейской фотографии. Но почему в Русском музее (а Михайловский замок является его выставочным помещением), имеющем обширную коллекцию произведений русской графики и богатую практику их экспонирования, не посовестились и не уведомили публику, что выставленные в красивых дубовых рамках картинки с довольно дубовыми переводами английских названий – это не фотографии середины прошлого века, как напечатано на этикетках, а репродукции с них?

Фотография – разновидность печатной графики, то есть искусство тиражное. Но, как и в случае с офортами, ксилографией, литографией, она имеет точную дату съемки и создания каждого отпечатка, а ее зритель имеет право на информацию об этом. Подлинность фотографий – залог музейности и качества выставки (фотографический бум в обеих столицах уже принес немало тому доказательств – экспозиция Ирвинга Пена в Эрмитаже, выставки Московского дома фотографии). Сам Русский музей даже обогнал эту моду, выставив в 1994 году фотографии Анри Картье-Брессона.

Но в случае с выставкой Британского совета музей, сам того не желая, воспроизвел практику современных художников. Идея просвещения любыми средствами давно уже охватила Северную столицу: радея об образовании скудных знаниями о великом классическом искусстве петербуржцев, отец Новой академии изящных искусств Тимур Новиков не так давно устраивал в двух комнатах, именуемых Музеем Новой академии, выставку из нескольких десятков фоторепродукций рисунков малоизвестного итальянского художника по фамилии Санти.

Спасибо Тимуру Петровичу, теперь художники немного образовались. Русский музей инициативу подхватил, но смысла акции не понял. В отличие от Новикова, сознательно играющего на просветительской функции репродукции, государственные искусствоведы ее просто не заметили.

30 июня 2000

Буржуазный абстракционист

Выставка «Джексон Поллок», Государственный Эрмитаж

В Эрмитаже открылась маленькая выставка «Джексон Поллок», которая способна поспорить просветительским эффектом, ею вызываемым, с любой эрмитажной мегавыставкой этого года. Привезя в Петербург одну картину и девять графических работ, нью-йоркский Музей современного искусства (МоМА) попытался закрыть одну из главных лакун в художественном образовании наших соотечественников – представил главного художника ХX века, которого «вживую» в России почти не видели.

Джексон Поллок – самая легендарная фигура в изобразительном искусстве ХX века. С него ведет отсчет всемирная слава американского искусства, с его именем связан переход от «живописи результата» к «живописи действия», ему художники обязаны тотальной свободой самовыражения и торжеством чувства над теорией.

Он родился в 1912 году на ферме в штате Вайоминг, учился в Нью-Йорке у крепкого американского левака-реалиста Томаса Харта Бентона, пережил соответственные левые увлечения, пережил и экспрессионизм, был потрясен выставкой Пикассо в 1939 году, испытал значительное влияние европейского сюрреализма в 1940‐е, тогда же увлекся психоанализом и теорией коллективного бессознательного Юнга. В 1943 году состоялась первая персональная выставка Поллока, он был объявлен «сильнейшим художником поколения» и после уже не терял своего первенства никогда. Его расцвет – 1940–1950‐е годы – ознаменовал рождение «абстрактного экспрессионизма», расцвет американского искусства и его признание надменной Европой. Поллок переавангардил всех старосветских авангардистов и заставил их уступить место неофитам Нового Света.

Его главный художественный прием легко описать, но трудно представить, не видя работ. Поллок – абстракционист, но в отличие от своих предшественников за его абстракциями не стоит никакой математической (геометрической, алгебраической, пространственной etc.) теории. Реальность не интересует его ни в каком виде – поэтому он так же далек от холодных идеалистов Мондриана или Малевича, как и от страстных деконструктивистов Кандинского или Пикассо. Для Поллока важны только его собственные чувства, и только они могут стать объектом для его полотен. Это положение нашло отражение в придуманной им технике «дриппинг» (в Великобритании получившей название «живопись действия», во Франции – «ташизм») – выдавливании и разбрызгивании краски из тюбика на холст. Отсюда же и гигантомания в размерах картин, отсюда и перформанс, в который превращается стремительный процесс написания картины: художник раскладывал натянутое на подрамник полотно на полу и судорожными движениями покрывал его красками, ни для одной из которых, казалось, не было подготовлено место заранее. В итоге получались ни на что прежде сделанное не похожие, дышащие и кричащие, восхищающие и гнетущие картины.

В сознании доблестных советских искусствоведов Поллок также был личностью легендарной. Он один вполне вместил в себя все проклятия бездумному, безыдейному, фальшивому искусству прогнившего Запада, которые только были возможны. Именно Поллок (как собирательный образ западного авангардиста) стал прототипом для карикатур и фельетонов, которые сотнями сыпались на головы ничего об этом и ему подобных художниках не знавших советских людей. Воспитанные в истовой логоцентричности, мы, может, и готовы простить Малевичу его «Черный квадрат» за его идейность, но понять (не видя!) абстракции чистого чувства было невозможно.

Первые, после 1959 года, опыты показа в России картин Поллока пришлись на конец 1980‐х – коротко и малыми порциями. Нынешняя порция тоже не самая большая, но зато провисит в Эрмитаже четыре месяца. К тому же МоМА расщедрился и прислал «Белый свет» – одну из самых знаменитых работ Поллока, выполненную за два года до его смерти, в 1954 году, и относящуюся к героическому периоду его творчества. Если уж попытаться проверить гениальность Поллока своим собственным визуальном опытом, то на примере этой картины это вполне можно сделать. Приставив к живописи небольшую графическую коллекцию, нью-йоркские кураторы мало что добавили к величию мастера, но зато четко очертили тот поворот, который в 1940‐х годах привел Поллока от сюрреализма к абстрактному экспрессионизму. Что, собственно, и сделало его одним из главных художников ХX века, без которого развитие изобразительного искусства могло бы пойти совсем другим путем.

5 октября 2000

Эрмитаж открыл Америку: первая ретроспектива Энди Уорхола в России

Выставка «Энди Уорхол. Жизнь и творчество (1928–1987)», Государственный Эрмитаж

Энди Уорхол родился в Питтсбурге в 1928 году в семье эмигрантов Вархола (Warhola) из Прикарпатья. В 1949 году переехал в Нью-Йорк. В 1953‐м достиг известности как рекламный художник. В 1962‐м создал серии с изображением томатного супа Campbell, долларов, Мэрилин Монро, бутылок Coca-Cola. В 1963‐м – Элизабет Тейлор, статуя Свободы, Big Mac, фильм «Сон» (шесть часов показывается, как человек спит). 1964‐й – Жаклин Кеннеди. В 1967‐м – электрический стул. 1970‐е – Мао Цзэдун, Мик Джаггер, серп и молот. 1980‐е – Гете, Венера Боттичелли, чета Рейганов. В 1986 году способом шелкографии шестьдесят раз повторяет «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи. В 1987 году умер от остановки сердца. Панихида состоялась в соборе святого Патрика в Нью-Йорке, надгробное слово произнесла Йоко Оно. Он давно уже был больше чем просто знаменитый художник.

Лучше всего определил суть творчества Уорхола не искусствовед, а рок-музыкант Мик Джаггер: «Если хочешь узнать, что было самым популярным в тот или иной период, посмотри, что в это время рисовал Уорхол». Джаггер знал, о чем говорил. Он сам попался в зеркало Уорхола в расцвет свой популярности, в 1975‐м. В этом же зеркале побывало все, что любила Америка в 1960–1980‐х годах.

Родившийся в эмигрантской семье, Уорхол единственный в ней правильно говорил по-английски. Он хотел быть настоящим американцем, читал для этого «Как стать американцем» Гертруды Стайн и говорил: «Я хочу, чтобы все думали одинаково». Его Америка вся думала одинаково. Америка Уорхола любила свои американские доллары, пила свою американскую кока-колу, ела свой американский консервированный суп, вожделела Мэрилин Монро, боялась коммунизма и электрического стула, рыдала вместе с Жаклин Кеннеди, жила наивной и навязчивой рекламой в 1950‐х, подростковой экспериментаторской свободой в 1960‐х, играла во взрослые игры в политику в 1970‐х и повзрослела, обуржуазившись, в 1980‐х.

Выставка в Эрмитаже с дотошностью пересказала всю эту историю. Про любящего маму американского мальчика со славянскими корнями (выставлены рисунки мамы художника, Юлии). Про юношу, рисующего миловидные гомоэротичные картинки в духе Кокто. Про удачливого рекламиста, который очень быстро понял, как из своих рекламных объектов сделать натюрморт, а после – и большое искусство. Про художника, который стал великим, рекламируя всю свою жизнь, по сути, одну лишь вещь – Америку. Про американца, который показал Америку такой, какой любила, а потом ненавидела ее Европа. И которого Европа за это полюбила едва ли не больше его собственной родины. Выставка начинается с автомобиля BMW, который расписал Уорхол в 1979 году (не первым и не последним среди многих знаменитостей, взявшихся пополнить арт-коллекцию автомобильного концерна). Это единственный сбой в хронологии изложения. В остальном – строгая ретроспектива: есть почти все, что должно быть в хрестоматии об Уорхоле.

Строго говоря, на 2000 год в этой выставке нет ничего особенного. Сам Уорхол очень бы смеялся, увидев толпы возбужденных деятелей российского искусства, ломящихся на вернисаж. Не делает из этой выставки чрезвычайного события и Эрмитаж – мол, бывали выставки куда интереснее этой. Да, бывали. Но первая такая крупная выставка Уорхола в России – куда больше, чем простая ретроспектива. Это наше запоздалое признание в любви Америке, которую мы не знали, но хотели познать, которую любили заочно, которой боялись и над которой, как бы познав, стали смеяться. Теперь мы квиты: в Америке Уорхола трудно не узнать себя сегодняшних, вынужденных проживать такую же историю за одно десятилетие. Не очень своевременная (лучше бы лет на двадцать пораньше), но очень полезная для психического здоровья нации выставка.

1 июня 2001

Черная-черная живопись в белом-белом зале

Выставка Пьера Сулажа, Государственный Эрмитаж

Выставка организована совместно с Музеем современного искусства города Парижа при участии еще нескольких французских музеев и частных коллекционеров. 37 огромных абстрактных полотен вывешены в самом парадном зале Зимнего дворца, Николаевском. Привычная к живописной пестроте публика шокирована – холсты почти целиком залиты черной краской.

Картины Сулажа очень разные, но все про одно – про цвет «нецветного» и «светоносность черного». Последнее определение – авторское, это название выставки (Lumiere du noir). Сулаж явно из тех художников, которые отлично понимают, какое искусство они делают. Сам Пьер Сулаж – могучий властный француз в черном костюме, черной рубашке и черном галстуке. У него черный автомобиль и белые стены в доме. Он много и пространно говорит о своем искусстве, меньше о чужом, щеголяет отточенными формулировками социальных функций черного цвета (цвет траура, вечернего приема, анархии, монахов…), ссылается на художественные традиции. По его мнению, черным рисовали еще первые художники 320 веков назад, грезили черным и великие, например Халс и Мане. Его черный цвет – с детства. В пять лет он начал чертить черной тушью прямые линии на белых листах, уговаривая взрослых, что это снежный пейзаж.

Сулаж родился в 1919 году, получил художественное образование в Париже, но профессиональную карьеру начал поздно, после войны. И сразу черным – таким его заметили уже на Салоне сверхнезависимых в 1947‐м, где среди десятков ярких цветастых абстракций он выставил свои суровые «черные» полотна. Он быстро получил известность в Европе и, что гораздо важнее для абстракциониста, в США. Пожалуй, Сулаж один из немногих европейских художников, оказавшихся способными пробить монополию американцев на абстрактный экспрессионизм. И его стали покупать для крупнейших собраний (прежде всего MoMA в Нью-Йорке или окружной музей в Лос-Анджелесе), где он разместился не в каком-нибудь европейском отсеке, а среди американских «несравненных» – Поллока, де Кунинга, Мазервелла, Ротко.

Карьера Сулажа удивительно ровная (быстро и надолго стал одним из первых художников Франции), а работоспособность внушает уважение: 1500 картин за 50 лет. Выставка в Эрмитаже – один из многих ретроспективных показов Сулажа по всему миру. Но художнику, привыкшему к стерильным стенам музеев современного искусства, она задала непростые задачи. Решение которых, надо сказать, он не стал перекладывать на плечи кураторов, а сам произвел разведку боем. За несколько месяцев до выставки посетил Эрмитаж, изучил 600‐метровый белый Николаевский зал со всеми его окнами на Неву, зеркалами напротив окон и странным белым светом белых вечеров и ночей и уже дома вместе с кураторами из Музея современного искусства и Эрмитажа сделал отбор и продумал макет будущей выставки.

Однако кроме упражнения на освоение необычного пространства выставка в Эрмитаже задала Сулажу еще и необычный контекст. Старый художественный музей может рассказать о современном художнике немного другую историю, чем та, которую он так любит повторять. Сулаж лукавит, ссылаясь только лишь на древние наскальные рисунки, Халса и Мане. На самом деле здесь куда больше другого: восточной каллиграфии с самодостаточностью одного иероглифа на листе, Малевича с его черным и Родченко с его белым, Сезанна с его архитектоничностью. И конечно, того, о чем напомнили соседи Сулажа по эрмитажным залам: густых рельефов краски на холстах художников эпохи барокко и прежде всего Рембрандта и сотен листов графики, много веков занимающейся сочетаниями черного и белого.

25 октября 2002

Новый Свет явился в Старый со своей красотой

Выставка «Красота по-американски», музей Ван Гога, Амстердам

Историю американского изобразительного искусства с 1770 по 1920 год представляет Детройтский художественный институт, одно из богатейших собраний американского искусства в мире. Название завлекает и обманывает. То есть не то чтобы красоты на выставке совсем не было. Нет, наоборот, ее много и даже один из разделов назван «Американские красавицы» – тут уж не поспоришь. Но вот с оскаровским лауреатом, одноименным фильмом, выставку не роднит ничего. И, что грустнее всего, не роднит та тончайшая самоирония, которая и прославила кинематографическую American Beauty по обе стороны океана. На выставке из Детройта все очень серьезно: здесь рассказывают историю национального искусства. Пусть непросвещенным европейцам она покажется немного наивной, но на то и просветительский пафос, чтобы обучать и открывать глаза.

Однако эта скрытая борьба Нового Света в стане Старого не для нас. Вряд ли есть на этой выставке более благодарные зрители, чем русские и иные восточноевропейцы. Вот уж кому все это знакомо и понятно. XVIII век: портреты сфинксов в человеческом обличье (чем не наша парсуна?), погружение в пусть сказочную, но собственную историю (чем не наш академик Лосенко?), торжество парадного и камерного портрета на рубеже веков (помните – Боровиковский, Левицкий?). XIX век позволяет гораздо больше: кто-то осваивает и переиначивает наследие всей европейской истории искусств зараз (это тоже знакомо – от итальянщины Брюллова до дикого символизма Семирадского), другие ищут себя в реалиях собственного мира (расцвет бытового жанра в обеих странах приблизительно совпадает), третьи наслаждаются собственной мастеровитостью, уже не отличимой от того, что делают виртуозы по ту сторону Атлантики (чем Сарджент не Серов?). Такая история искусства нам понятна и вызывает сочувствие: это те же наши провинциальные комплексы, болезни роста слишком резко взявшей вперед страны, боязнь опоздать и оттого (настоящий детский негативизм) упрямое акцентирование собственной особости.

Кураторы из Детройта искренне постарались. Девяносто живописных и скульптурных работ они разделили по темам, каждая из которых доступным современному зрителю языком объясняла, в чем тут дело. Все начинается с «Американских икон». Выставка открывается портретом Джорджа Вашингтона, за которым идут не какой-нибудь Джефферсон, как можно предположить, а портрет черного, конная скульптура индейца и страстная морская сцена гибели персонажа, на которого напала акула. Идеология и художественное качество тут явно перемешаны, но понятно, что «их все» – это отец нации Вашингтон, расовое многообразие и первый из больших американских художников Джон Копли, кисти которого принадлежит полотно с акулой. За «иконами» следует очень смешной раздел «Глядя на Старый Свет», где американские Рубенсы, Тицианы и Кановы изучают наследие предков прямо на глазах у изумленной публики; далее «Натюрморты», скромные в основе своей, но зато увенчанные двухметровой обманкой с изображением истинно американского очага; «Бытовой жанр»; «Природный рай» с оглушительными попытками передать цветовое великолепие доставшейся американцам природы (розовое с салатовым – это еще самое тонкое сочетание красок на этих пейзажах); те самые «Американские красавицы». И вдруг сразу скачок от тем и сюжетов к стилям и направлениям – «Американский модернизм» и «Импрессионизм и реализм». Как будто американское искусство раскачивалось-раскачивалось, училось-училось и вдруг оказалось в кругу взрослых – там, где принято определять себя и других «-измами» и говорить многозначительно и туманно.

Даже очень поверхностно зная историю американского искусства ее раннего периода, можно было догадаться, что в указанных выставкой хронологических рамках большой художник будет один – Джеймс Уистлер. Так и оказалось. Злые языки могут, конечно, сказать, что Уистлер, проживший большую часть своей жизни в Европе, еще тот американец, но не нам, считающим Кандинского русским художником, судить. Уистлер действительно определяет границу между провинциальной художественной Америкой и тем временем, когда она сначала догнала, а потом и перегнала ветхую Европу. И ничего стыдного в том, что Америка была художественной провинцией, нет. Вот только похоже, что для показа этого искусства мало просто честного отбора и красивой развески, нужна интонация. Ведь есть все-таки разница между тем, как выставлять свое искусство дома, и тем, как представлять его за границей. Экскурсия по Русскому музею европейца удивляет, но требует уважения, вывоз же русского XIX века в Европу требует от кураторов куда больше интеллектуальных усилий. Хотя можно не расстраиваться. Не всегда и Европа была царицей на этом балу; вот, например, божественная Италия – представьте себе выставку итальянского искусства XIX века. Улыбаетесь?

24 сентября 2003

Любимый художник ИТР всего мира

Выставка Маурица Эшера, Государственный Эрмитаж

Если вы не знаете, кто такой голландский график Мауриц Эшер (1889–1972), это вам только кажется. Одни помнят его бегущие вверх водопады, поднимающиеся вниз лестницы и превращающихся в рыб птиц, по иллюстрациям в советских научно-популярных журналах «Наука и жизнь» или «Знание – сила». Другие имеют в своем гардеробе галстуки, шарфы или носки, привезенные или самолично купленные в музейном магазине практически любого большого музея мира. И даже тех, кто по молодости журналов таких не читал, а по нелюбознательности по музеям не ходит, Эшер наверняка настиг на листках дорогих и не очень календарей и органайзеров. Тиражируемость его произведений можно сравнить разве что с шедеврами Леонардо и Энди Уорхола, которые также не сходят с пластиковых пакетов, футболок и кружек, но лишь Эшер сумел остаться при этакой-то популярности практически анонимным.

Вообще-то сам художник ко всему этому не имеет никакого отношения. Голландец Мауриц Эшер (а правильнее все-таки говорить по-голландски Эсхер) хоть и умер тридцать лет назад, но с массовой культурой не играл, про советскую «Науку и жизнь» ничего не знал, с производителями галстуков переговоры не вел. Все это за него придумали другие, увидев в его графике нечто уникально репродуцируемое.

Главная загадка Маурица Эшера в том, что он как бы вне времени и вне географии. На первый взгляд он мог бы родиться и пораньше (XIX век вполне способен был породить подобные сны разума), и попозже (столь технократичная графика навевает мысли о компьютерной эре), и в любой другой стране Европы (чем он не родственник, например, Льюису Кэрроллу?). Также он не очень-то укладывается в стилевую эволюцию: он мог бы быть сюрреалистом (классики сюрреализма были ему почти ровесниками), если бы в его геометрических снах было чуть больше страстей и действующих лиц. Он мог бы быть гиперреалистом, если бы его интересовала реальность. Он мог бы быть поп-артистом, если бы в нем была хоть доля иронии или если бы его занимала массовая культура. Он мог бы числиться среди оп-артистов, если бы его задачей были только оптические фокусы. Но ничего этого в нем нет. А есть завораживающее зрителя искусство из собственных снов делать зрелище, интересное другим.

Мауриц Эшер родился в Голландии, долго жил в Италии, много путешествовал по Франции и Испании, остаток жизни провел на родине. Из всей Европы главные для него – Голландия и Испания. Голландия – шахматные полы, геометрия стиснутого каналами и узкими домами сознания, чуть ли не декартовский рационализм. Испания – все остальное. Галереи Альгамбры, подарившие Европе мавританский орнаментальный тоталитаризм, увиденные Эшером однажды, будут преследовать его всю жизнь. В тот момент, когда все великие испанцы ХX века уезжали во Францию и убивали в себе парижским модернизмом все сумрачно-испанское, голландец Эшер стал самым испанским художником Европы.

Это «нехождение в ногу» подарило ему уникального зрителя. Гораздо больше, чем искусствоведы и поклонники изящных искусств, его любят и признают за своего математики и психологи. При жизни его приглашали на научные конгрессы, где с удивлением узнавали, что и в математике, и в естественных науках художник Эшер —полный и откровенный профан. Его любят и признают за своего дети: мало что в изобразительном искусстве сравнится для них с умозрительным путешествием по придуманным им невозможным лабиринтам. Его обожают компьютерщики и веб-дизайнеры, для которых Эшер – и прототип, и идеал визуального в компьютерном мире. Последние годы его полюбили и музейщики: нет лучше способа привлечь на выставку нового зрителя. Потому что ради Эшера многие готовы выйти даже из виртуального мира, который давно уже говорит на языке его красивых снов.

30 сентября 2003

Бельгийская художественная валюта

Выставка Джеймса Энсора, Российский музей этнографии

Джеймс Энсор (1860–1949) – главный бельгийский художник. Ведь только самым главным выпадает честь красоваться на национальных валютах. Делакруа – во Франции, Дюрер – в Германии, Энсор – в Бельгии, на стофранковом билете. Почему именно он? Ничего особенного не открыл, школы своей не основал, жил в скромном северном Остенде и, хотя основательно прославился еще при жизни, гуру для бельгийских интеллектуалов не был. Секрет такого почитания, однако, прост – Энсор стал первым подлинно бельгийским художником. Он одинаково хорошо владел французским и нидерландским художественными языками, но изобрел свой, который, собственно, и воспринимался как национальный, бельгийский. Для страны, ведущей историю своей государственности всего-то с 1830 года, это чрезвычайно важно.

У Энсора, сына британца и фламандки, мультикультурность была в крови. Северное море Остенде он видел через почти парижский свет, устричную лавку матери писал как настоящий голландец, а изобильные натюрморты выдавали в нем фламандца. Получив классическое франкофильское образование в Академии художеств в Брюсселе, он вернулся в Остенде и стал играть со своей кистью, позволяя ей то ординарную скромность, то красочное буйство. Из скованного темным колоритом и строгими академическими уроками живописца он в одночасье мог превратиться в изощренного мастера светлейшей палитры. Энсор как самостоятельный художник был трудноуловим до тех пор, пока не нашел свои темы.

Так, поупражнявшись с импрессионизмом, развлекшись ироничной критикой буржуазии, художник окунулся в средневековый мистицизм, сочтя своими прямыми учителями не Курбе, Домье или Дега, а Брейгеля, Босха и отчасти Гойю. Главными героями его живописи и офортов стали Христос, скелет и маска. Религиозные и карнавальные мотивы смешивались в причудливых сочетаниях, Христос разгуливал по современному Брюсселю, скелеты жрали селедки, флиртовали на карнавалах и писали картины, маски могли быть похожи на лица людей и скелетов одновременно, а лица людей – на маски. Колористические метания приобрели смысл: темный мир отныне изображался им в пленительно-нежных импрессионистических красках, а мир реальный – в темных и блеклых.

Мистицизм и черный юмор Энсора принесли ему славу. Его собственное поколение, с восторгом принимавшее раннюю его живопись, сперва встретило такой поворот настороженно, поудивлялись, но все-таки привыкли. Младшие современники приняли его безоговорочно. А потомки наградили художника чином «символиста», что в ХX веке давало пропуск в высший эшелон художественной иерархии.

Вот этого-то Энсора, специалиста по скелетам и маскам, ждали в Питере те, кто о нем вообще что-то знал. Привезли другого: всего девятнадцать полотен, много ранних, а те, что попозднее, отвечают за традиционные жанры и темы, которые даже открывший для себя пляски смерти Энсор тоже не бросил (портреты, городские и морские пейзажи, натюрморты). Один-единственный скелет-живописец на выставке оказался не в состоянии ответить за великого Энсора. Хотя бы потому, что показанный нам «другой» Энсор – мастеровитая, но бледная тень среднеевропейского модернизма. Замена не равноценная, публика озадачена. Винить можно устроителя – Королевский музей изящных искусств в Антверпене, но они представили то, что у них было. Полное название выставки – «Джеймс Энсор: Антверпен представляет художника» – неожиданно оказалось более чем верным. Антверпен признал когда-то Энсора – талантливого, но не слишком радикального художника. Когда тот стал радикальным и странным, Антверпен отстранился. Теперь тот, знаменитый Энсор есть в Нью-Йорке, в Остенде, в Париже. Антверпену же осталось признаваться в своей ошибке. Таковым признанием и является сегодняшняя выставка в Петербурге.

18 декабря 2003

Еврейский абстракционизм

Выставка к столетию Марка Ротко, Государственный Эрмитаж

Марк Ротко (1903–1970), – это Маркус Роткович, родившийся в российском городе Двинске (сегодня – латвийский Даугавпилс). Мальчик из религиозной еврейской семьи посещает хедер, но дома говорят по-русски. В 1913 году не знающее английского семейство переплывает океан и оседает в Портленде. В 1914‐м умирает отец, а укоротившие свою фамилию до лаконичного «Рот» дети начинают работать, параллельно учась в школе. В старшей школе Маркус изучает французский и драматическое искусство, а поступив в Йельский университет, собирается стать инженером или юристом. Но Йель он не заканчивает и перебирается в Нью-Йорк. Никакого регулярного художественного образования будущий Марк Ротко не получил.

Становление художника Ротко – это в основном история удачных личных встреч. В New School of Design он учится с Арчилом Горки, в театральной студии – с Кларком Гейблом, знакомый по Портленду скрипач представляет его первому в его жизни профессиональному художнику Милтону Эвери, который на долгие годы станет постоянным собеседником и советчиком Ротко. В классе натюрморта Лиги изучающих искусство он берет уроки у Макса Вебера, открывшего для Ротко работы Сезанна и Матисса. Оправляясь после нервного срыва (итог развода с первой женой) в Калифорнии, он знакомится с всемогущей Пегги Гуггенхайм, которая с 1944 года начинает выставлять его в своей галерее. Роберт Мазервелл приводит его в абстракционистскую компанию Джексона Поллока, Барнета Ньюмана, Виллема де Кунинга, с которыми у Ротко будет много совместных выставок и статей.

Что же пишет Марк Ротко? Об этом выставка в Эрмитаже рассказывает чрезвычайно точно, хотя и лаконично. Всего одиннадцать живописных полотен и десять графических листов, большинство из вашингтонской Национальной галереи. Ротко-реалист, Ротко как Шагал, Ротко как Матисс, Ротко как художник ар-деко, Ротко как Пикассо периода «Герники» и, наконец, Ротко как Ротко. Сопоставление со знаменитыми современниками здесь не в укор. Скорее для иллюстрации того, как шаг за шагом дилетант приходит к профессии. «Фирменный» Ротко – это тотальная абстракция. Можно было бы сказать, что геометрическая, если бы все эти прямоугольники не расплывались под напором какого-то внутреннего света. Учитывая компанию, в которой вращался Ротко в 1940‐е годы, можно было бы примерить на него титул абстрактного экспрессиониста, под которым он и значится в основных учебниках по ХX веку, но он ему тоже не очень идет – столь аналитическим кажется обращение художника с живописным материалом. «Фирменный» Ротко – это невероятное напряжение одной или нескольких живописных плоскостей на холсте. Напряжение, заставляющее поверить в прямо на твоих глазах происходящие на картине физические процессы. То есть статичная по сути своей картина меняет свою главную характеристику и становится как бы пульсирующей. Это анти-Малевич и анти-Мондриан, сочленения плоскостей на картинах которых программно четки, анти-Родченко, который, играя с двумя-тремя цветами на холсте, придерживается геометрической рассудочности. Может быть, это ближе всего к Розановой, для которой в живописной однотонной вроде бы поверхности тоже всегда было гораздо более живого вещества, чем позволительно было правоверной русской супрематистке.

Карьера Марка Ротко – замечательный сюжет для выступления в одном из лучших жанров советской прессы «миф и реальность». В миф входит обязательная история о бедном еврейском мальчике без связей и художественного образования, завоевавшем Америку и американский арт-рынок. Реальность же состоит в том, что почти все гении американского искусства ХX века сначала были бедны, очень многие не имели регулярного образования и очень многие были евреями. И именно это сочетание давало такой запас художественного драйва и подпорку влиятельнейшей еврейской диаспоры Нью-Йорка, которых хватало на то, чтобы покорить этот самый Нью-Йорк если не с лету, то уж точно меньше, чем за целую творческую жизнь, – чтобы успеть самому пожить в славе и при стабильном доходе. Марк Ротко – идеальный герой своей второй родины, а точнее, идеальный герой той субкультуры, которой является в Штатах Нью-Йорк. Недаром самыми значимыми биографическими фактами его жизни являются перемены нью-йоркских адресов (с Бруклина на Манхэттен и по Манхэттену неоднократно), подъем из галерей в залы Метрополитен-музея или Музея современного искусства, да регулярные депрессии, в результате последней из которых он покончил жизнь самоубийством. Очень нью-йоркская история.

13 сентября 2004

Канадцы привезли в Эрмитаж свое все

Выставка Тома Томсона, Государственный Эрмитаж

Стоит сразу признаться: про канадское искусство в России мало знают даже специалисты. С того континента в отечественные Всемирные истории искусства предпочитали вносить главы о революционных мексиканцах и практически уже загнивших в своем формализме американцах. Еще мы любили Рокуэлла Кента. Он был реалист, холодноватый, но вполне понятный, этакий непрямой перевод нашего сурового стиля. А могли бы любить и канадца Тома Томсона. Ничем он не хуже – ни идеологически, ни технически. Но мы его не знали.

Теперь знаем. Том Томсон родился на ферме под Торонто в 1877 году, а умер, утонув в озере, в 1917‐м. По большому счету он нигде живописи не учился. Был гравером-каллиграфом, занимался фотогравюрой. Рисовать начал, когда устроился на работу в фирму Grip Limited, Engravers, где встретил еще несколько таких же любителей, упражнявшихся в пленэрной живописи. Из них позже получится «Группа семи» – первое канадское художественное объединение, заявившее о себе как явление национальной канадской культуры. Том Томсон из них был самым к национальному вопросу индифферентным. На его долю пришлось всего шесть лет активной работы, и это время он, отшельник и путешественник, предпочитал проводить на этюдах в заповеднике Алгонкин в 290 километрах к северу от Торонто.

В заповеднике Том Томсон проводил большую часть года. Его сюжеты – смена времен года, рождение и увядание растений, краски листвы и сила ветра. Его стихия – безлюдный пейзаж, в котором власти природы больше, чем власти художника. У него был цепкий глаз – иные ракурсы совершенны почти японской точностью. Но слов в искусстве он явно не любил. Пересказать эти пейзажи затруднительно, они прежде всего визуальный слепок с увиденного художником в натуре. Для того чтобы объяснить неизвестное широкому зрителю искусство, кураторы часто привязывают его к чему-то знакомому. В случае с Томом Томсоном привязка очевидна – его сравнивают и будут сравнивать в русскими пейзажистами второй половины XIX века.

Схожесть северной природы Канады и России вроде как позволяет утверждать, что там – почти Архип Куинджи, а там – Исаак Левитан, здесь – немного от Игоря Грабаря, а дальше – очень похоже на Константина Юона. Путь этот, прямо скажем, ложный. С формальной, живописной, точки зрения ничего похожего тут нет и быть не может. За нашими стоят прежде всего академия и передвижническая традиция, в которой пейзаж должен был «рассказываться», а зрители его должны были «читать». Этой традиции не избежали даже более молодые, чем Левитан с Куинджи, русские современники канадца. Не менее важна для них была и традиция французского пейзажа с его экзистенциальной борьбой за совершенство формы. Все это абсолютно чуждо Тому Томсону. Его искусство не говорит на общепринятом в живописи 1910‐х годов французском просто потому, что занято совсем другими проблемами. Оно выстраивает национальный пейзаж не словами, как это делали друзья художника по «Группе семи», но образами. Резкими, суховатыми, часто дилетантскими, но чрезвычайно органичными для художника и его зрителя как иных, как канадцев.

Пейзаж может быть выразителем многих идей: религиозной, патриотической, антиклерикальной, классицистической. Но во второй половине XIX века он берет на себя еще одну чрезвычайно важную для общества функцию – выразителя национальной идеи. То, что великим искусствам, например французскому и итальянскому, было нужно лишь в исключительных случаях (вроде поражения во Франко-прусской войне), «новым» нациям было необходимо. Национально окрашенный пейзаж становится не менее важным, чем исторический жанр в искусстве Швейцарии, России, стран Скандинавии, Восточной Европы. Канада не исключение, и сумрачный, диковатый глаз Тома Томсона здесь пришелся как нельзя кстати. Это, безусловно, подлинное национальное достояние все еще довольно молодого искусства молодой страны.

11 апреля 2005

Сеанс универмагии с предшествующим разоблачением

Выставка Спенсера Туника, галерея RuArts, Москва

В Москве открылась выставка фотографий американца Спенсера Туника. 37-летний художник прославился тем, что вот уже более десяти лет привлекает для своих инсталляций тысячи добровольно обнажающихся перед ним людей.

50 тысяч бесплатных стриптизеров

Спенсер Туник родился в маленьком городке Мидлтаун в штате Нью-Йорк, получил степень бакалавра в Бостоне, переехал в Нью-Йорк, прошел там годичную программу в Международном центре фотографии и стал художником. Для строгого к дипломам-степеням Нью-Йорка это очень мало. И был бы Туник очередным недоучкой-маргиналом, каких в Нью-Йорке пруд пруди, если бы не придумал нечто, быстро привлекшее к нему внимание. Он начал делать инсталляции, материалом для которых стали обнаженные человеческие тела.

Сначала дело было полуподпольным – Туник собирал несколько десятков человек и выкладывал из них нужные ему фигуры на пустынных на рассвете улицах, площадях и мостах Нью-Йорка. Потом дело пошло в гору, счет тел перескочил на сотни, а затем и на тысячи за одну инсталляцию (рекорд был поставлен в Барселоне, где одновременно разделись семь тысяч человек). В игру вступили галереи, музеи и другие художественные институции, которые не только оплачивали акцию, но и занимались вербовкой добровольцев.

От скромных рисунков телами на асфальте Туник перешел к почти тотальной вымостке человеческой плотью огромных пространств. Толпы туниковских статистов покорно лежали, стояли, сидели, скрючивались, съеживались на проспектах Мельбурна, Квебека, Буэнос-Айреса, Лиссабона, Сан-Паулу, Сантьяго, Мехико, Брюгге. Из них, стройных и не очень, белых и черных, бледных и загорелых, веснушчатых и татуированных, составлялись сложные узоры и простые полосы, они располагались строгими колоннами или аморфной кучей, в простой неподвижности или сложнофигурной статике. В общей сложности за свою жизнь Спенсер Туник раздел и обездвижил порядка 50 тысяч человек. Причем, что характерно, никаких гонораров им не платил.

Завтрак на траве мегаполиса

Галерея RuArts, пригласившая художника в Москву, сервировала его выставку как социальное искусство, напоминающее о глобальных катаклизмах вроде войн и эпидемий. В стране, имеющей мощную государственную традицию массового публичного манипулирования телами граждан (достаточно вспомнить о физкультурных парадах и праздничных демонстрациях), подобная трактовка весьма соблазнительна – дескать, американец, а тоже тоталитаризм разводит.

Но приходится признать, что довольно радикальная позиция Туника, создающего телами своих моделей необходимые ему образы, – не что иное, как доведенная до логического конца традиция классического пейзажа с людьми. Все Пуссены – Лоррены в гробу перевернулись бы, если бы им такое сказали, но это так: именно мастера классицизма возвели умение распределять человеческие фигуры в пространстве картины на недосягаемую высоту. Последователям приходилось либо подражать великим, либо идти на абордаж. Так, Мане, взявшись за традиционную композицию с группой людей на фоне сельского пейзажа, перевернул историю искусств – только не раздеванием (обнаженной натуры и до и после в живописи было хоть отбавляй), а, наоборот, одеванием героев. Так получился «Завтрак на траве» – картина, на которой из‐за одетых мужчин такими непотребными казались современникам обнаженные дамы. Классические нимфы вдруг обернулись дамами полусвета.

Занятное совпадение, но в художественный ритуал, придуманный Спенсером Туником, тоже входит кормление моделей завтраком. И то, что он делает, – по существу искусство того же типа. Это особенно заметно, когда он выводит моделей за пределы городских джунглей. Урбанистические пейзажи заставляют подозревать социальный или нравственный подтекст – бездушность железа, бетона и стекла рядом с тонкой оболочкой человеческого тела, беззащитность тех, кто эти города своими, можно сказать, руками создал. Природу же создал не человек, он – лишь ее часть. Помещая статистов в лесах и на полянах, на берегах озер и рек, Туник обнажает не только их тела, но и художественный прием, который лежит в основе его искусства: уравнять человека с пейзажем.

Раздевание против сексуальности

Ушлые критики уже не раз сравнивали Туника с художником Кристо. И это сравнение оправдано не только масштабом акций. Они оба прежде всего декораторы. Кристо, оборачивающий тканью мосты, парки и Рейхстаг, модифицирует не столько действительность, сколько глаз человека, увидевшего знакомые объекты в ином измерении. Декорации Туника еще более мимолетны, также хранятся либо в памяти свидетелей и участников, либо в значительной степени обедняющих зрелище фотографиях, и также направлены на сдвиги в человеческой оптике. Прежде всего оптике зрителя, которому предлагается рецепт абсолютно асексуального взгляда на обнаженные тела. Асексуальность здесь запрограммирована – тысячные толпы не могут возбудить никаких иных рецепторов, кроме зрительных, просто потому, что взгляд с трудом вычленяет в предложенной ему художником массе конкретное тело.

Другое дело – модели и их сексуальность. А в случае со Спенсером Туником это ведь тысячи, даже десятки тысяч людей, которые по своей воле пришли, чтобы раздеться перед объективами. Сам художник считает, что люди приходят к нему не для того, для чего они ходят на нудистский пляж, а из‐за жажды творчества.

Культуролог и журналист Джон Сибрук в своей нашумевшей книге «Nobrow» заметил, что почти каждый второй сегодняшний житель Манхэттена считает себя художником, творческой личностью. Он может работать в банке или адвокатской конторе, бегать с подносом в ресторане, но в любой момент готов увидеть себя писателем, художником, артистом, режиссером и даже танцовщиком. «Проектное мышление», свойственное молодым нью-йоркерам, позволяет им представлять свою жизнь как череду мало чем между собой связанных артистических акций.

Подобная социальная позиция – прерогатива не только Манхэттена. Достаточно посмотреть на список городов, где проходили наиболее массовые инсталляции Спенсера Туника. Одолжить тело искусству, стать материалом художника, быть свидетелем и участником создания произведения искусства – один из шагов на пути к очередному «художественному» проекту для врачей, адвокатов, инженеров и прочей интеллигенции, которая приходит на призыв музеев. Никакими художниками они, скорее всего, не станут. Дело это долгое, нудное и зачастую бесперспективное. Но «проект» свой таким образом проживут. И начнут следующий, оставив нам в залог тень своего тела, хоть и на один рассвет, но преобразившую действительность.

18 апреля 2005

Роковое фото

Выставка Антона Корбайна, ГРМ

Великий Антон Корбайн оказался точно таким, как и его фотографии: монохромным, немногословным, моложавым, внимательным, ироничным и подчеркнуто отстраненным. Он взирал на все происходящее с ним и вокруг него с высоты своего национального голландского двухметрового роста и явно предпочел бы фотографировать, чем в сотый раз говорить одно и то же. Географические перемещения его тоже не очень интересовали – и здесь, в Петербурге, его выставили «в подвале»: «так же, как делали всегда и везде». То, что это подвал самого что ни на есть настоящего дворца, Корбайна не занимало: протестантская этика сына голландского деревенского священника не терпит всех этих излишеств. Оживился герой вернисажа только один раз – когда в ответ на нацеленные на него камеры вынул свою и стал снимать. Это был тот тип диалога, на который он согласен везде и всегда.

Карьера Антона Корбайна настолько стремительна и с виду легка, что ничего толком о нем не расскажет. С провинциального голландского острова он перебрался в Амстердам, а в двадцать с небольшим оказался в Лондоне только потому, что ему нравится снимать рок-музыкантов; начал публиковаться в вожделенном New Musical Express и с какой-то почти неприличной скоростью стал главным его достоянием. За четверть века он переснимал всех рок-звезд, а также особо избранных им актеров, моделей, режиссеров и писателей, создал «иконные образы» U2, Nirvana, Depeche Mode, Metallica, снял самые знаменитые их клипы, издал восемь книг и в конце концов, к пятидесяти, стал едва ли не самым знаменитым автором визуального образа рок-музыки.

Описывать метод Антона Корбайна почти бесполезно. Эти сухие, почти все черно-белые, фотографии чаще всего больше чем фотопортреты, к жанру которых, строго говоря, они относятся. С одной стороны, им мешает их предельная распространенность: за ними как бы идет шлейф всех тех платиновых дисков, которые они украшали. С другой стороны, Антон Корбайн никогда не снимает героя – он снимает идею о герое. В случае с музыкантами это уловить чуть труднее, ведь именно эти фотографические «идеи» являются чуть ли не единственным источником визуальной информации для публики о ее идолах. Гораздо четче этот прием Корбайна заметен на примере портретов людей кино.

Кто, кроме него, мог себе позволить снять Джонни Деппа без лица – в виде тинейджера с натянутой на нос дурацкой шапкой и счастливой обкуренной улыбкой? Кто мог превратить громадную, но окультуренную десятком его Ростанов и Корнелей, тушу Жерара Депардье в удлиненный силуэт черного романтического героя, каковых он сроду не играл? Кому еще пришло бы в голову уподобить витального Мартина Скорсезе фону для подлинно мондриановского геометрического «натюрморта»? Не получилась «идея» только с Робертом де Ниро. Может быть, потому, что великий актер – априори человек чужих идей и его лицо всегда, а не только у Корбайна, – маска.

Выставка Антона Корбайна в Петербурге была обречена на успех, как только была задумана. Судя по вернисажной публике и еще более по толпе оставшихся за стенами вернисажа жаждущих, это, прежде всего, модное событие. Хотя и принимающий выставку музей, и статус самого фотографа позволяют думать об экспозиции как о художественном проекте. Подвал Строгановского дворца, прямо скажем, резиденция не слишком для этого подходящая: залы тесные, потолки низкие, место «ссыльное». Небольшие, но требующие простора и воздуха (в тесноте они и на дисках или в книжках существуют) фотографии Корбайна все это явно душит. Однако и тут прав оказывается Антон Корбайн: культура рок-музыки у нас все еще проходит по разряду «низкой культуры» и во «дворцы» не пускается. Отсюда и подвалы, и сомнительная организация выставки, и всего две недели, отведенные на ее питерское существование. Мало, конечно, но поспешить стоит.

6 августа 2005

Портреты без лица

Выставка Михаила Лемхина, ГРМ

Михаил Лемхин, американец русского происхождения, – профессиональный фотограф. Профессиональный со всех точек зрения: закончил факультет журналистики Ленгосуниверситета, работал в советских газетах и журналах, уехав, работал в американских газетах и журналах, не очень помпезно, но много выставлялся, в портфолио – тысячи снимков. Михаил Лемхин профессионален настолько, что, глядя на его фотографии, понимаешь: такой опыт и железным кайлом не выжжешь, это уже в крови. Каждый его снимок словно из учебника, из главы «Как надо снимать фотопортреты знаменитостей». Лицо крупно, фон размыт, светотени определенны, иногда очень фактурно может выглядеть рука, предпочтителен взгляд прямо в камеру – так объект выглядит значительнее… В принципе разумные рецепты, множество великих портретов снято именно так. Вот только повторяемые раз за разом, исполненные примерным учеником, выросшим в не менее примерного учителя, похожие друг на друга как капли воды, эти, с выставки в Строгановском, почему-то никак не хотят выглядеть великими.

В фотографиях Михаила Лемхина что-то сразу же настораживает. Вроде бы все правильно – и технически, и содержательно. На выставке шестьдесят портретов деятелей науки и культуры, среди которых большинство либо американцы, либо новоамериканцы из числа русских эмигрантов третьей волны. Каждый из героев – знаменитость, человек достойный и уважаемый. Каждый этой своей значительностью красив. Каждый вошел в пантеон ХX века. Вот только почему, когда смотришь на конкретный лемхинский портрет, тут же в памяти всплывает этот же человек, но на другом портрете? Мрачная, насупленная и отстраненная от зрителя Сьюзан Зонтаг так не похожа на сверкающую энергией и бунтарством мысли Зонтаг других фотографов. Показательно играющий в мудрого человека Сергей Юрский, скучающий томный Василий Аксенов, защищающая свою старость большими перстнями поднятой к лицу руки Белла Ахмадулина, погасшая какая-то Ширли Маклейн, невозможно стертая физиономия всегда прорезающего ткань любой фотографии Харви Кейтеля… Все они, включая Шона Пенна, Тимура Кибирова, Андрея Синявского, Чеслава Милоша, Сергея Довлатова, Диззи Гиллеспи, поразительно банальны в желании фотографа поймать их величие. Они почти не улыбаются, они напряжены и, очевидно, не контактны. Исключения лишь подтверждают правила – сияющий и притягивающий к себе взгляд всякого вошедшего в зал писатель Виктор Некрасов или ироничный, смешливый кинорежиссер Микеланджело Антониони таковы, потому что они не могут не быть такими, а не потому, что такими их сделал фотограф. На афишу этой выставки я бы вынесла фотографию Иосифа Бродского. Поэт уводит от камеры Лемхина (заявленного везде личным другом Бродского) не только взгляд, но и все лицо, он закрывается от этого холодного глаза.

В фотографиях Михаила Лемхина есть техника и почерк, но нет свободы. Это не его вина, но его беда. Как было и есть это бедой многих эмигрантов, шестидесятников-семидесятников. Вложившие в свой отъезд значение бытийного жеста, бывшие на родине яркими и «другими», в эмиграции они оказались учениками. Учиться приходилось всему – быту, языку, отношениям, покупке недвижимости, страховой терминологии, продаже «рукописей», а иногда и «вдохновенья». Кто-то выучился быстро и стал одним из просто американцев, которым вообще-то свойственно легче относиться к жизни и творчеству. Кто-то так же быстро понял, что учиться бессмысленно, и остался странным русским. А кто-то завис между. Искусство этих последних, как правило, холодно и скованно. И очень правильно.

6 марта 2006

Колото-резаная живопись

Выставка Лучо Фонтана, ГРМ

Кто такой этот самый Лучо Фонтана, можно и не знать. Но, раз увидев его вещи или прочитав о них, не запомнить это имя будет уже невозможно. Это художник, который резал картины. Нет, не сумасшедший вандал, нападающий на чем-то задевшие его полотна классиков, каковых вандалов в истории уже немало, а именно художник, сделавший акт разрезания гладкого холста и последующее этого холста существование произведением искусства. Желтые, синие, зеленые, черные, потрясающие красивые холсты Фонтаны зияют колотыми и резаными ранами. Края ран то ровные, то рваные, порезы то глубокие, то поверхностные. Но акт насилия над плотью картины воспроизводился художником раз за разом – и этим он вошел в историю искусства.

На самом деле это история не о насилии, не о бесчеловечности мира и даже не о вселенской боли и скорби, как можно было бы подумать, глядя на эти раны. Это история о пространстве – как вообще почти все главные «истории» искусства модернизма, яростным адептом которого видел себя Фонтана. Он родился в 1899 году в Аргентине. Его мать была аргентинкой, театральной актрисой, а отец – итальянцем, скульптором. Между Аргентиной и Италией прошла вся жизнь Лучо Фонтаны, а его творчество уместилось между скульптурой и живописью, которые многие десятилетия в его исполнении смешивались самым затейливым образом.

Он начал как скульптор. В 1930‐е годы в Милане и даже в Париже появлялись его странные, вполне вроде бы антропоморфные неопрятные фигурки, главным отличием которых от подобной продукции модернистов его поколения было неумеренное декорирование. Что только не возникало на этих брутальных формах – росписи, стекляшки, комки краски. И все это прежде всего для того, чтобы уподобить трехмерную пластику двухмерному холсту. Эти упражнения не мешали Фонтане делать успешную карьеру скульптора, он работал и с керамикой, успел отметиться даже на Севрской мануфактуре. В 1940‐м художник вовремя уехал из Европы и вполне преуспел в Буэнос-Айресе, получив там профессорское место в Школе изящных искусств.

В Милан Фонтана вернулся в 1947‐м, и тут начался спациалистский, самый главный период его творчества. «Spazio» – по-итальянски «пространство». Пространство вообще и космическое пространство в частности. Фонтана основал Движение спациолизма, написал два его манифеста и до конца своей жизни, до 1968 года, не уставал писать и говорить об этом самом «пространстве». Скажем прямо, все эти его манифесты в 1940–1950‐х годах казались уже весьма устаревшими – со своим авангардистским запалом Фонтана опоздал лет на тридцать-сорок. То же могло произойти и с его искусством: идея одного, пусть и многократно повторенного художественного жеста во славу абстракции тоже родом из парижских 1920‐х, когда молодой аргентинец впервые столкнулся с европейским искусством. Однако Лучо Фонтана был не так прост – он изучал возможности выхода за пределы двухмерного холста, говорил о космосе и космической энергии и создавал потрясающе красивые вещи. Это, конечно, парадокс, но это правда: все эти раненые картины Фонтаны, прежде всего, очень красивы. И за этой почти глянцевой красотой можно увидеть традицию, которой гораздо больше лет, чем любому, даже самому раннему авангарду.

Вопрос «что такое картина?» занимал разные умы. Почему холст, натянутый между четырьмя планками, даже при почти полном отсутствии на нем изображения читается зрителем как картина? Одними из первых на эту тему пошутили голландцы, создав в XVII веке картины, на которых была написана оборотная сторона картины. Глаз не оторвать! Потом с холстом делали все что угодно – заливали одной краской, поджигали пропущенный через него шнур, расчерчивали ровными квадратиками, налепляли на него все, что под руку попадет, – он все выдержал и остался холстом, то есть картиной. Лучо Фонтана не хотел разрушить картину, но хотел вывести ее за пределы тесного, как ему казалось, двухмерного пространства.

У него все получилось: картина выдержала и это испытание, приобрела украшающие ее шрамы, заставила своего зрителя вглядываться внутрь не имеющего внутренности по определению холста – и осталась картиной. А Фонтана резал и резал, лепил, формовал, изучал пространство искусства и искусство в пространстве – и остался в истории искусства последним из могикан-экспериментаторов. Почетное, надо признать, место.

27 сентября 2011

Боги среди нас

Выставка Энтони Гормли, Государственный Эрмитаж

Что-то близкое Энтони Гормли вроде бы уже делал: антропоморфные фигуры из чугунных, как бы «пиксельных» фрагментов, принимающие различные позы на полу (заламывающие руки или скрещивающие их на груди, сутулые или выпятившие живот, пожимающие плечами или гордо их развернувшие, скрючившиеся как младенец в утробе матери или вытянувшиеся по стойке смирно) вот уже шесть лет занимают воображение скульптора и полы различных выставочных залов (ил. 22). Самого Гормли этот самоповтор не смущает – он, как настоящий антрополог, каковым по образованию он и является, изучает проблему Тела в Пространстве, и тут ему действительно нужны серии, а не отдельные удачные находки.

Чугунных своих людей Гормли делает сложно: это принципиально нефантазийные объекты, как можно было бы представить, исходя из аналогии «кубиков» Гормли с каким-нибудь «Лего». Все фигуры сделаны с конкретной модели, и моделью этой является сам 60-летний скульптор: «В моем теле нет ничего особенного, но все-таки это наиболее близкий ко мне материальный объект», – говорит он. Около часа Гормли должен простоять/пролежать/проскрючиться в избранной позе для того, чтобы получить форму, затем с нее делается отливка, которая оцифровывается в необходимых по замыслу автора десятках тысяч пикселей, и только после этого пиксели собираются в блоки, и они совершают обратный путь – из компьютера в трехмерное пространство, и становятся скульптурой. Фигуры эти, конечно, не имеют лица, но их пластика достаточно индивидуальна, чтобы узнать в ней длинного, сутулого, тонкокостного Гормли, который в этих своих работах совершает путь от замри к умри и затем к обязательному воскресни.

Пиксельные человечки Гормли – отличный проект, который полностью подтверждает славу своего автора как скульптора не столько оригинальных форм, сколько парадоксальных сочетаний. Он ставил своего Человека там, где скульптуре как таковой вроде бы и нет места – на альпийских высотах, на берегу Атлантики, в пустыне, на крышах лондонских домов. И сутью каждого такого проекта становилась не фигура как таковая, а фигура в данном контексте. Иногда фигуры и вообще не было – так в проекте «One & Other», где памятником мог стать любой зритель, решившийся на часок взгромоздиться на выделенный Гормли властями пустующий пьедестал на Трафальгарской площади.

Во всех этих проектах скульптора интересовала формула человеческого тела (и тут он прямой наследник Генри Мура) и реакция зрителя на предложенную ему пространственную задачу. В последнем Гормли также преуспел – его проекты могут восприниматься и как аттракцион (благо одни только фигуры на берегу моря превратили ближайший населенный пункт Кросби в курортное место), но аттракцион этот не бессмыслен. Зритель Гормли обречен на сдвиг в сознании, на ломку привычных и потому комфортных представлений о масштабе, на осознание человеческой хрупкости и одновременно силы. А это вообще-то тяжелая работа.

В Эрмитаже публике тоже нелегко. Идеальное для показа скульптуры пространство Римского дворика в Новом Эрмитаже музеефицирует фигуры Гормли, но то, с чем зритель встречается в соседнем зале Диониса, вполне может вызвать культурный шок. Там Гормли и эрмитажные кураторы решили уподобить свои знаменитые античные статуи работам британца – они в буквальном месте спустили их с небес: сняли с высоченных постаментов и поставили прямо на голый пол. Никогда еще говорить с богами и полубогами эрмитажной публике не было так легко. Взрослые и солидные вроде бы люди начинают меряться с эросами и венерами прелестями и достоинствами. Кто-то тянет руку, чтобы погладить по голове оказавшегося таким маленьким героя. Кто-то прилаживается под бок грозной Минерве, дабы его человеческое было запечатлено на фотоснимке рядом с таким очевидно божественным. Что уж тут говорить о детях, которые мгновенно уравнивают в правах античные и гормлиевские скульптуры, повторяя и за теми позы и жесты.

«Существующая сегодня в нашем глобализированном мире идея о том, что пора переосмыслить наши подходы к искусству, особенно уместна в таком особом городе, как Санкт-Петербург. Для меня эта выставка – возможность посмотреть на объекты античного искусства просто как на объекты, на вещи. Попытаться абстрагироваться от истории искусства. И еще это возможность услышать диалог между объектами двух эпох» – такую программу задает своему проекту Гормли. Это оказалось по плечу и его вещам, и, совершенно неожиданно, Эрмитажу, все попытки которого завязать прямой диалог старого и современного искусства до сих пор были не слишком убедительны: одно подавляло другое, никак не смешивалось, а чаще всего актуальное искусство просто изгонялось в дальние залы или не до конца обжитые здания. То, на что пошли в этот раз кураторы, – нарушение статус-кво в святая святых, постоянной экспозиции музея – очень радикально по консервативнейшим эрмитажным меркам, но именно тут все как-то сошлось и наконец заработало. С этой точки можно было бы начать новый отсчет.

16 августа 2011

Эстетика безнадежного

Выставка «Case History» Бориса Михайлова, МоМА, Нью-Йорк

В самой престижной музейной институции в мире современного искусства, в нью-йоркском MoMA, открыта выставка украинского фотографа Бориса Михайлова. Единственный, пожалуй, на самом деле знаменитый в мире фотограф, выходец с безбрежных полей бывшего СССР, представил свою старую (1999), многократно премированную, много где показанную, но ни разу не выставлявшуюся на родине серию «Case History» («История болезни»). Похоже, что за двенадцать лет эти фотографии приобрели статус произведений, достойных музея не столько современного, сколько классического искусства.

Более четырехсот снимков, и на всех – харьковские бомжи: беззубые рты, гнойные раны, татуировки, отвислые груди и животы, выступающие грыжи, фингалы, ногти, почерневшие не в силу экстравагантного педикюра, а из‐за многолетнего грибка, раздувшиеся от постоянного пьянства лица, дети с фигурами освенцимских доходяг, здоровые мужские тела с головами древних стариков, лохмотья, грязь. И еще пронзительные светлые глаза, нежность любовных или просто дружеских прикосновений, детские улыбки, грусть, страх, отчаяние, похоть, скука. Амплитуда типов, фактур и сцен огромна. Но первые эмоции, порождаемые этими фотографиями у зрителей, вот уже двенадцать лет одни и те же: шок и стыд. Нам стыдно на это смотреть, да и сам художник легко признается, что ему было стыдно это снимать.

Этот стыд и есть основное социальное послание михайловской «Case History». Судя по невероятной успешности этой серии, оно нашло своих адресатов. Мир бомжей, людей «новой» эпохи, эпохи развала Советского Союза, безвременья, бесправия, равнодушия, вошел в культурный бэкграунд социально ориентированного западного интеллектуала. То, что это сознательная «фальсификация» (то есть постановочные, а не документальные, репортажные кадры), с социальной точки зрения мало кого интересовало. Разве что критики и философы говорили о том, что Михайлов «разоблачает фиктивность любой фотографии как средства документирования действительности». То, что художник платил своим как бы не имевшим выбора моделям за обнажение, активно обсуждалось и даже многими выдавалось за большой грех, но при обращении к аморальной по определению (с точки зрения XXI века) истории отношений художника и модели как-то сходило на нет.

Сам Михайлов показаний своих за прошедшее десятилетие не менял. Его рассказ о рождении этой серии из увиденного им после годичного отсутствия в Харькове нового мира униженных и оскорбленных остается в силе: «В моем представлении бомжи – это были первые люди, которые должны умереть, как бы герои, которые защищают остальных, тех, кто останется в живых. Картины были большие двухметровые работы, чтобы передать ощущение этого большого общего горя, горя страны». Судя по тому, что ни в России, ни на Украине «Case History» так до сих пор полностью и не показали, обличительный пафос этой работы соотечественниками считывается прежде всего. А вот западный зритель, похоже, прошел за истекший период огромную дистанцию.

Взлетевший на постперестроечной волне как фотограф антисоветского если не толка, то образа мышления и глаза, Борис Михайлов, по прошествии времени оказался классическим художником в самом прямом смысле этого слова. Художником музейным, говорящим о больших и несиюминутных проблемах, о Человеке и Грехе, об Одиночестве и Любви.

Сумасшедшие Жерико и Гойи, нищие Рембрандта, проститутки Лотрека в этой линейке ближе к Михайлову, чем соц-арт Булатова и даже (да простят меня теоретики концептуализма, свято чтущие Михайлова) концептуализм Кабакова.

Русские интеллектуалы любят ходить в народ и умиляться афористичности слова и образа. Услышанная мною, например, от синеногой бомжихи на Финляндском вокзале фраза «Я не знаю слова „любовь“, я знаю слово „боль“» – Достоевский чистой воды. То, что сделал Борис Михайлов, никак не умиление. Это текст про Искусство как таковое: «В искусстве многое нужно. А что, в искусстве нужна только красота?» МоМА, давно уже имеющий в своем собрании работы Михайлова, но отдавший сегодня свои залы под самую скандальную и самую большую его серию, явно готов подписаться под этими словами художника.

21 октября 2011

Воспитатель глаз

Выставка Алексея Бродовича, «Гараж»

«Все фотографы, знают они об этом или нет, – ученики Бродовича». Так сказал об Алексее Бродовиче (1898–1971) его ученик, а потом и помощник – великий фотограф Ирвинг Пенн. И он знал, что говорил. Плохо говоривший по-английски, всегда немного навеселе, вспыльчивый и крикливый носатый русский эмигрант в буквальном смысле поставил журнальный дизайн и журнальную фотографию с ног на голову. По его правилам было чем страннее, тем лучше. Обложка модного журнала без всякого миловидного лица, а только с соскальзывающей с дамской пятки туфелькой; хищная перчатка как главный герой полосы; прыгающие, словно в чарльстоне, буквы заголовков; бунюэлевский глаз с наползающими на него губами à la Дали – опять же на обложке; позорно и прекрасно размытые фигуры танцовщиков в как бы серьезной балетной съемке; километры чистой бумаги на дорогущих журнальных полосах… Все что угодно, лишь бы цепляло, удивляло, приманивало и, главное, воспитывало глаз.

Дворянство, семья петербургского врача, Тенишевское училище, Пажеский корпус, гусарский Ахтырский полк, мировая и гражданская войны, Белое движение, бегство в Константинополь – все это ничего не стоило в битком набитом эмигрантами и не с таким послужным списком Париже, куда 22-летний Бродович попал в 1920‐м. Он пробавлялся малеванием задников для спектаклей Дягилева, заодно фотографируя балетную труппу, познакомился с первыми лицами околодягилевской тусовки, потихоньку набрал заказов – от рисунков тканей (в том числе для модного дома Поля Пуаре и фабрики Rodier) до эскизов мебели (для фабрики Bianchini), стекла, фарфора, украшений и оформления частных интерьеров. Кое-где был премирован, а в марте 1924‐го прогремел как художник, обскакавший самого Пикассо на конкурсе плакатов для благотворительного парижского Le Bal Banal. После этого триумфа портфолио Бродовича стало стоить гораздо дороже, он начинает работать как графический дизайнер сразу для нескольких парижских журналов, а в 1930‐м уже именитый европеец был приглашен в Пенсильванскую школу промышленного дизайна в Филадельфию для организации отделения рекламного дизайна. Преподавать он будет еще много десятилетий.

В 1934 году Бродович становится арт-директором журнала Harper’s Bazaar, где проработает почти четверть века – до 1958-го. Эти два занятия Бродовича, журнальный дизайн и преподавание, он перемешивал. У него не было никакой педагогической системы – в своих Design Laboratories он учил смотреть и видеть. На вопрос, является ли фотография искусством, Бродович отвечал: «Конечно, нет! Фотография не искусство, она – высшая чувствительность глаза. Хороший фотограф – это сплав фокусника с психологом». Он кричал и ругался, мало хвалил, но когда кого-то из учеников отмечал, тот несколько месяцев ходил окрыленный. Через его «Лаборатории» прошли все первые люди американской фотографии – Ирвинг Пенн, Ричард Аведон, Хиро, Марвин Израэль, Бен Дэвидсон, Лиллиан Бассман, Лизетт Модел, Диана Арбус и десятки других. Один из них, фотограф Лен Стеклер, вспоминал: «Я не встречал другого педагога, который приводил бы учеников в такое бешенство своей способностью противоречить самому себе, – но в то же время своей странной манерой преподавания он подхлестывал их воображение».

Подхлестнутое воображение своих учеников он использовал во славу Harper’s Bazaar. «Перечислять все, чему научил меня Бродович, излишне. Он, можно сказать, дал мне жизнь, жизнь в моей любимой работе. О технике фотографии Бродович ничего не знал и никогда не утверждал, что может преподавать ее. Окружавшая его атмосфера – это и был Бродович… В своем курсе – он называл его „лаборатория дизайна“ – Бродович давал нам в качестве заданий те орешки, которые с трудом мог раскусить сам для своего журнала Harper’s Bazaar. При редактировании он иногда пользовался решениями студентов как своими собственными. Мы были сотрудниками, но автором всегда считался он. Некоторые студенты обижались, но мне это льстило», – вспоминал Ирвинг Пенн.

Вообще-то, за то, что сделал Бродович с Harper’s Bazaar (а заодно и со всем американским журнальным дизайном), ему можно было простить почти все. Заняв пост, он уволил прежнего художника, и с ним уволил весь стиль ар-деко. Сначала он привел в журнал приятелей-сюрреалистов и европейский шик вместе с европейским же безумием, потом вдруг почти убрал из журнала рисунок, полностью отдав его место фотографии, потом полюбил и заставил всех полюбить размытые фотографии не в фокусе (так снимали даже самую что ни на есть прагматичную рекламу). Он тиранил редакцию и самых знаменитых авторов (включая Трумена Капоте), которые переписывали свои тексты в угоду его шрифтовым идеям. Он делал свой журнал и научил весь мир создавать настроение не текстом и картинками, а пустотами и ритмом строк и букв.

Капоте сравнил его вклад в фотографию и издательское дело с вкладом Менделя в генетику. Вот только, в отличие от давшего свое имя целому направлению в науке Менделя, Бродович предпочитал оставаться в тени. Он делал свой журнал (три номера культового до сих пор Portfolio), оформлял великие книги, его снимки из‐за кулис «Русских сезонов» сегодня считаются классикой абстрактной фотографии, но имя осталось частью узкопрофессионального знания. Что несправедливо: каждая нынешняя журнальная страница, знает или нет об этом ее автор, есть то, что выросло из идей Бродовича. Его голос – это его любимые словечки, ставшие девизом всех дизайнеров: «irritate» (раздражать, бередить), «flow» (поток) и, конечно, дягилевское «Étonnez-moi!» («Удиви меня!»), в его устах зазвучавшее по-английски – «Astonish me!».

23 октября 2012

Баста, карапузики

Выставка братьев Чепмен «Конец веселья», Государственный Эрмитаж

Эрмитаж к выставке Чепменов стал готовить своего зрителя сильно заранее. Столь массированной PR-атаки, исходящей из этих надменных стен, я даже и не припомню. Анонсы, объясняющие, что не так страшен черт, как его малюют, неслись уже даже из утюгов. Если это делалось для того, чтобы успокоить общественное мнение, якобы встревоженное пришествием братьев-циников из первого саатчиевского призыва, то все получилось ровно наоборот: о том, что в Эрмитаже готовится нечто сногсшибательное и явно ультрарадикальное, узнали даже те, кто никогда о Чарльзе Саатчи, выставке Sensation и братьях Чепмен слыхом не слыхивал. «Скандал», «провокация», «эпатаж» – страшные по нынешним временам осатаневшего в своем неофитском пуританстве Петербурга слова витали над Дворцовой площадью.

Должна сразу огорчить тех, кто всему этому поверил. Для глаза человека, который видел фотографии концлагерей, репортажи 11 сентября 2001 года, играл в Doom, а пока дорос до «Взвода» и «Апокалипсиса сегодня» выучил наизусть и покадрово «Властелина колец» и «Космический десант», да и просто живет в мире телевизионной новостной картинки, образы Ада, созданного Чепменами, воспринимаются как алфавит современной визуальной культуры.

Девять огромных стеклянных витрин-«аквариумов», поставленных так, чтобы в плане составить свастику, а при соединении вместе сформировать единое пространство с вулканом, рекой, озером, подземными ходами, горами, деревьями, каменными завалами и тысячами населяющих этот мир существ. Это ад, в котором обитают десятки тысяч фигурок – нацисты, мучающие других нацистов. Одни еще пока похожи на людей, другие уже скелеты. Изощренные пытки, массовые убийства, некрофильские оргии, завод по производству Гитлеров, Гитлеры, рисующие обнаженную натуру на пленэре, торгующий клоун Рональд Макдональд, оторванные головы, руки и ноги, растерзанные тела… В качестве антигероя тут великий Стивен Хокинг с его персональным марихуанным адом. Но все остальное – бесконечная война с себе подобными как вечное проклятие. Гребаный ад.

Собственно, именно так эта работа Чепменов и называлась в своих прежних обличиях – «Fucking Hell». В консервативном Эрмитаже она получила новое имя «Конец веселья» (End of Fun) и «классическое» сопровождение в виде офортов Гойи из серии «Ужасы войны». Правда, и тут часть офортов хорошенько обработана братьями: британские варвары нарисовали на хрестоматийных изображениях свои собственные ужасы. Так, человекообразные монстры Гойи получили головы компьютерных монстров XXI века и стали походить на стилизованных героев бартоновского «Марс атакует».

Соломка, которую Эрмитаж подстелил под выставку, сыграла двояко. С одной стороны, отличная чепменовская композиция, разнесенная со своим графическим обрамлением по разным этажам, смотрится как некая нежелательная уступка старого музея надоедливому новому времени и его вкусам. Как будто музей немного стесняется своих новых авторов. С другой стороны, от перемены имени и контекста изменилась и интонация знаменитого произведения Чепменов. Это уже не многослойная игра больших мальчиков в моделирование гигантского нацистского ада, в который зритель окунается с головой, даже не желая того. Не игра, которая, несмотря на все трагические ассоциации, оставалась шуткой перекормленного чужими ужасами псевдоциничного современного человека. Прежде всего это разговор о том, что искусство никогда не было только о красоте, и Чепмены тут прямые наследники не только и не столько Гойи, сколько Босха, Брейгеля Старшего, Рубенса и Кокошки. Но еще это «конец веселья», конец постмодернистских штудий, конец усталого цинизма, конец игры, наконец. Выставка получилась нестрашная, но грустная. И как-то на этом фоне стало понятнее, что и «Ужасы войны» Гойи казались его современникам сначала совершенно непереносимыми. Но это было терпимо. А вот когда эти же образы начали вызывать лишь грусть и печаль о невинности прошлого, тут-то и стало по-настоящему страшно.

13 апреля 2015

Смерть за ненадобностью

Выставка Ксении Никольской «Пыль», Государственный Эрмитаж

Для Эрмитажа это очень экзотический и одновременно совершенно предсказуемый проект. Вроде бы современных, особенно отечественных, фотографов здесь не очень привечают, и лучше быть мертвым художником, чем живым, но, взявшись после удавшейся, по мнению эрмитажной администрации, «Манифесты 10» за гуж современного искусства, доказывать, что ты дюж, приходится со значительными самоограничениями. Проект Ксении Никольской почти идеален в этом контексте. Автор достаточно молод, хорошо образован (Академия художеств), интернационален (живет то в Петербурге, то в Москве, то в Стокгольме, то в Каире), достаточно академичен для солидного музея (преподавала в Американском университете в Египте) и рассказывает о том, о чем Эрмитаж любит говорить больше всего: истории и ее следах. Ну а если вспомнить, что директор музея и куратор этой выставки Михаил Пиотровский – арабист, много раз и подолгу бывавший в Египте, то все карты складываются в идеальный пасьянс.

Однако культурно-политическая составляющая петербургского контекста образует лишь внешний слой прочтения. На самом деле «Пыль» (ил. 23) – это серия фотографий, сделанных Ксенией Никольской в 2006–2011 годах в Каире, вышедшая на публику сперва в виде альбома (Dust. Dewi Lewis Publishing, UK, 2012). И эта ее «доэрмитажная» история отсылает нас к материям куда более глубоким, чем разговор о вечной любви петербуржца к заброшенным домам и умирающей на глазах красоте.

«Пыль» Ксении Никольской – это один сплошной vanitas. Классический жанр на современном материале. А то, что объектами этого бесконечного каирского «натюрморта» стали останки европейской культуры на исламской земле, придает ему совершенно уж отчаянный характер. Мертвые дворцы европеизированной каирской знати, бежавшей после революции 1952 года из страны. Несуществующие вот уже шесть десятилетий кафе, универмаги, кинотеатры, казино. Коринфские колонны, душные портьеры, неуместные в Африке камины и дубовые панели, тонетовские венские стулья, европейский фарфор, скульптура. Раскрытые пасти брошенных за нехваткой времени на сборы чемоданов. Личные бумаги, рассыпанные ветром. Парадные портреты хозяев на стенах. Весь этот составивший славу колониальной Европы «Париж на Ниле» лежит под толстым слоем пыли и забвения, умирая на наших с вами глазах.

Сама Никольская рассказывает о первой съемке проекта, во дворце семьи Серагельдин, как о бартовском «фотографическом приключении»: «Мы заходим в дом через черный вход и оказываемся в полной темноте. Мое сердце громко стучит, мне не по себе, но тут привратник включает свет, и мы видим сказочное пространство – совершенно нетронутое и покрытое мягким слоем пыли: Дворец Спящей красавицы. Дом выглядел так, как будто хозяева его только что оставили, просто исчезли, второпях побросав вещи. В центре роскошного холла – парадная лестница из розового мрамора, с грифонами, ведущая на галерею второго этажа, над ней – стеклянный купол. Слева от лестницы – столовая, напротив – гостиная с библиотекой. Мрамор и шелк, полированное дерево и хрусталь, зеркала и живописные картуши в простенках между окнами – впечатление былого величия и ощущение драмы, которая развернулась в этих стенах. Любопытство и смущение, словно читаешь чужие письма…» Но то, что получилось в итоге, никоим образом не напоминает похождения этакого фотографического Индианы Джонса.

Здесь большая трагедия колониализма, здесь крах ориентализма как взгляда на Восток через призму западной культуры, здесь смерть этой самой культуры. Смерть за ненадобностью. Смерть от руки врага. Город, в который Европа пришла с Наполеоном, город хедива Исмаила, очарованного османовскими преобразованиями Парижа и выстроившего свой Каир, Каир вилл, дворцов, бульваров и променадов, весь этот оазис европейской цивилизации смыло революцией в один миг. И ненависть бедных к богатым тут смешивалась с ненавистью к чужой культуре, ее неприятием и осознанием ее абсолютной ненужности. Недаром совершенно не удались попытки хоть как-то приспособить все эти опустевшие дворцы под нужды революционного народа – это в Ленинграде в императорских дворцах пели и плясали пионеры, в Каире же только пыль, пыль города и пыль пустыни, слой за слоем, укрывала чуждое прошлое от глаз народа.

Конечно, сегодня «Пыль» читается еще более актуально. Проект был закончен буквально за несколько дней до египетской «революции» 2011 года, но голоса с площади Тахрир слышатся в каждой фотографии. Но еще сильнее они звучат на фоне сообщений о разрушениях, наносимых памятникам древних цивилизаций боевиками «Исламского государства». Vanitas Ксении Никольской – это не просто напоминание о неминуемой для всех и для каждого смерти, но и предупреждение о возможной гибели культуры, некогда возомнившей себя универсальной.

27 октября 2016

Поцелуй в раму

Выставка «Рыцарь отчаяния – воин красоты» Яна Фабра, Государственный Эрмитаж

К 57-летнему фламандцу Яну Фабру больше всего подойдет слово artist в самом расширительном смысле. Он знаменитый театральный режиссер, очень востребованный художник, скульптор, график и перформансист, способный совладать почти c любым художественным форматом и уж точно с любым предоставленным ему помещением. Ему что Лувр, что греческие развалины, что небольшая галерея, что королевский дворец, что парламент, а что центр Флоренции, который он завоевал нынешним летом. Все то ли декорация к одному, то ли фон для другого, но, может быть, это необходимое основание для того, чтобы каждый раз схожие по технике вещи рассказывали разные истории.

В Эрмитаже Фабр развернулся не на шутку. Его петербургская история – это роман с фламандским искусством, откуда он родом и которое у него в крови. Одиннадцать залов Зимнего дворца, Старого и Нового Эрмитажей плюс скульптура в главном дворе Зимнего плюс парадная анфилада в Главном штабе. Путешествие длиной несколько километров способно убедить зрителя в том, что Фабр мог бы продолжаться тут бесконечно. Но это впечатление обманчиво – в проекте Фабра все отмерено и рассчитано с точностью до запятой. И если есть в чем упрекнуть кураторов и самого художника, так это в том, что они не устояли перед искушением задействовать огромные новые залы Главного штаба: по сравнению с филигранной работой в старом музее они кажутся уже лишними.

Хронологически первым объектом выставки могло бы стать 20‐минутное видео перформанса Фабра в Эрмитаже прошедшим летом: художник бродит по почти пустому музею (в выходной день) в рыцарских доспехах и отдает дань преклонения искусству. Ходить ему, прямо скажем, тяжело – доспехи весят 40 килограммов и он еле передвигает в них ноги, а его роль требует еще и встать на колени, склонить голову и поцеловать объект восхищения. Искусством тут становится весь музей как таковой – целуются рамы картин, ручки кресел, пьедесталы скульптур и щеки розовых и смущенных копиисток, которые в этот день работают в залах.

Это видео открывает часть выставки в Главном штабе, но именно оно задает тему: художник вошел в музей «рыцарем отчаяния», а вышел «воином красоты». Современный художник как творец утопии (скульптура «Человек, который измеряет облака» во дворе Зимнего дворца); как жертва веры в то, что настоящее искусство требует жертв (инсталляция с копией портрета Рогира ван дер Вейдена, уткнувшись в которую, стоит манекен в образе самого Фабра с разбитым от излишней близости с искусством носом «Я позволяю себе истекать кровью»); как малое звено в вечном движении искусства, карлик пред великими – во всех вкраплениях, которые Фабр поместил в залы нидерландского и фламандского искусства.

То, что кого-то оскорбит (уже оскорбило) присутствие в храме искусства наглого бельгийца, предсказать легко. Нынче все горазды оскорбляться почем зря. Но, поверьте мне на слово, ни один мертвый кролик или сова, ни одна тысяча панцирей жуков или полотна, закрашенные синей ручкой Bic, даже на миг не способны как-либо помешать Рубенсу или Йордансу, в залы которых внедрилось это самое современное искусство. Квест, который сочинил Ян Фабр, может развлечь, а может остаться почти незамеченным (многие работы повешены так, что либо сливаются с хозяевами, либо вообще требуют специального поиска). Диалог, в который вступают тут работы Фабра, не назидательный, и стать его свидетелем можно только добровольно: кто-то услышит почтительно-ироничные переклички между избыточными фламандскими натюрмортами и чучелами Фабра, а для кого-то его маленькие картинки в рамочках между старонидерландскими портретами вообще сольются с постоянной экспозицией.

Фабр осваивает пространство, зал за залом, предлагая не реновацию, но комментарий. Про относительность живого и мертвого (какими мертвыми кажутся доспехи, музеефицированные в Рыцарском зале, и как оживают сияющие всеми цветами радуги панцири мертвых жуков, из которых Фабр собирает свой нагрудник), про vanitas как основную тему искусства (что фламандцу просто грех не обсудить), про смерть человека и картины, про жизнь музея вне человека.

Расхожие вполне темы, ни на какое откровение Фабр тут не претендует. Его выставка – изящнейший спектакль, в котором льется только искусственная кровь, и смерть выходит на сцену с рогом на лбу. Промежуточное, между видами искусства, положение, которое занял на современной арт-сцене Фабр, сбивает с толку пуристов. Успешный, дико востребованный художник, с важным видом произносящий банальности, расхаживающий в душных, перегретых батареями и вернисажной толпой залах в пальто с меховым воротником (снять нельзя – это его сценический костюм на тот вечер), раздражает. Он же как автор 24-часовой «Горы Олимп», спектакля прямого действия, гений физического театра – восхищает. То, что это один и тот же человек, и это пальто, и эта игра со старым искусством и с его зрителем, и эта художественная мегаломания (если не графомания) – такой же спектакль, принять сложно. Но если принять, пьеса оказывается сыгранной великолепно. И да, ни одно живое существо во время подготовки к выставке не пострадало – все попали к Фабру съеденными или убитыми не им и не для него.

31 мая 2013

Германия против света

Выставка «Против света. Немецкое искусство ХX века из коллекции Джорджа Эконому», Государственный Эрмитаж

Немецкого XX века в Эрмитаже практически нет. Все заканчивается на Кандинском, что, конечно, неплохо, но его искусство не очень немецкое и, по сути, еще одной ногой в веке XIX. Почему так получилось – понятно: Щукин и Морозов сумрачному германскому гению однозначно предпочитали острый галльский смысл, ничего в Германии не покупали, а когда краски немецкого экспрессионизма расцвели настолько, что дикостью своей могли сравниться с любимцами этих великих русских, фовистами, то и вовсе покупать перестали. Первая мировая война, породившая экспрессионизм и все из него потом выросшее, прервала и русское коллекционирование. Эрмитажу взять новое немецкое искусство было неоткуда.

Нынешняя выставка, конечно, зияющую эту дыру в постоянной экспозиции «универсального музея» не закроет. Всего двадцать шесть работ из одной, пусть и очень неплохой, но далеко не исчерпывающей тему частной коллекции, скорее, наглядно продемонстрируют, что без этого искусства эрмитажный экскурс в историю не полон, а разговор о периоде «20/21», который музей активно продвигает, начинается с одного большого вздоха о несбыточном. Хотя пример греческого коллекционера Джорджа Эконому как раз говорит, что загадывать не стоит. Сам он начал собирать всего двадцать лет назад и сегодня является владельцем первоклассных работ избранного периода. Даром что вещи Отто Дикса и Георга Гросса нередко появляются на рынке, а Ансельм Кифер и Георг Базелиц вообще еще живы и плодовиты, так что их работы открыты для покупки. В Эрмитаже много и часто говорят о закупочной политике, но покупают фрагментарно – пример Эконому наталкивает на мысль, что столь очевидную лакуну можно было бы попробовать и «залатать».

Несмотря на свою такую очевидно назидательную функцию, сама выставка говорит не о низком, рыночном, а об очень даже высокохудожественном. Говорит очень резко, жестко и мрачно – так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в силе тьмы, опустившейся в 1914 году на германские земли и не разогнанной из культурного «я» страдающей нации до сих пор. Раздираемые криком рты, пот и кровь, телеса и «великий страх», маньяки и повешенные – вхождение в эту выставку будет трудным. Тут даже тихий провинциальный пейзаж с нищим, написанный Конрадом Феликсмюллером, смотрится страшным сном Марка Шагала: вроде бы так похоже на него, но там, где у витебского счастливчика все летает, у дрезденского мастера кандалами приковано к земле. Динамические пары, сочиненные из работ 1920–1930‐х годов и вещей Базелица, конечно, немного посветлее, а уверенные в себе линии последнего и вовсе отсылают к великим граверам от маньеристов до Рембрандта, которых он коллекционирует, но оптимизма и тут немного. Последним ударом – ударом под дых, не иначе, – становится гигантская композиция Кифера «Темпельхоф»: огромный ангар бывшего некогда военным аэродрома, в гулкой пустоте которого и покинутый богом и людьми храм, и несущие смерть нацистские штурмовики, и несущие жизнь «изюмные бомбардировщики», снабжавшие голодный Берлин едой и сладостями для детей.

Конечно, как это и должно быть с немецким экспрессионизмом разных поколений, это разговор прежде всего о живописи. Она здесь правит бал, а в случае с Кифером она же дает еще и возможность выдохнуть: светящиеся окна ангара в Темпельхофе, живописным метрономом отбивающие ритм этого феерического полотна, дарят надежду. А это в случае с немецким искусством, вот уже более ста лет занимающимся, прежде всего, решением почти нерешаемой проблемы сосуществования сильнейшей «художественной воли», внутренней необходимости искусства и невыносимости бытия, дорогого стоит.

7 октября 2013

Вечные сиюминутности

Выставка «Флюксус: атласы российской истории», Государственный Эрмитаж

Сказать, что это невзрачная выставка, – ничего не сказать. Современное искусство на взгляд обывателя и без того «некрасивое», но то, что выставляет сегодня Эрмитаж, – это уже как бы и не «искусство», но архивная пыль, тающая, как звуки громоподобного некогда смеха после удачно рассказанного анекдота. Что значили когда-то все эти спичечные коробки, боксы с дырочками для пальцев, усыпанные цветами сиденья для унитазов, теннисные мячики, многозначительные стулья и слова, слова, слова? Слова на старых дешевых афишках, плакатах, листовках. Слова на карточках, коробочках, оторванных где-то листочках, чуть ли не на салфетках. Слова, явно могущие все объяснить, но столь же явно этого делать сегодня не желающие.

Сказать, что это важная образовательная выставка, – тоже ничего не сказать. Вся эта показательная невзрачность как будто нарочно направлена на то, чтобы научить не смотреть и ахать, но смотреть и думать. Для этой необходимой для понимания современного искусства операции «Флюксус» действительно подходит идеально.

Слово «Флюксус» – искусственное, но очень точно рожденное. С латинского fluxus переводится как «поток, течение», и оно должно было стать названием нью-йоркского журнала, в котором литовский эмигрант Джордж Мачюнас предполагал фиксировать непрерывный поток художественных, философских, социальных и политических процессов, которые по его замыслу могли быть рассматриваемы только вместе. Рубеж 1950–1960‐х – лучшее время для того, чтобы выдумать новые правила игры. Нью-Йорк и введенный флюксовцами в моду Сохо – лучшее место. 1950‐е вывели на художественный Олимп абстрактный экспрессионизм – искусство вроде бы аполитичное, совершенно точно высокомерное и как бы отказавшееся от любых связей с прошлым. 1960‐е противопоставили ему не «авангард», но «арьергард», способ переосмысления радикальных художественных стратегий прошлого. Для самого Мачюнаса объектом самого пристального внимания стали практики русского авангарда и даже более – всего советского опыта социальной перестройки общества. Одно письмо Никите Хрущеву с предложением, как реорганизовать мертвый соцреализм путем кооперации его с «Флюксусом», дорогого стоит. Для многих других членов движения (а «Флюксус» никогда не был группой с точным списочным составом, но именно интернациональным движением, захватывающим в свой поток то одних, то других попутчиков), среди которых и Йозеф Бойс, и Йоко Оно, и Дик Хиггинс, и Нам Джун Пайк, и Бен Вотье, основой для рефлексии было не столько русское, советское, сколько вообще левое, антибуржуазное.

Они эпатировали? Конечно. Собственно, это было искусство, объявившее войну самому понятию «искусство» как дискредитировавшему себя коммерциализацией и элитарностью. Их искусство должно было слиться с жизнью настолько, что заимствовало и самые ее неприятные черты вроде быстротечности. Отсюда перформансы и хеппенинги как наиболее непосредственные способы выражения идей «Флюксуса», отсюда постоянная игра со зрителем, программное нежелание конвертации своего искусства в вечные ценности, сиюминутность.

То, что можно увидеть сегодня в Эрмитаже, тени тех 1960‐х. Это часть коллекции вильнюсского Центра визуальных искусств имени Йонаса Мекаса, в которой представлена прежде всего кино- и видеопродукция «Флюксуса», так называемые сборники Fluxfilms. Показанные как часть экспозиции подчеркнуто традиционного музея, они акцентируют то противостояние, на котором был построен дискурс «Флюксуса». Прошло больше полувека, а на той части суши, которой так интересовался Джордж Мачюнас, от искусства до сих пор требуют красоты и повествовательности. Похоже, ударный курс лечения «Флюксусом» тут просто необходим.

25 октября 2013

Формула портрета

Выставка Ман Рэя, Музей личных коллекций

Ман Рэй – фигура в истории искусства ХX века настолько бесспорная, что даже неприятно. Про всех его друзей дадаистов и сюрреалистов говорили и продолжают говорить всякие гадости (один был слишком болтлив, другой утонул в самоповторах, третий вконец коммерциализировался, ну а Дали так и то, и другое, и третье), а вот к Ман Рэю ничего не прилипает. Он мало говорил, много делал, хорошо продавался, но сам умело этим управлял, в какой-то момент даже отказавшись от фотографии, которая в глазах американской публики перевесила его живопись.

Он был среди первопроходцев в таком количестве начинаний (и в искусстве реди-мейда, и в кинетическом искусстве, и в экспериментальной фотографии, и в кино, и в сюрреалистических штудиях), что этих его начинаний хватило бы с лихвой на несколько артистических карьер. А ведь еще он был просто хорошим художником – выросшим на лучших образцах нарождающегося американского модернизма в виде опусов нью-йоркской «Школы мусорных ведер» и пережившим солнечный удар модернизма европейского на эпохальной выставке Armory Show в 1913‐м. Он перепробовал все, что можно, – от здорового «реализма» до аналитического и синтетического кубизма, от фовизма до абстракции. Все очень чистенько и правильно, но слишком чистенько и правильно. Так было ровно до того момента, когда он, вняв урокам своего наставника Алфреда Стиглица и разговорам с новым другом Марселем Дюшаном, отпустил вожжи и перестал стесняться того, чего после чувственных импрессионистов было принято стесняться: абсолютной интеллектуальности своих художественных порывов.

Ман Рэй – художник от головы. Все его шедевры – это прежде всего «изобретения». И пусть яйцеголовые искусствоведы выводят все манрэевские утюги, вешалки, манекены, швейные машинки из детства Эммануэля Радницкого, сына осевшего в Бруклине каунасского портного, которым был некогда Ман Рэй. Но каждая кнопка, впаянная в ощетинившийся утюг, каждая «встреча швейной машинки и зонтика на операционном столе» (цитата из Исидора Дюкасса, графа де Лотреамона, с блеском обыгранная в одном из первых в мире реди-мейдов Ман Рэя), каждая «Птичья клетка», увиденная в скелете дамского корсета, есть опыт блистательного ума, способного превратить художественное произведение в математическую формулу.

Выставка в ГМИИ берется вроде бы за самого «простого» из возможных Манов Рэев: за Ман Рэя – портретиста. Более ста снимков, снятых за шестьдесят лет, с 1916 по 1976 год. Портретный иконостас знаменитостей первого сорта: Жан Кокто, Макс Эрнст, Сальвадор Дали, Поль Элюар, Пабло Пикассо, Пегги Гуггенхайм, Ли Миллер, Коко Шанель, Катрин Денев, Тристан Тцара, Марсель Дюшан, Дора Маар и десятки других. Почтенное происхождение – из собрания лондонской Национальной портретной галереи. Но какая может быть простота в случае с Ман Рэем?

Вроде бы все эти портреты можно разделить на «экспериментальные» (читай – высокохудожественные) и «коммерческие», сделанные на заказ снимки. Вроде бы и сам Ман Рэй видел тут границу. Однако общего в них куда больше, чем различий. В первую очередь, конечно, это техническое совершенство и техническое новаторство, которые в случае с Ман Рэем были частью его художественного языка. Недаром то, что он делал с фотобумагой, химикатами, да и с самим фотоаппаратом, все эти рэйограммы, соляризации, двойные экспозиции, рисование по фотопластине, пачканье объектива, движение фотоаппарата во время съемки и куча подобных опытов, заставляло содрогаться любого нормального профессионала. Но куда важнее оказывается здесь позиция художника: мало кто в истории фотографии может сравниться с Ман Рэем в абсолютной холодности. Все его модели, будь то страстная любовница Кики, звезда Монпарнаса, уподобленная «скрипке Энгра», или четкая как иероглиф Коко Шанель, или снежная королева французского кино Катрин Денев, да и он сам на многочисленных автопортретах, все они уподоблены слагаемым той самой сложносочиненной формулы, каковой являются все работы Ман Рэя. И тут справедливее будет сказать, что нет у Ман Рэя никаких портретов, есть галерея натюрмортов – идеальных логических загадок, разгадать обман которых мечтает каждый начинающий фотограф. Сам Ман Рэй к такой своей славе руку, конечно, приложил. На его могиле на кладбище Монпарнаса значится: «Беспристрастный, но неравнодушный». Таким хотели видеть Ман Рэя все его женщины. Сам он культивировал лишь первую часть своей эпитафии.

7 февраля 2014

Продажа по национальному признаку

Выставка Энди Уорхола, Еврейский музей и центр толерантности, Москва

«Десять знаменитых евреев ХX века» – одна из последних портретных серий Энди Уорхола (1980). Она разительно похожа на другие его подобные серии, но – продавалась просто отлично, критиковалась много и густо, получила стойкий статус «не искусства» и вошла всем этим в историю. Все это было запрограммировано и просчитано заранее.

Эта серия – прекрасный продукт симбиоза галерейщика и художника. Идею предложил Рон Фельдман, бывший нью-йоркским адвокатом, ставший успешным галеристом и приятельствовавший с Уорхолом. Но запрос на нее исходил от самого художника, который часто в это время приставал к собеседникам на предмет того, нет ли у них какой для него идейки. Портреты знаменитых евреев – дело хорошее, тем более в Нью-Йорке, где в некоторых кварталах вообще непонятно, зачем евреям понадобилось государство на Земле обетованной, когда у них уже есть такой обжитой и уютный остров Манхэттен. При этом самому Уорхолу что евреи, что эскимосы Аляски – в принципе, все равно. Католик, русин, родившийся в семье выходцев из словацких земель, ни сионизмом, ни иудаизмом он никогда не интересовался. О многих из огромного списка предложенных ему Фельдманом еврейских героев он вообще слышал в первый раз. Так в итоговую десятку затесался Мартин Бубер, по поводу влиятельности философии которого Уорхолу пришлось поверить другу на слово.

Но взыскуемое «серьезными» художниками «погружение в тему» Уорхолу было не нужно. Он хорошо знал, что делал. 19 февраля 1980 года Энди Уорхол записал в своем дневнике: «Рон Фельдман зашел, и мы просмотрели с ним весь комплект. Это была хорошая идея – „Десять евреев“ будут продаваться». Они и продавались. Три комплекта холстов, десятки оттисков, все разошлось по хорошим ценам. Выставки в Еврейском центре в Роквилле (Мэриленд), в университете Майами (Флорида) и в нью-йоркском Еврейском музее. Десятка было выбрана хитро. Отказались от Вуди Аллена и Барбры Стрейзанд, от Шагала и Троцкого, от Анны Франк и Амедео Модильяни. Оставили Сару Бернар, Луиса Брандейса, Мартина Бубера, Джорджа Гершвина, Франца Кафку, братьев Маркс, Голду Меир, Гертруду Стайн, Зигмунда Фрейда и Альберта Эйнштейна. Актриса, член Верховного суда, философ-экзистенциалист, композитор, премьер-министр, физик-теоретик, психиатр, два писателя и три брата-комедианта. Не все из них легко узнаваемы, не все звезды массового сознания, и совсем не для всех них еврейство было заметной частью жизнетворчества. Пантеон странный, но этим и привлекательный – зритель почти на автомате начинает мысленно добавлять к нему своих протеже из бесконечного списка еврейских гениев.

Критики накинулись на наживку как озверелые: серия была названа «лицемерной» и «циничной». Больше всех ярилась «Нью-Йорк Таймс»: «Нельзя сказать, что выставка Энди Уорхола в Еврейском музее прибавляет что-то существенное к перечню огорчений и страданий, перенесенных еврейским народом за его долгую историю. Разумеется, выставка вульгарна. Она пропитана коммерциализмом, а ее значение для искусства – нулевое. То, как выставка Уорхола эксплуатирует образы своих героев, – не озаботившись хоть чуть-чуть понять и показать реальную значимость этих людей – было бы оскорбительно для евреев, если бы автор уже не обработал тем же безвкусным манером множество персонажей других национальностей».

Автор этих строк критик Хилтон Крамер сказал именно то, что хотел услышать от него Уорхол – недаром на многих выставках этой серии среди документальных материалов присутствует и его статья. «Десять евреев» – не о евреях, не о народе и его истории, страданиях и победах. «Десять евреев» о нас, о том, как мы смотрим на то, что так названо: мы пополняем наш список из разряда «а NN ведь тоже был еврей…», мы вдруг узнаем, что некто, кого мы любили совсем за другое, жил в иудейской вере и гордился этим, мы видим общность там, где ее исторически нет. В 1979‐м, когда задумывалась эта серия, еврейство воспринималось западным миром как едва ли не самый важный социальный эксперимент второй половины ХX века. Создание и выживание еврейского государства разрывало шаблон: красавцы – герои Шестидневной войны и войны Судного дня ничуть не походили на те скорбные фигуры со скрипками, книгами, свитками торы и нашитыми на одежду желтыми звездами Давида, что смотрели на тех, кому «повезло» не быть евреями, из‐за решеток гетто. Они были воплощением жизни, а не смерти, ветхозаветных страстей, а не философии страдания Завета Нового. Уорхоловская «десятка», за исключением Голды Меир и Мартина Бубера, как бы никакого отношения к Израилю не имела, но культурная мифология массового сознания питается именно такими исключениями. А уж в игре на этом инструменте равных Энди Уорхолу не было.

9 октября 2015

Смешить, не забалтывать

Выставка Эллиотта Эрвитта, ЦДХ, Москва

Эллиотт Эрвитт – самый смешливый фотограф в мире. Он позволяет себе шутить обо всем на свете, но делает это так, что в слова и не обернешь. «Объяснять изображение – все равно что объяснять шутку. Как только ты ее объяснил, она тут же умирает», – говорил он и всегда следовал этому правилу. Он находил абсурд в любом месте, где оказывался. В отражении в затемненном стекле очков солдата, в прыжке человека с раскрытым зонтиком, в тонюсеньких ногах хозяйки и собаки; в девушках, идущих как стайка гусынь, и гусынях, шествующих важно, как девушки; во встречном «взгляде» женщины и манекена; в том, как перед «Махой обнаженной» Гойи стоят, отталкивая друг друга, мужчины, а рядом, перед «Махой одетой», вытянулась по струнке одна одинокая женщина. Смешное у него в сочетании фактур, в столкновении живого и неживого, пафосного и приземленного, рекламы и религиозных символов, маленького и большого, малого и великого. Смех зрителя он считает своим главным достижением, а ради созерцания момента, когда бегущий по музею посетитель вдруг резко притормаживает и поворачивает назад, привлеченный неким диссонансом, «обманом ожидания» в фотографиях Эрвитта, их автор готов раз за разом возвращаться в музейные залы.

Чисто биографически Эллиотт Эрвитт мог бы быть очень даже грустным человеком. Он родился в 1928 году в Париже в семье еврейских эмигрантов из России. Звали его тогда Элио Романо Эрвиц. Второе имя дал отец, оторвав таким образом сына от еврейских корней. Особых русских корней там и не было – в семье по-русски не говорили. Первые десять лет своей жизни мальчик провел в Италии, а в 1939‐м стало понятно, что пора переплыть океан. Так он оказался в Калифорнии. Америка быстро развела родителей, и 16-летний ученик Hollywood High School стал подрабатывать, печатая фотографии с факсимиле автографов голливудских звезд. Потом изучение фотографии в Лос-Анджелесе, кино – в Нью-Йорке, служба военным фотографом в армии США в Германии и Франции, работа для журналов Collier’s, Look, Life, Holiday, встреча с Робертом Капой, Эдвардом Стейхеном и Роем Страйкером. И наконец, в 1954‐м, он становится штатным фотографом агентства «Магнум», с которым будет теснейшим образом связана вся его последующая жизнь.

Magnum Photos – это не только невероятно престижно, но это еще и совершенно определенная свобода глаза и тела. Фотографы агентства много путешествуют и снимают так, что даже при наличии конкретного заказа «коммерческой» их съемку назвать трудно. Бывший три срока президентом агентства, Эрвитт являлся идеальным носителем классических заповедей родоначальников «Магнума» – снимать «Лейкой», запрет на постановочную фотографию и последующее кадрирование. Параллельно с работой на «Магнум» Эрвитт делает свои книги (самая знаменитая – «Son Of Bitch», 1974; отсылающая к любимой собачьей теме фотографа) и снимает фильмы.

Делить работы Эллиотта Эрвитта на темы по большому счету довольно бессмысленно. Собаки и дети, которыми полны его кадры, с визуальной точки зрения абсолютно равны всем иным его героям. Недаром на персональном сайте Эрвитта в рубрике «портреты» – собаки, Мэрилин Монро, Артур Миллер, Рудольф Нуреев, президент Кеннеди и десяток других голливудских, литературных и политических звезд стоят рядом. Важен не герой, важно, как именно он снят. То же самое и в политике. Назвать Эрвитта политическим репортером трудно. Хотя он часто снимал исторические моменты и политических деятелей. Одна знаменитая фотография с Жаклин Кеннеди на похоронах мужа чего стоит. Или еще известнее – Никсон, тыкающий пальцем в грудь Хрущеву. Но и тут ровно тот же принцип построения изображения: пересказать кадр нельзя, его надо запомнить. В этом смысле «решающее мгновенье» Эрвитта современнее придумавшего этот термин Картье-Брессона. Оно как бы принадлежит новому, визуально-ориентированному восприятию, которое многословие предков заменяет чередой «картинок». Да и вообще – Эрвитт еще, слава богу, жив и у нас есть все шансы посмеяться над этим миром вместе с ним.

12 декабря 2014

Знакомство с реальностями

Выставка «Дада и сюрреализм» из собрания Музея Израиля, Государственный Эрмитаж

Своих дадаистов и сюрреалистов в Эрмитаже нет. И это вполне понятно: до революции русские их купить не могли, после революции было не до того, а советская власть, как только встала на все, в том числе культурные, свои ноги, уже ничего подобного потерпеть не могла. Сюрреализм допускался почти исключительно в качестве иллюстраций к фантастическим или научным текстам, его место было определено четко – на страницах «Науки и жизни», «Знания – силы» или «Химии и жизни», но не дальше. Патологическая страсть отечественного зрителя к Дали – это наследие устойчивого культурного мифа, порожденного прежде всего читателями тех самых журналов, технической интеллигенцией.

Из больших художественных музеев страны слабость к Дали многократно демонстрировал ГМИИ имени Пушкина, а богатый, в ложноклассической своей шали Эрмитаж надменно держался в стороне. Пара поздних выставок Арпа или Магритта ситуацию изменили мало – в петербургский визуальный дискурс сюрреалисты вошли маргиналами (недаром их многочисленные последователи на берегах Невы – это почти исключительно салонное искусство с Невского проспекта). Дадаисты же были использованы отечественным искусством многократно и по делу, но все больше как-то без прямых ссылок и внятных искусствоведческих комментариев.

По времени выставка в Главном штабе, конечно, запоздала. Но по качеству и подбору материала она почти идеальна для первого монографического знакомства с явлением. Она большая, подробная, не только на звездах (всего один «проходной» Дали, много нетривиальных Дюшана и Магритта, основа – вещи Жоана Миро, Поля Дельво, Ханса Белльмера, Ман Рэя, Курта Швиттерса), с редкими именами и вещами, с документами. В значительной мере этим не самым отлакированным взглядом на дадаистов и сюрреалистов мы обязаны источнику, из которого получили работы на выставку. Они приехали из Музея Израиля в Иерусалиме, собрание которого формируется не по принципу «это надо купить обязательно», а из вещей, переданных в дар или по завещанию. Иногда коллекции получаются разрозненными, а иногда, как в случае с дадаистами и сюрреалистами, музею страшно везет.

Основу этой части коллекции музея составил дар Артуро и Веры Шварц. Миланский историк искусства, знаток каббалы и алхимии, Шварц был лично знаком с Бретоном, Дюшаном, Ман Рэем, Арпом и прочими главарями этой банды. Он же специально занимался творчеством Дюшана и издал его каталог-резоне. В 1972 году Шварц подарил Музею Израиля тринадцать реди-мейдов Марселя Дюшана, в 1991 году – библиотеку дадаизма и сюрреализма (редкое собрание документов, периодических изданий, книг, рукописей и писем), а в 1998 году в честь 50-летия Израиля пожертвовал более восьмисот произведений дадаистов и сюрреалистов. К этому надо прибавить полученный музеем в 1985 году от Гарри Торчинера хрестоматийный «Замок в Пиренеях» Рене Магритта (1959 год, самая большая работа на эрмитажной выставке), переданные в Иерусалим в 1987 году из Парижа по завещанию Марка Энгельхарда работы сюрреалистов, приобретенные у самих мастеров, и работы Арпа, Пикассо и Гонсалеса, поступившие в музей по завещанию из коллекции Артура и Мадлен Шалетт Леджуа в 1999‐м.

Выбирать явно было из чего. Рассказ получился внятный и точный: множество имен, все возможные жанры и техники, четкий водораздел между апроприирующими готовые вещи и формы дадаистами и играющими со своими собственными снами и химерами сюрреалистами. Антибуржуазный накал первых и огламуренный потомками образ вторых. Разные способы борьбы с реальностью. Разная реальность, наконец. Все это читается как увлекательнейший роман. А то, что на этот раз он переведен на русский язык, придает ему дополнительный флер. Недаром директор Эрмитажа Михаил Пиотровский начал свое приветственное письмо в каталоге с довольно амбивалентного замечания: «Ленин, говорят, живя в Цюрихе, захаживал на родину дадаизма в кабаре „Вольтер“ и даже играл там в шахматы с Тристаном Тцара». Большевики и дадаисты равно проповедовали пораженчество, но швейцарские власти видели в дадаистах более серьезную угрозу, чем в «русских». Сегодня дадаисты явно безвредны, а вот русские опять о-го-го, даже для швейцарцев.

1 июня 2017

Холст, масло, фатум

Выставка «Ансельм Кифер – Велимиру Хлебникову. Судьбы народов», Государственный Эрмитаж

Если бы художника Ансельма Кифера не было, его надо было бы выдумать. Хотя бы для того, чтобы он сделал эту выставку. Потому что если она не убедит российского зрителя в том, что современное искусство не пугало и не повод для гламурного селфи, а плоть от плоти искусства классического, что формальные упражнения не меняют сущности визуального восприятия, что оно требует работы мысли и чувств, но и отдает сторицей, то я уж и не знаю, что тогда убедит. Кифер это не про красоту и «позитив», не про гладкую поверхность холста и «тончайшее прикосновение кисти», это про боль, кровь, землю, войну, смерть, память и дух человеческий. Но, прежде всего, это о живописи. Той живописи, границы которой модернизм проверял на прочность чуть ли не столетие, размыл до почти полного растворения, и которая снова и снова находила себе выход. Американский абстрактный экспрессионизм и немецкий неоэкспрессионизм способны закрыть все разговоры о смерти живописи. Кифер в этом ряду – один из последних могикан, каждый холст которого настаивает на праве живописи быть главным из искусств.

Огромный бальный Николаевский зал, самое престижное и парадное выставочное помещение музея отдано Киферу с потрохами. Колонны, зеркала и окна скрыты фальш-стенами истовой белизны. Лепнина потолка и псевдоантичная вязь паркета тут неуместны, но зрителю будет не до них. Три почти одинаковых объема с широкими дверными проемами несут гостя выставки в замедленном почти до нуля ритме стоячей воды. Пятиметровые холсты, которым отдано по стене, и двухметровые, скомпонованные в композиции по четыре или шесть, все заставляют смотреть на себя с почтительного расстояния и движение тут может быть одно – внутрь картины.

Хлебниковский цикл Кифера – это пейзажи. Это то время года, когда все лысо и печально, деревья переполнены водой, создавая особую черную вязь из веток, дороги больше канавы, чем нечто, пригодное для передвижения, поля голы, а птицы голодны. Так бывает ранней весной и поздней осенью, Кифер выбирает второе: кое-где еще остались сухие желтые листья. Мое описание сознательно отсылает читателя к классическому русскому пейзажу второй половины XIX века, когда такие вот канавы писал Левитан, и среднерусская тоска надолго завоевала отечественные сердца. Однако ассоциативный ряд из русской культуры (а имя Хлебникова в названии выставки дает нам право смело играть на этом поле) логичнее было бы продолжить вглубь (такую безнадежную влажность навсегда разбитых дорог до Левитана писал «гениальный мальчик» Федор Васильев) и ближе к нам (в этих пейзажах и Блок, и Первая со Второй мировые войны, и «пыль да туман»). Киферовским пейзажам не мешает оставаться пейзажами ни текст в картине (часто названия и даже входящие в них математические расчеты написаны прямо маслом по маслу), ни «скульптурные» вкрапления (так, например, открытая книга, частый образ у Кифера, парит над заводью в картине «Дух над водою»; или ржавая кровать с порванной сеткой, ощерившейся похуже колючей проволоки, в многометровой композиции «Без названия»). И уж точно ничто не мешает работам Кифера оставаться чистой живописью – сколько бы килограммов свинца, шеллака, металла, дерева и даже «продукта электролиза» не было бы вмазано в краску. Почти доходящая до вожделенной ранними авангардистами трехмерности, эта живопись верна себе.

Выставка в Эрмитаже – персональное посвящение одного художника другому. С текстами Велимира Хлебникова Кифер встретился в 1970‐х, из всего корпуса более внятным и удобоваримым на немецком, естественно, была проза, и нумерологические выкладки Председателя земного шара не один раз занимали мысли и руки художника. Нынешняя хлебниковская сюита сделана специально для эрмитажной выставки в последние два года, но многие мотивы уже встречались в более ранних сериях Кифера. Однако, как бы ни было соблазнительно сделать из одного из главных немецких мэтров русского душой (тем более что сам Кифер в Петербурге на открытой лекции брякнул нечто подобное), все-таки сумрачный германский гений тут первичен. Родившийся за пару месяцев до падения Берлина Кифер – из того послевоенного поколения, которое учило немецкое искусство говорить после того, как говорить стало невозможно. Холокост, сожженные книги, уничтоженные миллионы людей и попытка уничтожить мысль, вина нации, оскверненная земля – основные темы Кифера. Хлебников, предсказавший ход истории, его «новое учение о войне», 317-летний цикл морских сражений, в который вписываются и Чесменская битва (1770) и норманнское завоевание Франции (819), его позиция художника как верховного лица, его звуковые игры с отдельными буквами – все это преобразовано у Кифера в разговор о фатуме, духе и мертвых кораблях. Последние скользят, висят, падают, умирают в пространстве картин, тяжестью своих металлических остовов переводя лирический пейзаж на язык большой метафизики. Кому как не немцам это всегда удавалось лучше всех?

15 февраля 2013

Объективная любовь к людям

Выставка Августа Зандера, МАММ

Каждый настоящий фотограф должен быть немного маньяком. Все-таки в идее тотального экспроприирования (а что такое фотография как не заимствование реальности?) окружающего мира есть что-то нездоровое. Сегодня, правда, когда мы щелкаем всем, что попадется под руку, и тут же выносим на публику результат, размыта сама суть процесса, все это колдовство и зельеваренье. Но старый фотограф – обязательно слегка сумасшедший.

Август Зандер (1876–1964) коллекционировал людей. То есть он снимал и природу, и архитектуру, и получалось это у него очень даже удачно, но люди во всем их разнообразии были его главной страстью. Сын шахтера, Зандер заболел фотографией, как это водится, случайно – четырнадцатилетний чернорабочий на руднике в Хердорфе встретился с заезжим фотографом и пропал. Здорово, что рядом оказался внимательный родственник, и вскорости первая камера была куплена. В 1897‐м Зандера призывают в армию, но именно там он берет и первые уроки фотографии. Через два года он демобилизуется, но на рудник уже не возвращается – путешествует по Германии, много снимает, пытается заниматься живописью и к 1902 году оседает в Австрии, где в Линце становится совладельцем, а потом и единоличным хозяином фотоателье. Его «Мастерская фотографических картин» успешна, дела идут в гору, он женится, обзаводится парой сыновей и уже через восемь лет переезжает из провинциальной Австрии в Кельн. В Кельне люди тоже любят фотографироваться, студия процветает, сыновей у Зандеров становится больше, и хотя отца и призовут на Первую мировую, на состоянии семейного бизнеса это почти не скажется – хозяйка тоже неплохо снимала.

Вот только сам Зандер начинает в это время снимать совсем не только то, что приносит мгновенный доход. Разделение на коммерческую фотографию и фотографию для себя у него происходит довольно резко. И если первые портреты не на заказ, сделанные во время вылазок в горные районы Вестервальда, складывались дома в папки рабочего архива художника, то уже в 1920‐е из подобных работ формируется первая часть серии «Люди двадцатого столетия», которая, собственно, и прославит Зандера на века.

Кто-то считает, что в таком прыжке виноват великий Отто Дикс, с которым Зандер много общался в эти годы, кто-то видит в заказных работах успешного портретиста все то, что потом пышным цветом расцветет в его «Людях». Правы обе стороны, но по большому счету это не так уж важно. Зандер делает в своей фотографии то, что являлось сутью его отношений с миром вообще: он коллекционирует образы. Его тотальная серийность есть плоть от плоти XIX‐го позитивистского века. Так ботаник собирает гербарий, энтомолог прикалывает бабочек, минеролог раскладывает камни по ящичкам.

Люди Германии – повар и художник, секретарша с радио и нотариус, солдаты и офицеры, дети и взрослые, мужчины и женщины. Почти все фронтально, в полный рост, очень резко, очень «просто». Десятки, сотни (во время пожара 1946 года в мастерской сгорели десятки тысяч негативов) снимков – люди, люди, люди. Люди «правильные» и «неправильные», красивые и уродливые, толстые и тонкие, гладкие и морщинистые, модные и нелепые. Тут главенствует не отбор, а всеядность натуралиста. За эту всеядность Зандер еще поплатится – его серия была запрещена нацистами за недостаточную арийскость изображенных. Попав под раздачу еще и в связи с арестом увлекавшегося идеями не того, какого надо, социализма сына Эриха, Август Зандер на время удалится в ландшафтную и архитектурную фотографии. Но и здесь принцип будет тем же – серии, классификация, вектор от общего к частному. Но люди окажутся сильнее. В 1955 году выставка Зандера в нью-йоркском MoMA под названием «Род человеческий» станет сенсацией, следы которой долго еще можно будет видеть в работах самых разных по типу и темпераменту фотографов – от Ирвинга Пенна до Дианы Арбус. Так, через Августа Зандера фотография преодолела неминуемый, казалось бы, конец века позитивизма. Или не преодолела, но продлила ему жизнь лет так на сто.

3. Музейное дело

24 марта 1998

Самый русский музей

К 100-летию Государственного Русского музея

Русскому музею – сто лет. Прежде главный государственный национальный музей за последние годы многое приобрел, но потерял высочайшее покровительство. Однако он по-прежнему готов к роли государственного художественного символа. Если только его утвердят на нее.

Политический музей

Почти столетие назад за русским изобразительным искусством наконец признали право на внимание столичной публики и государственное попечительство. В 1895 году Николай II, сославшись на волю «незабвенного родителя», Александра III, своим указом повелел создать музей национального искусства.

Безусловно, мысль о таком музее посещала самые разные слои российского общества и раньше. Однако сразу после победы над Наполеоном, когда в запале патриотических чувств впервые прозвучали призывы создать собрание русского искусства, музей открыт не был. Он и не мог быть открыт, потому что выставлять в нем было почти нечего – не существовало еще крупных коллекций русского искусства. Да и ходить в него особенно было некому. Но к концу века ожидание чисто русского музея было таким же всеобщим, как и ожидание русской конституции. Правда, создать музей оказалось гораздо легче.

Под музей у наследников великой княгини Екатерины Михайловны был выкуплен Михайловский дворец. За три года, что разделили указ и открытие музея, архитектору Свиньину удалось более или менее удачно перекроить интерьеры дворца, приспособив жилые помещения для музейных нужд.

Коллекция, выставленная тогда на обозрение публики, была небольшой – 434 картины и около тысячи других экспонатов. Источников поступлений несколько: из Эрмитажа и Зимнего дворца поступила практически полностью галерея картин русской школы; музей Академии художеств передал часть своих живописных, скульптурных и графических собраний; академия также полностью отдала свой Музей христианских древностей. Кроме того, была приобретена коллекция князя Лобанова-Ростовского, получена в дар часть собрания княгини Тенишевой и перевезена из Царскосельского Александровского дворца личная коллекция Александра III.

Великий западник, потративший много времени и сил на доказательство ценности русского искусства, Александр Бенуа описывает большой зал Михайловского дворца накануне открытия музея так: «Сюда вошли и „высочайшие приобретения“, сделанные за последние 15-20 лет с нарочитой целью их помещения в имеющем образоваться хранилище национального искусства. К ним принадлежали исполинские картины: „Фрина“ Семирадского, „Грешница“ Поленова, „Ермак“ Сурикова, „Русалка“ и „Поцелуйный обряд“ К. Маковского. Эти картины заняли три четверти стен… и в той же зале пришлось разместить несколько исключительных по своему значению или по своей привлекательности для публики произведений, как картины Репина „Садко“, „Святой Николай“ и „Запорожцы“, Васнецова „Парижские балаганы“ и „Перенесение ковра“ К. Маковского и т. д. Все это составляло очень внушительное целое, и наши патриоты уже считали, что преимущество русской школы живописи здесь безусловно доказано. На самом же деле многие из этих картин вредили друг дружке, и все вместе производило впечатление чего-то пестрого и не очень утешительного».

Утешительного действительно было мало, и критиковали новый музей вовсю – за дурной вкус покойного императора, за лакуны в живописи XVIII века, за малочисленность иконного раздела, за однобокое освещение современного искусства, за преобладание работ академической школы. Многое удалось исправить последующими поступлениями, но, как ни странно, вот уже почти сто лет сохраняется найденная Бенуа формула: «Картины Русского музея – большие, важные политически и привлекательные для публики».

Последние два слагаемых менялись, но суть оставалась. «Последний день Помпеи» Брюллова и «Медный змей» Бруни были, есть и будут визитными карточками музея. Репинских «Запорожцев», конечно, со временем заменило его же «Заседание Государственного совета», а на роль самого привлекательного объекта могут равно претендовать портреты Серова, религиозные композиции Нестерова или абстрактные штудии Малевича – кому что больше по вкусу. Государство, религия, народность, современность – эти заложенные при основании музея требования соблюдаются неукоснительно.

Уроки краеведения

Главные художественные музеи мира практически ни в одной стране не являются главными национальными музеями. Пожалуй, искусство только двух стран – Италии и Франции – самодостаточно настолько, что, будучи даже выставленным в гордом одиночестве, может претендовать на внимание всего человечества. Залог тому – многовековое господство в культурном мире. Вся же остальная Европа вынуждена моменты взлета (будь то краткие десятилетия, как у России, или несколько столетий, как у Нидерландов) оттенять долгими веками кропотливых поисков и маленьких озарений, которые по большому счету никому, кроме аборигенов и редких любопытствующих, не интересны.

Однако туристический успех еще не мерка значимости музея для государства. Главный музей страны – это не обязательно музей знаменитый, но обязательно важный для национального самосознания. То есть музей национальный. Не Британский музей, а галерея Тейт – для англичан; не Берлин-Далем, а мюнхенская Новая Пинакотека – для немцев; даже не Лувр, но музей Орсе – для французов. У русских предмет особой гордости и особого внимания не Эрмитаж, а Русский музей и Третьяковская галерея. Отделить свое собственное искусство от шедевров других народов – это шаг почти отчаянный, но для здоровья нации совершенно необходимый.

Идея самоопределения народа как нации созрела в Европе к середине XIX века. До этого «национальный вопрос» не был столь значим. Европой правили государи без национальности, перемешавшиеся между собой в династических браках; историю своей страны они знали куда хуже истории Античности. В искусствах господствовали «манеры», а не национальные стили, мода же (как бытовая, так и интеллектуальная) была всеобщей. Общей она и осталась, но лишь в том смысле, что всюду стало модным увлечение собственной историей. Появились десятки исторических трудов, сотни общественных зданий во славу нации, тысячи картин и панно на исторические сюжеты.

Вкус художественных салонов и академий изменился – вместо античных богов на сцену вышли местночтимые христианские святые и национальные герои. К последней четверти века не иметь собственной национальной школы было просто неприлично. Каждому народу понадобился свой музей. Уже имеющиеся на эту роль явно не годились. Бравшие, как правило, свои истоки в королевских коллекциях, они отличались «непростительной» всеохватностью, на них лежала печать врожденного космополитизма их владельцев. Нужны были музеи национального искусства, в которых нашлось бы место всем векам – как славы, так и бесславия.

В конце ХX века под влиянием интеграционных сил национальные музеи потеряли свою актуальность, но почти все они сохраняются и имеют статус памятника историзму и самолюбию, охватившему Европу сто лет назад.

Провинциальная трагедия

Практически всем европейским музеям национального искусства около ста лет. Россия здесь не опоздала. Первые опыты создания в России музеев русского искусства пришлись как раз на это время. С разницей в шесть лет открылись Третьяковская галерея в Москве и Русский музей в Петербурге. Первая сначала замышлялась по преимуществу как галерея современной живописи, второй сразу же претендовал на роль музея всего русского искусства в целом. Знаменитые советские перераспределения художественных ценностей почти сравняли оба музея, обрекая их на вечное соперничество по всем возможным номинациям – от владельца лучшего собрания того или иного художника до главного музея русского искусства.

И простыми подсчетами спора не решить – здесь не важно, насколько больше единиц хранения у Русского музея и насколько ближе к Кремлю Третьяковка. Гораздо важнее идеология самого собрания, его гибкость и лояльность идеологии государства.

Принципиальное различие между Третьяковкой и Русским сохраняется с момента основания. Первое собрание отвечало вкусам русской либеральной общественности, второе формировалось государственными органами. Это абсолютно не мешало им находить многочисленные точки соприкосновения, известны даже случаи, когда они боролись за одни и те же приобретения. Однако исходные векторы оказались настолько определенными, что никакие последующие поступления не смогли их изменить. Русское искусство в Третьяковке – это искусство почвенническое (стихийное, народное, красочное, страстное, личностное). Русское искусство в Русском музее – имперское (парадное, строгое, с традициями и победами). Если в Третьяковке у Репина – «Иван Грозный и сын его Иван», то в Русском – «Заседание Государственного совета». Если в Москве у Сурикова – «Боярыня Морозова» и «Меншиков в Березове», то в Питере – «Переход Суворова через Альпы» и «Покорение Сибири Ермаком». В столице – Васнецов, в Петербурге – Нестеров. Если в экспозиции Третьяковки на роль главных художников претендуют самые маниакальные фигуры русского искусства – Врубель и Иванов, то в Русском это наиакадемичнейший Брюллов и виртуознейший Серов.

Агрессивная политика Русского музея убедила всех и вся в том, что он может все: он большой, у него есть все, что вообще может предложить русское искусство, и даже немного больше. Он умеет понравиться здесь, в России, и, что немаловажно для такого маргинального для Европы заведения, как музей национального искусства азиатской страны, на Западе. Он умеет быть консервативным и суперсовременным, модным (космополитичным) и немодным (национальным).

Почти ничто в Петербурге не отвечает веяниям нового времени, новой идеологии. Слишком много здесь имперской спеси и слишком мало денег и «истинно русского» размаха. Русский музей – единственный, кто делает все не так, как здесь принято (за что многократно всеми обруган), и чьи амбиции не только громадны, но и абсолютно адекватны возможностям. Он хочет быть главным, он хочет быть государственным. И он готов выполнять эти функции – если бы их ему дали. Да ведь, скорее всего, не дадут.

Причина носит совершенно непреодолимый характер – географический. Для того чтобы быть главным, нужно быть московским. И распространяй ты свое влияние хоть до Японии (что и сделал Русский музей, открыв там постоянное представительство), а без Москвы России сегодня не завоюешь. И денег не будет. И светского блеска. И главным не назовут – даже если ты по всем статьям таковым являешься.

24 мая 2006

Частная лавочка

150 лет Государственной Третьяковской галерее

В календаре торжеств не только выставки – там еще и «молебен в музее-храме Святителя Николая», «возложение венков и лития на могиле Третьяковых на Новодевичьем кладбище в присутствии потомков из России и США» и два (!) дня, утра которых выделены для «приема поздравлений в дирекции ГТГ». От этого веет характернейшим духом советско-православного официоза, на который столь падко наше время. При чем здесь скромники и молчальники купцы-старообрядцы Третьяковы? Ведь главное, что с момента создания и до сего дня отличало и спасало Третьяковку – это именно частное ее существование. И тогда, 150 лет назад, когда она появилась как частное собрание в частном доме Третьяковых, и в 1892‐м, когда была передана в дар городу Москве, и когда была национализирована и из рук Ленина получила в названии слово «имени» Третьяковых, и при советской власти, наводнившей ее тем, от чего Павел Третьяков в гробу переворачивался, и сейчас, когда неспешное ее по сравнению с музеями-собратьями существование омрачается почти только лишь спорами по поводу того или иного взгляда на современное искусство, – все пятнадцать десятилетий своей жизни Третьяковка была чуть в стороне от большого начальства и большой политики. Эту роль она мудро предоставляла другим – от роду имперскому Эрмитажу, от роду же императорскому Музею Александра III (Русскому музею) и, конечно, ГМИИ имени Пушкина, назначенному главным музеем новой столицы и новой империи и обобравшему ради этого коллекции со всей страны. Третьяковке же была отдана роль «первого музея национального искусства», и эту роль галерея играла и играет отменно.

Новая российская государственная идеология до сих пор ищет в искусстве национальный колорит и державное величие. Третьяковка с избытком может предоставить первое, но в азарте первоначального либерализма она почти начисто лишила себя имперского лоска. Никакие вливания советского и постсоветского периодов изменить этот акцент не смогли. Собрание парадных портретов Третьяковки, безусловно, велико, но именно в нем, а не в Русском музее можно найти, например, такие перлы, как посланный Брежневу офицером-самородком портрет генсека.

Для истории отечественной культуры в целом Третьяковка как носитель некоего частного взгляда, безусловно, один из важнейших памятников. И никакие новые здания (будь то гигантский ящик на Крымском Валу или обретающий все более реальные очертания новый корпус на Кадашевской набережной) эту ее позицию не изменят. Внушительный раздел древнерусского искусства, роскошное собрание русского авангарда и очень приличная коллекция современного искусства украшают, но все-таки в виде удачного дополнения то, что собрал Павел Третьяков. Сюда ходят смотреть на саврасовских «Грачей» и репинское «Не ждали», здесь радуются узнаванию картинок из учебников по русской истории для младших классов. Здесь легко представить, как хозяин изо дня в день приходил и самолично перевешивал картины (их становилось все больше, и места катастрофически не хватало), как обхаживал художников, как торговался за каждую понравившуюся вещь, как скупал до половины экспонатов очередной передвижной выставки за несколько дней до вернисажа, как заказывал общественно важные, с его точки зрения, картины, как выбирал рамы и даже иногда сам покрывал лаком холсты. Это было очень частное дело – во благо общества. Хоть на него это и не похоже, но на этот раз общество оказалось благодарным – коллекцию сохранили, здание не разрушили, имя чтят. Даже могилу, как видим, не забыли. Вот только при чем здесь весь этот список официальных торжеств? Покойный Павел Михайлович Третьяков этого не любил – когда в его галерею приходили члены императорской фамилии, он велел говорить, что уехал по делам, а сам запирался у себя в кабинете и читал книжку.

3 марта 2014

От царей до наших дней

Как Эрмитаж празднует свое 250-летие

Любимой игрушкой русских императоров были, конечно, театры, не музеи. Петр I лелеял мечту о музейной деятельности, но Эрмитаж («приют отшельника») на этом месте себе устроил не он, а Екатерина II. В 1764 году для собственного услаждения и ради просветительской пыли в глаза европейских гостей она начала скупать в Европе коллекции и отдельные шедевры, и вскоре ее собрание вполне могло сравниться с коллекциями других европейских дворов. Из частного развлечения в публичный музей Эрмитаж превратил Николай I, когда в 1852 году выстроил для него отдельное здание. Однако доступ публики в музей контролировался императорской придворной канцелярией и не отличался особой открытостью. Соседство с Зимним дворцом, городской резиденцией императора, до конца правления династии Романовых держало Эрмитаж на особом положении, делая из него скорее памятник власти, чем жизнеспособный музейный организм, находящийся в диалоге с современной художественной жизнью. Так что, несмотря на исключительное для России богатство собрания, Эрмитаж, выхолощенной придворной сухостью, застыл в своем развитии где-то с середины прошлого века.

Большевики Петербург не жаловали и даже всерьез поговаривали о полном перевозе эрмитажных коллекций в Москву. Дело, однако, ограничилось лишь частью, ставшей центром собрания московского Музея изобразительных искусств имени Пушкина. Вторым большевистским ударом по Эрмитажу стали знаменитые распродажи шедевров в 1920–1930‐х годах, за несколько лет лишившие Эрмитаж лучших Тицианов (ил. 24), Рафаэлей и ван Эйков. Теперь их можно увидеть, например, в Национальной галерее искусств в Вашингтоне или в австралийских музеях.

В то же время Эрмитаж, как и многие другие советские музеи, значительно обогатился за счет национализированных частных собраний. Вершиной этого процесса стал дележ между Москвой и Ленинградом роскошных коллекций Щукина и Морозова. В результате провинциальный и подозрительный для кремлевских властей Ленинград получил наиболее радикальную часть этих коллекций, например лучших в своем роде Пикассо и Матиссов. Тогда это была ссылка, и вещи складировались в запасниках. Однако начиная с 1960‐х годов именно этот раздел экспозиции – главный туристический аттракцион питерского музея.

Став советским, Эрмитаж выработал свой собственный защитный стиль поведения – надменный, замкнутый, эстетский. Как стареющая дама, всем и каждому дающая понять, что она знавала лучшие времена. Считалось, что «лучшими временами» для Эрмитажа были времена имперские. Однако на основании собственно истории музея этого сказать никак нельзя. Скорее наоборот: после революции музей содержательно приобрел гораздо больше, чем потерял. Получив Зимний дворец в качестве основного – в представлении обывателя – музейного здания, Эрмитаж как бы сделался популярным музеем «о том, как жили цари». Без знаменитых импрессионистов и постимпрессионистов Щукина и Морозова он был бы очень богатым, но никогда не смог бы стать одним из пятерки самых главных мировых музеев. Кроме того, советская бюрократия не оставила музей без своего внимания и превратила скромный штат придворного собрания в раздутый научно-исследовательский институт. Количество хранителей и научных сотрудников в Эрмитаже и сегодня в несколько раз превышает аналогичные показатели Лувра и Британского музея.

Законсервированное понимание своей исключительной родовитости не покидает Эрмитаж до сих пор. Правда, в последнее десятилетие из этого были извлечены неплохие дивиденды. Эрмитаж значительно усилил «имперскую» составляющую своего репертуара. Прошелся по персоналиям, сделав серию «императорских» выставок – «Петр I и Голландия», «Екатерина Великая», «Николай и Александра». Не упускал случая представить и «малых» Романовых вроде императрицы Александры Федоровны, жены Николая I и дочери прусского короля Фридриха, или любимой королевы голландцев Анны Павловны, дочери Павла I. Значительный акцент был сделан на геральдическом содержании музея – как бывшей императорской резиденции. Слова о некоем «эрмитажном стиле и духе» все чаще стали слышаться из уст директора музея Михаила Пиотровского. И без того солидный, богатый и престижный музей стал активно позиционировать себя как музей государственный, как один из символов государственной власти в России. Что лишь подкрепил, получив в 1996 году личное покровительство президента Бориса Ельцина и особую строку в бюджете РФ.

Так активно подчеркиваемая псевдоимперская составляющая идеологии нового Эрмитажа не мешает однако иной его роли – самого западнического российского музея. В этом смысле он наследует культуртрегерской роли старого Петербурга, являясь переносчиком западной культуры. Нестоличная, замкнутая жизнь Эрмитажа в начале ельцинской эпохи позволила музею выиграть там, где важные московские чины не рискнули. Михаил Пиотровский сделал себе имя на либеральной, прозападной позиции в деле о реституции художественных ценностей, перемещенных в ходе Второй мировой войны. Он не предлагал все вернуть Германии, но хотя бы призывал к переговорам по поводу конкретных вещей и коллекций. На его фоне бывший директор ГМИИ Ирина Антонова, и без того дама суровая и партийная, выглядела совсем уж неисправимой сталинисткой – в середине 1990‐х она просто отказывалась обсуждать проблему, заявляя, что это законные трофеи.

Проиграла Москва и в плане глобализации. ГМИИ расширяется внутри себя, занимая здание за зданием. Эрмитаж, не забыв получить здание Главного штаба и выстроить фондохранилище, ориентирован и на завоевание мира. Начав двадцать лет назад с кооперации с фондом Гуггенхайма, петербургский музей пооткрывал (а некоторые уже успел и закрыть) множество филиалов. Из активно действующих сегодня эрмитажных центров за границей – Амстердам и Венеция. В России – Казань и Выборг. В планах – Барселона, Вильнюс, Омск, Владивосток, Екатеринбург. Когда в начале 1990‐х годов Лувр объявил о своем проекте «Grand Louvre», а Эрмитаж начал расширяться, казалось, что «Большой Эрмитаж» – это негласное соревнование Эллочки-людоедки с заносчивой Вандербильдихой: роскошь почти полностью отданного во владение Лувра каре перебить было явно невозможно. Однако сегодня, когда Лувр открыл свой филиал в маленьком Лансе и готов к экспансии в Абу-Даби, мы видим, что Эрмитаж умудрился создать востребованное направление в музейной моде.

От юбилея старого и почтенного музея ждут консервативного стандарта: выставок с шедеврами из собраний дружественных институций, эпохального показа какого-нибудь малоизвестного в натуре гения, праздничных заседаний, подарков от правительства и народного ликования. По этому рецепту было прокатано 100-летие ГМИИ, выставки которого (прежде всего Караваджо и «Воображаемый музей») надолго войдут в список абсолютных местных рекордов. Эрмитаж решил весь этот порядок нарушить. То есть, конечно, никто от подарков и юбилейного финансирования не отказывается (915,8 миллиона рублей Правительство РФ уже на это выделило). Но основная идеология праздничного года иная. Сам Пиотровский описывал ее в интервью газете «Коммерсантъ» так: «В 2014 году мы никуда ничего возить не будем. Будем отмечать свое 250-летие показами здесь. Чтобы не было этих советских помпезных юбилейных выставок и заседаний со славословиями и обязательным привозом шедевров от не очень-то желающих этого коллег. Мы хотим другого праздника. Вот „Манифесту“ привезем».

То, что основным событием юбилейного года станет привозная, сделанная чужим куратором, идеологически чуждая государственному и чиновному Эрмитажу «Манифеста», никак не укладывается в устоявшееся представление о музее. Каким образом идеологи независимой и на том строящей свою саморепрезентацию панъевропейской «Манифесты», все годы своего существования бегущей от буржуазности и государственности, собираются впрячь в одну телегу коня и трепетную лань, пока не очень понятно. Избранный куратором «Манифесты» упрямый и очень жесткий Каспер Кёниг, несмотря на привоз самых именитых и вполне себе радикальных художников, темой для основного проекта выбирает более чем нейтральную цитату – «С тех пор, как Петербург обрел имя», а девизом – слово «надежда». Он готов бороться с косностью российской цензуры и самоцензуры, но вот готов ли он противостоять мифологии Эрмитажа, очарованию имперского прошлого, пропитавшему все в этом музее воздуху дипломатии и конформизма? Здесь – как в детском вопросе «кто кого победит: кит слона или слон кита?» – нет ответа. «Манифеста» не имеет права быть конформистской. Эрмитаж всегда очень осторожен. Или, перешагнув 250-летний рубеж, музей готов омолодиться и сделать ставку на совсем не своего верного зрителя, а на племя молодое и незнакомое?

26 декабря 2014

Год за двести пятьдесят

Эрмитаж открыл Главный штаб и провел «Манифесту 10»

Уходящий год в отечественном музейном мире был годом Эрмитажа. То есть, точнее, годом 250-летия Эрмитажа – даты, уводящей больше в прошлое, чем устремленной в будущее. Почти самый старый, точно самый знаменитый и самый помпезный российский музей отмечал свой юбилей широко, громко и так, будто хотел что-то важное о себе всем этим сказать. За этот год страна изменилась кардинально, но Эрмитаж последовательно вел свою линию, которая вроде бы ничем особым от того, что было в последнее десятилетие, и не отличалась, но каким-то нечувствительным образом оказалась зеркальным отражением ситуации вокруг тяжеловооруженного храма искусств.

Основным событием юбилейного года стала привозная, сделанная чужим куратором, идеологически вроде бы чуждая государственному и чиновному Эрмитажу «Манифеста», внешне никак не укладывавшаяся в устоявшееся представление о музее. И выставочная афиша 2014 года не оставляла в этом никаких сомнений – «Манифеста 10» доминировала во всем: и по времени (она заняла лучшие четыре месяца сезона – с 28 июня по 31 октября), и по географии («Манифеста» на две трети раскинулась на весь Главный штаб, а оставшуюся треть распределила по всем зданиям основного комплекса музея), и по количеству звездных имен (рядом со списком «Манифесты» не потускнели, но явно должны были бы сдать свои позиции, хотя бы с точки зрения зрительского интереса, и ретроспективы Маркуса Люперца, и дадаисты с сюрреалистами, и даже сам Фрэнсис Бэкон).

Но то, что в предъюбилейных планах казалось торжеством нового взгляда на музей, обернулось большой головной болью. Решение принять бродячую выставку современного искусства на своей территории зимой казалось смелым и провокативным, весной обросло скандалами как со стороны зачинщиков антигейских и иных законов новой отечественной реальности, так и в связи с многочисленными протестами представителей радикального искусства вплоть до призывов бойкотировать петербургскую «Манифесту». В какой-то момент обстановка накалилась до того, что казалось, чтобы сохранить свою репутацию, западным кураторам биеннале нужно лавочку эту свернуть – работать нынче в России опасно уже не только для здоровья, но и для карьеры, можно и нерукопожатным стать. Однако выставку открыли вовремя и даже потеряли не так уж много участников, но то, что получилось, в рядах критиков вызвало шок – сложно было придумать «Манифесту» настолько ни о чем. Точнее – настолько не о том, что болит. Выставка, на которой вроде бы и о геях сказали, и о Майдане, и о телепропаганде, и о том, что художнику негоже ходить строем, получилась старчески беззубой. Как будто знаменитый прежде куратор Каспер Кёниг, так лихо пляшущий в оранжевых штанах на многочисленных тусовках «Манифесты», весь свой интеллектуальный пыл отдал на борьбу с самим собой. Его левые европейские метания «быть или не быть», конечно, было куда мучительнее всего, что мы увидели позже в юбилейных проектах местных эрмитажных кураторов, но скатились в общем-то к тому же: быть, но как-то так – осторожно, не высовываясь, не портя отношений. На его «Манифесту» можно было водить самых крепких умом и ориентацией государственных хозяйственников. Ну и водили – и министр культуры был, и вице-губернатор, и многие другие. Слушали, кивали, ничего не запретили, делали вид, что верят утверждению Пиотровского, что Эрмитаж имеет право сам решать, что искусство, а что – нет.

«Манифеста» сделала свое дело в главном – на нее пошел зритель. Именно на нее, в Главный штаб, где до «Манифесты» можно было бродить часами и никого кроме злобных охранников не встретить. «Манифеста» объясняла, рассказывала, показывала, завлекала, играла. Кого-то навсегда от современного искусства отпугнула, кого-то, наоборот, с пути истинного сбила. Она не стала большим праздником в городе, но точно была замечена. Итог в цифрах не особо впечатляет (Главный штаб за четыре месяца посетили почти 80 тысяч человек, а билеты в Зимний дворец за это же время купили 1,2 миллиона), но никогда еще в Петербурге так много не говорили о современном искусстве.

Настоящий юбилейный ажиотаж выпал на конец года. Выставки открывались почти каждый день. Музей представлял новые залы, новые приобретения, новейшие достижения музейной реставрации, шли бесконечные церемонии, банкеты, конференции, для народа было устроено световое шоу на Дворцовой площади. Вот только набор выставок был странный, он что-то явно говорил своему зрителю. И, похоже, говорил он то, что музей готов теперь много и долго работать со зрителем новым (для них и дадаисты с сюрреалистами из Иерусалима приехали, для них и роскошный Фрэнсис Бэкон из Лондона, для них даже великий Билл Виола промелькнул, легитимировав то, что в Эрмитаже параллельно выдавали за видео-арт на отдельной выставке). А вот для зрителя старого, классических художественных вкусов и ожиданий, музей не сделал на свой юбилей почти ничего. Самым большим подарком стала действительно роскошная выставка придворного костюма, а вот старой и великой живописи в этом году в Эрмитаж не привозили. Петербуржцы, обзавидовавшиеся москвичам с их юбилеем ГМИИ с Караваджо, Лоренцо Лотто и прочими радостями для глаз, не получили от своего музея ничего даже близко схожего. Обиделись? Да. Их Эрмитаж от них отвернулся.

Про что же готов сегодня говорить Эрмитаж? Про новое искусство – правда, лучше, если оно уже классическое новое, да еще отлично, если автор очень стар или уже умер, так безопаснее. Про свой музей – все его деяния, по мнению эрмитажного руководства, велики по определению, потому как велик сам музей. Про имперское и военное прошлое страны и музея – тут поле для игр необозримо вплоть до отмечания таких дат, как «Церемония изгнания неприятеля 25 декабря» (не подумайте, тут нет никакого экзорцизма, цитирую тему письма с официальным приглашением на сие действо, посвященное годовщине изгнания неприятеля из пределов России 1812 года). Про что не готов говорить Эрмитаж? Про то, что главным богатством любого музея является не только его коллекция, но и люди – с их идеями и способностями с этой коллекцией работать. Про то, что выставка – это не только показ вещей, но и оригинальная концепция, способная оживить даже самые забытые в фондах предметы. Про то, что своих зрителей нужно уважать и, показывая им то, что они хотели бы увидеть, нужно говорить с ними не как с детьми малыми, а рассказывая то, что в современной исторической науке считается за норму, – а именно не чувства и эмоции куратора, а факты, гипотезы, сравнения и недавние открытия.

Наше государство не уважает ученых и интеллектуальный труд, но почему-то и самый большой отечественный музей отказывается именно от этого пути развития. Самую лучшую свою выставку два эрмитажных куратора сделали под эгидой РОСИЗО в Риме. Самый лучший эрмитажный каталог юбилейного года был на самую вроде бы скучную тему – про ливреи, но там работа куратора была выше всяких похвал. Самую умную выставку юбилейного года сделал один из главных архитектурных теоретиков Рем Колхас, который из пустых старых витрин создал блистательный рассказ о музее как о хранилище исторической памяти. Юбилейный год не принес больших подарков посетителям музея, но очень многое сказал об Эрмитаже городу и миру. Этот портрет похож на портрет всей страны – вредные старые привычки, гордость за имперское прошлое, предельная вертикализация власти, болезненная реакция на любую критику, надменность, методика движения в ритме один шаг вперед, три назад. Но нынче кризис на дворе. Хороший повод для приобретения новых навыков выживания. Директор ГМИИ Марина Лошак уже высказала предположение, что выживать надо будет, делая ставку на оригинальные идеи, а не на дорогие выставки. Ход за Эрмитажем.

14 марта 1995

Русский музей первым в России подключился к империи музеев Людвига

Открылась постоянная экспозиция «Музей Людвига в Русском музее», ГРМ

На сегодня это несколько залов, в которых выставлен дар знаменитого немецкого коллекционера Петера Людвига – тридцать три работы русских и западных художников второй половины ХX века. Зрителя, пришедшего в Мраморный дворец, ждет встреча с нашим собственным представлением о том, каким должен быть музей современного искусства в миниатюре. В нескольких залах расположена вся (или почти вся) история послевоенного искусства. Уже в первом из них не привыкший к таким высотам провинциал видит работы Уорхола, Джонса, Сегала, Вессельмана, Лихтенстайна, Пистолетто. Экспозиция представляет собой не слишком длинное и не слишком разнообразное, но увлекательное и поучительное путешествие по стилям (поп-арт, гиперреализм, неоэкспрессионизм, концептуализм…), видам, жанрам и технологиям искусства. Большое место уделено русским художникам 1960–1990‐х. И все же зрителя не покидает чувство неудовлетворенности: всего этого мало для музея и абсолютно недостаточно для голодного русского любителя искусства.

Создание Музея Людвига в Петербурге имеет и культурно-политическое значение, причем переоценить его трудно. Сотрудничество с одним из крупнейших в мире коллекционеров делает реальными самые невероятные проекты. Если в Петербурге создается Музей Людвига, то он автоматически причисляется к мощнейшей империи подобных музеев во многих странах Европы. Возможность приглашать выставки из знаменитых собраний Людвига в Кельне или Аахене, вызывать оттуда для временных экспозиций отдельные произведения – чем не счастье для такого не самого богатого музея, как Русский. В этом отношении он может считать себя выигравшим негласный спор с ГМИИ в Москве, переговоры с которым Людвиг вел на протяжении десяти лет.

Однако проект неожиданно оказался связан с массой болезненных вопросов как политического, так и морального свойства. Русский музей, сам того не желая, был задет волной, поднявшейся после открытия злополучной выставки трофейных шедевров в ГМИИ. Открытие Музея Людвига, совпав по времени с пиком критических высказываний в прессе по поводу позиции России в деле реституции, оказалось под угрозой срыва. Заместитель директора ГРМ Евгения Петрова рассказала корреспонденту «Ъ», что на Петера Людвига оказывалось сильное давление, так как факт столь щедрого дара России со стороны немецкого гражданина в сложившейся ситуации расценивался многими как несвоевременный.

В довольно политизированной атмосфере прошла и пресс-конференция в Петербурге. Присутствовавшие официальные лица призваны были олицетворять государственное покровительство (заместитель министра культуры России Михаил Швыдкой), муниципальные интересы (мэр Петербурга Анатолий Собчак) и добрую волю германских властей (представители генерального консульства ФРГ и обер-бургомистр Кельна Норберт Бюргер). В своей речи Петер Людвиг сослался на мнение Гельмута Коля, который ставит дружбу конкретных людей выше межгосударственных споров. Вслед за ним практически все выступавшие пытались перевести уровень обсуждаемой проблемы с государственных на человеческие взаимоотношения.

Проблемы, связанные с перемещенными культурными ценностями, не единственное, что омрачает союз Русского музея и Петера Людвига. Многие наблюдатели отмечают тот факт, что руководство музея чего-то не договаривает. Не вполне согласуются между собой имя музея – «Музей Людвига в Русском музее» – и его статус одного из отделов ГРМ. На сегодняшний день не определены границы его мобильности. Эти вопросы не праздные – они касаются практического функционирования нового музея, который, номинально являясь государством в государстве, музеем еще не стал. От того, как поведет себя руководство ГРМ в альянсе с г-ном Людвигом, зависит, будут ли уравновешены в будущем громкое имя и не слишком еще соответствующее ему наполнение. Однако уже сегодня многие критики возлагают на дар Петера Людвига большие надежды, видя в нем основу будущего Музея современного искусства. До сегодняшнего дня ни одно частное или государственное собрание в России не могло похвастаться и половиной тех имен, которые представлены в коллекции Людвига.

27 ноября 2003

Дареному коню в зубы смотрели очень внимательно

Выставка «Дар Марата Гельмана», ГРМ

Петербург Марату Гельману не идет. Да и Марат Гельман Петербургу тоже. Господин Гельман для нас слишком активен, слишком громкоголосен, слишком напорист. Он подчеркнуто не петербургская фигура. И, к счастью, не стремится ею стать. Он завоевывает Питер именно в качестве Чужого, и именно такому захватчику Питер готов сдаться почти без боя.

Русский музей допустил к себе Марата Гельмана в 2000 году, когда тот был уже во всей своей галерейной и политтехнологической силе: галерист открыл Питером путешествие по России мегапроекта «Искусство против географии». От той громадной выставки в музее осталась не только память, но и материальные доказательства.

Вещи для будущего дара отбирали кураторы музея, и, уж поверьте, отбор был сделан не по принципу скромности. В июне 2001 года отношения были оформлены официально – Гельман передал в дар Русскому музею пятьдесят девять работ. Среди них произведения лучших из лучших гельмановской империи: Виталия Комара и Александра Меламида, Олега Кулика, Дмитрия Гутова, Авдея Тер-Оганьяна, Валерия Кошлякова, Татьяны Назаренко, Елены Китаевой, южнорусской и грузинской школ. То есть было взято понемногу из практически всех самых известных проектов галереи.

Интересы обоих участников альянса очевидны. Для галереи Гельмана это акт повышения статуса. Для него лично – переход от частной роли одного из ведущих российских галеристов в ранг первого и пока единственного галериста-мецената, сотрудничество Русского музея с которым не ограничивается одной выставкой, а перерастает в большую программу. Для коллекции – перевод отобранных (действительно лучших) вещей в разряд вечных ценностей, национального достояния, каковыми являются все попавшие в музей экспонаты. Русскому музею это сотрудничество дает возможность разом пополнить свое собрание произведениями, которые стараниями Марата Гельмана и его галереи уже вошли в историю русского искусства, но требуют музеефикации, то есть помещения в контекст родственных и не очень явлений и направлений. А то, что Русскому музею предлагался свободный выбор из предлагаемого к дарению, поставило кураторов музея в очень выгодные условия: новые вещи не меняют концепцию собрания Русского музея.

Два года подаренные вещи отстаивались, лишь изредка вливаясь в выставочные проекты Русского музея. Сегодня они получают свои залы в Мраморном дворце. Строгой экспозиции здесь тоже не будет – вещи будут меняться местами, чтобы была возможность показать как можно больше. Но и на этом скитания гельмановских даров не закончатся. Окончательное омузеивание произойдет тогда, когда вещи из коллекции Гельмана смешаются в соседних залах с работами в Музее Людвига в Русском музее – то есть из дара Марата Гельмана перейдут в разряд обычных единиц хранения. За этой обычностью – вечность. Ведь именно из вещей из дара Ирены и Петера Людвиг, из собственных покупок музея, из даров художников и теперь из дара Марата Гельмана сложится то, что на сегодняшний день является единственным реальным Музеем современного искусства в России. Музеем, в котором есть уже почти все, что необходимо иметь, а если и нет, то это не мешает музею уже быть реальностью. Гельмановские дары придадут этой структуре новые оттенки: немецкий экспрессионизм поставят рядом с буйными «южнорусскими» художниками, «мемориальная комната» «дела Тер-Оганьяна» вполне может стать параллелью шкафам и квартирам Ильи Кабакова, роскошно-изобретательное «Бедное искусство», сделанное из чего попало, будет выглядеть наследником поп-арта, а иронические опусы Дмитрия Гутова, Владимира Дубосарского с Александром Виноградовым или Валерия Кошлякова – прямыми потомками любимых Людвигами соц-артистов. А может, кураторы Русского музея сочинят из этих же слагаемых другую историю. В любом случае со вчерашнего дня это уже история искусства.

28 октября 1995

Русский музей наконец-то заработал

О самофинансировании культурных институций (в соавторстве с Алексеем Тархановым)

Череда больших и маленьких скандалов потрясла в этом году государственные культурные институты. Начинаясь в сфере административной, а то и в криминальной, они с удивительным постоянством начали привлекать внимание к финансовой деятельности музеев, театров, библиотек. Это обозначило некоторую новую ситуацию: в сфере традиционного государственного искусства, оказывается, есть что делить.

Чисто криминальная история

Первый удар по престижу музея нанесла история с похищением рисунков Павла Филонова. Рисунки в музейных фондах оказались копиями, а подлинники были проданы в коллекцию Музея современного искусства парижского Центра Помпиду. В мае и июне на разных пресс-конференциях об этом говорили чиновники ФСБ и дирекция музея. Газеты выступили в жанре «доколе?», скандал вышел громкий, что не помешало трезвым наблюдателям понять: речь идет никак не о правиле, а о явном исключении. Согласимся с ними, и тогда в этой статье история с Филоновым заслуживает лишь упоминания.

Меж тем еще за месяц до первого громкого «доколе?» в петербургские оперативные сводки попало странное ограбление. У гражданина Германии (с 1982 года), русского художника Йозефа Киблицкого неизвестные отобрали в подъезде 80 тысяч долларов и 40 тысяч немецких марок. Этот печальный факт привлек бы скорее внимание отдела происшествий и преступности, если бы петербургские журналисты не объявили, что Йозеф Киблицкий – заместитель директора ГРМ, что он действует совместно с другим заместителем, Евгенией Петровой, и что украденные деньги предназначались музею. Что вызвало, понятно, нервную отповедь администрации. В экстренном внутреннем циркуляре, озаглавленном «Вниманию сотрудников Государственного Русского музея», администрация наконец-то объяснила сотрудникам то, что, казалось бы, всем в музее давно должно быть известно. А именно что «Й. Киблицкий работает с ГРМ на основе договора от 1 ноября 1994, заключенного сроком на один год в качестве консультанта… приносит музею большую пользу… особенно в сфере издательской деятельности и организации зарубежных выставок… г-н Киблицкий ввозил деньги совершенно легально, оформив ввоз на таможне, для расчета с многочисленными подрядчиками вне музея» («Принять на еженедельном рабочем совещании администрации 17.05.95»). Принято.

Чисто музейная история

До середины 1980‐х годов Государственный Русский музей находился в подчинении Министерства культуры РФ. И, в отличие от Эрмитажа или ГМИИ, сам не занимался организацией выставок за рубежом. Результат – во-первых, отсутствие опыта и связей, необходимых для успешной международной выставочной политики, и, во-вторых, незаинтересованность западных музейщиков в контактах с ГРМ. Просто потому, что его мало знали.

Спрос на русский авангард существенно изменил ситуацию. Русский музей, обладающий одной из лучших коллекций классического русского авангарда, стал желанным партнером для крупнейших музеев мира. С 1993 года наблюдатели отметили почти лихорадочную активизацию его деятельности на Западе. В течение последних лет сборные и персональные экспозиции, на которых можно было увидеть работы Малевича, Кандинского, Шагала из собрания ГРМ, гастролируют по всему миру, посещая разные по качеству залы и музеи. Годовые отчеты ГРМ свидетельствуют, что с 1993 года персональные экспозиции Малевича переезжали по крайней мере шесть раз; Шагала – четыре раза; сборные экспозиции художников 1910–1930‐х в различных комбинациях – тринадцать раз.

Как зарабатывают достойные деньги?

Существует сотня способов увеличить бюджет художественного музея. Русский музей выбрал лишь некоторые. Основной акцент сделан на международных выставочных проектах – именно на них, по словам директора музея Владимира Гусева, музей «научился достойно, не теряя репутации, зарабатывать достойные деньги – это не миллионы, но это сотни тысяч долларов». Большинство крупных международных проектов связано с именем Киблицкого. Дирекция ГРМ приписывает ему основные заслуги в улучшении материального положения музея.

Во-первых, музей прокатывает наиболее удачные с коммерческой точки зрения выставки по нескольку раз. В каждом случае он получает компенсации от партнеров за использование работ, и одни и те же произведения, годами не возвращаясь домой, приносят значительный доход.

Во-вторых, музей является инициатором нескольких долгосрочных проектов, среди которых самый заметный – «Музей Санкт-Петербурга» в японском городе Отару. Размещенная в перестроенном отеле экспозиция (дизайн Йозефа Киблицкого) выглядит, однако, не столько музейным, сколько коммерческим предприятием. Время от времени меняя выставленные там произведения русского искусства (из фондов нескольких петербургских музеев), можно постоянно пополнять свой бюджет аккуратно выплачиваемыми японцами компенсациями.

Третий способ известен практически всем культурным институциям бывшего СССР – игра на разнице статуса. Под грифом Русского музея открываются иностранные выставки сомнительных художественных достоинств. А вещи из второго национального музея России оказываются в местах, слишком удаленных от центров цивилизации (типа Отару).

Между тем компенсация потому и компенсация, что компенсирует тот ущерб, который нанесен произведению искусства и музею. Жить на компенсацию – все равно что регулярно ломать себе ногу ради получения медицинской страховки. В случае же с Русским музеем это тем более очевидно, потому что, нарушая все мыслимые сроки пребывания произведений искусства вне постоянного хранилища, музей эксплуатирует одни и те же, наиболее «ходовые» вещи.

На что их тратят?

У Русского музея три заботы. Глобальная реконструкция и перестройка постоянной экспозиции, которую ведет музей с тех пор, как получил три новых здания. Научная работа и выставки, свидетельствующие о ней. И наконец, международные выставки и проекты. По идее, все три направления должны быть связаны друг с другом. На вопрос, куда идут деньги, полученные от столь удачной международной деятельности музея, директор г-н Гусев и его заместитель по науке г-жа Петрова объяснили – «на оборудование, издание и приобретение произведений».

Попробуем разобраться. Средства на реконструкцию выделяются Министерством РФ, и директор музея свидетельствует – реконструкция проводится именно на бюджетные деньги. Повышать зарплату сотрудникам музея за счет прибыли, полученной от выставок, не разрешено нынешним законодательством. Основные закупки делаются музеем также из бюджетных средств, и только треть от общей суммы изымается из денег, заработанных самим музеем. В интервью, данном корреспонденту «Ъ» зимой этого года, г-н Гусев рассказал, что в последнее время Русский музей все чаще покупает вещи специально для новых выставок. Таким образом, издание новых каталогов и альбомов, покупка выставочного оборудования и приобретение вещей для планируемых экспозиций – не что иное, как механизм воспроизводства новых выставок. Практически вся прибыль от международных проектов идет на новые международные проекты. На это же, в сущности, и работает большая часть сотрудников музея.

Самый болезненный вопрос существования Русского музея – реконструкция зданий и постоянная экспозиция – остается в тени выгодных «гастрольных» программ. Сейчас постоянная экспозиция ГРМ откровенно бедна, полна лакунами, кое-где слишком подробна и невнятна, а в других местах просто безвкусна. Неужели несколько залов россики (Мраморный дворец) или целая анфилада парадных портретов (Инженерный замок) содержательнее полной экспозиции русского искусства первой половины ХX века? Почему нужно выстраивать экспозицию, подчиняясь давно устаревшим догмам советского музееведения, а не законам логики, заставляющей весь музейный мир демонстрировать в первую очередь именно то лучшее, что у него есть, понять нелегко. Обвинения в том, что такая программа новой экспозиции музея продиктована желанием и в будущем продолжать эксплуатировать наиболее выигрышные в прокатном отношении произведения (в основном, конечно, русский авангард), руководство музея отрицает. Но многое, к сожалению, заставляет этого опасаться.

Частное издательство национального музея

С 1993 года все зарубежные и многие внутренние выставки Русского музея сопровождались отличными каталогами. Издательства, которые значились рядом с копирайтом ГРМ, а иногда и копирайтом дюссельдорфской фирмы-посредника «Интерартекс», были разные. Руководители музея объяснили корреспондентам «Ъ», что постоянного партнера-издателя нет и работа ведется издательской группой музея под руководством Йозефа Киблицкого. Но поскольку все чаще музейные издания маркировались логотипом PALACE EDITION с изображением Русского музея, пришлось попросить у г-на Киблицкого уточнений: «Это издательство, которое официально зарегистрировано в Германии. Оно издает каталоги по искусству и для Русского музея тоже. Оно организовано мною. Это мое издательство…» По словам владельца, другие руководители музея непосредственной доли в предприятии не имеют. Издательство – немецкое, подчиняется немецким законам, но значится издательством, выполняющим заказы Русского музея.

Легко оценить, какие возможности предоставляет владельцу издательство, использующее марку музея и находящееся в частных руках. Трудно понять, как в этих условиях разграничиваются, например, авторские права, на каких условиях используются музейные репродукции или предоставленные сотрудниками статьи и справки. Впрочем, г-н Киблицкий уверяет, что «практически вся прибыль идет музею. То есть вся прибыль от продажи (я к продаже отношения не имею, я издатель), все от реализации идет музею. Мое вознаграждение минимальное, это скорее престижно».

Мораль (и есть ли она)

Как создалось это странное положение, понятно. Музею нужны свободные деньги. Чтобы оплачивать транспортировку, печатать каталоги, содержать рабочих, отправлять сотрудников в командировки, нужны деньги, причем свободные, не связанные несовершенными финансовыми инструкциями. То есть деньги частные, лучше всего иностранные, наличные, в валюте, легко конвертируемой в России.

К этому выводу приходили и руководители других музеев, пробовавшие создавать совместные предприятия с иностранными партнерами (пример – тихо исчезнувшее с горизонта СП «Эрмитаж»). В Русском музее эта система заработала с удивительной активностью. И произошло это потому, что в цепочке, связывающей Йозефа Киблицкого, Евгению Петрову, Владимира Гусева, «Интерартекс», PALACE EDITION, Государственный Русский музей, Министерство культуры, русское искусство, наконец, никаких разделительных знаков с самого начала не устанавливалось. Где кончается выгодный для музея менеджмент Киблицкого, а где начинается выгодный для Киблицкого Русский музей, надо разбираться, имея для этого особое желание.

Национальные музеи западных стран (не частные) финансируются не только из государственного бюджета. Помимо разовых или регулярных спонсорских взносов, денег, полученных от имеющихся практически в каждом крупном музее Обществ друзей музея, музей может являться организатором различных специальных фондов, ежегодный процент от прибыли которых используется им в собственных нуждах.

В международной музейной практике существует понятие Museum Mission, то есть устав. В этом документе четко формулируются приоритеты деятельности конкретного музея. Либо это по преимуществу закупочная, коллекционерская деятельность, либо это активная экспозиционная политика, либо составление специфического «национального» собрания. Вариантов не слишком много, но формула устава, конечно, наряду со многими другими факторами, влияет на престиж музея и его общий статус.

Случай Русского музея выглядит исключительно русским. Это удивительное для мировой практики фантастическое смешение частных, корпоративных и государственных интересов. Удивительное и даже, сказали бы мы, скандальное. Коммерческая деятельность музея перевешивает собственно музейную, ГРМ все отчетливее поворачивается в ту сторону, откуда приходят деньги, переставая быть собственно музеем и становясь арт-менеджерской конторой с богатейшими фондами и квалифицированными кадрами.

И хорошо, если долгожданная постоянная экспозиция музея рассеет эти подозрения. Ждать осталось недолго.

10 февраля 1998

Резьба по маслу

Музейный терроризм

Число терактов против музейных собраний растет с каждым днем. Последние преступления против картин Матисса – очередное тому подтверждение. Беззащитная живопись превращается в громоотвод, принимающий на себя агрессию, направленную против социальной системы.

В Эрмитаж из Рима прибыли картины, экспонировавшиеся на выставке Матисса. Одна из них вернулась изуродованной. И мало кто из специалистов этому удивился.

Не проходит и недели, чтобы где-нибудь не повредили произведение искусства – то отпилят голову скульптуре, то исполосуют ножом картину. Средства массовой информации каждый случай подают как сенсацию, но музейщики уже давно не удивляются. Они поняли, что спастись от вандалов невозможно, и музей сегодня должен быть похож на министерство чрезвычайных ситуаций, то есть всегда быть готовым к самому худшему.

Самый последний случай произошел на выставке Матисса в Риме. Утром 21 января охрана музея обнаружила на трех картинах повреждения, сделанные острым предметом. Две из них – из собрания Национальной галереи в Вашингтоне и из частной коллекции – пострадали серьезно. «Стоящей Зоре» («Марокканке») из Эрмитажа повезло. Лишь под правой ногой изображенной Матиссом девушки остался небольшой, не более четырех сантиметров, след.

Капитолийские музеи к моменту обнаружения повреждений работали уже два часа, по залам успели пройти несколько экскурсионных групп, в том числе школьников. Предполагают, что кто-то из них и проткнул картины карандашом. Просто так, от нечего делать.

Как бы то ни было, теперь «Марокканка» нуждается в реставрации. Одновременно дирекция Эрмитажа обсуждает вопрос об иске к администрации Капитолийских музеев и о возмещении страховой компанией причиненного ущерба, размер которого еще уточняется.

Честно говоря, петербуржцы ожидали худшего и теперь даже с некоторым облегчением говорят о том, что на сей раз Эрмитаж отделался легким испугом.

Активная критика

Как показывает практика, чем знаменитее картина, тем в большей она опасности. Новые геростраты выбирают свои жертвы с помощью альбомов репродукций и иллюстраций к популярным учебникам по истории искусств.

Первое место по числу покушений занимает «Джоконда» Леонардо. Несколько раз она становилась объектом нападения. После последнего, когда японский турист плеснул на картину красной краской, ее закрыли пуленепробиваемым стеклом. Рассмотреть шедевр теперь довольно сложно.

Преследованиям маньяка подверглись и творения Альбрехта Дюрера. В 1980‐х годах в Старой Пинакотеке в Мюнхене были повреждены кислотой три его картины. Преступника нашли и отправили в психиатрическую клинику. Через пять лет он вроде бы вылечился и вышел на свободу, но музей об этом не предупредили. А маньяк снова отправился в Пинакотеку, чтобы заняться любимым занятием – уничтожением работ Дюрера.

Однако чаще всего покушаются на творения Рембрандта. Великий голландец как будто притягивает людей с неуравновешенной психикой. Об этом знают в каждом музее, имеющем в своей коллекции его работы. В 1976 году в амстердамском Рейксмюсеуме был порезан ножом «Ночной дозор». В 1977 году в Штатсгалерее в Касселе облили кислотой несколько работ старых мастеров, в том числе две – Рембрандта. В 1985 году была практически уничтожена эрмитажная «Даная». А в 1990 году снова пострадал «Ночной дозор» – как и в случае с «Данаей», на него плеснули кислотой.

Однако было бы ошибкой считать, что покушаются только на классику. На авангард начала века тоже. «Супрематизм» (иначе – «Белый супрематический крест», музей Стеделийк, Амстердам) Казимира Малевича был изуродован русским художником Александром Бренером, который нарисовал на картине знак доллара. И вот уже больше года реставраторы пытаются вывести едкую краску с полотна.

Не избежало внимания маньяков и современное искусство. Однако в большинстве европейских музеев современного искусства считают, что не стоит сообщать обо всех случаях покушений. Эксперты голландского музея Стеделийк придерживаются иного мнения – и поэтому из года в год мировая общественность оповещается об очередных случаях вандализма.

Именно в Стеделийк было совершено двойное покушение на работы американского абстракциониста Барнетта Ньюмана. Почему маньяк выбрал Ньюмана, а не, скажем, более знаменитых Поллока или Де Кунинга, неизвестно; зато известно, что стало причиной его неприязни к абстракционизму вообще: прочитанная критическая монография о современном искусстве. Идеи автора так понравились террористу, что он решил воплотить их в жизнь – и пошел в музей. В 1987 году он порезал ножом абстракцию Ньюмана «Кто боится красного, желтого и голубого III». Его поймали, он отсидел, вышел – и снова отправился в музей, где порезал еще одну картину Ньюмана.

Пассивная защита

В большинстве своем музейные террористы справедливо признаются невменяемыми и направляются в психиатрические лечебницы. Некоторым особо циничным любителям искусства в судебном порядке запрещается посещать музеи – все или какой-либо определенный. Например, уже упоминавшемуся ньюманофобу специальным постановлением голландских властей запрещен доступ во все музеи страны. В каждом музее есть фотографии и подробное описание маньяка.

Психически здоровому преступнику тяжелое наказание, как правило, тоже не грозит. Например, Бренер получил по решению суда пять месяцев тюремного заключения плюс пять месяцев условно. Еще в течение двух лет ему запрещено появляться в музее Стеделийк.

Сейчас довольно широко обсуждается идея ужесточения наказаний за преступления против культуры. Недавно министр культуры Италии заявил, что необходимо немедленно принять строгие законы против вандализма. Появившийся в развитие этого заявления законопроект предполагает заключение сроком от одного до трех лет. Пока же горсовет Рима установил штраф в один миллион лир, или пятьсот шестьдесят долларов.

Суровее других может показаться Уголовный кодекс РФ. В зависимости от тяжести содеянного преступник может быть осужден на срок до семи лет лишения свободы. Однако даже смертная казнь, которую стали применять в Ираке к лицам, посягнувшим на национальное культурное достояние, ситуацию не исправила.

Территория насилия

К концу ХX века стало очевидно, что в целом общество беззащитно перед террористами. Музейный террор – лишь часть этой глобальной угрозы. Охота за музейными экспонатами – способ выплеснуть свое недовольство обществом, институтами власти, укладом экономики. При этом каждое сообщение об акте вандализма провоцирует следующее нападение. Еще хуже другое: до тех пор пока покушения на произведения искусства подаются как сенсации, общество не осознает, что имеет дело не с исключениями, а с обыденной практикой.

Конечно, самый простой выход – спрятать произведения искусства в хранилища и никого туда не пускать. Ведь картинам вредно почти все – свет, перепады температуры, перевозки, зрители и даже сами хранители.

Все опрошенные «Коммерсантом» директора пострадавших от вандализма музеев сходятся в одном: полностью защититься от вандалов невозможно. Классический пример – маньяк, напавший на эрмитажную «Данаю». Кроме ножа и кислоты, он имел при себе еще и взрывчатку. От подобных безумцев не спастись.

Однако музеи делают все, чтобы максимально уменьшить риск. В Эрмитаже усилена охрана, на входе поставлены металлоискатели. В амстердамском Рейксмюсеуме от металлоискателей отказались, но в штате музея теперь огромное количество охранников – они в каждом зале. Постоянно работают камеры слежения. Отдельной системы безопасности удостоился излюбленный объект покушений – «Ночной дозор». За картиной расположены специальные устройства, которые позволят в случае попадания на полотно кислоты немедленно облить его водой. Сотрудники музея посещают специальные занятия, где их учат приводить эту систему в действие.

В Лувре решили наиболее ценные картины укрыть бронированным стеклом. А вот музей Стеделийк повел себя нетрадиционно: стекол на картинах нет и не будет. Ибо, считает администрация музея, это разрушает саму идею общедоступности произведений искусства. Единственный способ защиты, к которому прибегли в Стеделийке, – это расширение штата охраны: «лучше пара лишних охранников в зале, чем музей, похожий на магазин с витринами».

Беду можно предотвратить, если усилить охрану, не упускать из виду возможность повторного нападения со стороны уже известных маньяков и внимательно следить за всеми подозрительными посетителями – озорниками-школьниками, пьяными, чересчур экзальтированными и просто сумасшедшими.

Не исключено, что в конце концов именно этим все и кончится. Музеи действительно превратятся в министерства чрезвычайных ситуаций. А потому остается только использовать каждый случай, чтобы посмотреть на мировую классику. Пока она существует. Пока она доступна.

30 августа 2004

Блиц-«Крик»

О кражах произведений искусства

22 августа из музея Эдварда Мунка в Осло были украдены две самые знаменитые картины художника – «Крик» и «Мадонна». Благодаря своей быстроте, дерзости и простоте это ограбление уже вошло в историю. И, что гораздо хуже, поставило вопрос: а можно ли вообще защитить произведения искусства, если за ними пошли с оружием?

«Никому не двигаться – это ограбление». Классическая кинематографическая формула. Эти слова звучат, например, в начале и в конце «Криминального чтива» Квентина Тарантино. И еще в сотнях фильмов про ограбления. Ограбления банков, кафе, аптек, бензоколонок, сберкасс, супермаркетов, казино, то есть любого места, где лежат деньги. В музее деньги просто так не лежат, поэтому таких чеканных формул в музее не услышишь (соответственно, про то, как их в музее произносят, кино обычно не снимают).

И вот услышали. В 11 утра 22 августа в маленький, но весьма популярный музей Эдварда Мунка в Осло вошли двое в черных масках и с пистолетами, прошли в первый зал, навели пистолеты на служительниц, заставили их снять защищенные проволочным ограждением картины, вытряхнули полотна из рам, вышли, сели в ожидавшую их машину с водителем и удалились. На все про все ушло чуть больше минуты.

В музее в это время было около семидесяти человек, почти тридцать из них стали свидетелями преступления. Появление людей с пистолетами вызвало шок – многие приняли их за террористов. Но не меньшим шоком была для посетителей полная тишина после конца «операции». Никакой сирены, никаких автоматически закрытых дверей, никакой погони, ничего, что мы привыкли видеть в кино. Полиция, вызванная бесшумной сигнализацией, появилась через пятнадцать минут и приступила к опросу свидетелей в музейном буфете. К часу дня все было закончено. Марка автомобиля, обломки рам, количество преступников и то, что вроде как один из них говорил на норвежском, – вот почти весь улов полиции. Пока поиски никаких результатов не дали.

Абсурдная кинематографичность происшедшего поражает. Как будто пьяный монтажер перепутал кадры, и люди в масках вместо мешков с деньгами зачем-то тащат куда-то картины. Ведь в кино музеи грабят по-разному, но всегда виртуозно. Через подвал или стеклянный купол, через вентиляционные ходы или оставшись на ночь в подсобке, вися вниз головой в сантиметре от зловещего луча инфракрасной сигнализации, изощренно отрубая еще более изощренную сигнализацию, останавливая запись камер слежения, изводя охрану многоразовым включением сигнализации, подсыпая охране слабительного в кофе, подкупая служителей, нанимаясь служителями и еще черт знает как.

Примерно то же самое происходит и в жизни. Единственная громкая кража, которая похожа на нынешнюю норвежскую, была совершена в 2000 году в стокгольмском Национальном музее. Грабителей в масках в тот раз было трое. Точно так же они ворвались в музей, сняли со стен три ценнейшие картины – автопортрет Рембрандта и двух Ренуаров общей стоимостью около 35 миллионов долларов – и беспрепятственно удалились. Правда, их уход был куда более эффектным и кинематографичным. Они скрылись на катере. А уже через четыре месяца полиция случайно обнаружила одну из картин Ренуара во время ареста банды, занимавшейся торговлей наркотиками.

Так просто, как ограбили музей Эдварда Мунка и стокгольмский музей, в кино грабят почти исключительно банки. Даже черные маски, и те явно из этой, банковской, серии. И именно в банках грабители ждут того, что получили в музее Эдварда Мунка, – абсолютного себе подчинения. В отличие от нервных аптекарей и лавочников, которые иногда еще пытаются дергаться, банковские работники и охрана отлично обучены, как сохранить репутацию банка даже в столь экстремальном случае: человеческая жизнь здесь дороже денег.

А уж у служителей музея Эдварда Мунка точно и в мыслях не было дергаться: оружия у них нет, да и желания подставлять свою голову и головы посетителей под пули явно не возникло. И возникнуть не должно было – это не их функция.

После норвежского ограбления разгорелась бурная дискуссия. Пока европейская общественность бьется в судорогах по поводу незащищенности музеев, представители дирекций музеев комментируют ситуацию по-разному. Можно сказать, согласно рангу, бюджету и размерам своих музеев. Нью-йоркский Метрополитен-музей: у них и так-то ничего не воровали, а после 11 сентября охрана на входе усилена в разы, по залам ходят пугающего вида люди в форме. Мадридский Прадо и петербургский Эрмитаж не склонны открывать секреты своих охранных систем, но считают, что металлоискателями и сигнализациями они более или менее защищены. Парижский Орсе отшучивается, что у французских полотен XIX века рамы куда тяжелее, чем у скромных по размеру работ из коллекции Мунка, но настроен куда более реалистично: с людьми, вошедшими в музей с оружием, сделать ничего нельзя.

Гораздо пессимистичнее звучат голоса директоров маленьких музеев. Здесь никто не готов рисковать жизнью своих сотрудников и посетителей, да и вооруженные до зубов охранники никак не вяжутся в представлении музейщиков с образом музея, ведь он должен быть обращен прежде всего к посетителю. Многие музеи признают необходимость усиления охранной службы и переподготовки кадров, почти все считают необходимым поставить металлоискатели на вход. Однако в одном музейщики согласны: все картины пуленепробиваемыми стеклами не защитишь, а охрана большинства музеев так и останется безоружной. То есть все будет как в хорошем банке: человеческая жизнь все-таки дороже.

Кража картин Мунка ставит еще один вопрос: а кому, собственно, это вообще могло понадобиться? Да, картины очень дорогие. Но назвать конкретную цену толком никто не может: что-то около 100 миллионов долларов. Или больше. Или меньше. Цены не существует, потому что продать эти картины невозможно. «Крик» Мунка – икона европейского экспрессионизма, все четыре ее повторения изучены до пятнышка, ни на черный, ни на белый рынок ее не выставить. Можно, конечно, считать, что ограбление было выполнено на заказ и обе картины будут отныне томиться в подземелье какого-то тайного собирателя. Но эта версия не пользуется успехом у специалистов. «Богатых безумцев, имеющих большие коллекции украденных произведений искусства, не существует, – утверждает Чарльз Хилл, детектив британского Скотленд-Ярда. – На рынке нет доктора Но или мистера Бига, нет сумасшедшего коллекционера, который прячется в джунглях Венесуэлы, нет капитана Немо, плывущего на „Наутилусе“».

Чарльз Хилл знает, что говорит: среди многих дел о похищении произведений искусства он занимался и предыдущим исчезновением «Крика» Мунка. Другая версия этой картины была украдена из Национальной галереи в Осло в 1994 году и найдена в Норвегии три месяца спустя. Тогда грабители потребовали выкуп, но правительство платить наотрез отказалось. А полиция подсадила преступников на крючок, подослав им якобы представителя американского музея Пола Гетти, готового купить картину для возвращения ее Норвегии. Арестовали троих. Один уже вышел и сейчас через адвоката открестился от новой кражи: «Оружие – не мой стиль. Я всегда использую джентльменские методы». Действительно, он работал куда более мирно, по старинке, по приставной лестнице, через окно и обратно…

Кража «Крика» и «Мадонны» с целью получения выкупа на сегодняшний день самая популярная версия, обсуждающаяся в печати. Пока, правда, никто с предложением выкупить картины не обращался. Но есть и другая, куда более эксцентричная, но не менее реалистичная, гипотеза: кража – просто демонстрация силы, профессионализма, криминального таланта. На спор или просто обкурившись, насмотревшись кино Тарантино или пересмотрев в юности американских фильмов категории B, но трое грабителей сделали то, что до них никто так просто не делал. «Никому не двигаться – это ограбление. Руки вверх, твою мать!» Это не цитата из «Криминального чтива». Это слова из досье полиции Осло. И они подтвердили, что дерзкое ограбление в Стокгольме четырехлетней давности вовсе не исключение из правил, – начинается новая эра музейных краж.

19 мая 2005

Модерн поставили в стесненное положение

Постоянная экспозиция «Искусство модерна», Государственный Эрмитаж

Для того, что зритель хочет видеть под названием «искусство модерна», выставка в Эрмитаже слишком уж микроскопическая. Два небольших зала, под завязку забитые стеклом, мебелью, шпалерами, платьями, ювелирными украшениями, витражами и мелкой пластикой, никак не могут рассказать то, что поручили им рассказать кураторы новой экспозиции. А поручили им ни больше ни меньше как отвечать за стремительно взлетевший ввысь по всей Европе, мелькнувший в Америке, поразивший в самое сердце Россию и столь же стремительно сошедший на нет стиль, имеющий много названий на разных языках, но сути своей не меняющий. На все про все этому стилю было отведено около четверти века. Начало его прячется где-то в 1890‐х годах, зато конец обозначен более чем жестко – 1914‐й год, год конца старого мира и старого искусства.

Для того чтобы рассказать историю стиля модерн во всех этих разноязыких красках и видах, чтобы доказать его интернациональность и в то же время не упустить национальные особенности, чтобы отделить шедевры от массовой продукции, которая в это время была на удивление близка к шедеврам, определить этапы и вариации, требуется гораздо больше слов и вещей, чем уместилось в глянцевый буклет и тесные зальчики. Однако из всех возможных по этому поводу слов экспозицию ограничили одним – словом «линия». Идея справедливая, но все-таки далеко не исчерпывающая.

За искомую линеарность на выставке отвечают прежде всего цветы. Они повсюду – на многочисленных вазах, на обивке мебели, на гобеленах, витражах, в ковке и резьбе. «Цветами» выглядят здесь и женщины: они танцуют, извиваются, возносятся, склоняют свои головки, то есть украшают собой быт и жизнь. Еще есть змеи, стрекозы, жуки, ящерицы и прочие столь же линеарные зверюги. И конечно, есть имена создателей всех этих «линий», имена громкие и звонкие, как и полагается всякой уважающей себя хрестоматии: Уильям Моррис, Эмиль Галле, Луис Комфорт Тиффани, Рене Лалик, Альфонс Муха, Жюль Шере, братья Дом, Карл Фаберже. Вот только от первого до последнего на выставке путь в один шаг, а в истории искусства – художественная и идеологическая пропасть.

К сожалению, вопросы идеологии, социологии, проблемы композиции и пропорций, столь занимавшие мастеров модерна и их многочисленных исследователей, на выставке не возникают. Стиль модерн как первый буржуазный стиль, как первый художественный удар по массовому потребителю, как воплощенная утопия по созданию модной среды обитания среднего класса – все это просто не обсуждается. Виной тому, я думаю, прежде всего состав экспозиции. Эрмитаж не совсем тот музей, которому пошло бы рассказывать о стиле модерн. Когда о нем говорит парижский музей Орсе, музей искусства XIX века, искусства буржуазного по определению, стиль модерн становится предметом изучения. Здесь отделяются зерна от плевел, шедевры и канонические вещи заключаются в рамы-витрины, уходят от бытового своего окружения и становятся музейными экспонатами.

Эрмитажное же собрание вещей этого периода в значительной мере случайно – стиль модерн, как стиль буржуазный, не был любим последней императорской четой. Отсюда так много экспонатов – подарков глав иностранных держав, – подарки принимались, но сами Романовы подобные закупки почти не делали. Множество вещей на выставке позднейшие, иногда совсем новые приобретения музея. Здесь что-то лучше, что-то хуже – как получится. Перемешанное в двух тесных залах, все вместе смотрится странно и больше напоминает лавку антиквара с избирательным и неплохим вкусом, чем музейную экспозицию. Может быть, такое ощущение возникает из‐за самих экспонатов – в наших антикварных лавках все еще достаточно не совсем таких, но очень похожих вещей. Однако возможен и иной источник для раздражения влюбленного в модерн зрителя: стиль модерн – стиль удобнейших для жизни пропорций. Квартиры в домах модерна до сих пор не нуждаются в перепланировке, венские стулья используются с удовольствием для тела, окна и двери пытаются сохранить ввиду идеальных их членений. В какой-то степени стиль модерн для многих из нас – среда обитания. Теснота музейных залов ее убивает. Но тут, правда, можно надеяться на лучшее. Главный штаб ждет перестройка, авось и до этой экспозиции руки дойдут.

13 марта 2006

Больничная история

Выставка «Госпиталь в Зимнем дворце. 1915–1917», Государственный Эрмитаж

То, что во время штурма Зимнего в октябре 1917‐го во дворце был госпиталь, знают, наверное, почти все. Хотя бы потому, что каждому из нас в школе вдалбливали легенду о побеге Керенского, переодетого сестрой милосердия. Бежал/не бежал, переодевался/не переодевался, но сестры милосердия во дворце были, и было их изрядное количество – около пятидесяти. И был во дворце госпиталь – огромный по тем временам, рассчитанный на тысячу коек. Вот об этом-то госпитале до сих пор практически ничего толком не было известно. Сегодня Эрмитаж готов рассказать все, что знает. Только знает пока очень мало.

Основные материалы, на которых строится выставка, – фотографии из личных архивов двух сестер милосердия, Людмилы Сомовой и баронессы Лангхоф, и воспоминания третьей сестры, Нины Галаниной, передавшей их в архив музея в 1974 году. Не густо? Конечно, но даже из этого материала складывается история удивительная, вполне способная сместить некоторые акценты в бедных наших головах, в которых до сих пор штурм Зимнего – это качественный монтаж из фильма Эйзенштейна, а не реальные факты.

Госпиталь в Зимнем дворце было решено развернуть летом 1915 года. К этому времени Петроград уже задыхался от нехватки больничных коек, а раненые все прибывали. Было принято решение отвести под лазареты как можно больше дворцовых помещений как в самой столице, так и в загородных резиденциях. Сперва на этот предмет обследовали Эрмитаж, однако директор музея Дмитрий Толстой сообщил, что залы музея абсолютно непригодны для этой цели: нет электричества, водопровода и канализации. Зимний дворец оказался приспособлен лучше. Отделив восемь парадных залов и примыкающие к ним помещения под госпиталь и потратив немалую сумму на переоборудование, к октябрю работы закончили, и без особой помпы «Лазарет Его Императорского Высочества наследника цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича в Зимнем дворце» был открыт. Имя покровителя лазарета и отсутствие церемоний в связи с его открытием дает основания нынешним историкам предполагать, что создание госпиталя стало для семьи неизлечимо больного цесаревича очередным обетом.

Однако, кроме открытия, все остальное в новом лазарете было сделано по большому счету. Стены завесили тканью, на полы настелили линолеум, под кровати подложили защищающие паркет пластины, закрыли окна, прорубили новые дымоходы, позаботились о столовых для врачей и сестер, комнатах отдыха, ванных и душевых. Часть Фельдмаршальского зала отвели под перевязочную, операционная располагалась в Колонном зале, Галерея 1812 года служила бельевой и там же был выделен рентгеновский кабинет. Все парадные залы дворца, в том числе почти необозримый Николаевский, были отданы под палаты.

Сестра Нина Галанина вспоминает, что, несмотря на чрезвычайно высокий уровень организации и медицинского оборудования, госпиталь оказался не слишком удобным. Не выдерживала система вентиляции (двести коек установили в одном только Николаевском зале), очень велики были расстояния между залами, чрезвычайно строга и чопорна «дворцовая» обстановка и, конечно, невероятно донимали практически ежедневные посещения высокопоставленных персон. Но уже в феврале 1917‐го церемониальные посещения показались обитателям лазарета сущей ерундой. По дворцу забегали толпы вооруженных людей, стали постреливать, под койками больных искали царских министров, пытались выкинуть на улицу раненого только что ими же дворцового часового. 24 октября тоже стреляли, а на следующее утро вестибюль госпиталя был завален оружием, старшую сестру посадили под арест, лежачих больных оставили без присмотра, а ходячие сами разбежались по дворцу – смотреть царские покои. 27 октября больных начали распределять по другим госпиталям, а 28‐го лазарет в Зимнем был расформирован.

В какой-то степени этот госпиталь оказался последней имперской страницей в истории Зимнего дворца. И страница эта выглядит несколько иной, чем нас и даже наших детей учат в школе. Штурмовали-то не столько дворец, не столько резиденцию правительства, сколько госпиталь. Все сакральное пространство имперской власти (правда, без Тронного зала) задолго до обеих революций 1917 года было отдано врачам и больным. Временное правительство заседало на задворках госпиталя. И от этой смены акцентов в дислокации значительно меняется вся картина «штурма». Роскошь эйзенштейновских кинокадров от этого факта не поблекнет, но нам станет все немного яснее.

29 января 2008

Модернизация сохранения

Презентация исследования Рема Колхаса в рамках проекта «Эрмитаж-2014. Мастер-план»

Сразу оговоримся: речь не пойдет об архитектуре как таковой. Никто ничего строить не собирается. То есть Эрмитаж-то как раз вполне собирается (реконструкция Главного штаба еще впереди), а вот Рем Колхас после проигрыша конкурса на эту самую реконструкцию в 2002 году от идеи архитектурного вмешательства в эту среду отказался. Новый совместный проект будет посвящен тому, в чем господин Колхас, пожалуй, сильнее всех нынешних звездных архитекторов, вместе взятых, – теории.

Объектом его исследований станет Эрмитаж в самом широком смысле: как архитектурный комплекс, как мировой и национальный музей, как хранитель старого и собиратель нового, как производитель выставок, как медиатор. В итоге должен нарисоваться некий портрет Эрмитажа, способный помочь музею в понимании возможных путей развития. Проект рассчитан на один год. Его стоимость – 1,5 миллиона евро.

Подобные исследовательские портреты не новинка для АМО/ОМА. Среди последних заказов – исследования для Евросоюза, Пекина, Венеции, Гарвардского университета, модного дома Prada, института дизайна «Платформа 21» в Амстердаме. Еще больше опыта у бюро Рема Колхаса в музейном деле: на его счету двадцать четыре реализованных проекта по архитектуре и дизайну музеев по всему миру. А напроектировали музеев в бюро уже на тридцать четыре футбольных поля, по признанию самого архитектора,

Сотрудничество АМО/ОМА с Эрмитажем началось не сегодня: в 2001 году Рем Колхас оформил выставочный центр «Эрмитаж – Гуггенхайм» в Лас-Вегасе, в 2002‐м участвовал в конкурсе Всемирного банка на реконструкцию восточного крыла Главного штаба, в 2003–2005 годах сотрудники АМО работали в Главном штабе в качестве консультантов. Высказанная тогда по отношению к эрмитажным пространствам крайне бережная позиция господина Колхаса по «модернизации через сохранение», хоть и не поразила экспертов Всемирного банка, навсегда покорила директора музея Михаила Пиотровского. Сошлись они и на признании абсолютной уникальности Эрмитажа в современном глобалистском мире «коммерциализации и заигрывания перед публикой» – они видят это совсем по-разному, но общий итог их размышлений именно таков.

Предыстория отношений Эрмитажа с Ремом Колхасом дает вроде бы основания для оптимистического ожидания окончания исследования. Дизайнерские и концептуальные идеи обещают опробовать на одной из постоянных экспозиций музея (предположительно, восточного искусства), на нескольких временных выставках, предполагается совершить ряд «интервенций» в городскую среду. Планируются также четыре международных семинара по темам исследования, а по итогам проекта будет выпущена книга и сделана выставка. Однако Эрмитаж, как обычно, внес свои коррективы в протокол работы внешних организаций. В отличие от обычной практики, когда заказчик ставит перед бюро задачу и предоставляет материалы для исследования, в этот проект были введены эрмитажные сотрудники: группа «Эрмитаж-2014» будет состоять из пяти человек со стороны АМО и пока не названных пяти-шести человек со стороны музея. Портрет Эрмитажа будет соседствовать, таким образом, с автопортретом, а это, согласитесь, разные вещи.

Дело может осложниться еще и человеческим фактором, который в подобных Эрмитажу громоздких организмах чрезвычайно влиятелен. Горячим поклонником идей Рема Колхаса является директор музея Михаил Пиотровский, но неоднократное уже появление архитектора со своими схемами и графиками перед сотрудниками оставило в последних ощущение настороженности: «чужак», «нам советует», «диктовать будет», «что он понимает», «тут надо жизнь прожить». Этот тон очевиден был в атмосфере зала на презентации, но уж совсем грозовыми тучами он собирался в кулуарах. Критика постоянных экспозиций музея, дизайна выставок, витрин, сомнения в корректности нынешней политики использования исторических интерьеров или неиспользования сотен квадратных метров потенциально богатых на экспозиционные решения площадей, на которую только намекнул Рем Колхас, но которая неминуемо будет развернута в ходе его исследования, сразу же вызвала крайнее неудовольствие эрмитажников. Состоится ли вожделенная руководством музея «совместная» работа в таких условиях, неясно. Пока команда Рема Колхаса смотрит на эту свою работу с оптимизмом. «Мы уверены, что что-то будет воплощено. Особенно в части дизайна: нет причин, чтобы не использовать опыт одного из лучших дизайнерских бюро в мире, – сказала корреспонденту «Ъ» сотрудник АМО Анастасия Смирнова. – Будет трудно, но это возможно». Особые надежды возлагаются на интерес Эрмитажа к искусству XX–XXI веков – показывать его пока решительно негде. Хотя бы просто из‐за все разрастающихся размеров произведений. Уже сегодня по музею ходит британская знаменитость Аниш Капур, размеры скульптур которого растут из года в год. Тут советы Рема Колхаса по освоению внутренних дворов и экспансии в городскую среду могут очень пригодиться. А это устроило бы почти всех: на современное искусство у эрмитажников права первой и всех последующих ночей еще нет.

6 апреля 2012

Стою красивый, 75-летний

Выставка к юбилею музея Маяковского, «Винзавод»

Юбилей Государственный музей В. В. Маяковского собирается отмечать не у себя на Лубянке, а на «Винзаводе», в гостях и в кооперации с галереей «ПРОУН», специализирующейся на русском авангарде. Отмечать будут выставкой гениев советского фотомонтажа Родченко, Клуциса, Сенькина и Лисицкого, что логично (в фондах музея залежи великолепных образцов ранней советской агитационной графики), всегда интересно (вещи вроде бы известные по репродукциям, но вживую, со всей прелестью почти рассыпающейся газетной бумаги и полустертых изображений вождей, доступные редко) и даже актуально (один плакат «Ленин наше счастье и сила» чего стоит). Выставка эта достойна всяческих рекомендаций, но, честное слово, сам юбилей важен не менее, а, может быть, даже более юбилейных мероприятий.

Вроде бы 75 лет – вообще не возраст, когда у нас тут ГМИИ и Эрмитаж потрясают воображение, один веком истории, другой двумя с половиной, один парадным маршем великолепных выставок, другой невероятным даже для себя юбилейным бюджетом. Однако и 75 – возраст, когда ты родился в 1937‐м, утвердил своего сомнительного по целому ряду характеристик героя в качестве великого и ужасного, пережил переезд и ряд реконструкций и вошел в историю отечественной культуры одним из самых сложных литературных музеев. Музей Маяковского – создание настолько же странное и восхитительное, насколько и поучительное.

Что такое обычный литературный музей, да еще с мемориальной составляющей, да еще музей поэта? Комната (квартира, усадьба), где поэт беседовал со своей Музой, а его читатель должен теперь шепот той беседы улавливать сердцем и душой? Похоже, что именно так думает большинство сочинителей подобных экспозиций. Да и зритель настроен именно на такое восприятие. В одном из лучших по духу мемориальных музеев – квартире Блока на Пряжке – любая начитанная дева готова говорить от первого лица про «Я пришла к поэту в гости. // Ровно полдень. Воскресенье. // Тихо в комнате просторной, // А за окнами мороз…». В музее Ахматовой в Фонтанном доме Муза не Муза, но шаги приходивших сюда на поклон к великому поэту гостей в вечном скрипе половиц точно слышны. Апофеозом нашего желания верить является, конечно, квартира Пушкина на Мойке, 12, где подлинных вещей всего ничего, но все сделано так, что черный морок первых февральских дней 1837 года встает перед тобой как в театре.

Мемориальный музей как идеальный театр теней работает с несуществующими воспоминаниями и какой-то, господи прости, «материализацией чувственных идей». Иногда для этого вообще ничего не надо – в музее Ван Гога в Овер-сюр-Уаз в его комнате нет ничего, кроме родных стен и стула, подобного тому, который увековечил художник. И этого достаточно. В музее-квартире Достоевского, наоборот, вещей так много, что не удивляешься даже такому экспонату, как «недопитый чай писателя», наливать который в чашку на рабочем столе гения полагается дежурному сотруднику. В конце 1970‐х таким сотрудником там служил мой отец. В один из выходных дней музея в дверь позвонили. На пороге стоял пожилой японец, который стал слезно уговаривать папу показать ему музей главного писателя всех времен и народов. В кабинете японец попросил папу сесть за письменный стол и сфотографировал его. Никакие объяснения, что открывший дверь бородатый еврейский молодой человек никак не может являться правнуком Достоевского, не помогали: вера заморского гостя в то, что в этой темной, донельзя заставленной, истерически мрачной квартире живет не только память, но и плоть и кровь русского гения, была сильнее.

Никаких подобных историй музей Маяковского предоставить не готов. Его мемориальная часть, «комнатенка-лодочка», – сухая констатация подлинного молчаливого пространства, абсолютно безликого в своей почти оскорбительной для нашего представления о поэте обыденности. Зато все, что эту комнату окружает, есть плоть от плоти того футуристического мира, в котором жили строки Маяковского. Это «крученыховский ад», это родченковские ракурсы, это отблеск пенсне со знаменитой, родченковской же, фотографии Осипа Брика, это красные клинья Лисицкого. Ни одного прямого угла, ни одной прямой ассоциации. Конечно, музею повезло с объектом: в Маяковском настолько сильна визуальная составляющая, что работать с ней – одно удовольствие. Однако сделано это совершенно виртуозно.

Свой нынешний облик музей, рожденный как мрачный памятник назначенному главным поэтом эпохи самоубийце, обрел в конце 1980‐х, когда из ничего возникало нечто столь новое, что, казалось, свежая кровь потекла по жилам застиранных учебниками и лозунгами стихов. Музей преобразился, стал самым авангардным пространством Москвы. С тех пор в столице чего только не настроили, но никакой музей современного искусства в радикальности художественного языка музея Маяковского так и не догнал. Может быть, это вообще не столько разговор об искусстве, сколько об истории? Недаром по силе художественного высказывания с музеем Маяковского стоит сравнивать музеи совсем иного типа – вроде Музея Холокоста в Берлине. То есть те мемориалы, где архитектура говорит больше экспонатов, а время спрессовано в геометрию пространства. В отечественном искусстве такое было только однажды – у русского авангарда, и этими уроками мы пользуемся до сих пор.

18 января 2012

Гений c местом

Бельгийские власти выкупают дом Ван Гога в Боринаже

Резоны бельгийцев очевидны: дом в деревушке Вам, находящейся в сердце Боринажа – западной, валлонской, области Бельгии, уже двадцать лет как необитаем, стоит заколоченный и разваливается на глазах. Это безусловная мемориальная ценность, да еще связанная с мировой культурной величиной первого ряда – а такие в эти темные шахтерские края забредали ох как редко. Да, один открытый для посетителей дом, в котором немного пожил неудачливый проповедник и скандалист Ван Гог, в Боринаже уже есть, но такими вещами не разбрасываются. Вопрос в другом – выкупив и отреставрировав стены, крышу, полы и потолки, как сделать эту недвижимость живым музеем?

Боринаж не лежит на пути развеселых туристов, жаждущих живописных красот в природе и красот природных в живописи. Сейчас, конечно, лучше, чем в прославившем Боринаж исключительно шахтерскими забастовками и кратким визитом Ван Гога XIX веке, но общая атмосфера изменилась мало. «Место это мрачное; на первый взгляд во всей округе есть что-то жуткое и мертвенное», – писал брату Тео Винсент Ван Гог. Тут же он будет сетовать, что лишен художественных впечатлений как таковых; что тут никто не знает, что такое картина; что люди местные в большинстве своем невежественны, да и просто неграмотны; морозы зимой лютые, а бедность разлита в воздухе. Картина безрадостная. Проповедническая деятельность недоучившегося богослова была тут воспринята в штыки и очень скоро запрещена. Попытки помогать шахтерам не только словом, но и делом были сразу обречены на провал. История жизни Ван Гога в таком на вид милом домике фермера Дени выглядит тем более не оптимистичной. К тому же нет и подлинных вещей, оставшихся от тех семи месяцев, почти нет рисунков и тем более полотен (от боринажского периода дошло до нас всего лишь шесть листов, которые хранятся в солидных собраниях).

Может ли быть этот дом мемориалом, когда в нем ничего нет? Хватит ли открыток, репродукций и факсимиле, чтобы создать дух места, за которым, как правило, гоняются авторы подобных музеев? История показывает, что в случае с Ван Гогом может хватить и одного стула в подлинных стенах – была бы на то художественная воля. У самого, наверное, знаменитого художника XIX века есть два важных музея. Один в Амстердаме – музей большой, богатый и переполненный подлинниками, архивами и посетителями. Второй – в деревушке Овер-сюр-Уаз, в 27 километрах от Парижа – состоит, по сути, из одного маленького домика, вангоговского, в котором одна комнатенка под крышей, где художник умер. В ней есть окошко, в которое можно заглянуть, только подпрыгнув, голая штукатурка на стенах и стул. Не тот самый, конечно, но такой же стул, какой мы прекрасно знаем по полотнам Ван Гога. И все. Но тут есть дух – ты веришь и видишь.

Вся эта мистификация есть магия личности совершенно сумасшедшего, но манией своей оживившего все вокруг себя человека – Доминика-Шарля Янссенса, до 37 лет ничего ни о каком Ван Гоге не знавшего и спокойно дослужившегося до позиции топ-менеджера фирмы Danone. В 1985‐м везший его пьяный водитель угробил машину и почти угробил пассажира на лихом повороте перед бывшим когда-то постоялым двором Раву в Овер-сюр-Уаз. Когда Янссенс вышел из комы, врачи сказали ему, куда он попал, а чтобы сориентировать на местности, объяснили, что это место, где умер Ван Гог в возрасте 37 лет. Странное для выздоравливающего больничное чтение в виде писем Винсента к Тео и совпадение возраста сделали свое дело: Danone осталась без менеджера, а французская деревня обрела гениального пиарщика.

Он выкупил дом, в котором снял свою последнюю комнату Ван Гог, и все постройки вокруг него, отреставрировал по фотографиям кабачок, который был тогда на первом этаже постоялого двора, выписал из Парижа повара, который сочинил ему феерическое деревенское меню «времен Ван Гога», формы стаканов и графинов скопировали с картин, посуду сочинили по тем же мотивам в Villeroy & Boch, благо начитавшийся уже специальной литературы Янссенс напомнил им, что единственным человеком, купившим картину Ван Гога при его жизни, была некая Анн Бош, происходившая из семьи основателей знаменитой фирмы. Он потратил кучу денег (Le Parisien утверждает, что 17 миллионов евро) и привлекает в музей до 400 тысяч посетителей в год. Но все это было бы лишь историей бизнеса, если бы охваченный своей манией Янссенс не увидел сам и не смог показать другим то, что почему-то не видели раньше: что для памяти о Ван Гоге не нужно ничего кроме воздуха, стен и полей Овер-сюр-Уаз. Кривая и косая старая церковь на пригорке – та самая, кривизну которой мы приписывали нервной кисти голландца. Желтые волны пшеничных полей на окраине деревни с тех пор ничуть не изменились. А для того чтобы увидеть своими глазами трагедию человека, который последние недели своей жизни провел в комнате-шкафу (на соседнюю, с обоями, нормальным окном и квадратной формы, ему не хватило денег), не нужно ничего, кроме этой самой комнаты. Сам Янссенс считает, что для полного воплощения его мечты ему не хватает лишь одного подлинного полотна Ван Гога – деньги на него он собирает вот уже лет двадцать. Но уверена – созданный им музей совершенен. Он доказывает, что музей без подлинников – жанр странный, чреватый огромными неудачами, но возможный.

26 мая 2015

Не выходить из комнаты, не повторять ошибку

В Петербурге приоткрыли квартиру Бродского

Нужно сразу сказать, чтобы не было недопонимания: квартиру Бродского открыли на один день. Все, кто прочтет этот текст сегодня, попасть туда уже не смогут. Минимум до осени, хотя, судя по состоянию работ на объекте, гораздо дольше. Открыли этот не Музей, а «музей» для того, чтобы выполнить обещанное чиновниками (мощным двигателем процесса был перекинутый теперь на другие целины вице-губернатор Василий Кичеджи, а до этого и губернатор Валентина Матвиенко тщетно пыталась уговорить выехать упирающуюся соседку), чтобы оправдать выделенное и найденное у спонсоров финансирование (которого, правда, явно не хватит на завершение проекта) и – что все-таки самое главное – чтобы люди смогли войти в священные для них стены. Вошли многие (пускали всю вторую половину дня группами по десять-пятнадцать человек), и эти многие, я уверена, получили сильнейшее впечатление. И никакие перерезывания ленточек, вымытые с моющим средством стены фасадов, закатанный в новехонький асфальт двор, покрашенные до второго этажа трубы и даже жуткая в своем бюрократическом оптимизме жэковская светленькая плитка на щербатой черной лестнице, откуда сделали вход в квартиру, не способны это впечатление испортить.

В нынешнем виде эта квартира – идеальное место памяти пространства. Ни одной подлинной вещи в комнатах (на стенах грибок, и пока его не выведут, мебель, оригиналы фотографий, книги и все остальное будет храниться в музее Ахматовой, чьим филиалом станет квартира Бродского). Никакого почти косметического ремонта (евротуалет не в счет, а вот свежепокрашенный потолок в полутора комнатах жалко – орнамент в мавританском стиле, «сочетаясь с трещинами и пятнами протечек от временами лопавшихся наверху труб, превращал его в очень подробную карту некоей несуществующей сверхдержавы или архипелага», орнамент остался, а карта исчезла). Заменили балки – квартира была в аварийном состоянии. Не тронули полы – потертый паркет, крашеные щербатые доски в коридоре, все скрипит и дышит. И конечно, кухня – из‐за того, что квартиру пришлось разделить на две (в маленькой части осталась та самая соседка Нина Васильевна), вход в будущий музей оказался с черной лестницы. Бродские так никогда не ходили, но эффект получился оглушительный – вы сразу же оказываетесь на коммунальной кухне, с зелеными («немаркими») стенами, дровяной и несколькими газовыми плитами, черным от тяжелой жизни полом и минимум последние пятьдесят лет не выезжавшим отсюда столом, который явно помнит все, а не только кошек Бродских, оставивших на его ножках следы когтей. Вы могли когда-то приходить на эту самую кухню (таких людей осталось еще много), могли жить в подобной квартире, могли только читать о таком способе сосуществования трудящихся в СССР, но эффект узнавания очень сильный.

Другое дело – комнаты. Полторы комнаты Бродских (большая родительская и соединенная с нею аркой комната сына, которая отчасти еще служила отцу фотолабораторией), большая угловая комната соседей с окнами на Спасо-Преображенский собор и еще одна небольшая комната дальше. Сегодня это чистые пространства. Они ничего не скажут вам о том, как жили тут люди, но способны донести куда больше – свет, объем и вид из окна остались неизменными. И, как это бывает с квартирами, откуда только что съехали хозяева, они полны теней и голосов. В случае с полутора комнатами это «только что» растянулось на четыре десятилетия, прошедших после того, как отсюда вышел 32-летний поэт с чемоданом, и на тридцать лет после смерти Марии Вольперт и Александра Бродского. Об этом эффекте знал и сам Бродский: «…то были лучшие десять метров, которые я когда-либо знал. Если пространство обладает собственным разумом и ведает своим распределением, то имеется вероятность, что хотя бы один из тех десяти метров тоже может вспоминать обо мне с нежностью. Тем более теперь, под чужими ногами».

Для первого и пока единственного дня работы музея была создана временная экспозиция. У меня нет никакой уверенности, что все эти безымянные и безликие головы простых советских граждан на кухне, стихотворные строчки, написанные девичьими почерками на стенах комнаты Бродского, инсталляция с наполненной водой ванной и фотографиями в ней посредине той же комнаты, два пианино вместо знаменитых буфетов и кровати у родителей, да и аудиозапись вигдоровской стенограммы суда, транслируемая на кухне, здесь должны быть обязательно. Кому-то это показалось нарочитым и неуместным, кому-то помогло. Все равно в этом пространстве с вами не может произойти ничего более сильного, чем, стоя у окна в комнате поэта, слышать его голос, читающий: «Великий человек смотрел в окно…» Знали вы его лично или через знакомых знакомых, прочитали все собрание сочинений или помните только самые расхожие строки, впервые услышали авторское чтение Бродского в наигламурнейшем «Духless» или старались собрать все его записи, жили в Ленинграде 1970‐х или только что прилетели в этот город, слава богу, переставший носить это имя, – ради сочетания этого вида из окна и этого голоса стоило зайти в воскресенье в дом Мурузи.

Куда страшнее было оттуда выйти – снаружи был чиновник из Смольного, считавший, что поэта звали Михаил Александрович, там были стихи, доносящиеся, казалось, уже даже из утюгов, там была толпа глазеющих на впервые приехавшую на родину отца дочь Анну, там была страна, старательно узурпировавшая память и славу изгнанного ею же поэта. И единственное, что мешало этой официозной вакханалии, была очередь из людей, готовых простоять три-четыре часа, чтобы войти в полторы комнаты. Мода модой, а их лица стоили того, чтобы открыть этот музей именно таким, каким его увидели позавчера. Его будущая мемориальность может обернуться вторжением в частную жизнь. Другой поэт сказал и за него тоже: «Покойник этого ужасно не любил».

22 марта 2015

Единицы дарения

Реэкспозиция Музея Людвига в Русском музее

Двадцать лет назад это была сенсация. Уорхол, Лихтенстайн, Джонс, Раушенберг, Сегал, Бойс, Баския, Ольденбург, Кифер, Вессельман и далее по списку, будто сошедшему со страниц самых уважаемых учебников по истории современного искусства. Все работы отменного качества и не на временной выставке, а в постоянном владении в отечественном музее. То, что сначала это было всего 118 работ, то есть на самостоятельный музей вроде бы не тянуло, было неважно: дар был настолько щедрым, что ошеломил жадную до не виданного до сих пор практически никогда искусства публику. То, что владельцем этого богатства стал Русский музей (а не ГМИИ, которому по столичной номенклатуре полагалось бы его ухватить, или Эрмитаж, в коллекции которого все остановилось на Кандинском, и дар четы Петера и Ирены Людвиг мог бы стать идеальным ее продолжением), сенсационности лишь добавляло.

Удивительной была и скорость осуществления проекта: от предложения заместителя директора Государственного Русского музея (ГРМ) Евгении Петровой, которое Петер Людвиг услышал из ее уст в марте 1994 года, до передачи в Россию первых пяти работ прошло пять месяцев, тогда же были готовы списки всей предназначенной Русскому музею коллекции, а еще через полгода был открыт сам музей, под который была выделена половина второго этажа совсем недавно полученного ГРМ Мраморного дворца. С такой проворностью дела делались только в начале 1990‐х.

В значительной степени петербургский Музей Людвига и был дитем перестройки. «Шоколадный король» по сфере бизнес-интересов, историк искусства по образованию и коллекционер по пристрастиям Петер Людвиг пристально следил за происходящим на русской арт-сцене. В его коллекции – исключительной ценности и значимости работы московских концептуалистов (Кабаков, Янкилевский, Макаревич, Чуйков), хорошая подборка соц-артистов (Булатов, Брускин), есть Наталья Нестерова, есть и некоторые другие. Да и сама идея воздвигнуть Музей Людвига на базе того или иного сложившегося музея к 1994 году была опробована уже не раз.

На протяжении десятилетий деятельность Людвига была тесным образом связана с многочисленными городскими и государственными музеями в разных странах Европы. Так, в 1970–1980‐е годы его внимание было сосредоточено на музеях Ахена, Кельна и Вены. В начале 1990‐х интересы переместились в Восточную Европу. Начало этому процессу положило создание венгерского фонда Людвига и открытие Музея Людвига в Венгерской национальной галерее в Будапеште. Петербургский проект подобен предыдущим и работает по схеме «дар – музей – имя». Сначала на него возлагались большие надежды по обмену выставками (так, например, большую выставку Малевича принимал в середине 1990‐х Музей Людвига в Кельне), а Русский музей мечтал отметить свое 100-летие ретроспективой Пикассо из людвиговских фондов. Однако со временем ГРМ оброс и другими важными связями, Петер Людвиг умер, а фонд его имени, хотя и давал петербургскому музею возможность покупать вещи для своего собрания, не делал из этих поступлений громких событий. Так и жил Музей Людвига в Русском музее своей тихой жизнью, пока год с лишним назад и вовсе не закрыл свои двери – большая часть коллекции уехала на гастроли в Бразилию, где собрала невиданные для ГРМ более миллиона зрителей.

Возвращение музея в музей оказалось ярким. Вроде бы те же залы, многие из вещей были и в прежней развеске, но вся экспозиция читается совершенно иначе. Сегодня это замах на краткую историю искусства, лаконичную, но четкую, до почти конспективной прозрачности: вот зал американского экспрессионизма и поп-арта (только первые имена, только отменные работы), вот зал концептуализма (крупным вещам наконец-то не тесно), вот истекающие краской немецкие экспрессионисты, вот зал для инсталляции Кабакова «Сад», которую целиком музей никогда и не показывал. Стена для Брускина, стена для путти Джеффа Кунса, зал для сменной экспозиции видео-арта. Это не столько музей, сколько место, обязательное для посещения всеми, кто изучает историю искусства. Абсолютно понятное и открытое именно для просветительских экскурсов. Это как бы идеальная норма – подобные собрания должны быть в каждом большом городе. Вот только в России оно одно, и все наши сетования на то, что музея современного искусства с достойной постоянной экспозицией у нас нет, не слишком справедливы. Он есть, и это Музей Людвига в Русском музее. А то, что мы о нем часто забываем и что нам кажется, раз маленький и внутри другого, большого, то как бы и не существует, – это наши проблемы и наши комплексы. Учить-то все равно нам больше не на чем. Дар Людвигов так и остался единственным на этом пути.

25 июня 2019

Ничего личного, только живопись

«Братья Морозовы. Великие русские коллекционеры», Государственный Эрмитаж

Этот проект так долго вызревал и так долго обсуждался, что все уже забыли, с чего он начинался. А начинался он с писем и судебных исков, которые подавали дочь и внук Сергея Щукина к новому российскому правительству с требованием отменить национализацию коллекции отца и деда. Понятно, что эти претензии удовлетворены не были, однако переговоры привели к тому, что внук Щукина, Андре-Марк Делок-Фурко стал приезжать в Россию, увидел собрание деда и нашел в себе силы и желание сделать все, чтобы вернуть его имя в историю. Помогала ему в этом исследователь московских художественных собраний Наталья Семенова, которая шаг за шагом, с книги «У Щукина, на Знаменке» (1993, в соавторстве с Александрой Демской) раскрывала в статьях и монографиях историю одного из самых невероятных собраний новой французской живописи в мире. Морозовым повезло меньше – их потомки не донесли до сегодняшнего дня столь глубокие знания о русском прошлом своей семьи. Прочитав книгу Семеновой о Щукине, правнук Ивана Морозова, Пьер Коновалофф обратился к автору с просьбой написать такую же о Морозове.

То, что дело завершится одновременным показом в ГМИИ имени Пушкина и в Государственном Эрмитаже, поделившими после войны между Москвой и Ленинградом обе коллекции, даже представить себе было невозможно. Но сегодня обе выставки открыты: в Москве чтят память текстильных магнатов Щукиных, в Петербурге – текстильных магнатов Морозовых. Затем музеи выставками поменяются. Третьей стороной в этом мегапроекте стал фонд Louis Vuitton, в великолепном новом парижском здании которого в 2016 году была впервые показана «коллекция Щукина» и который теперь ждет своего Морозова. Вроде должен быть триумф в обеих столицах: отдать дань людям, которые не просто купили великолепные картины, но своими собраниями перевернули русское искусство своего времени, – дело чести. Однако все участники проекта, как обычно, имеют свое мнение и свой норов.

Настоящий триумф состоялся в Москве: фасад главного здания ГМИИ украшен баннерами в цветах «щукинских» тканей, под выставку отдана основная часть постоянной экспозиции музея, на вернисаж стояла очередь из избранных, а господину Делок-Фурко Валентина Матвиенко вручила российский паспорт, символ признательности страны за то, что сделал для нее его дед. Ложкой дегтя оказались в очередной раз повторенные слова президента ГМИИ Ирины Антоновой о том, что эрмитажные вещи надо передать в Москву, чтобы воссоединить коллекции в городе их собирателей. Эта песня старая, скандалов было уже на эту тему много, и не надо бы сейчас – иначе морозовские вещи, отправленные из Москвы в Петербург, сразу окажутся «заложниками». В Эрмитаже все было тихо-мирно, без помпы и правительственных лиц, как бы очередная временная выставка. Позиция странная и труднообъяснимая: щукинско-морозовские французы – неотъемлемая часть списка шедевров Эрмитажа, музей без них жить может, но вряд ли полноценно способен дышать.

А что же сами выставки? Они абсолютно разные. ГМИИ рассказывает историю четырех братьев, Петра, Дмитрия, Ивана и Сергея Щукиных, которые были больны коллекционированием, но каждый своей болезнью: Петр собирал старину от А до Я, сотни предметов, а самая радикальная его вещь – «Обнаженная» Ренуара; Дмитрий болел голландцами золотого века; Иван был бонвиван и мот, но именно он скупал французов и заразил ими Сергея. Театрализованный дизайн экспозиции сложноват для беглого прочтения, но кто захочет, тот прочтет. А вот визуальный удар при взгляде хотя бы на «иконостас Гогена», повешенный почти так, как эти вещи висели в не дворцовых все же залах щукинского особняка, это удар под дых. Современный глаз такого сгустка красок вынести не в состоянии, не то что жить с ним. Подобные зрительские реакции, эмоции и превращают собрание знаменитых шедевров во внятное и захватывающее высказывание о людях и их маниях.

Эрмитаж говорить о людях на этой выставке отказывается сразу. И два портрета, Михаила и Ивана Морозовых, кисти Валентина Серова (из собрания ГТГ) ничего тут не меняют. Учтивый реверанс и только. Вся выставка о картинах, о французском искусстве рубежа веков, таком, каким его видели и любили в Париже 1900‐х годов. Мы не узнаем о бешеном нраве и неумеренных страстях умершего в 33 года Михаила, о его литературных, живописных, философских потугах, о том, что в собирательстве он нашел успокоение и, проживи он дольше, вполне мог бы вступить в спор за главенство с самим Сергеем Щукиным. В конце концов, именно Михаил купил второго «русского» Мане (первого Щукин продал Остроухову), что говорит о прекрасном вкусе, ждать которого от этого толстого, румяного, громкого, сорящего деньгами «ситцевого короля» никто не мог. Мы не узнаем и о более известном брате, Иване, трудолюбивом, тихом, вдумчивом, делающем из всего, к чему притрагивался в делах, золото, любящем кафешантанных певичек и всего-то за десять лет собравшем почти идеальный для своего времени музей современного французского искусства.

Коллекционирование – высокая болезнь, и у каждого заразившегося ею свои симптомы, свое течение болезни. Поймать рисунок этого недуга, понять логику и развитие собирательской практики – задача сложная, но необычайно увлекательная. Это тренд сегодняшней науки об истории искусства: коллекционер – это личность, а не только список купленных им работ.

Эрмитаж показывает не столько морозовское собрание (главный пуант тут – архитектурная реконструкция музыкального салона особняка на Пречистенке с панно Мориса Дени, которые «на своих местах», конечно, смотрятся совсем иначе, чем распятые по одной горизонтали в постоянной экспозиции), но скорее эти же свои залы «без Щукина». Всем известно, что Морозовы были куда менее радикальны в своих покупках. Но истина тут в деталях: первого «русского» Гогена купил Морозов, вирус Сезанна в Россию привез тоже он. Лучший Ван Гог – его. Самый радикальный для предвоенного времени Пикассо был, конечно, у Щукина, но без морозовских картин голубого периода мы бы понимали его хуже. Щукин шел за революционным художественным жестом, чутье на который у него было животное; Морозов шаг за шагом строил «музей» – выбранные им в любимцы художники должны были быть представлены идеально, от начала и до конца. Он мерял свои нужды «экспозициями» – заранее знал, какая картина какого периода ему нужна и был готов годами охотиться и выжидать. Увидеть этот рисунок коллекции без проводника сложно. Это вам не Щукин, бьющий наотмашь. Эрмитаж быть проводником отказывается, что жаль. Шедевры тоже иногда нуждаются в комментарии.

30 декабря 2016

Искусство быстрого рассмотрения

В России продолжается выставочный бум

Пока действующие лица и приближенные спорят, плачут, пишут, переживают по поводу того, кого и что повезет в Италию новый, назначенный в феврале, комиссар павильона России на Венецианской биеннале Семен Михайловский или правильно ли Ольга Свиблова отобрала художников для дара Центру Помпиду, простой зритель штурмует музеи. Вот как начали с выставки Серова на Крымском Валу, вынужденно захватившей январь 2016-го, так и продолжают. Двери ломали, в очередях дрались, проклятьями начальство Третьяковки и Музея изобразительных искусств имени Пушкина осыпали, но воз и ныне там. В ГТГ зимой Серов, летом Айвазовский, в ГМИИ с осени и по сей день Рафаэль, недавно открылись шедевры Пинакотеки Ватикана в ГТГ – такое ощущение, что Москва как с цепи сорвалась, как будто в предыдущие годы был выставочный голод.

Причину этого музейного бума изучают, но, судя по вновь повторяющимся коллапсам с очередями, пока это не удалось. Падение рубля и сокращение выездного туризма заставляет людей часами стоять на морозе ради одиннадцати работ Рафаэля? Но прекрасные выставки Марке и Пиранези в соседних залах были пустынны, да и в Эрмитаж, где тебе и Рафаэль, и Леонардо, и лучший за пределами Нидерландов Рембрандт, можно съездить, внутренний туризм пока не так разрушительно дорог.

Чисто логистические ошибки музеев приводят к таким очередям? Сначала так и казалось, но вот уже и для Рафаэля открыли вход в музей до ночи, и предварительная продажа билетов по интернету, и система сеансов введена – так ведь нет же: стоят.

Все это чистая мода и люди приходят только ради того, чтобы отметиться, галочку поставить, селфи сделать? В этом предположении есть огромная доля истины, но вот на выставке из Ватикана запретили селфи. Говорят, у людей в залах стали светлее лица: за неимением возможности сфотографироваться на фоне попавшие таки на выставку смотрят на картины (на Рафаэле, свидетельствую, позирование было основным занятием публики, зато к не самым зрелищным полотнам подойти было легко). Мода, но мода гораздо шире хипстерской моды на культурные события, шире великосветской моды на посещение топовых мероприятий, шире ностальгической моды на советские выставки привозных шедевров, увидеть которые воочию на родных местах можно было даже не мечтать.

Тут как бы сошлось все из вышеперечисленного, но что точно можно вычленить как краеугольный камень этого бума – это тяга к искусству как к сертифицированному источнику красоты (читай – стабильности, вечности). Умозрительная эта сертификация при этом происходит по самым верхам: художники должны быть из учебников, самые известные, исключительно классических периодов, титаны. Рафаэль в этом смысле идеален, Караваджо надо было объяснять дольше, на слово «Ватикан» мы ломанемся, а вот если бы из Ватикана, но персональная выставка какого-нибудь Беллини (с которого вообще-то начинается перечисление имен гениев на выставке в ГТГ), то она бы на такое всенародное внимание не потянула. С русским искусством немного иначе – тут запрос на красивое еще больше (Репин несколько лет назад не вызвал никакого бума, а Серов, который про то, что мы потеряли, да еще с шиком и блеском – тот ого-го). «Красивое» – это стабильное, ожидаемое, без подвоха (то, что «красивые» картины старых мастеров написаны зачастую совсем не на такие уж внятные современному зрителю сюжеты, в расчет не принимается), от «красивого» искусства ожидаются эмоции в амплитуде от восторга до умиротворения, но никак не страх, ужас, неуверенность, безысходность, все это должно оставаться в реальной жизни. Музей тут как кинотеатр – место забытья.

Понятно, что при таком подходе самый главный раздражитель – современное искусство, которое почти все про фрустрацию, смерть, войну, беды всякие, неравенства и дискриминации. Неприятное оно, «некрасивое». Даже самая модная и самая невинная выставка «Гаража» не сможет помериться с выставкой Рафаэля. Только потому, что там модернизм. Неожиданным подтверждением этого тезиса оказалась история с выставкой именитого бельгийца Яна Фабра в Эрмитаже. То, что будет скандал, было легко предсказать – выставиться в Главном штабе, через площадь от «чистого» старого искусства, это куда ни шло, но внедриться в экспозицию основного музея – это никому не прощается. Да тут еще и тема невинно убиенных животных, чучела которых в изобилии включены в экспозицию Эрмитажа, сама напрашивается на недопрочтение: чучела – значит, художник живодер и вообще гад заморский. Но бог с ними, с писателями доносов под копирку и без нее, от сердца к сердцу. Пришествие Фабра в Эрмитаж показало, что классическое искусство широкая публика воспринимает как данность, не глядя на картины и не читая сюжеты и аллегории, вот как бы через точку с запятой: Рафаэль, Леонардо, Микеланджело, Тициан, Рембрандт, Рубенс, ну Пуссен какой-нибудь. Пусть все будут на месте и нам от этого будет хорошо. Как только рядом с Рубенсом оказались вещи Фабра, которые, собственно, ровно про то же самое, про что все фламандское искусство золотого века – про vanitas, про «помни о смерти», про быстротечность и греховность, – чувства зрителей стали оскорбляться. И это при том, что работы Фабра красивы до невозможности, фламандские залы наконец-то наполнились, молодежь ходит, смеется, на Рубенса наконец-то обратила внимание, а то у него люди такие «жирные», раньше только послушные экскурсанты перед картинами стояли.

Оскорбляться мы явно готовы при каждом удобном случае. В этом году больше, чем в предыдущем. Особо нервные идут на штурм «оскорбляющих» или «говорят, что оскорбляющих» выставок, тихие активисты строчат доносы в прокуратуру, и круг «невинных» произведений искусства заметно сузился. Вот только Рафаэль и Ватикан нам сегодня годны. Хотя, судя по попытке прикрыть наготу копии микеланджеловского Давида в Санкт-Петербурге, и они могут быстро оказаться сомнительными. Самый читающий народ в мире как-то незаметно превратился в самый быстросмотрящий. Изобразительное искусство никогда не было коньком логоцентричной русской культуры, и нынешний бум свидетельствует о важных изменениях. Картины и иже с ними потребляются легко, на скорую руку, именно легкости от них требует публика, и с той же легкостью она ими восхищается (чек-ин, лайк) или с ними расправляется. Пришел, увидел, написал.

4. Война

28 февраля 2014

Хранить, хоронить, хранить

О жизни Эрмитажа в годы блокады

Эрмитаж в ленинградской (петербургской) культурной мифологии занимает центральное место – как место силы, как остров туманный и непонятный, но совершенно необходимый для особого статуса города, как неоспоримый знак подлинного имперского величия покинутой большой властью столицы, наконец. Все эрмитажное обрастает флером исключительности: имена директоров Эрмитажа петербуржцы знают лучше имен градоначальников, об историческом цвете стен Зимнего дворца готовы спорить до хрипоты, эрмитажные атланты на Миллионной берутся в свидетели почти всех петербургских свадеб, люди, работающие в Эрмитаже, наделяются чертами особ, приближенных ко двору, а стабильность работы музея воспринимается как залог стабильности вообще. Эрмитаж должен работать – даже если многие из нас в нем вообще никогда не были. Большая часть этих примет происходит из советских времен, когда сам музей (как, впрочем, и Кировский (Мариинский) театр) из былой имперскости создавал своего рода щит. То, что Эрмитаж стал универсальным музеем мирового значения во многом благодаря большевикам и их политике национализации и экспроприации, значения не имело – главным было придворное прошлое и максимально глубокие корни.

Реальная же история готовила Эрмитажу ровно те же испытания, которые выпали на долю всего народа. Эрмитаж воевал так же, как воевал Ленинград; выживал так же, как выживал весь город; умирал так же, как умирало все вокруг него. Пять темных зданий Эрмитажа, с забитыми фанерой или заклеенными бумагой окнами, с осыпавшейся штукатуркой и отлетевшими капителями колонн три года были символической константой города. Музей казался мертвым, но в нем была жизнь. Как и в городе.

К войне Эрмитаж был готов как мало кто. Приказ составить подробные планы эвакуации, разделить экспонаты по степени важности и очередности эвакуации, подготовить для них тару был отдан ленинградским и пригородным музеям еще в 1940‐м. Приказ приказом, но выполнять его никто не спешил, да и достать материалы для упаковки обычные музеи не могли. Эрмитаж же был необычным. А его директор Иосиф Орбели умел этим пользоваться: «Когда директора музеев требовали сухих досок, пакли, жестяных скоб и т. п., необходимых для изготовления добротной тары, им отпускали это очень скупо, объясняя, что все это необходимо для кровельных работ, ремонта жилфонда и т. д. Да еще могли обвинить в попытках действовать „на панику“». С академиком Орбели так разговаривать не смели. Вопросами эвакуации занимался он сам, умел в ярости орать в трубку и чуть что звонил либо в Москву, либо в Горисполком… Тут тон его ругани менялся, становился журчаще медовым, но настоятельности и убедительности не менял, расписывая «трудности Эрмитажа» и прося помощи. После этого все сезамы разом открывались», – писал хранитель Эрмитажа Владислав Глинка. Эрмитаж получил здание Сампсониевской церкви на Выборгской стороне, где более года бригада плотников делала ящики по спискам хранителей музея. Упаковку начали уже на второй день войны. 30 июня из Ленинграда отправился первый, самый драгоценный эшелон. Его начальником стал будущий директор свердловского филиала Эрмитажа Владимир Левинсон-Лессинг, который, единственный из уезжавших, знал, куда эвакуируется Эрмитаж. Второй эшелон отправился 20 июля. Третий эшелон выйти из города уже не смог, и ящики вернулись в музей. Всего в Свердловск вывезли 1 117 000 предметов. 24 июля были отправлены в тыл 146 эрмитажных детей. Часть научных сотрудников и реставраторов музея уехали в Свердловск. Большая часть осталась в Ленинграде.

К началу 1942 года в двенадцати убежищах Эрмитажа жило около двух тысяч человек. К эрмитажникам присоединились сотрудники Академии художеств, Кунсткамеры, Академии наук, художники и писатели. Пока могли – ходили на работу, потом уже не выходили. В самом Эрмитаже работы было много: надо было упаковать и перенести в наиболее защищенные помещения то, что осталось «дома», надо было зашить окна, вести учет всем перемещениям экспонатов, писать статьи и книги. И еще – почти каждый день дежурства в отряде противопожарной обороны. Бывало, что за сутки тревоги по радио объявлялись до пятнадцати раз. 8 сентября 1941 года Ленинград бомбили в первый раз – кольцо блокады замкнулось. С 20 ноября нормы хлеба были снижены до 200 грамм в день рабочим и 125 грамм иждивенцам. В эрмитажных убежищах еще было тепло (топили довоенными запасами дерева из мастерских музея и экспозиционными щитами), еще был свет, но смерть уже стала обыденностью.

Из дневников ирановеда Александра Болдырева:

«31 декабря 1941. За эти несколько дней, что не был я в команде, разрушение людей голодом разительно продвинулось: Пиотровский, Богнар, Морозов, Борисов – находятся на пределе. Страшно опять. В магазинах и столовых нет улучшения ни на йоту. Трамваи исчезли вообще. Дома и в Эрмитаже с сегод. вечера света нет. Где-то мучительно к нам бьется помощь. Теперь ясно, что это далеко не скоро. Когда? Наступает 1942-ой. Количество смертей в городе достигло в сутки двух десятков тысяч, говорят».

Поминальный список в воспоминаниях Глинки имеет начало, но не имеет конца:

«Едва ли не первым в нашем убежище умер скромный и милый Иван Иванович Корсун. Все последние дни он жил тревогами о своем Андрюше, зная, как неприспособлен тот к солдатскому быту… Мы его похоронили еще, как должно друзьям сына. Эрмитажные плотники сделали гроб и дубовый крест, на котором вывели: „Отец солдата Иван Иванович Корсун“.

Вторым умер или, вернее, был убит голодом сотрудник центральной библиотеки Эрмитажа Георгий Юрьевич Вальтер, молчаливый и неприветливый человек, замолчавший и слегший в постель раньше всех, то есть сложивший раньше других оружие жизни… Я едва его знал, но говорили, что он доблестно воевал в 1914–17 годах, от прапорщика дошел до штабс-капитана, имел ряд боевых орденов.

Потом умер Владимир Александрович Головань, кроткий и обходительный старик, фалерист-искусствовед, библиофил, скрипач. Он тоже работал в библиотеке Эрмитажа. Царскосел, ученик Иннокентия Анненского, он много бывал за границей и в своем Царском Селе собрал большую библиотеку, которую потом передал Эрмитажу… За сутки до смерти Владимир Александрович попросил меня сходить в его квартиру в эрмитажном доме и принести ему скрипку, лежавшую на рояле. Шла середина ноября, и стояли уже холода. Несмотря на подробные наставления, я с большим трудом открыл двери квартиры. Мелькнули корешки книг в стенных шкафах, пустая ваза для фруктов, подстаканник… Как иллюстрация к какой-то книге о Петрограде, за окном замедленно катилась Нева. Скрипку я нашел сразу. Дерево ее футляра холодило руки… На утро Владимир Александрович был мертв. Подушка его лежала на футляре со скрипкой. Говорили, что он вечером трогал струны рукой.

Среди первых умерших был Павел Павлович Дервиз, заведовавший серебром. Его незадолго до начала войны выпустили из-под ареста, где он провел три года. Выпустили полупарализованного, с затрудненными движениями. О том, как он стосковался по любимому делу, видно было по тому, как он принялся за работу над заказанной ему академиком Орбели книгой. Не знаю, дошла ли до нашего времени его рукопись? Вина, за которую Павел Павлович не раз садился в тюрьму, состояла в том, что он – Дервиз…»

24 января в Зимнем открывается музейно-санаторный стационар для сотрудников самого Эрмитажа, а также Музея Ленина, Музея революции, Русского музея и Музея этнографии. Заведующей назначена ученый секретарь Ада Вильм. Кто что-то читал о блокаде, знает, что блокадные стационары были способом подкормить совсем уже доходяг. «Дистрофия» – это слово вошло в быт блокадников, но почти никто не знал, как с ней обращаться. Помещение в стационар, где неделями практически ничего не евшие люди вдруг получали усиленное чуть ли не в десятки раз питание, зачастую оборачивалось трагедией. Судя по меню за 4 февраля 1942 года, в Эрмитаже таких ошибок не делали: «Завтрак – 2 стакана кофе с маслом 10 г, хлеб черный 100 гр., масло 20 г, 1 шпрота, сахар 40 г. Обед – рассольник с рисом на мясном отваре (30 г риса), тушеная капуста 70 г с одним битком мясным 50 г, желе малиновое на сахаре, хлеб черный 200 г. Ужин – манная каша с маслом 70 г и 20 г, хлеб черный 100 г, 2 стакана чая с сахаром 20 г.»

По правилам, «сроки пребывания дистрофиков от 10-12 дней». Поставить на ноги, да и просто спасти удавалось далеко не всегда. В Эрмитаже появился морг под зданием научной библиотеки. Увозить и хоронить получалось редко, к весне 1942‐го скопилось много.

Из дневников Болдырева:

«Сейчас умереть гораздо легче, чем похоронить <…> 5 апреля 1942. Сейчас 12 ч. 20 минут, опять грохочут зенитки, гудят немцы, но не очень. В Эрмитаже, оказывается, все еще лежат где-то 53 покойника. Их должны скоро вывезти».

В «Блокадной книге» Адамовича и Гранина есть свидетельство молодой сотрудницы Эрмитажа Ольги Михайловой:

«– Я вот этот эпизод хочу еще как-то дополнить, потому что он запечатлелся особенно глубоко и сильно, нельзя его забыть.

– Вы людей этих знали?

– Да… Эта большая машина, причем они все свои, знакомые, в общем близкие тебе люди, потому что коллеги, распростертые в разных положениях… Ну, знаете, это ведь никогда в жизни не забудешь. А это, может быть, и писать не надо <…>».

Весной стало полегче. Открылась опасная, но все-таки возможность уехать по Ладоге. 30 марта в Ереван отправляют худого и желтого, как и все его сотрудники, Орбели. «Блокадным директором» Эрмитажа еще на два года останется Михаил Доброклонский. Ближе к лету засадят Висячий сад – эрмитажный огород (картофель, капуста, свекла, турнепс, брюква, укроп, шпинат, лук), будут кормить оставшихся в музее всю зиму. Но эта же весна потребовала от эрмитажников подвигов – оттаяла не только природа, но и нетопленый музей, через пробитые снарядами крыши внутрь проникла вода, по стенам текло, дворцовую мебель надо было буквально вылавливать в полузатопленных подвалах. Самым драматичным моментом того всемирного потопа стало обнаружение в подвале под залом Афины, где был закопан в песок музейный фарфор, плавающих по поверхности воды чашек и блюдец. Отдельно от них плавали отклеившиеся бирки с инвентарными номерами. Несколько сотрудниц бросились спасать государственное имущество – по пояс в ледяной воде, в полной темноте они раз за разом поднимали наверх хрупкие вещи, ничего не разбили. Кроме своих жизней – я еще помню этих сухих и желчных старух, бездетных и суровых, о которых ходили легенды, и легенды эти были правдой.

Они мыли и чистили, разбирали и растаскивали, закрывали дыры и собирали битое стекло.

«Мое могучее воинство состояло в основном из пожилых женщин от 55 лет и выше, включая и семидесятилетних, – вспоминал начальник охраны Павел Губчевский. – Среди этих женщин было немало инвалидов, которые до войны служили в музее смотрительницами зал (хромота или какое-либо другое увечье не мешали им дежурить на спокойных постах и наблюдать в залах за порядком). К весне 1942 года многие разъехались, многие умерли, а оставшиеся в живых продолжали нести службу по охране. В служебном табеле значилось примерно пятьдесят работников охраны, но обычно не менее трети всегда находилось в больницах: одни оттуда возвращались, других отвозили туда – на саночках, на волокушах. Таким образом, стража, которой я командовал, фактически никогда не превышала тридцати немощных старушек. Это и была вся моя гвардия!»

Бытовой героизм таковым не считался. Истинным героизмом было выжить.

Зрелище Эрмитаж в те годы представлял, конечно, несколько инфернальное. Пустые залы с пустыми рамами от покинувших музей картин. Это была гениальная административная идея Орбели – по оставшимся на местах рамам можно было быстро восстановить экспозицию по возвращении из эвакуации. Но однажды, в одну из блокадных зим, эти же рамы стали объектом самой странной из всех возможных экскурсий: в благодарность группе солдат за помощь в уборке разнесенных очередными обстрелами окон бывший до войны экскурсоводом Губчевский провел их по залам музея, подробно рассказывая о том, что было изображено на тех картинах, которых перед глазами экскурсантов не было. Искусство слова заменило искусство живописи, но в самом этом символическом акте было и еще одно значение: в глазах Губчевского, как и в глазах всех остававшихся в музее эрмитажников, музей был жив и полон. Его-то, музей своей памяти, они и сохраняли в первую очередь (ил. 25).

Эрмитаж как отдельный эпизод истории блокады Ленинграда вошел в Нюрнбергский процесс. В музей попало две авиабомбы и около тридцати артиллерийских снарядов. 22 февраля 1946 года Иосиф Орбели свидетельствовал:

«Преднамеренность обстрела и повреждений, причиненных артиллерийскими снарядами Эрмитажу во время блокады, для меня, так же как и для всех моих сотрудников, была ясна».

Академик лукавил, о чем не раз потом писали куда более осведомленные в военном деле сотрудники Эрмитажа. Специалист по истории оружия Михаил Косинский видел эту ситуацию совершенно по-другому:

«Рядом с Эрмитажем находится мост через Неву, разрушение которого, бесспорно, затруднило бы жизнь осажденного города и оборону его в случае немецкого штурма. Кроме того, у набережной, на которой стоит Эрмитаж, в блокадный период были пришвартованы военные корабли, что не могло не быть известно немцам».

Прошедший Гражданскую войну Владислав Глинка тоже считал именно Дворцовый мост основной целью обстрелов в этом районе: «все показания И. А. Орбели на Нюрнбергском процессе – сплошной вымысел. Немецкие артиллеристы никогда прицельно не били по зданиям Эрмитажа из дальнобойных пушек, стрелявших из Красного Села и обстреливавших любой район по выбору, а их летчики не старались специально разбомбить или зажечь Эрмитаж с воздуха». Глинка не любил Орбели и видел в этом «лжесвидетельстве» человеческую слабость: «как было упустить официальному мастеру картинного гнева академику И. А. Орбели единственный в жизни случай порисоваться перед всем миром седой бородой патриарха и сверкающими кровавым гневом глазами?». Одним свидетелям казалось, что то, что выпало на долю музея и города, ни в какой гиперболизации ужасов не нуждается, для других же в тот момент любые обвинения нацизма представлялись явным преуменьшением. Очень жесткую позицию занял Доброклонский. Рассказывают, что он написал записку с отказом выступать со свидетельством на Нюрнбергском процессе, в результате чего в Германию и поехал проживший в блокадном Ленинграде куда меньше Орбели. Скорее всего, для профессионального юриста Доброклонского участие в процессе, где главным обвинителем был Вышинский, было этически невозможно.

Вопрос о планах врага уничтожить Эрмитаж чрезвычайно важен с исторической точки зрения. Однако к героической мифологии Эрмитажа он ничего не добавляет. То, что музей был сохранен, что практически ничего из вещей не потерял, что из всех сил старался спасти людей, что не запятнал себя привилегиями для начальства, что открылся через три с половиной месяца после окончания войны, да еще и не выставкой подарков Сталину, а в том числе тихим, но от того не менее сенсационным показом запретных французов-модернистов из постоянной экспозиции (быстро, правда, прикрытом), что после войны старался пригреть вышедших из лагерей – всего этого у музея не отнять. И Орбели, и Доброклонский, и Левинсон-Лессинг, и десятки выживших, и десятки умерших сотрудников – все они равная часть этой истории. Они выиграли свою войну. И спасли свое главное сокровище – музей.

31 января 2019

Черно-белая тишина

Выставка «Блокадная графика Соломона Юдовина», ГРМ

Список художников, работавших в блокадном Ленинграде, не так уж мал. Чаще всего это рисунки или гравюры, иногда переведенные в масло после войны, но есть и акварель, и живопись. Тут есть знаменитые листы (прежде всего эрмитажного художника Александра Никольского), ставшие во время Нюрнбергского процесса свидетелями обвинения. Тут и пропагандистские боевые листки. Тут пейзажи бывших «круговцев» – Русакова, Гринберга, Пакулина. Верейский рисовал и рисовал город из окна своей квартиры на Петроградской. Официознейший Александр Пахомов одной рукой выдавал героическое и жизнеутверждающее, а другой маниакально зарисовывал раздувшиеся, оскалившиеся, скрючившиеся трупы в морге одной из городских больниц. Ироничная насмешница, ученица Филонова, Татьяна Глебова пишет обитателей блокадных квартир, из которых главным, конечно, является печка-буржуйка, вокруг которой только и может кружиться жизнь. В последние годы в этот список попали и макабрические рисунки 8-летней Вали Тонск, и красоты мертвого города 18-летней Елены Марттила.

При огромной стилистической, качественной и технической разнице этой кипы листов в блокадной иконографии есть набор общих мотивов, каждый раз бесспорно атрибутирующих место и дату изображаемого: снег, лед, согбенные фигуры в бесформенных пальто, черные остовы домов и черные же полыньи пятнами в замерзших реках, перечеркивающие темное небо лучи прожекторов ПВО… И санки – санки, которые про жизнь, с ведрами с водой, и санки, которые про смерть, с трупами. Про смерть больше – потому что мир этот почти безлюден, люди в нем безлики, трупы безымянны и уподоблены вещам, а вечная красота надменного города звенит и режет по глазам, как только может резать руина с еще не высохшей кровью на стенах.

Соломон Юдовин в этом списке не первый и не последний. Он один из множества художников, находивших свой путь к спасению в ежедневном рисовании. Он провел в блокадном Ленинграде первую, самую страшную и беспощадную зиму, 1941/42 года, потом был эвакуирован и вплоть до 1947 года работал над серией, начатой в блокадном городе.

Весь список мотивов тут на месте. Но есть у графики Юдовина особенности, которые делают его блокадные вещи, может быть, наиболее уместным материалом для «юбилейной выставки». Он тих – а только тишиной можно говорить о блокаде, никакого звука, кроме музыки, стука метронома и надрыва сирен, эта тема не выносит, все остальное – пафос, банальность и чиновничья дурь. Во-вторых, он говорит с вечностью – не прощаясь, но фиксируя, не документируя, но пытаясь вставить увиденное в рамки переживаемого (читай – возможного). Тут у него есть преимущество – погромы он уже рисовал. В-третьих, он оставляет зрителю возможность вздохнуть. Его вещи скомпонованы так, что изображение представляется «закрытым». Пустота, беззвучность, безликость умирающего города тут представлены сценами, за «кулисами» которых, может быть, будет еще жизнь. У многих других открытый горизонт – путь в абсолютную безнадежность.

Лучше всех и жестче всех о блокаде написала Лидия Гинзбург. Она выставила истории и русскому языку счет, который никогда не будет оплачен. Ее слова о буквальности значений некоторых обыденных метафор, которые блокада обнажила до предела («делиться со своими ближними куском хлеба», «старики заедают жизнь молодого человека», «живу, как в пустыне», «холод и мрак»), необходимо прочесть каждому, кто боится знать подробности про обглоданных людьми людей, про выбор матери, кому из детей жить (есть), а кому нет, про алиментарную дистрофию. Гинзбург обходится без особо страшных подробностей, но объясняет суть ужаса так, что никуда не девшаяся до сих пор травма потерявшего около полутора миллионов умерших от голода своих жителей города станет хотя бы осознаваемой. «Миллионы смертей (фактор количественный) ужасны только, если ужасна смерть каждого отдельного человека. Если она не имеет особого значения, то не имеют особого значения и миллионы смертей», – пишет Гинзбург. «В каждой ползущей среди снегов фигурке есть человек, а в нем – есть и жизнь, и смерть», – рассказывает своими рисунками Юдовин. И пусть позже, в уже послевоенных гравюрах за людьми появятся ряды солдат, надежда тут не в них. Она в том, что были люди, остававшиеся людьми, что кому-то удавалось писать, читать, учить, учиться, рисовать, наконец. Не все стали животными. И вот тут юбилейность, геройство, подвиг, величие и есть. А не там, где толстомордые военные раздают «блокадную» (!) кашу пришедшим повеселиться на юбилейном «празднике» зевакам.

18 октября 2005

Кровать на войне

Выставка Бориса Смирнова «Знаки войны», Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Для того чтобы попасть на выставку, надо ее найти. Войти в «тайный ход» под стеной Государева бастиона Петропавловской крепости, пройти длинный крепостной коридор, за очередным резким поворотом оказаться в помещении бастиона и обнаружить там выставку. Несколько десятков черно-белых фотографий, ни одна из которых к экспонированию предназначена автором не была.

Все это – часть личного архива архитектора, дизайнера, художника по стеклу, фарфору, текстилю, основателя целой школы в советском прикладном искусстве Бориса Смирнова. Его очень любили ученики и ему многое прощали чиновники – это был тот тип обаятельного творца, которому все списывали на чудачества. Фотография в сферу художественных интересов Бориса Смирнова вроде бы не входила. Но он любил это дело и, начиная с конца 1930‐х, время от времени к камере прикладывался. Серийность художественного видения Смирнова-художника вполне позволяет хорошему куратору представить его любительские фотографии как самостоятельные проекты. Но есть в фототекстах Смирнова блок, который, безусловно, таковым являлся и в представлении автора.

В 1942 году Борис Смирнов был призван в армию в качестве начальника специальной маскировочной лаборатории Балтийского флота. Почти всю войну он затягивал сеткой, прятал, декорировал, маскировал все, что прикажут, – в основном на Карельском перешейке. В 1945 году его командировали в Северную Германию – размаскировывать то, что намаскировали другие. И в Карелии, и в Германии он снимал. На этих фотографиях почти нет людей, но много маскировочных сеток, пустых глазниц разбомбленных домов, брошенных вещей, зачем-то уцелевших указателей, лозунгов, инструкций и бесконечно белого, способного замаскировать все лучше любого спеца снега. И еще здесь очень много кроватей: кованых и деревянных, без пружин и матрасов, выкинутых войной на улицу и уже явно не помнящих тепло тел своих хозяев. Одни стоят ровно и покорно, другие громоздятся друг на друга, третьи выброшены как будто каким-то диким ураганом – торчат своими искореженными остовами посреди дороги. Король камуфляжа в своих фотографиях обнажал не объекты, а символы. Его «знаки войны» просты, тихи, обыденны, но из них и состояли его четыре года войны.

6 марта 2015

Война смотрит в мир

Выставка Роберта Капы «Фотограф жизни», в Тель-Авивском художественном музее

Роберт Капа снимал войну. Всегда. Тогда, когда он снимал не войну, это было ожидание войны или ее отсвет. То есть война всегда была близко. При этом самый известный военный фотограф в мире не так уж часто снимал разгар битвы. «Как скучен и незрелищен бой», – писал он. Его «решающим мгновением» чаще всего были секунды до или после. Высадка союзников 6 июня 1944 года в Нормандию, возвращение боевого самолета с ранеными, солдат «Хаганы» в обороне, павший пулеметчик и вставший за его орудие на балконе в Лейпциге 1945‐го товарищ, «час ожидания атаки», скорбные минуты подсчета павших, страх смерти, отчаяние оставшихся в живых. И даже тот, самый знаменитый его то ли лоялист, то ли анархист, падающий в Испании от пули снайпера прямо перед «лейкой» Капы, – он тоже не в пылу битвы, а в звенящей пустоте первых выстрелов атаки.

Война Капы – это не столько оружие и лютая ненависть в глазах воюющих, сколько состояние человека и окружающего его мира, которого быть на самом деле не должно. Если поменять местами все слагаемые этих фотографий, то окажется, что они настолько же о войне, сколько о мире. Столько же о смерти, сколько и о жизни.

Именно это попробовали сделать кураторы выставки в Тель-Авиве. Они объединили самые известные военные и невоенные снимки Капы. О чем кадр с сохранившимся фонтаном с танцующими пионерами посреди полностью уничтоженного Сталинграда (1947)? О смерти людей и города или о том, что что-то всегда уцелеет? О чем фотографии из разрушенных городов Германии последнего года войны? О том, что за спинами людей горят их жилища, или о том, что сами они выжили и впереди еще будет жизнь? А о чем серия из лагерей абсорбции, в которых прибывшие в только что созданный Израиль европейские евреи проводят свои первые дни на Земле обетованной (все израильские фотографии Капы датированы его тремя поездками 1948–1950 годов)? О новой жизни или о той только что пережитой катастрофе, которая отражается на каждом из этих лиц? О чем солнечные набережные и праздные кафе только ставшего еврейским Тель-Авива? О мирной жизни просто или о мирной жизни во время или сразу после войны за независимость Израиля?

Такой отбор, в котором заметным акцентом, безусловно, является израильская серия Капы, вполне может показаться тенденциозным. Впрочем, и самого фотографа обвиняли в том, что он, венгерский еврей, мифологизировал увиденный им молодой Израиль. Пусть так. Интересно другое. Этот отбор дает возможность по-другому посмотреть на то, что раньше казалось безусловной классикой военной фотографии. Война у Капы не столько в действии, сколько в атмосфере. Не столько в жесте, сколько в глазах героя. Не столько в настоящем, сколько в прошлом или будущем. Так снимать может только тот, кто видел войну изнутри.

Во всех текстах о Роберте Капе приводится отрывок из книги его сильно художественных воспоминаний о том, как, встречая на летном поле самолет со сбитыми летчиками, он понял, что такое военный фотокорреспондент: «Последним из самолета вылезает командир и говорит: «Вот такие снимки ты ждал? Фотограф!..» В моей сумке лежали удачно отснятые пленки. Я ненавидел себя и свою профессию. Это фотографии для гробовщиков. Но какого черта? Я не хочу быть гробовщиком. Если уж участвовать в этих похоронах, поклялся я себе, то не в роли постороннего». Так и жил дальше – непосторонним. Так и умер в сорок лет, подорвавшись на мине в Индокитае. Снимая войну и грезя о мире.

25 июля 2017

Свидетельство и обвинение

Фотофиксация жизни в Лодзинском гетто, Бостонский музей изящных искусств

Выставка «Память, вынутая из-под земли» (Memory Unearthed) – это более двухсот фотографий, десяток негативов и столько же позитивов, несколько документов, несколько вещей, неслышная миру смерть сотен тысяч людей и обвинительный приговор. Выставка «Память, вынутая из-под земли» – это личный подвиг еврейского фотографа Хенрика Росса, который был нанят администрацией гетто, чтобы делать снимки на удостоверения личности жителей и снимать отчетно-оптимистические репортажи о порядке и эффективности для нацистских властей.

Тайная жизнь Хенрика Росса состояла в постоянной фиксации жизни гетто: из-под полы или из кармана пальто, через щели в окнах и стенах, через провалы разрушенных домов, из‐за угла он снимал все, что мог. Подобные изображения были категорически запрещены, но Росс продержался четыре года и только в разгар процесса депортации, когда массовые отправки из Лодзи в Освенцим и Хелмно не оставляли надежды на выживание, закопал свои негативы, «чтобы они стали свидетелями нашей трагедии». Росс станет свидетелем сам – он не оказался одним из 45 тысяч человек, умерших в гетто из‐за голода и болезней, он не попал в число 17 тысяч детей и стариков, которых уничтожили в Лодзинском гетто в газовом вагоне за несколько дней 1942 года, он оказался одним из 877 человек, которых в январе 1945‐го нашли в закрытом за несколько месяцев до этого по приказу Гиммлера гетто русские. Лодзинское гетто было вторым по размеру после Варшавского гетто в Польше. Нацисты не оставили сомнений в цифрах: в 1940‐м, когда в Лодзи людей со звездами Давида на одежде согнали за забор с колючей проволокой, их было 160 тысяч. Позже к ним присоединят евреев из пригородов, цыган и коммунистов – число обитателей гетто вырастет до 200 тысяч. Выживут 10 тысяч.

Росс вернется на территорию гетто и раскопает свой клад. Почти половина негативов окажется уничтожена сыростью, но 6 тысяч кадров будут спасены. День за днем, улица за улицей, руина за руиной: переезд евреев в гетто, повозки со скарбом и новенькие шестиконечные звезды на сюртуках, аккуратный забор, чистенькие надписи «Евреям заходить запрещено», разрушенные синагоги, «новый порядок». Дальше хуже: быстро начинается голод, теснота провоцирует болезни, детей и стариков отправляют в лагеря смерти, работа на идеально отлаженных предприятиях остается единственным способом выживания. С 1942‐го главным сюжетом становятся депортации: одна из самых страшных фотографий на выставке – это не груды трупов, не битком набитые вагоны и даже не голодные глаза детей, это гора из мисок и кружек, оставленных теми, кто уехал к своей смерти.

Выставка хронологична и суховата. Этим фотографиям комментарий почти не требуется. Это свидетельство и это обвинение. Лодзинское гетто вошло в историю как «образцовое предприятие», где глава «еврейской администрации», юденрата, Хаим Румковский, бизнесмен и влиятельный член еврейской общины до войны, пытался выстроить мир, в котором «малые» жертвы искупались бы спасением большинства. Не сработало – выжившие не простили ему сданных убийцам своих детей и стариков. Росс снимал юденрат в действии: кадры с обезумевшими от голода людьми на улицах гетто соседствуют со сценой получения еврейскими полицейскими своих пайков в плотненько набитых пакетах. Чистенькие сцены в больницах и на фабриках – с мясорубкой из тел и их фрагментов в повозке морга. Сухая фотофиксация возводит историю Лодзинского гетто на высоту ветхозаветной трагедии. Цена жизни, цена предательства, цена искупления.

Бесхитростность экспозиции нарочита. Художественному музею трудно с фотографией, которая даже не пытается претендовать на художественность. Иногда кураторы берут на себя роль художников и превращают фотографии в свой инструмент. Иногда художественность вчитывается в документальную фотографию насильно. Кадры Росса избежали и того и другого. Концепция выставки – в ее отстраненности. Тут не бьют на жалость, не играют со сценографией, звук, свет – все в пределах разумного. Амбивалентность сюжета с юденратом не выпячивается – мимо нее и так не пройдешь, не содрогнувшись. Тут правит поэтика факта. «Рукописи не горят», история мало кого учит, но закопать ее нельзя. Кульминационным моментом выставки вдруг оказывается самый тихий ее фрагмент: в небольшом закутке на выходе идет видеоинтервью с Россом и его женой Стефанией, которые в 1956 году репатриировались в Израиль, а в 1961‐м выступили свидетелями на суде над Адольфом Эйхманом. Голос за кадром спрашивает: «Что вы почувствовали, когда увидели Эйхмана в зале суда?» Ответ: «Страх, огромный страх».

Мы все наследники этого страха. Больше никогда?

12 января 2012

Холокост «Сделай сам»

Варшавский музей современного искусства приобрел «Лего. Концлагерь» Збигнева Либеры

Даже сегодня, по прошествии пятнадцати лет с момента создания этой работы, узнающие о ней впервые содрогаются: семь наборов с блоками конструктора «Лего», из которых согласно инструкции и картинкам на роскошных упаковках можно легко построить свой маленький концлагерь. В нем будут бараки, крематорий с тремя трубами, обнесенная решеткой территория, виселица, нацисты в черной форме c дубинками, убийцы в белых халатах и их инструментарий, скелетообразные узники. Степень узнаваемости мрачного сюжета при абсолютной достоверности принадлежащего светлому миру детства «оборудования» – высочайшая. «Этого не может быть», – восклицает зритель. Не волнуйтесь, этого и нет на самом деле: наши дети никогда не получат от Деда Мороза в подарок такой набор, фирма «Лего» никогда не выпускала такую серию, а однажды добровольно выдав не слишком именитому поляку свои фирменные «кубики» для создания художественного произведения, много лет не знает, как отмыться от этого кошмара.

Этот «фейк» – всего лишь работа одного из самых радикальных художников Польши Збигнева Либеры (родился в 1959 году). И даже для него самого она сначала была лишь одной из частей серии «Корректирующие устройства», в которой он работал с предметами массового потребления, выявляя скрытые в них воспитательные функции: пупсы, у которых, где надо, гладко, а где надо – шерсть; куклы, которые «любят быть обнаженными» – вплоть до обнажения внутренних органов; «тетушки Кена», затянутые в корректирующее белье; мозаика из пластиковых «капель крови»; бодибилдинговый тренажер с картонными гирями для мальчиков и многое другое. Логика исследования образовательного потенциала банальных игрушек и вещей привела его к «Лего», но, вступив на территорию холокоста, он оказался вне затеянной им игры. При том что к этому времени ставящий свободу творчества и слова превыше всего Либера уже отлично знал, что такое работать с политикой или интимными переживаниями (он отсидел свое по политической статье в тюрьме за печать листовок, боролся с институциями, создавал художественные коммуны, работал в психиатрической клинике, снял на видео откровеннейший фильм о любви и смерти, показав сцены общения через уход за своей умирающей бабушкой), тема оказалась еще более запретной, чем все прошлые, вместе взятые.

Сам художник сегодня объясняет это в интервью Екатерине Деготь так: «Согласно традиционной доктрине, Холокост „неописуем“ и „невообразим“, что означает, что никому не дозволяется его описывать и воображать. Особенно в картинках. Изображения очень часто воспринимаются как часть преступления. Большинство фотодокументации того периода сделано убийцами. Это, к сожалению, замораживает эту тему вообще». С незамедлительной реакцией на приоткрывание этого ящика Пандоры ему пришлось столкнуться: крик стоял на весь мир, одни проклинали, другие защищали, наиболее прагматичные галеристы тут же купили скандальные наборы, фирма «Лего» призвала юристов, чтобы снять свой логотип «оказавшей поддержку проекту фирмы» с треклятых коробок. Апофеоза скандал достиг в 1997‐м, когда куратор польского павильона на Венецианской биеннале отменил участие работы Либеры в своей выставке. Либера уехал из Польши на целых восемь лет.

С ним самим, да и с этой его работой, все стало потом хорошо. Он активно работает, в основном в Праге и в основном все так же радикально. Работа «Лего. Концлагерь» хранится в модных собраниях и была окончательно легитимирована Еврейским музеем Нью-Йорка, допустившим ее на выставку «Отражая в зеркале зло» (Mirroring Evil, 2002). О ней написано несколько очень весомых статей, в которых она трактуется то с позиций фуконианской «власти над жизнью», то в разрезе очистительной десакрализации прежде запретной темы. Времена очень изменились – взрослые говорят об этом уже не столько сладковато-гладким тоном Спилберга, сколько трешевым анекдотом Тарантино, воплотившего мечту еврейского подсознания о неподчинившемся народе в «Бесславных ублюдках». Вполне возможно, что и с детьми стоит говорить об этом иначе, чем нам представлялось до сих пор. Либера показал, что террор состоит из обыденных вещей, которые, стоит их только «правильно» расположить, превращаются в машину смерти. Сегодня мы готовы его хотя бы услышать. Последней оказалась к этому готова Польша, в которой комплексы национализма, антисемитизма и раны, зияющие на месте столь обильно покрывавших Польшу концлагерей, сильны до сих пор. В таких случаях первыми готовы лечить свою страну художники. Одним из первых был Либера. Но есть и последователи: недаром художественный проект израильтянки Яэль Бартана под абсурдно для понимающих звучащим названием «Движение еврейского возрождения в Польше» нашел свое политическое отражение именно в Польше, где и возрождать-то уже некому. Но зато есть кому сходить в музей, в котором есть теперь «Концлагерь» Либеры.

15 февраля 2013

Мемориальный некрореализм

Выставка Владимира Кустова «Приближение прошедшего», ГРМ

В январе этого года Санкт-Петербург должен был отметить 70-летие со дня прорыва блокады Ленинграда, но этот день был практически забыт городским правительством. На таком фоне каждое событие, так или иначе связанное с одним из самых важных дней в историческом календаре города, воспринималось особенно остро. Каково же было удивление публики в Мраморном дворце, когда оказалось, что заслуженный некрореалист, художник без страха и упрека, поклонник сурового, не окрашенного военной славой Ареса Танатоса, Владимир Кустов сделал одну из самых пронзительных «военных» выставок этого сезона, точнейшую по интонации мемориальную серию, посвященную боям на Синявинских высотах.

Синявинские высоты – раз и навсегда проклятое место. Место, где бои длились не переставая больше трех лет, где раз за разом и долго совершенно безуспешно пытались прорвать блокаду города, где земля до сих пор густо замешана на крови, а десятки тысяч солдат так и не нашли успокоения. Это квадратные километры сплошной братской могилы, где из земли торчат кости, ружья, каски и черепа павших здесь бойцов обеих армий.

Это безнадежное с визуальной точки зрения пространство и стало героем новой серии Кустова. Материал – фотография. Техника – панорамная и макросъемка. Сюжет: война и память о ней. Кустовское «Приближение пространства» имеет три уровня. Первый – это голые безлюдные пейзажи, панорамный эффект которых усиливается тем, что стенды с огромными фотографиями повернуты внутрь условного круга, куда втягивается зритель и где он вынужден быть один на один с миром черно-белой войны. Второй уровень – артефакты с Синявинских болот: портсигар, котелок, фляга, наручные часы, травяная лепешка, осколок фугасного снаряда. При перенесении в кадр их подлинность теряет какой-либо смысл, а вот символическая ценность поднимается в разы. Третий уровень – «фактуры войны»: земля, порох, металл, табак, хлеб, пепел, бинты и соль. Мертвенные под прицелом макросъемки, заполоняющие собой все пространство кадра, огромные отпечатки самого что ни на есть малого – все это производит эффект тотального надгробия там, где надгробием должны бы стать километры памятной земли.

Эта выставка программно безымянна – нет названий у работ, как нет имен у большинства погибших в той мясорубке. Она строга и высокопарна, как никогда не были строги проекты ироничных некрореалистов. И еще она поразительно немногословна – ни суеты текстов, ни столкновения смыслов. Такое ощущение, что, даже если бы некрореализма до этого не было, для этой выставки его стоило бы выдумать.

6 мая 2011

Силуэты общей войны

Выставка Генри Мура «Скульптура и рисунки в Эрмитаже»

Генри Мур – священная корова европейского искусства ХX века. Он настолько прочно хрестоматиен, велик и всеми признан, что, кажется, и нет давно уже никакого внутреннего сюжета, слома, вызова, каким казалось искусство Мура консервативным британцам первой половины прошлого века. Его биография – биография типичного европейца, чья молодость пришлась на Первую мировую, а зрелость – на Вторую. Мобилизация в восемнадцать лет, отравление в газовой атаке, романтизация войны как места, где можно и нужно стать героем, экзистенциальная драма вернувшегося с войны, которая привела ставшего скульптором сына шахтера к тому, что критикам легче всего было связать с «сюрреализмом». Его больше ругали на родине, гораздо лучше принимали на континенте и особенно в Париже, где он часто выставлялся.

К двадцати семи годам Мур, получивший неплохое, но лоскутное образование и больше времени проводивший в Британском музее, чем в учебных мастерских, пришел с персональной выставкой в Лондоне. Тогда же начал преподавать. Новая война отправила учеников в эвакуацию, а учителю предложила новую жизнь. 7 сентября 1940 года 360 немецких бомбардировщиков сбросили бомбы на Лондон. Вторая волна «люфтваффе» из 250 самолетов бомбила британскую столицу в течение восьми с половиной часов, с восьми вечера до четырех с половиной утра. Немецкая авиация базировалась на аэродромах в северной Франции, в 60 милях от Лондона, поэтому немцы смогли организовать его непрерывные бомбардировки в течение 76 ночей подряд. Так начался «Блиц» – восьмимесячные налеты на британскую столицу, которые закончились 10 мая 1941 года для того, чтобы через полтора месяца начаться под другим названием на другой, куда более нам известной, территории. Всего за время «Блица» в Лондоне погибли 20 083 человека.

В эти дни Джордж Оруэлл пытался понять, что происходит: «В то время как я пишу, весьма цивилизованные люди летают над моей головой и пытаются меня убить». Генри Мур не был аналитиком, он стал летописцем «Блица». Директор Лондонской национальной галереи, автор чуть ли не самых знаменитых популярных английских книг по истории искусства, друг и собиратель произведений Мура, Кеннет Кларк предложил скульптору пост «официального военного художника». Для «сюрреалиста» это было странное предложение, но, увидев то, во что на глазах превращался его город, Мур согласился: в этом месиве из домов, тел, обломков самолетов, геройства, подлости, жестокости, сострадания реализм бы не помог.

Серия «Рисунки в убежище», выполненная в дни «Блица», – удивительный исторический документ и при этом подчеркнуто субъективное художественное свидетельство. Станции метро, занятые вплотную друг к другу лежащими телами укрывшихся от бомб, уходящие в черноту тоннели, жителями которых вместо крыс стали люди, сомкнутые и разомкнутые объятия, застывшие в безвременье подземелья фигуры, слитые воедино семьи. Это абсолютная правда и абсолютный Мур. Расчленяющий, аналитический, абстрактный, казалось бы, язык Мура оказался более чем пригодным для изображения человека в объятиях войны – они адекватны друг другу.

Государственный Эрмитаж и фонд Генри Мура расскажут эту историю с помощью 78 рисунков и 6 скульптур британского художника. Другую историю на этой выставке расскажут 16 рисунков одного из самых именитых отечественных архитекторов, Александра Никольского, выполненных в блокадном Ленинграде. Никольский страшной зимой 1941/42‐го сидел не в метро, а в подвалах Эрмитажа, куда были приняты на постой многие оставшиеся в кольце художники и ученые. Его история не о страхе, но о подвиге просто жить. Он суше и жестче. Документальнее и страшнее. Он не столько о чувствах, сколько о самом человеке и его пути превращения в тень, дух. Сравнивать «Блиц» и блокаду, 8 месяцев бомбардировок и 900 дней блокады, страх и голод, Мура и Никольского не имеет никакого смысла. Но вот так, рядом, они способны твердо и внятно сказать о том, что та война была общей, хоть так говорить о ней мы и не привыкли.

17 августа 2017

Вадим Сидур в масштабе Манежа

Выставка «Война и мир Вадима Сидура», Санкт-петербургский центральный выставочный зал «Манеж»

Больше всего не хочется начинать разговор о Сидуре (1924–1986) с того, что два года назад именно на его работы в Москве было совершено нападение оголтелыми верозаступниками. Он-то тут совершенно вроде бы ни при чем. Но вот есть искусство, которое вандалов приманивает: из самых ярких примеров художников, покушения на работы которых осуществляются регулярно, – Рембрандт и американский абстрактный экспрессионист Барнетт Ньюман. Вот уж вроде где один, а где другой, а факт остается фактом – что-то в их работах оказывается роковой кнопкой запуска инстинкта разрушения.

Трагический гений Вадима Сидура вполне в этот ряд вписывается – и тематика, и надрыв, и мрачность нарратива, и перевод его на язык, близкий к абстрактному, все это не для успокоения души. Ужас же нашей ситуации заключается в том, что пострадали работы не за высокий слог искусства, а за то, что их автор посмел «не так» замахнуться на новозаветные сюжеты, на «нашего», так сказать, Иисуса Христа и «наше» же Святое семейство. Не так с биографической точки зрения (еврей, изгнанный из партии, но все же коммунист)? Или не так с художественной точки зрения (не нашему Жоржу Руо такая степень уплощения позволена, а нашему Сидуру – нет)? Разбираться в головах новых вандалов, конечно, не имеет смысла – логики там нет. А вот сделать персональную выставку художника после нападения и возить ее по свету – решение отменное.

Если бы Вадим Сидур родился не в СССР, он бы стал Генри Муром. Это идеальный мастер городской скульптуры. Той скульптуры, которая способна визуально держать площадь, угол, сквер, вход в здание и придавать каждому из этих конкретных мест внебытовой, надмирный характер. Пусть на миг, на тот миг, что остановится перед ней прохожий, но ради этого мига все и создавалось. Там, где скульптуры Сидура стоят (большинство в европейских городах, одна в Принстоне в США, пара в Москве, одна в Царском Селе, надгробия тут не считаем), так и происходит. Мгновения Сидура не прекрасны, они вообще не о красоте, а о трагедии, но они заставляют время остановиться.

Выставка в Манеже не совсем об этом Сидуре. Она камерная (один этаж в сильно разреженном ритме расстановки объектов), вещи все под стать жанру (небольшие скульптуры на витринах, гравюры по одной на каждом щите, несколько керамических работ, несколько рельефов, резьба по линолеуму). В первый момент то, что нет ни одной крупной формы, ошарашивает. «Большому» Сидуру тут не нашлось места – а именно «большой» скульптор тут вылезает из каждого листа и каждой отливки. Все вещи отменные. Все они наполняют личный алфавит скульптора: война, холокост, инвалиды, живые и мертвые, мать и дитя, вскинутые руки, склоненные головы, согнутые спины, дыры в сердце, отчаяние, память, человек и убиваемая им природа, христианская иконография как основа европейского мировоззрения. Тут личная биография языком искусства: детство на Украине, пулеметное училище в восемнадцать и отправка на Украинский фронт младшим лейтенантом, страшное лицевое ранение, следы от которого остались на всю жизнь, выжил чудом, нищие, но счастливые 1950–1960‐е, когда формам было разрешено быть хоть немного свободнее, кромешная засуха 1970–1980‐х, когда на Сидура практически был наложен запрет. Но тут и личная философия: его «эпоха равновесия страха», его тотальный ужас перед уничтожением природы, его трагический пацифизм, пацифизм выжившего, но несущего в себе ужасы виденной и невиденной войны. Там, на улице, Сидур говорит с толпой и с вечностью, тут, в четырех стенах, сил у него меньше, а частной жизни больше. Как и в его стихах:

Я цветок юный, советский

Убит был пулей немецкой.

«Вот и конец», – успел подумать.

Не вспомнил ни маму,

Ни папу.

Просто сполз

В жидкую грязь

На дно окопа.

И тихо умер.

Его спасли. Как он много раз говорил потом – наверное, для того, чтобы он сделал свою «Треблинку» и другие памятники. Вот только на родине он оказался камерным художником, а ему бы быть тем самым условным Генри Муром, скульптурные формулы которого предназначены маркировать города и страны памятью о большой человеческой трагедии.

5. Вот такая, блин, вечная молодость

Очень личная история петербургского искусства

26 октября 2012

Необходимые дикие

Выставка «Новые идут! „Новые художники“, 1982–1991», ММСИ

Два года назад на огромной выставке в Русском музее одним из самых популярных экспонатов был холст с корявой и лаконичной надписью: «Картину дописать не успел. Виктор Цой». Понятно, что культовое имя способно заставить фанатов поклоняться любому клочку бумаги, но в этом случае речь шла о группе художников, где каждый мог себе позволить написать такую картину.

«Новые художники» заявили о себе в Ленинграде осенью 1982 года: на выставке ТЭИИ (Товарищества экспериментального изобразительно искусства, под этой неуклюжей аббревиатурой кого только из местных авангардистов всех возрастов тогда не выставляли) они приклеили этикетку с названием «Ноль объект» на экспозиционный щит с отверстием в форме небольшой картины. Появление незаявленного произведения на и так еле-еле разрешенной выставке вызвало переполох, и объект было приказано убрать. «Обнуление» произошло по полной – около месяца длилась абсурдистская письменная перепалка «Новых» с ТЭИИ, сама по себе возведенная в ранг произведения искусства: бесшабашное жизнетворчество против хмурого художественного диссидентства, веселый стеб против тоскливой серьезности, 1980‐е против 1970‐х. Победила молодость.

Сперва их было всего ничего (сразу же ставший гуру и абсолютным лидером группы Тимур Новиков, Иван Сотников, Олег Котельников (ил. 26), Кирилл Хазанович, Евгений Козлов, Георгий Гурьянов), потом к ним присоединились Вадим Овчинников, Сергей Бугаев (Африка), Владислав Гуцевич, Андрей Медведев, Андрей Крисанов и Инал Савченков. Но «Новые» стремительно обрастали всем, что было живого вокруг: искусствоведами и кинокритиками, композиторами и рок-музыкантами, философами и некрореалистами. Имена и профессии лихо менялись местами: художник Гурьянов был музыкантом группы «Кино», Виктор Цой писал картины для выставок «Новых», ставились балеты и драмы, снималось кино и «Пиратское телевидение», оформлялся Ленинградский рок-клуб, и все вместе временами оказывались на сцене курехинской «Поп-механики». Новикова и Котельникова благословил сам Энди Уорхол, а очаровав Сергея Соловьева, «Новые» получили в свое распоряжение культовый фильм нескольких поколений «Асса», а Африка – свое место на олимпе девичьих грез.

Совершенно сумасшедшее было время. Но оно ушло. В 1991 году Тимур Новиков передает коллекцию произведений «Новых художников» в Отдел новейших течений Русского музея и официально закрывает историю движения, отдав неоэкспрессионизм, в который «Новые художники» впрыгнули на ходу большого европейского поезда «Новых диких», на растерзание опоздавшим. Сам он занялся своей «Новой академией», а старые картины начали путешествие по многочисленным выставкам. Но вот серьезной монографической экспозиции им пришлось ждать двадцать лет. Оказалось, что ждали не зря. Та выставка в Русском музее подтвердила, что «Новые художники» для питерского современного искусства – «наше все». И не потому, что неоакадемизм, «Речники» или «Новые тупые» были позже, а потому, что, как оказалось, это искусство и через двадцать лет после своей добровольной смерти с музейных стен и со страниц толстых каталогов бьет наотмашь. Что все эти «каляки-маляки» на черт знает чем (а писали и на клеенках, и на старых занавесках для ванных комнат, и на фанере, оторванной с выброшенной на помойку мебели) и есть настоящая живопись. А собранные вместе – еще и сильнейшее художественное высказывание, способное сообщить о своем времени нечто, на языках других, более говорливых искусств звучащее зачастую пошловато и неубедительно.

22 июня 1994

Петербургский неоакадемизм ищет свои исторические корни

Выставка «Сопротивление и возрождение. Классические традиции искусства и история фотографии», ГРМ

Постоянное присутствие на петербургской арт-сцене Тимура Новикова и его сторонников одних заставляет искренне верить в почти что гениальность этого художника, а у других вызывает чувство все растущего раздражения. И те и другие, скорее всего, неправы в своей прямолинейности, но феномен Тимура Новикова, безусловно, нуждается в серьезном обсуждении. Очередная сборная экспозиция неоакадемистов явилась прекрасным поводом для нового всплеска мнений и новых разговоров о, казалось бы, всем уже более чем знакомом явлении.

Выставка «Сопротивление и возрождение» (или Resistance и Renaissance) призвана была доказать практически недоказуемое. А именно: естественность и даже закономерность возрождения в конце ХX века такого понятия, как академизм, – пусть даже и в его преобразованных формах. Поиски исторической справедливости вполне свойственны русскому характеру, а уж в Санкт-Петербурге за грех считается не знать своих корней. В длительных и, наверное, весьма многотрудных поисках родословной всего направления (а идея этой выставки родилась чуть ли не в самом начале «эры неоакадемизма») Тимур Новиков и Екатерина Андреева пришли к выводу, что истоки стоит искать на рубеже веков – когда агрессивное наступление модернизма практически остановило развитие классического искусства. Именно тогда, по версии соавторов «Сопротивления и возрождения», «прекрасное» перемещается из живописи в фотографию. А через несколько десятилетий такого параллельного существования классические традиции европейского искусства оживают в работах петербургских и редких (пока!) московских художников.

Эта концепция не была бы столь спорной, если бы оставалась на бумаге. Но то, что интересно и даже весьма привлекательно как идея, не всегда получает должное воплощение на выставке. Экспозиция в Мраморном дворце оказалась лишь слабым отголоском заявки. Ведь если разговор идет о развитии классических традиций в фотографии ХX века, единственным законом для такого рода экспозиций будет обязательное наличие всех крупных имен этого направления. Но, несмотря на присутствие работ знаменитых фотографов (от Надара и Алинари до Мэпплторпа и Лагерфельда), именно фотографический раздел выставки предстает лишь весьма скромной и абсолютно случайной по подбору частной коллекцией, которая никак не соответствует ни статусу Русского музея, ни самой концепции. Достаточно сказать, что на выставке не представлены мэтры «модной фотографии» 1930‐х годов Гойнинген-Гюне и Хорст, без которых серьезный разговор о неоклассицизме в фотографии абсолютно бессмыслен. Куда более убедительным может показаться раздел современной фотографии, но и тут зритель не может отделаться от ощущения некоторого неудобства. Замечательный образец искусства Роберта Мэпплторпа или «Галантный век» Карла Лагерфельда соседствуют с безусловно подходящими по теме, но неудачно выбранными работами Пьера и Жиля и откровенно слабыми автопортретами Ирены Куксенайте или Сергея Курехина.

Впрочем, гораздо большее удивление вызывает собственно «русский раздел» выставки. Ведь за попыткой создать образ «Сопротивления» модернизму, пусть не совсем удачно осуществленной, отчетливо видна небезынтересная идея, а вот «Возрождение» классической традиции в работах современных петербургских художников на самой выставке кажется почти абсурдом. И дело даже не в том, что в экспозиции смешаны фотография и живопись (о параллельности развития которых в ХX веке говорить не приходится), а в том, что уровень не выдерживает столь обязывающего «родства». Произведения всегдашних участников выставок неоакадемистов Олега Маслова, Дениса Егельского, Африки, Георгия Гурьянова (ил. 27), Беллы Матвеевой и других верных последователей Тимура Новикова не смогли должным образом ответствовать за традицию. Особой пользы не принесло и привлечение московских художников – Айдан Салаховой, Андрея Безукладникова, Анатолия Журавлева, Инны и Дмитрия Топольских. Соединение петербургских и московских «классицистов» могло бы быть чрезвычайно интересным, если бы заявленная концепция не была столь глобальной. Распавшись же на множество разделов и не найдя внутренних сил для идейного соединения, эта выставка стала просто очередным политическим манифестом единственного в Петербурге четко обозначившего себя в сегодняшней ситуации художественного направления.

4 марта 1994

Postscriptum в жанре эпитафии

Открытие первой фотогалереи в Петербурге

Вчера в новой петербургской галерее «Фотоpostscriptum place» открылась персональная выставка Дмитрия Виленского «Послания самому себе. Часть 1». Эта экспозиция является составной частью обширной программы «Фотоpostscriptum», призванной собрать художников, предпочитающих простую фотографию модным техническим изыскам. Виленский представил работы из серии «фотоархеология».

Дмитрию Виленскому тридцать лет. В 1987 году он окончил ленинградский Политехнический институт. Фотографией занимается с четырнадцатилетнего возраста. Шесть лет назад он создал теорию «фотоархеологии». Работы Виленского экспонировались на многочисленных групповых и персональных выставках в России и в США. Его фотографии находятся в собраниях Государственного Русского музея и Zimmerli Art Museum (США).

Подход Дмитрия Виленского к своему творчеству и искусству фотографии подкупает. Теоретическая база, положенная в основу творчества художника, находится в полном согласии с его практикой. Откровенно консервативный подход к снимку – как документу, отражению жизненных реалий – является у него осознанной необходимостью. А декларируемая в многочисленных манифестах Виленского «провинциальность» петербургского фотоискусства представляется давно искомой «архаикой», присущей фотографии как зеркалу прошлого.

Представленные на выставке работы Дмитрия Виленского могут показаться иллюстрациями к его теории. «Фотоархеология», столь лелеемая художником, наглядно предстает в фотосериях «Посланий самому себе». Экспозиция построена на сочетании двух типов фотографий – искусственно состаренных снимков городских пейзажей, сделанных самим Виленским, и выполненных им отпечатков с чужих негативов 1948 года. Солнечные виды Ленинграда того времени, бесконечные набережные и детские коляски – целый мир, дарованный видовыми альбомами нынешним поколениям. С «новой документальностью», к которой вроде бы следует отнести эти работы Виленского, резко контрастируют ироничные фотоработы на эмали – традиционная примета концептуализма. Речь идет о похоронах не человека, но времени (ведь на овальных пластинах – фрагменты тех же пейзажей Виленского). Таким образом, городская, бытовая и обрядовая символика вступают в причудливое взаимодействие. В Петербурге эта выставка представляется своеобразной уступкой «современности в искусстве», когда ирония и ностальгия вступают между собой в никому не понятный заговор.

21 декабря 1994

Вопрос, заданный в полной темноте

Акция Вадима Драпкина, Ивана Чечота и Глеба Ершова «Один Вопрос», галерея Navicula Artis, Санкт-Петербург

Акция, заявленная как «выставка-путешествие», обернулась довольно изысканной художественной провокацией. Это принципиально значимое событие в истории Navicula Artis, для которой «Один вопрос» может стать началом конца. Но все же главный (и не решенный) вопрос, поставленный авторами, – мера ответственности куратора перед художником. И художника – перед своим произведением. Если он собственную работу за таковое почитает.

Публика, как всегда во множестве привлеченная в галерею Navicula Artis именем искусствоведа Ивана Чечота, была обескуражена сразу и надолго. Войдя в обычно сверкающий огнями вестибюль Николаевского дворца, дабы чинно подняться по парадной лестнице, зрители оказались в полной темноте, лишь изредка пронзаемой лучами карманных фонарей. Впотьмах гости галереи вынуждены были соблюдать весь положенный ритуал – поздравлять виновников торжества, приветствовать друг друга, вести непринужденно-светские и напряженно-деловые беседы, обмениваться новостями и сплетнями. Надо ли говорить, насколько это все было затруднительно в темноте необъятных галерей, скрывающихся за торжественной колоннадой лестницы. Но вернисаж есть почти театральное представление, где посетители вольно или невольно играют предписанные им роли. Доведя эту идею до абсурда и поставив публику в крайне неудобное положение, авторы проекта добились нужного им результата: чувство ожидания нарастало. Кажущаяся во тьме оглушительной увертюра к «Лоэнгрину» дала знак к началу «путешествия».

Путешествие, носившее характер традиционной экскурсии, началось с Белой гостиной, где публику ждал красиво сервированный стол, огороженный нарочито музейного вида веревочкой (почти прямая цитата из типичной экспозиции петербургского дворца-музея). Во втором зале – концертном – ряды кресел, опутанных веревками, вынуждали совершить сложный маневр и пройти через сцену, где красовался белый рояль, также не избежавший пленения. Третий и последний этап путешествия – огромный зал галереи. Он оказался пугающе пуст. Большинство зрителей поняли, что их обманывают, и уже не ждали ничего особенного. Они оказались правы: ничего особенного и не было. Само «произведение», выставленное при выходе из галереи, представляло собой маленький (величиной с визитную карточку) листок со словами «кто ты?». И произведение и вопрос Вадима Драпкина остались практически никем не замеченными. Лишь размещенные у выхода печатные тексты с разнообразными определениями слова «человек» заставляли искать то, к чему можно было бы их отнести.

Завершив круг в гостиной с фуршетным столом, гости разошлись. Как ни странно – в очень хорошем настроении, не чувствуя себя ни обиженными, ни одураченными. Вопрос, заданный художником, остался без ответа, хотя в помощь зрителям была дана «книга для чтения», составленная кураторами выставки. В ней можно было прочесть и объяснение концепции, и литературные диалоги, и возможные ответы на вопрос, в ней говорится о проекте Дворца Труда, о Рихарде Вагнере, и Вадиме Драпкине. Но больше всего об Иване Чечоте – кураторе, чья воля победила всех: художника, зрителей, произведение.

6 июля 1995

Современное искусство на службе у «Золотого осла»

Выставка Passiones Luci («Приключения Луция»), ГРМ

Выставку сопровождает альбом с тем же названием, изданный Центром современного искусства Джорджа Сороса в Санкт-Петербурге. Альбом представляет собой роман Апулея «Золотой осел» в переводе Михаила Кузмина с иллюстрациями современных петербургских художников-неоакадемистов. И альбом, и выставка подготовлены Центром Сороса в качестве основного проекта 1994 года. Куратор – Екатерина Андреева. Идея выставки – Денис Егельский и Андрей Медведев. Костюмы – Константин Гончаров и Алексей Соколов. Монтаж – Ольга Тобрелутс. Компьютерная графика – Дмитрий Холодов. Консультант – Аркадий Ипполитов. В проекте также заняты художники Егор Остров и Тимур Новиков. Дизайн каталога – Александр Белослудцев и Максим Гудков.

Ежегодный выставочный проект любого из шестнадцати существующих в мире Центров современного искусства Сороса, на который отводится существенная часть их годового бюджета, должен отвечать следующим требованиям: он должен, во-первых, быть связан с новейшими технологиями и, во-вторых, поддерживать местные течения современного искусства. Московский ЦСИ в качестве проекта года показал в декабре большую выставку New Media Topia. Директор ЦСИ в Санкт-Петербурге Екатерина Андреева предложила свой проект, в котором сочетаются наиболее интересная, по ее мнению, традиция искусства Северной столицы, связанная с классикой (неоакадемизм), и компьютерная обработка постановочной фотографии.

«Приключения Луция» (ил. 28) мало отличаются от иных командных акций неоакадемистов, которых в последние годы было более чем достаточно. Необходимые атрибуты «школы Тимура Новикова» налицо: череда фотопортретов членов группы, многочисленные прекрасные юноши, «классические позы» – стильные картинки на тему «и я могу жить в Аркадии». Однако вместо привычного простынного фона мы видим эстетские компьютерные коллажи из известных произведений мирового искусства, а герои одеты в роскошные бархатные наряды Константина Гончарова. Благодаря литературному источнику целое обретает убедительность. А за подчеркнуто неживыми «живыми картинами», которые в ином случае показались бы безвкусными, можно увидеть идею поинтереснее возрождения классических традиций в провинциальном российском городе конца ХX века. Луций сегодняшнего дня путешествует не по Фессалии, а скитается по «руинам древности, городам Ренессанса, русским усадьбам и местам паломничества апологетов современности».

Выставки, заявленной в проекте, все же не получилось. Она распалась на две неравные части и не оставила после себя иного впечатления, кроме торжества тотального fashion design. Экспозиция в Мраморном дворце состоит из четырнадцати фотографий и около десятка костюмов, то есть представляет подсобный материал, оживить который способен либо подиум, либо соседство с литературным источником. Вторая выставка развернута в Новой академии Тимура Новикова. На ней представлены эскизы и декорации Медведева, Егельского и Острова. Эти работы, из которых проект и вырос, из‐за внутренних разногласий куратора и художников не включены в основной каталог, а ведь альбом Passiones Luci – единственно значимый результат этого проекта. Назвать каталогом его можно лишь условно, ибо главное в нем – полный текст Апулея с академическими комментариями. Красивая книга для подарка, снабженная двумя умными искусствоведческими статьями, иллюстрациями и всеми необходимыми атрибутами выставочного каталога, с точки зрения чистоты стиля представляется все же сомнительным предприятием. И не так уж легко ответить на вопрос: что же мы все-таки держим в руках – новое издание Апулея или каталог выставки Центра Сороса, который призван поддерживать опыты современных художников?

8 декабря 1995

Академизм совсем лишился покоя

Две балетные выставки, Новая академия изящных искусств, Санкт-Петербург

Выставок открылось две. Первая представила работы балетного фотографа Кировского театра в 1940–1960‐е годы Михаила Гершмана. Вторая – костюмы, декорации и фотографии балетного спектакля «Леда и лебедь» (балетмейстер Сергей Вихарев), премьера которого состоялась весной этого года в Эрмитажном театре.

Герои фотографий Михаила Гершмана идеальны в своей застылой красивости. Это не портреты танцовщиков, но это и не совсем сцены из спектаклей. Балетные персонажи представлены в абсолютной статичности псевдодвижения. Недвижимость танца на этих фотографиях является определяющей характеристикой, а выверенность жеста и позы – главным условием успеха. На снимках Гершмана Наталья Дудинская, Константин Сергеев, Ирина Колпакова, все звезды Кировского балета играют главные роли своей жизни – себя в искусстве. И ни страдания Альберта у могилы Жизели, ни страсть Джульетты, ни головокружительное фуэте, ни завораживающий прыжок, кажется, не способны вывести танцовщиков из этого состояния. «Большой стиль» «большого балета» отражен в этих фотографиях настолько точно, что вроде бы и не требует никаких иных комментариев. Стиль этот утерян безвозвратно. И неожиданным доказательством тому служат поздние работы того же Гершмана. Так его Наталья Макарова слишком нервна, слишком изломана и оживлена. Ей не достичь совершенного покоя своих предшественниц, за ней стоят другое искусство и другая судьба.

Балет «Леда и лебедь» принадлежит иному поколению и иной эстетике. Торжественность здесь заменяется манерностью, размеренность – рваным ритмом, помпезность – откровенным китчем. На выставке, посвященной этому балету, можно увидеть костюмы Константина Гончарова, декорации Беллы Матвеевой, фотографии и собственно спектакль, демонстрируемый на видеомониторе. Для тех, кто хорошо знаком с творчеством авторов балета «Леда и лебедь», ничто показанное в Академии не будет неожиданным. Многократно отработанные приемы на этот раз пригодились для создания вполне стильного балетного действа. Впрочем, с тем же успехом они годятся для художественных выставок, драматических спектаклей, модных показов или книжных иллюстраций. При этом индивидуальность каждого из авторов используется как составная часть одного большого конструктора под названием «неоакадемизм». От того, в каком порядке сложатся блоки и что получится в результате, суть дела не меняется. Сюжет о Леде и лебеде, столь популярный в европейской иконографии от Высокого Возрождения до искусства фашистской Германии, таким образом, является лишь изящной рамой, имеющей к сути предприятия столь же далекое отношение, как сам «неоакадемизм» к классическому искусству.

Темы обеих выставок, как всегда в Академии Новикова, вертятся вокруг понятия «классика». Классический балет и балет о классическом представлены как бы по отдельности, но в то же время не могут не вступать друг с другом во взаимодействие, а может быть, и в негласный спор. Таким образом, основным сюжетом этой объединенной экспозиции становится тотальная имитация. В первом случае – это имитация движения, танца, театра. Во втором – искусства традиционного, академического и, как это ни парадоксально, современного. Оба варианта вполне жизнеспособны. Однако анемичное петербургское искусство 1990‐х неминуемо проигрывает битву за истинный «классицизм» полному силы и натурального здоровья искусству 1950‐х. Это положение, впрочем, и не требовало особых доказательств и тем более не нуждалось в специальном сопоставлении.

14 февраля 1996

Сторонний наблюдатель

Выставка Виты Буйвид, Новая академия изящных искусств, Санкт-Петербург

В Новой академии Тимура Новикова выставки открываются каждые две недели. Злые языки утверждают, что скоро они пойдут по второму кругу. Новых интересных художников в Петербурге днем с огнем не сыщешь, а среди «старых» авторов академии действительных талантов не так уж много. Все они мастерски переделаны Тимуром Новиковым по подобию того мифического идеала «неоклассического» художника, которым вот уже почти десять лет бредит Северная столица. И разница только в том, насколько прочно старые соратники и новые ученики Новикова усвоили его науку.

В общем потоке этой единообразной продукции выставка Виты Буйвид – приятный сюрприз. Прежде всего, правда, это подарок самому Тимуру. Так как ничто не может порадовать мэтра больше, чем удача его предприятия. Неоакадемизм жив, пока жива Красота на полотнах петербургских художников. А Красоты в работах Буйвид в избытке, и она вполне отвечает неоакадемическим стандартам: обнаженные тела, томные и вычурные позы, налет декадентства, известные персонажи городской богемы в качестве моделей. Но, принимая все правила этой игры, Буйвид строго соблюдает необходимую меру отстраненного профессионализма. Что, собственно, и делает этого автора одним из наиболее интересных персонажей новой петербургской фотографии.

Постоянным посетителям вернисажей второй столицы имя Виты Буйвид давно известно. Ее работы были представлены практически на всех больших групповых выставках неоакадемистов и последних репрезентативных экспозициях современной петербургской фотографии. Она едина в двух лицах. Как самый профессиональный фотограф круга Новой академии и как один из самых модных художников среди петербургских фотографов, в большинстве своем предпочитающих эстетику доморощенного петербургского модернизма 1970‐х всем нововведениям последнего двадцатилетия. Персональными выставками Буйвид не злоупотребляет. И может себе позволить объединить на выставке в Новой академии работы последних лет с серией фотографий, которая уже показывалась недавно в Мраморном дворце.

Эта экспозиция не имеет сюжета и названия. Художник объединяет женские и мужские тела, грубую фактуру тканого полотна и глянец фотобумаги, работы огромного формата и миниатюры в обрамлении бумажного салфеточного кружева. В исполнении Буйвид обнаженные герои петербургской богемы теряют наконец свою индивидуальность, превращаясь из узнаваемых персонажей в безликих статистов. Используя те же сюжеты и тех же моделей, что и Белла Матвеева, Буйвид путем несложных технических операций переводит откровенный эротический китч на язык классически-скульптурных форм. Она занимает позицию стороннего наблюдателя, что на фоне безоглядного увлечения собой в искусстве кажется почти неприличным. Так, наверное, выглядела бы румяная и здоровая провинциалка среди чахоточных и томных петербургских барышень.

19 декабря 1998

Захват музеев, мостов и телеграфа

Выставка к 40-летию Тимура Новикова, ГРМ

Русский музей чествует петербуржца Тимура Новикова. Форма и размах празднований говорят о многом – художнику отдано пятнадцать залов Мраморного дворца и роль главного современного художника Русского музея. Тимур Новиков – для современного русского искусства одна из центральных и самых спорных фигур. Спорных в буквальном смысле этого слова. «Это высококлассный менеджер от искусства с прекрасным чутьем на моду завтрашнего дня, бесстрашным невежеством и агрессивной безапелляционностью, – говорит эрмитажный хранитель Роман Григорьев. – Тоскуете по величию Российской империи – вот вам царь с царицей на салфеточке, плохо с пророками – он за пророка, художественная жизнь течет вяло – позовем-ка тусовку к топору». Совсем другое мнение у хранителя Русского музея Александра Боровского: «Тимур уникален потому, что это человек, осуществивший во всей полноте свой творческий жизненный проект. Единство жизни, приема, концепции. Подобный масштаб цельности и обеспечивает ему право на ретроспективу в Русском музее».

В 1982 году Тимур Новиков создал группу «Новые художники», которая стала одним из самых профессионально раскрученных русских художественных объединений. К концу 1980‐х с «новыми» были связаны почти все культовые герои и явления питерской культуры – Сергей Бугаев (Африка), Виктор Цой и «Кино», Сергей Курехин и «Популярная механика», фильм «Асса», ленинградский рок-клуб, параллельное кино, альтернативная мода. Это был огромный успех Новикова-менеджера. Тем сильнее оказался перелом – удачливый модернист увлекся классикой.

Привить «неоакадемизм» оказалось не так легко. Для выращивания неоакадемистов была основана так называемая Новая академия изящных искусств, где преподавали бывшие «новые художники», предлагавшие делать то, чего сами они в большинстве своем делать не умели, – рисовать. Масса проектов и выставок, манифесты и балеты, мода и стихосложение были милой и не слишком обременительной игрой. Но мирные будни неоакадемизма сменились призывом к войне: Тимур тяжело заболел, ослеп, отрастил грозную бороду, стал появлялся рядом с фашистом Дугиным, ввел в круг своих интересов такие фигуры, как Николай II или черносотенец Иоанн Кронштадтский.

«Сегодняшняя стратегия Тимура попахивает провинциальным патриотизмом. После смерти Курехина он был вынужден занять вакантное место возмутителя спокойствия. Но ему не повезло – пока демократия наступала, антидемократические призывы истолковывались как радикальные, сегодня все чаще они интерпретируются как мракобесные», – говорит писатель Михаил Берг. Сам же художник празднует победу: «1990‐е годы подходят к концу, неоакадемизм стал самым ярким явлением российской культуры, поскольку все остальные современные стили и направления – это лишь хвосты комет, пролетевших в других десятилетиях».

Выставка в Русском музее лишь иллюстрация к биографии. Старые вещи интересны тем, что давно забыты и заметно талантливы. Явный расцвет приходится на конец 1980‐х: определяется фирменный стиль (большие текстильные коллажи) и соблюдается удивительная гармония художественного жеста. Позднее все станет богаче и «культурнее», на первый план выйдут персонажи работ – Оскар Уайльд, Людвиг II Баварский, классические статуи, цари и святые. Подобные вещи прекрасно держат небольшую тематическую экспозицию, но, растянутые на десяток залов, способны лишь вызвать сомнения в величии их создателя.

Но сомнениям тут не место. Выставка Тимура Новикова в Русском музее – заключительная глава многомесячных городских празднований его сорокалетия. Главный реверанс сделал художнику Русский музей, издав томик его статей под обобщающим названием «Новый русский классицизм» и устроив грандиозную ретроспективу. Первая должна была убедить в величии юбиляра как идеолога современного искусства, последняя – как художника. Но что-то сразу не заладилось. Собранные вместе статьи, интервью и манифесты разных лет читать скучно. Представленные впервые в таком количестве работы смотреть, конечно, веселее, но однообразие утомляет. То, что позволено художнику, – повторения, неубедительность аргументации, откровенные исторические натяжки, – смешно у теоретика. То, что прощается теоретику, – занудство, зацикленность на идее, – убивает экспозицию.

Они нераздельны как части одного проекта под названием «Тимур Новиков». Над продвижением этого проекта много работают. Стратегия отработана еще в 1920‐е годы Малевичем: занять своими людьми все возможные посты в управлении современным искусством, придумать свою историю искусства и свой музей, тесно вплести свое творчество в международный контекст и выпестовать учеников. Вот и Русский музей сдался без боя. Только нынешняя выставка подвела – показала, что в будущем тимуровском музее будут большие проблемы с экспонатами.

18 апреля 2000

Мусор с героической помойки «Поп-механики»

Выставка, посвященная памяти Сергея Курехина, ГРМ (в рамках фестиваля SKIF)

Говорят, он сам писал картины, некоторые даже видели, как он это делает в фильме Би-би-си. Картины той нет, других для выставки тоже не собрали, и изобразительный опыт Курехина вполне можно было бы считать мифом, если бы не глубочайший пиетет, который испытывают к нему мало кого кроме себя любящие питерские художники. Курехин обладал почти животным чутьем на все, что могло быть использовано его «Поп-механикой». Вполне самостоятельные питерские «Новые художники» во главе с Тимуром Новиковым и Сергеем Бугаевым (Африкой) подыграли ему своей смешливой «дикостью», кривляка Владик Мамышев стал звездой курехинского шоу в виде Монро, антинизирующие паяцы Маслов и Кузнецов символизировали упадок и усталый стиль последних представлений музыканта. В Мраморный свезли «мусор», оставшийся от всех этих художественных контактов в коллекциях Новикова, Африки, фондах Русского музея, у вдовы Курехина. Обрывки декораций первых «Механик», костюмы с последних, картины, несколько фотографий с позирующим и костюмированным Курехиным, несколько снимков с концертов. Не история в картинках, а картинки из истории. Почти ничего не говорящие постороннему зрителю, но слишком дорогие участникам, чтобы быть запертыми в шкафах. Зрелище печальное. Это тот случай, когда выигрывает тот, кто умер молодым. Курехину забыли его фашиствующие эскапады или бесчисленные самоповторы последних его общественных экзерсисов. Но тем, кто остался, за свое постаревшее искусство отвечать приходится перед зрителем и перед своими старыми работами. Это посложнее будет: ведь был же когда-то Тимур Новиков весел и ироничен по отношению к самому себе, ноги Мамышева-Монро были стройны, а Африка успевал быть кинозвездой, художником, музыкантом и моделью одновременно. Героическое было время – что не забыли подчеркнуть его герои, самым внимательным образом подбиравшие за собой весь его мусор. Чтобы потом выставить в Русском музее.

21 октября 2000

Русский музей отдался Марату Гельману

Проект «Искусство против географии», ГРМ

В Санкт-Петербурге стартовал новый проект галереи Марата Гельмана «Искусство против географии». Лучшие семь проектов знаменитой московской галереи будут путешествовать по музеям и галереям своей и чужих стран. Начали с главного музея отечественного искусства – Русского. Как всегда у Гельмана, проект грандиозный (никаких географических ограничений на его распространение нет), амбициозный и профессиональный. Русский музей планирует находиться под обаянием этих качеств до конца календарного года.

Марат Гельман Петербургу не идет. Он здесь чужой. Для дворцовых интерьеров, вполне освоенных местной богемой, он слишком шустр и громок. Для привыкшего к правильной речи петербургского уха его южнорусский выговор резок и груб. Для политесного и надменного в своей провинциальной важности питерского арт-истеблишмента он слишком всеяден и прямолинеен.

Поэтому до сих пор у Марата Гельмана в Питере все и получалось не совсем так, как ему хотелось бы. Самая большая его акция – «Неофициальная столица» в мае этого года – из анонсированного фестиваля превратилась в довольно уродливый междусобойчик, ничем не отличающийся от питерских маргинальных художественных будней. Но Гельмана это не остановило.

Он накололся на партнерстве «не с теми» питерскими людьми: в Питере погоду делают вполне официальные институции. Однако в силу «неофициальности» культурной столицы эти официальные институции гораздо больше расположены к контактам с неофициальными художниками. Галерист Гельман резко повернулся к ним, а они его радостно приняли. Плод этой переориентации получился хоть куда.

Представленный в музее проект «Искусство против географии» приурочен к десятилетию галереи Марата Гельмана. Галерея показывает семь своих лучших проектов. Среди художников галереи – самые именитые персонажи отечественного современного искусства. Как и собственно «гельмановские» художники (Мартынчики, Савадов и Сенченко, Кошляков, Дубосарский, Тер-Оганьян, Бренер), так и принадлежащие к иным галереям и школам (Комар и Меламид, Макаревич, Осмоловский, Кулик, Бродский, Уткин, Либерман, Китаева, АЕС, Чахал, Пузенков).

В отсутствие нормального Музея современного искусства Марат Гельман предлагает свою коллекцию в качестве передвижного музея. Список городов, планирующих принять у себя галерею Гельмана, определен лишь в своем начале: Петербург, Владивосток, Екатеринбург, Иваново, Кемерово, Кострома, Красноярск, Курган, Липецк, Муром, Нижний Новгород, Нижний Тагил, Новосибирск, Самара, Сургут, Тверь, Тольятти, Хабаровск.

Петербург открывает собой гастроли, в рамках которых галерея будет практически олицетворять собой все отечественное современное искусство. В Русском музее на столь масштабную ретроспективу даже места не хватило. Проект разделили. Первыми выпущены на питерскую публику оказались выращенная заботливыми руками галериста «южнорусская» волна, «Бедное искусство» и «Ностальгия». Их сменят «Динамические пары», «За гранью», «Женщины России» и «Социальные проекты».

Залы, в которых поместили искусство от галериста Гельмана, привыкли ко многому. Это этаж в Мраморном дворце, в обычное время занятый коллекцией искусства ХX века Петера Людвига. На несколько месяцев Марат Гельман и занял место вещами, по мнению кураторов Русского музея, не сильно уступающими людвиговским шедеврам. Немецкий экспрессионизм обменяли на громадные полотна «южнорусских» художников, «мемориальная» комната «дела Тер-Оганьяна» на время подменила висевшие здесь же рисунки Кабакова, роскошно-изобретательное «Бедное искусство», сделанное из чего попало, наследует поп-арту, а иронические опусы Гутова, Дубоссарского с Виноградовым или Кошлякова из «Ностальгии» – прямые потомки любимых Людвигом соц-артистов.

Можно даже сказать, что одна музейная экспозиция сменилась другой. То есть произошло то, что Марату Гельману и требовалось доказать, – его вещи и проекты не только уместны в большом традиционном музее, но и вполне сопоставимы с уже вошедшими в музейный обиход произведениями.

Галерея Гельмана – первая из отечественных частных галерей, которую ГРМ согласился презентовать. Здесь, конечно, присутствует прямая заинтересованность в некоторых его вещах, которые вполне могут впоследствии перейти в собрание Русского музея. Но есть в этом шаге музея и какое-то восхищение самим Маратом Гельманом – провинциалом, который едва ли не единственный на российской арт-сцене умеет сделать все так, как нужно, преподнести себя единственно правильным образом, договориться с теми, с кем необходимо. И каким-то чудом обогнать во всем этом других, более тонких, образованных, чутких и изящных кураторов, ни один из которых не смог создать подобной гельмановской художественной империи. Такому вот кишиневскому Наполеону и сдаться не обидно. Что Русский музей и сделал не без удовольствия.

10 ноября 2004

Андерграунд загнали под крышу

Фестиваль независимого искусства, Санкт-Петербург

В петербургском центральном выставочном зале «Манеж» открылся фестиваль независимого искусства. Отмечаются сразу две даты: 15-летие арт-центра «Пушкинская, 10» и 30-летие легендарных выставок ленинградского художественного андерграунда в ДК им. И. И. Газа (декабрь 1974) и в ДК «Невский» (1975).

Собственно, сам фестиваль состоит из двух выставок («Газаневщина» и «15 лет арт-центру „Пушкинская, 10“»), концертов экспериментальной музыки «Галереи экспериментального звука/ГЭЗ-21», спектаклей не менее экспериментального Русского инженерного театра АХЕ, перформанса группы «Игуана Данс», действа Интерьерного театра, круглых столов, неформальных встреч, презентаций книжных новинок. Но именно выставки – центральное событие и главный идеологический удар всего проекта. Собрать работы авторов «газаневской культуры», старые и современные, приплюсовать к ним то, что делалось на «Пушкинской, 10» последние пятнадцать лет, и то, что делается там сегодня, столкнуть все это лицом к лицу – задача исторически вроде бы оправданная, но очень уж амбициозная.

Огромный зал «Манежа», как всегда, вместил все, что ему предложили. И, как всегда, половину из этого утопил в черных дырах своего немыслимо тяжелого для экспонирования живописи пространства. Два этажа – две выставки. Знатоки сразу отправятся на второй этаж, чтобы увидеть «историю» и только потом вальяжно пройтись по нижнему залу, заинтересованно или не очень любуясь «современностью». Неопытный зритель вынужден будет плутать по «Пушкинской, 10», чтобы после этого быть вознагражденным «Газаневщиной». И дело не в том, что качество работ на двух этажах разное: и тогда, и сейчас плохих художников было больше, а хороших – меньше, героическое подполье не гарантировало таланта, а дружба с устроителями выставок всегда давала надежду на присутствие в экспозиции, хоть в квартирной, хоть в юбилейной. Дело в том, что «Газаневщина» – проект умный, опасный, конечно, но с идеей. А юбилейная выставка «Пушкинской, 10» всего лишь очередной отчет, каких много было и будет много.

Такая диспозиция на этом фестивале была предопределена. Богемный сквот в заброшенном доме на Пушкинской, 10, ставший потом официальным арт-центром, действительно может считаться наследником газаневской культуры. Хотя бы потому, что «Пушкинскую» возглавили те, кто участвовал в легендарных выставках, – Сергей Ковальский и Юлий Рыбаков. Только тогда они были молоды и в тени более старших и ярких, а в 1990‐х смогли пойти во власть и стать властью над другими художниками. Вот только есть ли здесь смысл искать преемственность художественную? По-моему, никакого. Героические выставки объединяли художников разных, но одинаково официально не признанных и оттого отчаянных. «Пушкинская, 10» собрала когда-то в свои стены художников бездомных, но со временем оставила лишь тех, кто смог институализироваться – либо с арт-центром, либо как-то самостоятельно. Газаневская общность развалилась от смертей и эмиграций, «Пушкинская, 10» – от склок и широчайших возможностей для современных художников существовать и вне арт-центра.

Остаются собственно работы. Из современных – сотни квадратных метров холстов нынешнего любимца «Пушкинской» Роланда Шаламберидзе вряд ли заменят одну небольшую, но исключительного живописного качества картину Владимира Шинкарева. Из «старых» – прежде всего работы умерших художников. «Вживую» увидеть вещи Евгения Рухина – редкая возможность. Те же, кто, слава богу, остался жив и не побоялся выставить работы 1970‐х рядом с тем, что делает сегодня, – люди действительно отчаянные. «Старый» Анатолий Белкин, оказывается, был не столько мастером коллажей из материалов и идей, но и просто хорошим рисовальщиком. Владлен Гаврильчик – отличным портретистом. Игорь Захаров-Росс еще не окончательно заматерел в своей «европейской» надменности, а был просто отменным сочинителем картин. Геометрия Леонида Борисова еще не приобрела ледяные черты, а пронзала одной лишь чистотой линии. Схватку со временем выиграли немногие – просто именно те, кто действительно очень талантлив и от времени поэтому не очень зависит. Остальные оказались в проигрыше – героическая эпоха оправдывала многое, сегодняшний день все обнажает. Но вещи с газаневских выставок стоят того, чтобы на них посмотреть. Вроде бы почти то же самое, но чище, откровеннее во всем, и в своей ученической цитатности, и в политической незрелой смелости. Впрочем, знающие люди говорят, что тогда и трава была зеленее.

16 ноября 2011

Художники-орденоносцы Ленинграда

Выставка «Беспутные праведники. Орден Нищенствующих Живописцев» в Новом музее, Санкт-Петербург

То, что «арефьевский круг» – золотой фонд ленинградской живописи, было понятно давно. Многие видели где-то что-то, кусками, в случайной выборке, несколько более крупных показов в 1990‐х годах это знание подкрепляли, городская мифология по этому поводу устоялась, но на самом деле никто и никогда не видел этого искусства так, как его должно показывать: по именам, хронологически, большой массой, наотмашь. И вот это случилось. Новый музей взял на себя то, что давно уже пора было сделать Русскому музею, вроде бы отметившему монографическими выставками все самые заметные явления ленинградского-петербургского искусства. Двести работ на выставке (триста – в каталоге), среди давших свои вещи на выставку – семь музеев (от Русского музея и Третьяковки до музея Зиммерли в Нью-Джерси) и около тридцати частных коллекционеров, многие работы выставляются впервые, а некоторые вообще впервые вынуты на свет божий из пыльных папок и с антресолей.

«Арефьевцы» – это прежде всего пять имен. Харизматичный, буйный «провокатор на живопись» Александр Арефьев (ил. 29). Строгий и лаконичный Рихард Васми. Единственный оставшийся в живых и работающий поныне Валентин Громов. Неровный, нервный Владимир Шагин. Самый, может быть, пластически одаренный, замкнутый, умерший в нищете Шолом Шварц. Они встретились мальчишками в послевоенном Ленинграде в средней школе при Академии художеств, чтобы подружиться и на рубеже 1948–1949 годов дать своему сообществу безбашенных и уже успевших осознать свою инаковость юнцов имя, ко многому обязывающее: «Орден нищенствующих (в другой версии – непродающихся) живописцев».

Орденом они действительно стали, и очень быстро: к началу 1950‐х все они были либо отчислены, либо сами ушли из своих учебных заведений. С этого момента перебивались случайными заработками (в трудовых книжках арефьевцев значатся ставки лесоруба, маляра, грузчика, укладчика электрокабеля, гитариста, раскройщика полимервиниловой бумаги), пили, расширяли сознание всеми доступными способами, битничали, отшельничали, арестовывались, некоторые отсидели в тюрьмах и психушках, вид имели зачастую совершенно асоциальный, – и писали, писали, писали.

«Мои друзья – герои мифов / Бродяги / Пьяницы / И воры» – образ, достойный «проклятых поэтов», чтением которых развлекал себя в лагере Арефьев, создал ленинградский поэт Роальд Мандельштам, ближайший друг арефьевцев и их поэтическое альтер эго, хозяин их юношеского «салона» в комнате коммуналки. Ему же принадлежит образ, достойный стать девизом ордена: «В переулке моем – булыжник / Будто маки в полях Монэ». Это очень про их живопись: ленинградские набережные, переулки и мосты, дворы и подворотни, бани, трамваи, мокрые мостовые, любовные пары и одинокие прохожие, цвет там, где его вроде бы не может быть, жизнь там, где выморожено, казалось бы, все живое.

Арефьевцы, конечно, дети импрессионизма и постимпрессионизма, как бы мало подлинников они ни видели. Но дети в том смысле, в каком наследники берут и распоряжаются наследством так, как им вздумается: то, что они унаследовали от французов, было просеяно через традицию ленинградского авангарда, через обэриутов и Лебедева с Конашевичем, через увлечение иконой, через полное отрицание ереси тяжеловесного соцреализма. Именно ереси, потому что для членов ордена живопись была первична, остальное – хлад и хлам. Столь истового искусства чистой живописи на ленинградских болотах уже не будет, но именно эта линия с сегодняшних высот оказывается наиболее сильной. В 1980‐х ее по-родственному переймут «митьки» (названные так Владимиром Шагиным друзья его сына Мити), но куда серьезнее с живописной точки зрения она отозвалась у ленинградских «новых диких» – «Новых художников», многие из которых и знать-то работ стариков не знали, но кистью били точно так же – наотмашь.

12 марта 2014

Желтый-желтый белый свет

Выставка к 60-летию Владимира Шинкарева, Namegallery, Санкт-Петербург

Настоящему митьку не может быть шестьдесят. Просто потому, что это уже совсем зрелость, а митек как застрял когда-то в полете кризиса среднего возраста, так вроде и должен был бы там и оставаться. Настоящему митьку не пристало отмечать день рождения светским раутом с белоснежным тортом и кучей гостей, которые пришли только потому, что герой дня вошел в моду. Настоящему митьку вообще пристало быть только самим собой, а на все это воздухоколебание вокруг смотреть с точки зрения юного натуралиста, наблюдающего жизнь муравьев. Но в том-то и беда, что настоящих митьков в природе почти не осталось: один вечно позирует с губернскими дамами, другой заигрывает с «современным искусством» и его кукловодами, третий все меньше рисует, все больше балуется литературой. А еще они все между собой переругались, и, что еще страшнее, они почти не пьют. Какое уж тут митьковство.

И все-таки, все-таки если есть в Питере еще митек, то это, конечно, никак не огламуривший свою тельняшку Дмитрий Шагин, а именно Владимир Шинкарев, который давно уже просто живописец, очень крупный мастер, чрезвычайно уважаемый в художественных кругах человек, но тем не менее сохранивший удивительную способность смотреть на все происходящее через детское увеличительное стекло (ил. 30). Правда, из двух аффектированно поданных выражений лица настоящего митька – «граничащей с идиотизмом ласковости и сентиментального уныния», когда-то описанных самим Шинкаревым, на его собственном лице осталось только последнее. Что он, собственно, и культивирует, раз за разом называя свои живописные циклы «Мрачными картинами».

«Мрачные картины» Шинкарева – это почти всегда безлюдные пейзажи. И даже когда люди на них есть, появляются они бесплотными тенями, уравниваясь в правах со столь же бесплотными, но говорящими абрисами деревьев, домов, машин, автобусных остановок, железнодорожных перронов. Плотность, плоть и даже цвет в этих пейзажах разрешено иметь только свету – он и есть главный герой этой живописи. Свет фар разрезает тут же смыкающуюся за машиной тьму, свет окон дает обманчивое ощущение покоя, фонари на улице подчеркивают черноту за ними, приближающийся поезд кажется спасением от одиночества. Серый город, черный лес, жемчужные небеса, коричневые стены… и желтый-желтый белый свет.

Эти отношения между светом и тьмой и есть основное содержание «Мрачных картин». Как, впрочем, вообще всех последних серий Шинкарева, где от извечной описательности, многословия русского пейзажа не осталось вообще ни следа. Это живопись в таком чистом, почти дистиллированном виде, какой на русском языке после передвижников принято почти стесняться. Это живопись света и цвета, сродни Веласкесу или Мане, чей знаменитый серый проявляется у Шинкарева повсеместно. И это какое-то очень особое в нынешнем Петербурге искусство, которое своей отдельностью способно привлечь и знатоков, и праздных модников.

Юбилей художника такого ранга, конечно, стоило бы отмечать иначе: выставкой в большом (Русском, конечно) музее и солидным каталогом. Маленькая галерея не смогла вместить ни всех гостей, ни толком дать им увидеть живопись. Однако к самому герою дня эти иерархические пляски никакого отношения не имеют – настоящие «митьки никого не хотят победить». А в этой науке – жить и писать над схваткой – Владимир Шинкарев преуспел как мало кто другой.

27 января 2017

Франкофилия как судьба

Выставка Родиона Гудзенко, Галерея современного искусства Санкт-Петербургского центра книжной графики на Литейном проспекте

Изучение истории неофициального искусства Ленинграда сейчас на подъеме. В самом Петербурге на эту мельницу льют воду Государственный Русский музей и частный «Новый музей», в Москве в MMOMA только что прошла блистательная выставка из собрания Романа Бабичева, где ленинградская часть «Модернизма без манифеста» впервые была показана с дотошностью, достойной лучшей из научных монографий. ГРМ и Бабичев интересовались прежде всего искусством 1920–1940‐х, послевоенное искусство Аслана Чехоева и его «Нового музея» свелось к чествованию арефьевского круга («Ордена нищенствующих живописцев»), второй ряд художников которого был не замолчан, но как-то упущен. Эту лакуну с явным удовольствием заполняет книжная серия «Авангард на Неве». О вкусах в отборе имен тут можно и поспорить, но вот последний герой серии сомнению подвергнут быть не может.

Родион Гудзенко – легендарное имя ленинградского андерграунда. Биографически и стилистически он, конечно, из арефьевцев. Он учился с ними в художественной школе при Академии художеств, с ними же был оттуда выгнан, с ними тусовался в коммуналке у их общего друга поэта Роальда Мандельштама, с ними изучал французов-модернистов. Но он был другим. Старше на несколько лет, в три года потерял мать, войну встретил в Полтаве, где оказался в оккупации, беспризорничал, а после освобождения города стал сыном полка и успел повоевать. К «Ордену…» как таковому не примкнул, фрагментами все время пытался где-то поучиться: средняя школа была окончена в три приема, в художественном училище продержался полгода, в медицинском институте – год, в полиграфическом – еще один. Он был отчаяннее своих друзей, эпатажнее, красивее (с чем играл и чем вызывал зависть иных местных красавцев – ведь был похож «на Николая (Второго) более, чем покойный государь был похож на самого себя»). Его любовь к французскому искусству заставила его практически самостоятельно выучить французский язык. За французским он шел в музей и на улицы, ловил любую возможность услышать французскую речь и поговорить с носителями. За что и поплатился – в 1956‐м был арестован и осужден по 58‐й, антисоветской статье. Приписали ему план «купить 1000 презервативов, надуть их водородом и, как на воздушном шаре, лететь во Францию». На самом деле все было не так романтично: общения с иностранцами, дарения им своих картин и болтовни о несовершенстве советской власти вполне хватило. Дали пять лет, подержали в психушке, три года провел в лагерях в Мордовии, принял там католичество, а когда вышел, уже было двое детей и нужна была работа. Долгие годы служил то там, то сям, то на заводе, то в театре, оформлял детские книги, стал живописно сух и скован, а в 1978‐м даже вступил в Союз художников. Вот только умер смертью настоящего члена ордена нищенствующих – какие-то хулиганы, которым он сделал замечание на улице, избили старика и бросили.

Выставка на Литейном небольшая, но вполне достаточная, чтобы понять, что это был за художник. Как французские цвет и линия, переведенные арефьевцами на ленинградский язык и свет, у Гудзенко стали жестче и бесповоротнее. Его персонажи почти не имеют лиц, они стерты, его набережные очерчены как изгиб судьбы, его цвет залит ровно и жестко. Город, дома, вокзал, поезда, летние танцы, замерзшие на улице любовники, голые деревья на фоне вечных послевоенных брандмауэров. Там, где у Арефьева, Шварца или Васми торчит Сезанн, у Гудзенко – Матисс и Ван Гог. Но, что важно, тут же и немецкие экспрессионисты, растерявшие на Первой мировой всю эту галльскую «радость жизни» и научившие мир плакать живописной кровью. Эта ядерная смесь в ленинградском изводе дала отличный результат – у работ Гудзенко глаз радуется. Вот только дышать тяжело.

12 марта 2012

Пуссен своего безвременья

Выставки Соломона Россина, ГРМ и Namegallery, Санкт-Петербург

Легенда ленинградского андерграунда представляет свои работы в России после 14-летнего перерыва. На вернисаже в Русском музее Соломон Россин говорил слова благодарности по-французски. Действительно, он скоро вот больше двадцати лет как живет в маленьком городке в Бретани, и ему есть за что благодарить страну своего нового обитания. Но благодарить, оставаясь Россиным: это имя было придумано 25-летним Альбертом Соломоновичем Розиным как посвящение себя своей стране – не СССР, конечно, но России. Жест, конечно, позерский, но для уроженца Гомеля, бежавшего с семьей на Урал, а потом уже самостоятельно отвоевывавшего право учиться живописи в Ленинграде и Москве, чрезвычайно отрефлексированный. Если учесть еще, что принятие псевдонима – Соломон Россин – совпало по времени с куда более отчаянным и судьбоносным шагом – отъездом после окончания Строгановского училища в Архангельскую область, то и пафос явно сдувается. Какой тут пафос, если в 1963‐м, после разгрома Хрущевым «пидарасов»-модернистов, пишущий экспрессионистические картины еврейский мальчик отправляется не в тмутаракань, конечно, но в село Верхняя Тойма, на ссыльном Севере, учительствовать и становиться большим «русским художником».

И он этим большим русским художником стал. Потому что замахнулся сразу и на все: из Верхней Тоймы пойдут основные темы его творчества – отверженность; одиночество; насилие и его жертвы; величие маленького человека; реквием; разговор с первыми именами европейского искусства; античные мифы; библейские сюжеты. Все это наполнит словарь его живописи на долгие годы, что сделает почти неважным датировки работ, выстраивание их по хронологическому принципу, но продиктует длиннейшие внутренние сюжетные связи, из которых так интересно ткать разные главы этого бесконечного русского романа.

Искусство Соломона Россина, несмотря на все свои чрезвычайные живописные доблести, очень литературно. Не в смысле укладывания в каждую картину максимального количества повествовательности, сюжетности, а в смысле количества письменных текстов, стоящих за ним. Это искусство, мыслящее себя под Гоголем, Толстым, Достоевским, Пушкиным, Кафкой, Хемингуэем, Чеховым, Василем Быковым и даже Василием Беловым – ровно в той же степени, что под Рембрандтом, Брейгелем, Гойей, Пикассо, Максом Бекманом или Оскаром Кокошкой. Разговор с ними может быть открытым, с цитатами и отсылками, а может быть отстраненным, как бы несущественным.

Россин, конечно, легенда ленинградского андерграунда, но легенда почти стершаяся. Вроде бы так не должно было быть: из своей Тоймы он вернулся через два года – в 1965‐м, но вернулся не в сам Ленинград, а поселился в самой странной из императорских резиденций, усугубленной наличием закрытого ядерного института, – Гатчине. Очень много ездил по стране, сторонясь больших городов и предпочитая совсем не курортную провинцию. А когда поселился в Ленинграде, оказался в самом узком переулке города – на улице Репина, больше похожей на улочку средневекового города, чем на престижный квартал имперской столицы.

Он не сторонился общественных инициатив – был активным участником и даже членом выставкома Товарищества экспериментального изобразительного искусства в 1980‐х; много времени проводил с членами философского кружка – Татьяной Горичевой и Виктором Кривулиным. Мог себе позволить осадить оравшего на художников во время приема выставки гэбиста тихим: «Вы думаете, что искусство создается в ящиках вашего стола?» По силе художественного высказывания мог быть одним из первых культурных диссидентов Ленинграда. Но не был – и вполне сознательно. Его искусство никогда не выступает против чего-то, оно все обращено внутрь. Он мог себе позволить писать советскую икону Зою Космодемьянскую, евреек из гетто и казненного большевиками митрополита Вениамина – исходя из того, что все они жертвы бесчеловечных режимов и в смысле вечности тематики равны другим его героям – блудному сыну, Христу, Богородице, даме с собачкой, детям, юродивым, павшим в бою или умершим в своей постели. На Западе в нем видят художника, вышедшего из советского морока, но здесь, сегодня, он кажется пришельцем иного, вневременного, мира. Поэтому и интересен куда больше заслуженных художественных борцов с режимом, отдавших подчас свой талант на службу именно этой цели. Когда-то французы сочинили выставке Россина роскошное название – «От Пуссена до колхоза». Очень привлекательно, но совершенно неверно. При наличии в его живописи и Пуссена, и колхоза она вообще не о том – она о бесприютности души. Сам он выразился точнее: «Я – вечный жид, освещенный русской печалью».

21 сентября 2011

Музеи захвачены происходящим

Х фестиваль «Современное искусство в традиционном музее» фонда «ПРО АРТЕ» в Петербурге

Современное искусство в Петербурге – изгой. И пока это предубеждение не удалось преодолеть ни Эрмитажу с Русским музеем, планомерно отдающим залы крупным и малым экспозициям, ни галереям, само существование которых вроде бы должно убеждать публику в важности и легитимности этого самого современного искусства. Но нет – и огромные помпезные показы от самого Чарльза Саатчи в Эрмитаже, и постоянно действующий Музей Людвига в Мраморном дворце, и почти обязательные вкрапления «современного» в большие сборные выставки в Русском музее все равно словно прыщ на носу Большого Искусства, которое в общественном сознании только и должно быть допущено в стены этих храмов. Галереи же, наоборот, как бы ни были дороги и рафинированны, погоды на общем фоне не делают – их просто мало и ходят в них одни и те же люди. Ситуацию вроде бы немного изменило появление «фабрик современного искусства» (типа Лофт-проекта «Этажи») и пары больших и чистых частных музеев, но на поверку оказалось, что это прежде всего отличное место для самодельных фотосессий – современное искусство как фон, но не как самодостаточный объект.

«Петербург – город-музей», – дудели и дудят гиды в уши гостей нашего города. И ведь они совершенно правы: более двухсот музеев на далеко уже не пятимиллионный город это, конечно, перебор. Но именно эта сакраментальная формула дала толчок к рождению одного из самых заметных фестивалей Петербурга – фестивалю «Современное искусство в традиционном музее». За десять лет через него прошло пятьдесят пять музеев и сто пятьдесят художников, хоть на месяц, но слившихся в причудливом симбиозе. Идея проекта проста: уговорить «малые» (почти принципиально – нехудожественные) музеи пустить к себе современных художников, а художникам дать возможность обыграть совершенно новое по характеру пространство.

Каких только музеев не откапывал «ПРО АРТЕ» для своего фестиваля: от Музея судебной медицины до Ботанического сада, от ведомственного музея петербургского «Водоканала» до Пулковской обсерватории. Не все проекты были равно хороши, или, что точнее, равно привязаны к данному «традиционному» музею, но общий фон очень сильный: публика узнала о существовании запредельного мира нужных и ненужных вещей, была туда запущена и даже смогла увидеть этот мир глазами освоивших его художников.

В этом году фестивальных выставок одиннадцать. Перед Артиллерийским музеем на газоне рядом с огромными пушками страшно зыркают слепыми бойницами маленькие, но очень грозные деревянные модели Николая Полисского. На ледоколе «Красин» голландец Гвидо ван дер Верве демонстрирует абсолютно психоделическое видео, на котором снят он сам, бредущий по бесконечному льду Финского залива перед рубящим лед в пятнадцати метрах от него ледоколом. В Музее Шаляпина вздыхает, шепчет, бурчит отбывший оттуда в 1922‐м в эмиграцию хозяин – звуковая инсталляция Анатолия Королева. Музей авиационных двигателей ОАО «Климов» огласился «Маленькой авиамоторной серенадой» шведа Матса Линдстрема. В Этнографическом музее индейский видеоэкстаз американца Стивена Дина. В Музее Академии художеств, знаменитом прежде всего своими архитектурными макетами, Ольга и Александр Флоренские выставили свой «Город N», строительным материалом в котором являются старые ведра, рукомойники, бачки, лампы и мясорубки. В Музее гигиены американец Джес Эрон Грин демонстрирует комплекс лечебной физкультуры немецкого доктора Шребера (1855), а группа «Мыло» всеми доступными ей способами изучает историю, понятное дело, мыла. Сад музея Ахматовой в Фонтанном доме превращен воронежским художником Сергеем Баловиным в музей русского пейзажа под открытым небом. А в Музее путешественника Козлова временно прописался китайский фотограф и путешественник Ху Янг. Две выставки носят отчетный характер – в Петропавловке «ПРО АРТЕ» собрал лучшие, на свой взгляд, вещи прошлых лет, а в Музее связи отчитываются ученики одной из художественных программ фонда.

Все это на самом деле очень камерные проекты. И никогда им не сравниться с блокбастерами крупных музеев или биеннале. В творческом соревновании тут выигрывают всегда те, кто потрудился сделать свой проект под конкретный музей (поэтому зачастую звездные имена тех, кто привез уже готовый продукт, здесь не срабатывают). Однако просветительская миссия фестиваля куда важнее внутрицеховых разборок – современное искусство в эти дни проникло туда, где ему как бы и не место. Десять лет такого вот следования «теории малых дел» доказали ее состоятельность – никакая модная «Ночь музеев» не дает столь чистого результата: современное искусство на этом фестивале очищено от тусовки и способно говорить с неподготовленным зрителем. Недаром главными его защитниками на местах оказываются те самые музейные смотрительницы, чей собирательный образ использован на эмблеме фестиваля.

13 октября 2012

Титан зарождения

Выставка Бориса Кошелохова, Новый музей, Санкт-Петербург

Одна из самых профессиональных частных площадок в области работы с современным искусством в Петербурге, Новый музей открыл большую персональную ретроспективу Бориса Кошелохова, подготовленную дружественной музею институцией – галереей Anna Nova. Выставкой главной живой легенды ленинградского андерграунда ставится точка в главном выставочном проекте последних лет: написании истории петербургского неоэкспрессионизма, от арефьевского круга до «Новых художников».

То, что Борису (Бобу) Кошелохову всего 70 лет, почти невероятно. Он так давно, так прочно и так мощно осел в истории петербургского искусства, что цифра 70 000, заявленная в названии выставки – «70 000 лет Бориса Кошелохова», – кажется куда как убедительнее. Его не назовешь старцем и даже могучим стариком, но его отношения со временем, как и времени с ним, не дают никакой зацепки для конкретных цифр. Просто он был тут всегда. Такой, каким остался на фотографиях 1970‐х, и такой, каким сегодня его можно встретить на его вернисажах или во дворах Пушкинской, 10. Длинные волосы, борода, жилетка, черные одежды, гулкий голос, невероятно для сонного, медлительного Питера пронзительные и живые глаза. Он стал гуру меньше чем через год после того, как сам начал заниматься искусством. И с этого пьедестала никто никогда сдвинуть его и не пытался.

Его биография словно специально написана, чтобы совпасть с каноном: сирота, детдомовец, до седьмого класса предпочитавший бегать по своему собственному золотому кольцу вокруг родного южноуральского Златоуста, приехал в Ленинград учиться медицине. Продержался два курса: изучение Кьеркегора, Ясперса, Гуссерля, Хайдеггера, Сартра и Камю вылилось в отчисление за увлечение буржуазной философией. Истово поверивший в экзистенциализм, свою судьбу он выстроил в точности с заветами прочитанных книг: «Ваша свобода родилась раньше вас». Его свобода родилась 2 ноября 1975 года, в день, когда его друг художник Валерий Клеверов (Клевер) сообщил ему, что тот тоже художник. Сам Кошелохов теперь кокетничает и говорит, что это была лишь шутка, способ хоть как-то отплатить за то, что Боб на целый год превратил свою 27‐метровую комнату в коммуналке в галерею по продаже картин Клевера, чтобы тот смог купить семье квартиру. Шутка не шутка, но идея запала в душу: художник – это тот, кто видит. Художником может (при большом желании) стать каждый. Не нужны даже краски – первые работы Кошелохова были состряпаны из объектов, найденных на помойках. Но когда дело дошло до красок, стало понятно: он действительно художник и остановить эту стихию вряд ли кому-то будет под силу.

Экспрессионизм Кошелохова – доморощенный, самовыдуманный, непохожий на заграничный и даже несхожий с тем, что делали чуть раньше и рядом барочно-страстные арефьевцы. Кошелохов последовательно пытался соединить экспрессионистскую свободу формы с идущей чуть ли не от фовистов упоенностью цветом. Стихийный художник, он смешивал все со всем, писал на ковровых дорожках, фанере и обивке от выброшенного дивана, брошенных за ненадобностью транспарантах, использовал невозможные сочетания цветов (поскольку все они были его личным открытием, ведь даже то, что при смешении синего и желтого получается зеленый, он открыл для себя сам) и писал, писал, писал. Ну, вообще-то, сам он предпочитает другую лексику – по его определению, художник должен «х…ярить, х…ярить и х…ярить», а сама «работа должна быть похожа на чирей: выскочил, нарвал, а потом внезапно вскрылся, как будто об угол стукнулся, чтобы кровища вовсю текла».

Соответствовать заданной ноте мог, вообще-то, только сам Кошелохов. Но он пытался: группа «Летопись», которую он основал, сейчас знаменита прежде всего тем, что в ней начинал талантливый молодой художник Тимур Новиков. Между тем и способом письма, и чертовски насыщенным ритмом работы (каждую неделю устраивались обсуждения, если картину не принес, иди гуляй, даже если вся братия собралась в твоей собственной квартире), и оголтелым всеядством кошелоховская команда выработала собственную, хронологически совершенно параллельную Европе версию неоэкспрессионизма.

Смотреть работы Кошелохова – тяжелый труд. Тут либо прыгнуть в омут, либо скользить слепым глазом. И дело тут не в «сложности» этой живописи (наоборот, она работает с образами простыми, наотмашь), а в ее количестве. Для Кошелохова не существует счета на десятки, его серии насчитывают сотни, а иногда и тысячи работ. Его последний проект – «Two Highways» – готовится уже скоро двадцать лет и уже насчитывает 1,2 тысячи набросков, 6 тысяч пастелей, 2,5 тысячи цифровых рисунков и столько же холстов с них. Осталось всего ничего: найти 5 тысяч квадратных метров, на которых разместится рожденная в результате этих штудий живопись. Это, конечно, вылет в стратосферу, но ведь все в Петербурге всегда знали, что Кошелохов может себе это позволить. Об этом отлично сказал один из тех, кто вырос на кошелоховских правилах, «Новый художник» Вадим Овчинников: «Критикам, которые сомневаются в значении Б. Н. Кошелохова, советуем обратить внимание на неоновую надпись „Титан“ на углу дома по Невскому и Литейному проспектам, где живет художник».

22 мая 2013

Коллекция Дориана Грея

Выставка «Асса: последнее поколение ленинградского авангарда», Академия художеств, Санкт-Петербург

Это крайне несвоевременная выставка. И дело не в том, что только что прошли вполне себе триумфальные показы «Новых художников» в Петербурге и в Москве («Удар кисти» в Русском музее в 2010 году и «Новые идут!» в MMOMA), без особой ностальгии, отстраненно и точно продемонстрировавшие пластическую ценность эпохи ленинградских бури и натиска. Дело в личности инициатора и организатора выставки, и, собственно, владельца всех выставленных сегодня в Академии художеств вещей. Эта экспозиция – персональный проект Сергея Бугаева (Африки), капитализация его личной коллекции и его монолог в вечность. Боюсь, однако, что вечность такого послания не примет.

Всем, кто имел дело с Африкой, известно: он тянет к себе все, что, по его мнению, может иметь сейчас или в будущем хоть какую-нибудь ценность. И, надо сказать, чутье у него звериное – рано или поздно любая прибранная им к рукам бумаженция, старинная хреновина, дружеская почеркушка, деревенская деревяшка, помоечная железяка выстрелит. Выстрелы эти, как правило, имеют место быть за рубежами нашей родины, где известность Африки как «большого русского художника» прямо пропорциональна не его собственным художественным произведениям, а постоянному мельканию на всех нужных тусовках и знакомствам со всеми нужными людьми. Злые языки утверждают, что Африку видят почти одновременно на разных континентах и что в этих его перемещениях есть что-то инфернальное. Люди, конечно, существа недобрые, но в этом наблюдении что-то есть. Вот уже четверть века Африка бороздит просторы нашей художественной вселенной, а в памяти народной он все еще остается мальчиком Банананом из культового соловьевского опуса «Асса». И вот в том, что произошло с тем мальчиком за прошедшие годы, действительно есть нечто инфернальное. Сегодня ленинградский Дориан Грей явно пытается сюжет подкорректировать.

Для коррекции кармы художнику понадобилось все самое святое. Во-первых, фильм «Асса», выведенный в название выставки и предназначенный напомнить, кто тут есть кто и кто самый знаменитый. Судя по количеству восторженных юных лиц на вернисаже, это сработало. Во-вторых, легендарные покойники ленинградских 1980–1890‐х: постоянное мелькание в экспозиции имен Сергея Курехина, Виктора Цоя и Тимура Новикова призвано подтвердить легитимность всего, что делает сейчас их «прямой наследник». Огромное желтое солнце на красном тряпочном фоне, являющееся главной визуальной доминантой экспозиции, все это дружеское некрофильское таинство освящает. Тут же большие (Энди Уорхол и подписанная им собственноручно банка супа Campbell’s) и малые (ленинградские легенды – поэт Василий Кондратьев, художник Вадим Овчинников) культовые фигуры. Здесь же последний из умерших героев того времени – Владик Мамышев-Монро, истовую дружбу с которым Африка во всех своих последних интервью тщательно рекламирует. Все это кучно и кучеряво, практически без подписей, но зато с наклейками на причинных местах голых героев андерграунда, развешено и разложено в Тициановском зале Академии под безумноватыми копиями Тициана и Гвидо Рени. И вот что странно – те же имена и очень близкие вещи на выставках в Русском и ММОМА говорили о большой живописи и необычайно жовиальном этапе отечественного искусства. Здесь же они мрачны и программно недолговечны – игры нежного возраста, не больше.

Погруженные в тему наблюдатели предполагают, что эта выставка понадобилась Африке, чтобы реабилитироваться: мол, он все еще тот же и с теми же. Доверенное лицо президента Путина, завсегдатай Селигера и кремлевских палат, Бугаев давно уже был не слишком рукопожатным. А тут еще недавно Артемий Троицкий опубликовал не вызывающие особых сомнений письма к нему Мамышева-Монро, в которых описан готовящийся Африкой проект, изображающий оргии видных деятелей российской оппозиции. Как весь этот шлейф может реабилитировать выставка, не знаю. Ведь ни политическим играм с властью, ни этому дикому проекту никто из знающих Африку не удивился. Он родом из 1980‐х – тогда при ленинградском рок-клубе и всех литературных и художественных объединениях неформалов состояли десятки стукачей и сотрудников КГБ. Гадать, кто именно, уже было даже не очень интересно. Как и сейчас не особо интересно, был ли среди них сам Африка. Ну любит он как мать родную своего президента Путина – ну и пусть, его личное дело. Отвратительно другое – когда эта любовь прикрывается именами ушедших. Да, Курехин чудил с евразийцем Дугиным, а Тимур Новиков грозно размахивал топором, заточенным против модернистов, но, видит бог, им никогда не изменяла ирония. Африка же серьезен как никогда. И вот тут искусство явно заканчивается. По крайней мере, то искусство, которое его породило.

16 июня 2014

Портрет художника в тусовке

Ретроспектива Владислава Мамышева, Новый музей, Санкт-Петербург

После трагической гибели Монро в бассейне балийского отеля в Москве и Петербурге прошло несколько его посмертных экспозиций. Они были абсолютно своевременны, имели поминальный характер, печаль наша была светла, и всем было понятно – серьезно говорить о том, каким художником был Владик и каким он войдет в историю искусства, будем много, но позже. Это позже настало быстро – сразу за выставкой в Новом музее Мамышев-Монро появится среди редчайших отечественных имен в основном проекте надвигающейся на Петербург «Манифесты». И конечно, логично ожидать большой выставки от галереи XL, которая работала с Монро наиболее последовательно и с которой связаны его самые крупные серии и отдельные произведения.

Проект Олеси Туркиной – Виктора Мазина («Олви Матур», как называл их Владик) носит подчеркнуто биографический и мифологический характер. Такое соединение более чем логично – биография Монро была настолько плотно мифологизирована, прописана, переписана, украшена и раскрашена им самим, что исследователям остается только скользить по расчищенной им для них колее. Кураторы предлагают зрителю выставки и читателю роскошного каталога к ней окунуться в «монрологию», науку, придуманную для нас все тем же Мамышевым-Монро. Первые опыты рисования портретов членов политбюро, изгнание из школы, служба в армии на Байконуре, психушка, встреча с Тимуром Новиковым, стенгазеты ленинградского андерграунда и московской тусовки, вхождение в феминистский дискурс, неоакадемизм, сменивший неоэкспрессионизм, гламур, политика, Москва, Бали, театр… В этом ли порядке, в другом ли – все эти точки на биографической карте поставлены были еще при жизни героя. И говорить о них кураторы явно способны исключительно одним со своим объектом языком – ставя себя, таким образом, на одну с ним доску и находясь по другую сторону сцены от своего зрителя.

Четыре зала на двух этажах Нового музея забиты под завязку. Тут, как говорится, «смешались в кучу кони, люди»: записки, почеркушки, раскрашенные, серо-желтые от плохого проявителя фотографии, роскошные постеры с самыми знаменитыми образами Мамышева-Монро, его костюмы, видео, фарфор, фотографии-расцарапки, ню – мужские, женские, андрогинные, фотофиксация перформансов и мини-телеспектаклей. И вот что интересно – не качеством печати и вложенными в произведение деньгами измеряется зрительская привлекательность тех или иных экспонатов выставки. На выставке есть вещи, которые способны забить все остальное на много метров вокруг.

Игрушечная почти «Доска почета культурного центра „Мойка-22“» с шестью портретами «въехавших на рельсах перестройки» Монро, Тимура Новикова, Георгия Гурьянова, Бугаева-Африки, Виктора Тузова и Юриса Лесника (конец 1980‐х), в которой веселый еще тогда Тимур предстанет инферналом; способный обаять все, что движется, Африка – отражением в зеркале Дориана Грея, а Гурьянов приобретет черты того суховатого денди, каким он станет только через пятнадцать лет. Коротенькое видео «Пиратского телевидения» со сценой встречи Штирлица с женой с Монро в обеих главных ролях, с идеальной артикуляцией обнажающее прием. Тройной автопортрет Монро, в котором смотрящий в зеркало художник оказывается един в трех лицах: от Мэрилин Монро через Владика Мамышева к Гитлеру, личная мифологическая система Добро (Монро) и Зло (Гитлер) тут приобретает подчеркнуто визуальное, далекое от натужной нарративности звучание. Серия про Любовь Орлову, в которой, кажется, опыты реинкарнации доведены до предела. Ну и, конечно, политические опусы, где на фоне башен Кремля появляются Путин, Тутанхамон, папа римский, Джоконда – ничуть не смешные, а, наоборот, страшные, тревожные, выходящие за рамки привычного для Монро лицедейства.

При всей обаятельности того подхода к материалу, который предлагают кураторы в Новом музее, вещи подчиняться ему не хотят совершенно. Очень забавно сегодня рассматривать «московские сплетни» Монро, который собирает знаменитых тусовочных персонажей начала 1990‐х годов в реальные или метафизические пары. Но то, что великие когда-то назвали «художественной волей», заложенное в некоторые его работы, способно заставить зрителя отвернуться почти от всего иного, не столь сильно сделанного. При жизни Мамышеву-Монро этого никто не говорил, слишком молодым, парящим, несерьезным он казался. Сегодня не сказать об этом, не показать его как большого художника нельзя. Да внимательный зритель и не поверит.

26 октября 2016

Заблудившийся в поле чудес

Выставка Вадима Овчинникова «Штольни нирваны», Музей искусства Санкт-Петербурга XX–XXI веков

Вадим Овчинников (1951–1996) – легенда ленинградских 1980–1990‐х (ил. 31). Его работы всегда есть на групповых выставках «Новых художников», есть они в собраниях Русского музея и Московского музея современного искусства, художник постоянно поминается во всех исследованиях и мемуарах о том времени, но из обоймы главных возмутителей спокойствия времени Курехина/Новикова он выпал. Что исторически неверно: Овчинников приехал из Павлограда в Ленинград в 1973‐м и начиная с ранних 1980‐х участвовал во всех заметных вылазках неофициального искусства, был членом милостиво разрешенного КГБ Товарищества экспериментального изобразительного искусства, выставлялся той же милостью того же комитета в разрешенном рок-клубе, присоединился к «Новым художникам», ездил с ними и без них на обожавший перестроечных художников Запад, неоакадемистом за компанию не стал, но в конце жизни получил свою выставку в Русском музее и был любимцем кураторов и критиков.

Но «отдельность» Вадима Овчинникова связана не столько с биографическими обстоятельствами (он ушел одним из первых, в один год с Курехиным, и в победном шествии андерграундного некогда искусства по залам буржуазных галерей и аукционов не участвовал), сколько с самой сутью его искусства. На беглый взгляд Овчинников среди ленинградских «новых диких» совершенно свой и выделяется среди них прежде всего прохладной интонацией и замедленной репликой. Однако персональные его выставки рассказывают какую-то совсем не общую историю. В его работах слишком много живописи как таковой. Собственно, именно живопись и была главной его темой. Легкость, с которой Овчинников переходил от фигуративности к абстракции и обратно, от матюшинских световых объемов к клеевским одиноким, очень одиноким знакам, от филоновского точечного письма к экологическому «Зеленому квадрату», шла не от неуверенности в избранной манере, а, наоборот, от тотального погружения в тело живописи, которая в каждом конкретном случае требовала чего-то своего.

Его живопись – это прежде всего философия, буддизм, шаманство, смесь того и другого, языческая и советская символика, слова как знаки и слова как текст. Он шлет своим друзьям письма («мейл-арт»), но и в них символическая нагрузка куда больше, чем способно выдержать личное послание. Медитация как способ существования художника Овчинникова в своей мастерской перешла на его полотна. Куратор выставки Екатерина Андреева, в семейном собрании которой много работ Овчинникова, свидетельствует: «Его композиции, как живые существа, заново и по-разному открываются каждому дню, вызывая чувство совершающегося на глазах преображения. Самая фактура картин Овчинникова обладает изменчивостью природного пейзажа».

Овчинников не назидателен. Солярные знаки, тотемные животные, финно-угорские и бурятские символы, нежнейшие абстракции и брутальные, чуть ли не политические высказывания в красках – все это может быть прочитано во множестве вариантов. Это искусство ускользания, а не агитации. И даже когда Овчинников придумывает лозунги, это лозунги с открытым концом: «Будь благоразумен, входя в картину, выходи из нее тотчас после окончания сеанса», «Умело используя рисунок, цвет, фактуру, теплохолодность, пятно, линию, валер, лессировки, китайскую и индийскую философии, расскажи зрителю все, но секретов не выдавай» и, наконец, «Истинные задачи живописи не входят в рамки понимания человека на сегодняшнем уровне его развития». Не поспоришь. Да и спорить не нужно. Он вообще не о спорах. Он о «поле грустном чудес» (если вспомнить строку его стихотворения), в котором он жил и из которого так несправедливо рано ушел.

15 января 2016

Объективная нереальность

Выставка Ивана Сотникова, Новый музей, Санкт-Петербург

Мы похоронили Ивана Сотникова всего два месяца назад. Отпели, отплакали, отсмеялись, написали много слов в некрологах. Что уж тут было таить – опять, как много раз в последние годы, ушла важная петербургская легенда, да еще из молодых, ему было-то всего пятьдесят четыре. На этом фоне любому, кто не из близкого круга, должно было показаться, что Новый музей, как уже было с Мамышевым-Монро, оказался быстрым на действия и накануне Нового года открыл выставку только что ушедшего художника. Но это совсем не так – и выставка эта потому-то и стала таким важным художественным событием сезона, что делалась никак не по случаю, а честно и чисто, на века. И сочинялась прежде всего самим автором.

У любимца нескольких поколений питерской артистической тусовки Ивана Сотникова, оказывается, было не так и много персональных выставок – считая с самой ранней пейзажной в Библиотеке Академии наук в 1982‐м, всего девять экспозиций, большинство из которых приходится на последнее десятилетие. И это при том, что присутствие Сотникова на групповых выставках 1980–2010‐х годов было постоянным и всегда заметным (ил. 32). Да и как не заметить – его работы почти всегда блистательны, а не увидеть в толпе большого, красивого, бородатого человека, который из самого скучного вернисажа был способен сделать праздник (мог и проехаться по выставке на велосипеде, мог прийти с сеткой на голове, а мог и обыграть дырку в стене так, что начал отсчет нового искусства своего поколения, как это случилось с «Ноль-объектом», сочиненным Сотниковым и Тимуром Новиковым из проплешины в выставочном стенде).

Новый музей отдал под выставку два этажа, и разделение вещей между ними прописано идеально. Вообще-то отбор вещей Сотникова – задача не из легких, он «писал – не гулял», и его живопись можно считать не в полотнах, а в километрах. Куратор выставки Екатерина Андреева сочинила своего Сотникова не столько из дат и тем, сколько из чистой живописной фактуры его полотен. Первый этаж – «концептуалистский», с сериями «машинок», «компьютерных игр», любимых его елок («ел»), с большим количеством слов внутри изображения, с игрой в иконические знаки, стебовый, сумасбродный, этаж Сотникова «Новых художников» и митьков. Вещи 2000‐х среди десятков полотен 1980‐х тут совершенно уместны, потому что этот художник не жонглировал стилями, а все эти годы сочинял один свой большой живописный мир. Мир, в котором старые банки из-под шампуней не менее важны, чем грозный самолет в небе «Бури в пустыне».

Второй этаж выставки пейзажнее и оттого лиричнее. Тут правят не слова, а свет. Желтый, яркий, теплый и беспощадный одновременно, свет из слепых окон и жадных фонарей петербургских улиц. В этом свете кружевная Фонтанка становится густым и мертвым Стиксом, малюсенькая улица Правды вырастает чуть ли не в Исаакиевскую площадь, небоскреб Красноярска рядится Нью-Йорком, а ленинградские новостройки оборачиваются темным лесом. Натюрморты рядом смотрятся жильцами тех квартир, что за этими окнами, а милицейские автозаки с картины «Выборы» (2007) с их включенными желтыми же фарами не столько страшны, сколько архитектурны. Это мир чистой живописи, со своими страстями и трагедиями, мало имеющими отношение к нашей реальности.

Мир, созданный этой выставкой, светел. То ли оттого, что отец Иоанн, которым стал Иван Сотников в 1996‐м, много больше нашего знал о Свете и Тьме, то ли это вообще свойство его живописи, но этой зимой эта выставка обязательна для тех, кто ищет покоя. Как ни парадоксально, но Сотников тут не столько «новый дикий», сколько прямой наследник школы тихого и грустного пейзажа ленинградской школы 1930–1950‐х. Это их город – город без солнца и людей. Город слишком хорошей архитектуры. Город отражений и обманок. Сотников во многом с этим явно согласен. Но он не был бы Сотниковым, если бы не придумал и совсем другое. Вот, например, коробка с наклеенными на нее пуговицами – «Население микрорайона» (1989–1991). Тут уж явно не предвоенный Ленинград. Тут все мы – и он снаружи наблюдателем. Теперь уже, увы, совсем сторонним наблюдателем.

6. Женское

25 марта 2010

Могилы, девы, огурцы

Выставка первой в России женщины-скульптора Марии Диллон, ГРМ

Марию Диллон (1858–1932) мало кто помнит. Как женщину на скульптурном поприще ее потеснили Анна Голубкина и Вера Мухина, а как скульптора позднего модерна – мощнейшие неоклассики Сергей Коненков и Александр Матвеев. Скромное дарование Диллон оказалось сосланным в разряд салона, из которого вынималось только упоминанием о надгробии Веры Комиссаржевской в некрополе Александро-Невской лавры. Изменить ситуацию решил Михайловский замок, который с будущим воцарением там оригиналов из Летнего сада станет скульптурным центром Русского музея.

Репетиция нового статуса не стала большой удачей. Мутные фотографии могил в первом зале и яркое солнце за окном подсказывают, что даже самые прекрасные надгробия на свете лучше изучать на месте, а не по фотографиям в музее. Однако если все-таки решиться и пройти дальше, увидишь совсем другую историю. Историю статной дамы, которая рискнула стать скульптором в Академии художеств в то время, когда там и к живописцам-женщинам относились с пренебрежением. Риск оправдался – в 1888 году она получила золотую медаль и звание классного художника второй степени по скульптуре за некую в меру испуганную, кокетливо присевшую на камень деву, громко названную «Андромедой, прикованной к скале».

Последующие четверть века успех укрепили: ее небольшие невольницы, сомнамбулы, Татьяны, нимфы неги и другие прекрасные девы были изящны, миловидны, круглобедры и достаточно стыдливы, чтобы хорошо раскупаться заказчиками, в том числе членами императорской семьи. Поступали и крупные заказы – например, на камин в огромном особняке Кельха на нынешней улице Чайковского в Санкт-Петербурге (1897–1899) скульптору понадобилось два года, Флоренция и центнеры каррарского мрамора. Получилась многометровая сногсшибательная композиция «Пробуждение весны» со всем, что только можно себе представить: раковиной, девушкой, юношей, амурами, венками, гирляндами, розами, листьями аканта, облаками… Гимн любви (в партитуре оформления особняка читается как свадебное пожелание) и торжество модерна в его бытовом изводе. Камин понравился и во Флоренции, и в Петербурге. Заказчики и хвалебная критика не переводятся, крупные формы проявляются в нечастых, но до сих пор интересных надгробиях, скульптор начинает работать с чугунным литьем (композиции «Дракон» и «Птицы Сирин и Алконост» были сделаны для Каслинского чугунного павильона, завоевавшего Гран-при на Всемирной выставке в Париже в 1900 году), станковая же пластика становится все более причудливой.

На выставке в Русском музее демонстрируются как минимум две самые что ни на есть оригинальные композиции этого периода: «Лев Николаевич Толстой рассказывает внукам сказку об огурце» 1910 года и «Идиллия» 1917-го. Вмазанные в свои скамейки герои (что гений русской литературы с внуками, что неназванные артисты императорских театров, разыгрывающие свою вечную любовную сцену, когда страну трясет войной и революциями) более всего напоминают механических кукол, находиться с которыми в одном пространстве не только неуютно, но как-то даже опасно. Вот ведь где настоящий некрополь Марии Диллон – не в томных скорбных девах надгробий, а в мертвенно-зажатых «живых» манекенах. Таким же машущим «пластиковой» ручкой манекеном окажется и спроектированный Диллон для памятника перед Финляндским вокзалом Ленин с сочувствующими и несочувствующими слушателями (1924). Не манекеном на этой выставке остается только лишь сама Мария Диллон – женщина с фотографий, вырезок и заметок (всю жизнь любовно собираемых ее мужем и переданных в музей) и скульптор не самого большого дарования, чрезвычайно точно отразившего средний вкус своего времени. У гениев так никогда не получается.

21 августа 1996

Непышный юбилей петербургской барышни

Выставка к 125-летию Анны Остроумовой-Лебедевой, ГРМ

Юбилейному своему назначению экспозиция полностью соответствует. Дата не круглая – и выставка сделана просто, без помпезности. Автор известный, но не из разряда великих – амбиции кураторов также весьма скромны. Концепция как таковая отсутствует. Хронологическая точность изложения исчерпывает имеющиеся идейные ресурсы. Зрителю представлен классический вариант персональной ретроспективы хрестоматийного автора, практически все работы которого многократно публиковались и от встречи с которым ничего нового не ждешь, а ищешь лишь подтверждения давно уже составленному мнению.

Такой подход более чем уместен по отношению к искусству Остроумовой-Лебедевой. Пожалуй, трудно найти в популярной истории русского искусства рубежа XIX–XX веков имя, прибавить к которому сколько-нибудь значимый эпитет было бы так трудно. Блистательная, неожиданная, темпераментная – это не про нее. Ни блеска, ни темперамента, ни особых неожиданностей в ее искусстве мы не найдем. Не про нее и разговоры о стилизаторстве, об утонченном изяществе линий и сочетании цветовых пятен, о «знаточеском» искусстве – это все для ее более знаменитых коллег по «Миру искусства». Остроумовой же, пожалуй, остались куда более земные понятия. Про нее говорили «талантливая», «способная». С обращением к гравюре и оценки стали выше: она искусна в гравировании, у нее твердая рука, она сумела овладеть цветной ксилографией, которой до нее в России практически не существовало. Ее значение для развития русской гравюры бесспорно, столь же бесспорен высокий профессионализм Остроумовой-гравера и ее новаторство.

Но за всеми этими, по большей части технического свойства, искусствоведческими подробностями видна петербургская барышня, чье простодушное искусство приятно глазу, но оставляет ум и сердце непотревоженными. Последняя характеристика, правда, ни в коем случае не может считаться упреком – страстное искусство нынче не очень-то в моде. А вот с простодушием, конечно, хуже – определенная изощренность ума могла бы только украсить столь холодные и необаятельные в своем натуральном реализме пейзажи Остроумовой. Художница сама прекрасно знала свои слабые места. Ее «Автобиографические записки» – чтение увлекательное, как бывают увлекательны не художественные воспоминания, а некоторые частные дневники. Постоянное самоедство, приступы депрессии, болезненные галлюцинации и другие признаки «обостренных нервов» не мешают автору на протяжении всего текста оставаться домашней барышней, не созданной для артистических изысков и глубокомысленных рассуждений. Свои действия и впечатления она не склонна поверять чужим мнением, что порой приводит к дико смешным в своем несоответствии реальному положению дел описаниям взаимоотношений с другими людьми (взаимная неприязнь с Гиппиус, приятельские отношения с Сомовым, чьи кажущиеся ей нескладными поступки она пытается интерпретировать на свой лад, восторженное отношение к чете Бенуа). Но основной темой «Записок» остаются сомнения в собственной причастности к тому, что именуется Искусством. Сомнения в своем таланте, в уместности ученичества у великого Репина, в своих живописных возможностях, в своем композиционном и портретном мастерстве. Многие из них не беспочвенны, что, собственно, и подтверждается произведениями Остроумовой.

Потерпев ряд неудач в живописи, она обратилась к гравюре и именно на этом поле стала настоящим артистом. Однако специфика гравюры, где прикладное и художественное столь близко друг к другу, навязчиво повергала Остроумову во все новые и новые сомнения. Время лишь прибавило ее искусству мастерства, но не придало ему уверенности, живости и азарта. Художнице приходилось все время убеждать себя в том, что ее искусство не домашнее рукоделие, не праздное увлечение, а необходимый и долженствующий быть благодарным труд. Отчасти ей это удалось, и свой вклад «в равноправие женщин» она сочла значительным. Русский феминизм не нашел в художнице Остроумовой своего адепта, но тихое упорство, с которым она и ей подобные пробивали стену собственных сомнений, малого образования и прелестей семейного уюта, вполне может считаться основным тоном этого не слишком-то бурного течения.

27 апреля 2002

Самая неавангардная амазонка русского авангарда

Выставка «Наталья Гончарова. Годы в России», ГРМ

Кажется, что Наталью Гончарову (1881–1962) никак не назовешь малоизвестным на родине художником. В паре с Михаилом Ларионовым они появляются практически при любом упоминании «Бубнового валета» или «Ослиного хвоста», а самые хрестоматийные вещи Гончаровой из собраний Русского музея или Третьяковки переезжают с выставки на выставку. Экспозиция в Русском музее это заблуждение развенчивает. Такой Гончаровой мы не видели и видеть не могли.

В таком масштабе творчество Гончаровой в послереволюционной России представлено впервые. Задуманная в начале 1980‐х, к столетию художницы, выставка была запрещена. Двадцать лет пошли ей явно на пользу. Консолидация двадцати двух отечественных музеев дала костяк, но вклад кельнского музея Людвига и нью-йоркского музея Гуггенхайма дополнил картину. На выставку привезли редчайшие вещи, среди которых лучистские «Кошки» из собрания Гуггенхайма, которые практически никогда не покидают Нью-Йорк. Среди открытий выставки – огромный задник к спектаклю «Золотой петушок», купленный в 1960‐х годах кельнской галереей Гмуржинской и выставляемый впервые. Выставка была бы безукоризненно полной, если бы на ней оказались и вещи из собрания Центра Помпиду, на сегодняшний день крупнейшего хранилища работ Гончаровой на Западе. Однако музей предпочел не давать их в Россию. История с завещанием вдовы Ларионова Томилиной, по которому в Россию должны были попасть все вещи из ее собрания, но Францией передана была лишь часть, по-видимому, заставляет французов быть осторожными.

Такой художницу видели зрители московской и петербургской персональных выставок Гончаровой 1913–1914 годов. Именно такая вызывала поклонение и смуту, о такой писали все газеты, такую таскали по судам и диспутам. Вообще-то о Гончаровой писали многие, и среди них почтенные искусствоведы – от Якова Тугендхольда и Абрама Эфроса до Глеба Поспелова и Джона Боулта. Но никто не сказал о ней острее и тоньше, чем Марина Цветаева: «Гончарова не в двоюродную бабку пошла, а в сводного деда. Гончарова вместе с Пушкиным смело может сказать: „Я сама народ“». Сама Гончарова говорила мало – сохранились ее письма, но лучшие ее слова мы встречаем у той же Цветаевой: «хотела на Восток, попала на Запад…».

Близость к Цветаевой (читай – всей культуре Серебряного века) объясняет то, что так поражает на выставке: неавангардность этой авангардистки. Завороженные роскошным определением «амазонки русского авангарда», данным Гончаровой остроумными кураторами музея Гуггенхайма, мы автоматически ищем этому подтверждения. И не находим. Потому что «годы в России» Гончаровой (а на самом деле и вообще все ее творчество) разошлись с русским авангардом именно там, где он по сути только начался. Да, Гончарова с Ларионовым шокировали публику тем, что разрисовывали себе лица. Да, ей принадлежат лучшие «иллюстрации» к безусловно авангардистским книгам Крученых или Хлебникова. Но вся эволюция Гончаровой при полном согласии и погружении в футуристические игрища говорит о ее неразрывности с совсем другой традицией.

История «русской» Гончаровой рассказана в Русском музее просто и без вычурностей. Год за годом, серия за серией, дополняющие друг друга живопись и графика – от легкого, домашнего импрессионизма к вопящим красками крестьянским сценам, от строгих евангельских полотен к лучистским штудиям. По описанию могло бы показаться, что это переходы от одной художественной моды к другой, но на выставке ясно, что мода здесь ни при чем. Весь этот путь – путь странного, дикого, самопоглощающего таланта, который, как бы ни говорил, говорить будет на своем языке. Она смогла остаться вне самой большой моды – моды на революционный передел искусства и мира. То есть еще более сорока лет после отъезда из России в 1915 году оставалась самой собой.

28 мая 2010

Светская дама русского авангарда

Ретроспектива Александры Экстер, ММСИ

Анонс музея на Петровке с первой же строчки бьет наотмашь: «Беспрецедентная ретроспективная выставка произведений Александры Экстер». Это, конечно, сильно сказано. Да, в России крупной выставки одной из самых знаменитых на Западе русских художниц еще не было, но совсем уж отказывать миру в знакомстве с творчеством Экстер я бы постеснялась. Проблема в том, что наследие художницы разделено железным занавесом 1924 года на до и после отъезда за границу. Поэтому из тринадцати музеев, предоставивших свои работы (среди которых Русский музей и Третьяковка, Театральный музей имени Бахрушина, ГМИИ имени Пушкина, собрания из Астрахани, Краснодара, Ростова, Саратова и другие), почти все могут отвечать только за российско-украинскую Экстер, да и то наши музеи не изобилуют полотнами ее классического, кубофутуристического периода, того, который наиболее ценится исследователями и рынком. И лишь те коллекционеры и институции, кто мог себе позволить покупать работы Экстер последних десятилетий, способны показать следы ее парижского периода.

Ретроспектива ли это? Устроители говорят, что да. За это имя куратора, главного отечественного специалиста по Экстер Георгия Коваленко, и широта охвата: показаны будут не только живопись и графика, но и множество театральных работ Экстер и ее рукодельные книги. С другой стороны, монографический показ Экстер сегодня – большая головная боль. Количество связанных с ее вещами скандалов, снятий с аукционов, закрытий выставок делает ее опасным героем. Принявшие на себя титул главных экспертов по Экстер французские искусствоведы переругались между собой и преследуют друг друга по судам. Работы десятками объявляются фальшивками и, что самое печальное, фальшивками и являются. Отсюда огромное недоверие почти к каждой появившейся в последнее время «Экстер», и некоторые из этих подозрительных работ обязательно появятся на выставке в Москве. Тут как раз никакой беспрецедентности – обычный в таком случае скандал нам обеспечен.

Грустно. Хотя бы потому, что во всей этой круговерти вокруг подделок одна за другой теряются возможности нормального показа и изучения творчества ни в чем не повинной Александры Экстер. Ее громкая, бурная, такая радикальная в творчестве и мыслях, но не самым счастливым образом окончившаяся жизнь не заслужила ни долгого забвения, ни постоянных скандалов. Ее роли самой светской дамы русского авангарда такое не пристало. Дочь коллежского асессора Александра Григоровича, она училась в гимназии и Художественном училище в Киеве, в двадцать один год вышла замуж за кузена – адвоката Николая Экстера, отправилась с ним то ли в свадебное, то ли в артистическое путешествие в Мюнхен и там не без влияния Алексея Явленского стала настоящим художником.

Потом были учеба в Париже, знакомство с тамошними, а затем и с киевскими, и с московскими радикалами, стремительный переход от неоимпрессионизма к футуризму, Пикассо, Аполлинер, Ларионов с Гончаровой как приятели и собеседники, всевозможные авангардистские выставки что во французской, что в российской столице, эмиграция, постепенное забвение, смерть почти в нищете. В том же хронологическом ряду, но несколько особняком стоят работы Экстер для таировского Камерного театра (перенесшие ее кубофутуристические экзерсисы на реальную плоскость сценической коробки) и ее преподавательская деятельность в Одессе и Киеве (результатом которой стали уникальная система обучения беспредметному искусству и десятки очень интересных учеников).

Она не была особо красивой и не обладала исключительным магнетизмом другой богини русского авангарда – Натальи Гончаровой. Она была хлебосольной женой состоятельного киевского адвоката со знаменитой на всю художественную Москву и Париж украинско-еврейско-русской кухней от домработницы Аннушки. Ее степенный дом в Москве оглашали буйные речи громоподобного Бурлюка, ее почему-то привечал подозревающий всех и вся в плагиате Малевич, и она сама в разговорах с ними, в общественных дискуссиях, но еще более в своих иногда до парадоксальности «отдельных» произведениях становилась той самой «амазонкой». Мне не очень нравится ставший популярным после знаменитой нью-йоркской выставки ярлык «амазонки русского авангарда», но в случае с Экстер он способен многое объяснить. Ее бой не требовал покинуть дом и семью, но это был бой – за право говорить не так, как все, не на таком языке, как все, не о том, о чем все.

6 февраля 2016

Великая поневоле

Первая в России ретроспектива Фриды Кало, музей Фаберже, Санкт-Петербург

Северная российская столица решила перехватить у Москвы эстафетную палочку выставочной Мекки – не успела закрыться в Москве выставка Валентина Серова, как в Петербурге, в принадлежащем культурно-историческому фонду «Связь времен» и лично Виктору Вексельбергу музее Фаберже, открылась большая ретроспектива Фриды Кало. Если толпы на выставке Серова оказались для музейщиков неожиданностью, то экспозиция Фриды Кало обречена на ажиотаж. Тут для этого есть все – культовое имя, беллетристический сюжет в биографии, героиня-красотка, мужчины-знаменитости, секс, ложь и искусство. О последнем, правда, знают меньше всего – картины Кало из Мексики выезжают редко, а в России вообще показывали только одну.

Для этой выставки нет необходимости в вычурном названии: «Фрида Кало. Живопись и графика из собраний Мексики» вполне исчерпывающе. Происхождение тоже не требует комментариев, оно идеально – экспонаты для выставки предоставлены из собраний музея Долорес Ольмедо, галереи Arvil и частной коллекции Хуана Коронеля Риверы, внука Диего Риверы. Куда ярче звучит информация о содержании: тридцать пять произведений. После смерти художницы осталось не больше двухсот пятидесяти работ, многие из которых на бумаге, поэтому живописные полотна в этом ряду наперечет. В Петербург же привезли несколько из самого что ни на есть первого, то есть самого знаменитого, растиражированного, ряда: «Больница Генри Форда» (1932), «Несколько царапин» (1935), «Моя кормилица и я» (1937), «Сломанная колонна» (1944), «Портрет доньи Роситы Морийо» (1944) и другие. По этим вещам можно составлять персональный художественный словарь Фриды Кало – но это будет словарь не живописных приемов, не изысканных колористических решений, не классических схем, – это будет жесткая сетка из традиционной символики и собственной мифологии. Все, что происходило с ней и вокруг нее, превращалось в ее картинах в знаки: автобус, больничная кровать, операции, выкидыш, штыри в теле, костыли, ревность, измены, любови, встречи, отчаянье – все это в системе ее координат выходит за пределы личной истории и становится переходящими сюжетами ее работ. Система тут почти иконическая: повторяющаяся простая символика и особое значение каждого применяемого цвета. Про цвета она сама оставила нам указания: «Зеленый – хороший теплый свет. / Пурпурный – ацтекский. Старый TLAPALI, кровь опунции, самый яркий и самый старый. / Коричневый – цвет соуса моле, листья, которые становятся землей. / Желтый – безумие, болезнь, страх. Часть солнца и радости. / Кобальтовый – электричество и чистота, любовь. / Черный – нет ничего черного. Действительно – ничего. / Цвет листвы – листья, печаль, наука, вся Германия этого цвета. / Зеленовато-желтый – больше безумия и тайн… Все призраки носят одежду этого цвета или по крайней мере белье. / Темно-зеленый – цвет плохих рекламных объявлений и успешного бизнеса. / Синий – расстояние… Нежность тоже может быть таким синим цветом. / Красный – кровь?.. Кто знает?..»

Такая подчеркнутая нарративность этого искусства, безусловно, льстит зрителю. Оно легко читается. И действительно, если знать биографию художницы, первый пласт сюжета снимается сразу. Мы как бы входим в контакт с ее личной историей.

Но при чем тут тогда живопись? А она ведь тут есть – и некоторые работы при непосредственном соприкосновении очень сильны. Для тех, кому мало будет селфи на фоне работ Фриды или ее фотографий, кому мало увидеть на полотнах то, о чем рассказывали статьи в женских журналах и голливудский байопик с Сальмой Хайек, для кого маленькая калека со сросшимися бровями и в ярких юбках – не только икона массмедиа, выставка готова показать иное. Не любовницу Троцкого и жену Риверы, не бисексуалку и матерщинницу, а то, как все это и еще куча всего в ней переплавилось в живопись, плоть от плоти мексиканскую. Как традиционные ретабло, в которых трагический сюжет обязательно соседствовал с обращением к святому, постепенно преобразовывались в работы человека, отказавшегося от веры в избавление. Как болезни и смерть побеждали жизнь. Как человек превращался в растение, потому что растение имеет свойство рождаться снова и снова. Как мощная, тяжеловесная, маскулинная живопись мексиканских монументалистов иронично отражалась в скромных, как бы женских форматах.

Соблазн этой живописи очень велик. Кало действительно была очень талантлива и творила в своем искусстве ту же свободу, что и в жизни. Эта живопись нравилась многим (от Пикассо до Пикабиа и Тцара), ее часто выставляли и при жизни, все время пытались куда-то причислить, как-то неловко сочиняли ей художественные ниши (примитивный авангардизм, авангардный примитивизм), но она не очень поддавалась. Характерный разговор состоялся между Кало и приехавшим в 1939 году в Новый Свет отцом сюрреализма Андре Бретоном: «Сознайтесь, вы ведь все-таки сюрреалистка?» – «А что это такое?» – «Ну то есть вы полностью подпадаете под мое определение». – «Я ни под кого не подпадаю. В том числе и под ваше определение. Я выбираю сама». – «Тогда я вас окрещаю сюрреалисткой поневоле, по вашему незнанию». Каждый остался при своем. Сюрреализм от нового имени мог бы выиграть, Кало – вряд ли. Ее так никуда и не приписали.

31 января 2014

Куклы, ножницы, бумага

Ретроспектива Ханны Хёх, галерея Whitechapel, Лондон

У дадаизма неженское лицо. То есть сами дадаисты считали – и того особо не скрывали, – что дело их серьезное и дамам соваться туда не пристало. У братьев-сюрреалистов совсем уж яркие подруги были в почете – но, во-первых, на то они и французы, а во-вторых, самой яркой сюрреалисткой все-таки была Эльза Скьяпарелли, а это – мода, тряпки, дамское рукоделье, занятие для слабого пола вполне позволительное. Строгие швейцарцы и немцы, даром что взяли свое «dada» с женской половины дома, из детской комнаты, из младенческого лепета, из бессвязного нежного бормотания, своих дам до искусства не слишком допускали. То есть верные и не очень верные их подруги творчеством, конечно, баловались и даже выставлялись вместе с собратьями по художественной вере, но на словах (а что могло быть важнее для дадаистов, чем слова) и в деле шли вторым эшелоном. А это, знаете ли, женщине ХX века обидно.

Публично заявить об этом в стане дадаистов решилась только одна женщина – немка Ханна Хёх (1889–1978). Она не просто об этом заявила, но, в принципе, почти всю свою немыслимо длинную жизнь продолжала говорить о женском в стане мужчин. Злые языки скажут, что своим стилем да и всем в своем искусстве она обязана мужчинам – и прежде всего художнику и фотографу Раулю Хаусманну. С ним Хёх познакомилась в 1914 году, прожила почти семь лет, он ввел ее в круг берлинских дадаистов и, наконец, подарил ей главное ее художественное орудие – коллаж. Это, конечно, факт. Но достаточно сравнить ранние коллажи Хаусманна и Хёх, чтобы увидеть жесточайшие различия. Там, где у Хаусманна порядок, у Хёх – кажущийся хаос. Там, где у Хаусманна строгая композиция, у Хёх – нагромождение деталей. Там, где у Хаусманна вопросы мироздания, у Хёх – проблемы самоидентификации личности.

И вроде бы вырезанные из одних картинок головы они почти одинаково прикладывают к вырезанным из других картинок телам, и вроде бы все вокруг этих их бумажных франкенштейнов летает, кружится и несется вскачь так похоже, но тексты они порождают совершенно разные. Хаусманн очень много говорил в своих работах об искусстве как таковом, о его границах и возможностях. Хёх интересовали люди (прежде всего – женщины) и то, что общество делает с ними. У обоих основной материал – предметы массового обихода, вырезки и обрывки газет и журналов, но Хёх придает этому городскому «мусору» статус Высшего разума. В 1916–1926 годах она сочиняет рисунки для вязания и вышивания в издательстве Ullstein, которое издавало массу самых разных популярных, в том числе модных, журналов. Хёх использовала мусорные корзины издательства как неисчерпаемый источник для своей коллекции образов. Вырезалось все и вся. На коллажах это все и вся объединялось в самых невероятных сочетаниях. Головы насаживались на ноги, минуя плечи и туловища. Холеный отманикюренный ноготь вырастал из живота. Глаза составлялись в букеты. Гламурные головки водружались на тела древних статуй.

Это, конечно, очень феминистическое искусство. Neue Frau Ханны Хёх – это бракованные куклы, составленные из ошметков массового сознания, все время пытающиеся догнать идеальные образы из женских журналов и обреченные этой погоней на вечный ад сомнений и недовольство собой и миром. Там, где в искусство Хёх проникает «мужская» политика, она расчленяется все с той же степенью жесткой физиологичности, с которой художник разбирается с женскими фобиями. Самая известная работа Хёх носит почти невыносимо многословное название: это коллаж «Разрез последней веймарской культурной эпохи пивных животов Германии, сделанный кухонным ножом Дада» (1919–1920), но в этом названии очень четко сформулирован метод видения ее автора. Ее глаз, как и ножницы в ее руках, не интересовало целое, а вот препарирование реальных и вымышленных явлений было делом ее жизни.

Сказать, что с появлением Ханны Хёх на Олимпе дадаистов лицо их немного смягчилось, не получается. Хёх не была мягкой, не была она и женственной, да и работы ее порой пожестче иных мужских. Мужские игры оказались ей по плечу: она была бисексуальна, меняла города и страны, следуя то за возлюбленными, то за собственными идеями, вошла в список дегенеративных художников и прятала свои и чужие работы на дне высохшего колодца, легко расставалась с теми, с кем пора было расстаться, и предпочитала десятилетия одиночества внешним и лишним связям. Однако эта суровая немка сказала так много о том, что мы сами делаем с собой своими играми с навязанным идеалом, что с тех пор никто ничего особо к этому и не добавил. Она начала этот большой разговор, а конца ему пока не предвидится.

6 июня 2012

Одинокий голос архитектора

Выставка «Эйлин Грей: Возвращение», Галерея дизайна/bulthaup, Санкт-Петербург

Эйлин Грей (ил. 33) умерла в 1976‐м, не дожив пару месяцев до своих девяносто восьми. Очень старая, уже очень давно почти полностью слепая и глухая, она знать ничего не хотела о том, что ее вещи продаются за баснословные деньги, а выставки одна за другой открываются по миру. Десятилетия небытия для архитектурного мира, неприятие агрессивной и амбициозной тусовки, воплощением которой для нее был Ле Корбюзье, научили ее не играть в эти игры. Рассказывают, что на свои выставки она все-таки приходила – не на вернисаж, а после, инкогнито, благо в лицо ее практически никто не знал; интервью она не давала; в светских салонах не появлялась; вела чрезвычайно замкнутый образ жизни, да и строила почти только для себя.

Злые языки говорили, что так вести себя она могла только потому, что была состоятельна и происходила из слишком аристократической семьи, чтобы якшаться с тем космополитическим сбродом, из которого в начале века состоял художественный истеблишмент Парижа и иных европейских культурных столиц. Это не так – сменив в 1900 году престижную Лондонскую художественную школу Слейда на парижские академии Жюлиана и Коларосси, которые таковыми вовсе не являлись, а были просто мастерскими, в которых каждый желающий за небольшую плату под редким присмотром мэтра мог работать с натурщиками, Грей окунулась в кипящий интернациональный котел. Вышла она оттуда убежденной модернисткой – с точным осознанием того, что брать надо не оттуда, откуда принято, а там, где что-то очень нравится. При этом главным героем ее юности был, понятное дело, Чарльз Ренни Макинтош, работы которого она увидела на Всемирной выставке в первый же год своей парижской жизни, а будущими источниками для вдохновения стали японские лаки и суперсовременные материалы вроде стальных трубок, из которых вскоре она станет делать свою мебель. Ее вкусы, а главное, ее собственные работы сразу же были чуть более радикальными, чем могла принять тусовка, а то, что она была женщиной и к тому же бисексуальной, Грей, в отличие от мастеров светского жанра, не смогла (да и не хотела) выставить на щит.

Так и жила, за самовозведенной стеной: одной из первых женщин получила в Париже водительские права – гоняла как угорелая сначала на автомобиле, а в возрасте восьмидесяти лет пересела на «Веспу»; одевалась у самых экстравагантных кутюрье; любила, кого хотела, задаривала их, как хотела. Собственные средства позволяли браться только за те заказы, которые ей были интересны. Для нас это плохо – за всю свою жизнь она сделала очень мало. Зато для нее было отлично – каждая ее вещь есть в совершенстве оформленное художественное высказывание. Каждое название – глава в истории дизайна: опередивший аналогичную мебель Корбюзье лет на десять стул Bibendum; лаковые ширмы Le Destin; ироничное до предела кожаное кресло Dragons; меняющий высоту, с одной ногой сбоку, стеклянный стол E 1027… Вы можете не знать имени Эйлин Грей, но вещи эти разобраны на цитаты, если не сказать больше – растиражированы кем ни попадя с полным забвением автора.

Выставка в Петербурге – лишь напоминание об этом художнике. Несколько предметов мебели способны дать импульс к тому, чтобы «вернуть» забытое имя. Но, увы, этого мало. Даже никакие феерические продажи вещей Грей (а ее стул из коллекции Ива Сен-Лорана и Пьера Берже был продан в 2009 году за невероятную для предмета декоративно-прикладного искусства XX века сумму 21,9 миллиона евро) не дали пока импульса к тому, чтобы вернуть ее имя в историю архитектуры. Две виллы на Лазурном берегу, которые построила для себя Эйлин Грей, сегодня охраняются, но полуразрушены. Ирония ситуации в том, что человек, которого сама Грей считала чуть ли не вандалом, расписавшим белоснежные стены ее дома E 1027, Ле Корбюзье, не только высоко ценил ее как архитектора, но и купил эту самую виллу, тем самым, может быть, продлив ее существование. Однако и до сих пор те открытия Грей, которыми так неприкрыто восхищался Корбюзье и которые, как считают некоторые историки архитектуры, повлияли на его собственное творчество, не зафиксированы в культурной памяти европейского модернизма. А пока этого не произошло, уместны те самые постоянные выставки с подзаголовками «Возвращение» или «Воссоздание», которые гуляют по свету последние десятилетия. Это имя, как и его носительница когда-то, не хочет становиться частью пусть и самой что ни на есть престижной, но тусовки. В этом Эйлин Грей настойчива – как мало кто в истории искусства, важной частью которой она, безусловно, является.

22 декабря 2016

Уточнение имени

Фестиваль «Ленинград Алисы Порет» в Санкт-Петербурге

В Санкт-Петербурге проходит удивительный фестиваль. Его тема крайне узка – «Ленинград Алисы Порет», его главная героиня никак не проходит по разряду широкоузнаваемых фигур, устроители даже не привлекли в название имя Даниила Хармса, с которым чаще всего связывают упоминания о Порет. И тем не менее ему с удовольствием отдали свои лучшие залы Академия художеств и Александринский театр.

Ленинград 1920–1930‐х годов – это священная корова петербургской идентичности. Собственно, от нее прямой отсчет и ведется: Невский проспект Гоголя и желтые дома Достоевского – бесспорная принадлежность «петербургского текста», но именно построение себя как антитезы советской столичной мерзости крикливого оптимизма превратило только что обретший имя покинувшего мир вождя мирового пролетариата город в тот самый Ленинград. Анклав не инакодействия, а инакомыслия. Город, где принято не бороться с советской властью, а отрицать само ее существование, не замечать, играть словами и буквами, делать вид, что царскосельские аллеи тебе ближе по времени вчерашних Первомаев. Город, где вечный плоский небосвод над вечной серой рекой не поддается украшению, где пейзаж способен победить любую идеологию.

В этой местной мифологии обэриуты, и прежде всего Даниил Хармс, играют главную роль. Недаром в середине 1980‐х, когда все разваливалось на глазах, во дворе дома Хармса устраивались самодельные фестивали с вываливающимися старухами, а спектакли по текстам Хармса ставили чуть ли не все подпольные театры и театрики. Алиса Порет – подруга, возлюбленная, несостоявшаяся жена Хармса – долгое время проходила в истории ленинградской культуры прежде всего именно в этой своей роли. Мало кто видел ее собственные работы маслом, а если и видели, то поздние, какие-то «акимовские» композиции; ее первый «заходеровский» «Винни-Пух» (1960) хорош, но полностью вытеснен либо английскими оригинальными иллюстрациями, либо героями мультфильма Хитрука; ее воспоминания о Хармсе (1980) яркие и смешные, но почти чисто литературный анекдот, потому что там факты хромают через один.

Реабилитация имени Порет – заслуга последних пяти лет и дело рук в первую очередь издателя и художника Ирины Тархановой и галериста Ильдара Галеева. Тарханова издала удивительную книгу (теперь уже двухтомник) «Записки, рисунки, воспоминания» Алисы Порет, в которых воспроизведены сотни страниц ее альбомов. Галеев сделал большую выставку Порет в Москве и к ней издал солидный том с репродукциями работ и фотоархивом.

Эти гигантские проекты открыли совершенно новую Порет – не большого художника (им она никогда не была), но верную и очень внимательную ученицу Петрова-Водкина и Филонова, не великого иллюстратора, но последовательного игрока на самой, может быть, активной советской художественной сцене, в детской книге, не инициатора, но идеального зеркала. В ней самой и в ее изобразительных и литературных текстах отразилось время и способы борьбы с ним, главным из которых был смех (ил. 34).

Она была хороша собой, но главный ее портрет – тот, на котором Хармс со зверским лицом и она, надув губки, за ним. Они бесконечно дурили друг друга и чужаков, и рассказы об этих розыгрышах есть сами по себе литературные произведения. Они не были добры, могли по два года подряд доводить тишайшего профессора консерватории своими «подкидышами», куклами, которые подбрасывались ему под дверь, в калоши или в почтовый ящик с записочками, из которых «Береги дитя нашей любви. Твоя Зизи» было самым невинным. Они не хотели лишний раз поминать ссылки и аресты, но много понаписали о своих романах: «Я не имею больше власти таить в себе любовные страсти, они кипят во мне от злости, что мой предмет любви меня к себе не приглашает в гости. Уже два дня не видел я предмета. На третий кончу жизнь из пистолета». Они не щадили друг друга в дневниках и мемуарах (у тех, кому выпало их писать, а не сгнить в тюремной больнице), но и жили друг без друга плоховато. Кучность вообще была спасением – одиночка погибал быстрее.

Фестиваль в Петербурге – о Порет и больше чем о Порет. В нем большая выставка (девять тем, связанных с творчеством Порет: от детских рисовальных штудий гимназии Анненшуле до великой школы Петрова-Водкина, от студии Павла Филонова до знаменитого ленинградского «Детгиза»), лекции про ленинградский дендизм, про дом Порет как салон, про авангардный театр близкого филоновскому кругу Игоря Терентьева, про игры и мистификации, про «двойное существование» в советской культуре. И даже карнавал на Новой сцене Александринки. Карнавал как наиболее адекватное определение этой странной жизни в почти совершенно безжизненном пространстве. На своем позднем портрете Хармса Алиса Порет написала о своем герое и своем времени: «Он был разнообразен – я думаю, от нервности. С Маршаком всегда – верх почтительности, с друзьями – по-мальчишески, с моей мамой – подобострастно, со мной – как Макс с Морицем.

– Оборотень, – говорил о нем Юра Владимиров.

Хамелеон, – охотно поддакивал Саша Введенский».

3 мая 2012

Каменная баба русской поэзии

Выставка «Анна Ахматова: мифология образа», музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Музей Анны Ахматовой выставил значительную часть самой странной из своих коллекций – десятки портретов Ахматовой, выполненных во всех мыслимых техниках и художественных стилях. Выставка небольшая, но с точки зрения идеологии совершенно исчерпывающая. Кроме того, она гомерически смешная. Ахматова молодая и старая, тонкая и толстая, стоящая и лежащая, грубой шерстью и на кладбищенской эмали, в сюрреалистическом мареве и в «детских» каракулях, с пиететом и без оного, высочайше допущенная, прижизненная и (страшно себе представить, что бы она сама на это сказала, со своим-то злым языком) бесцензурная, посмертная. Ахматова от Модильяни, Тырсы, Серебряковой, Симуна, Фаворского, Сморгона и от кучи куда менее именитых мастеров. Челка, нос с горбинкой, величавая посадка головы, длинное тело, высокий подъем, то ли бусы, то ли четки, королевские жесты. Культ Ахматовой в столь сгущенном, неотфильтрованном виде, что из обычного интеллектуального раздражителя он на удивление быстро перерастает в почти физиологическое наслаждение увиденным. Карнавал, чистый бахтинский карнавал, где все с ног на голову, все высокое становится низким, а пафосное оборачивается подзаборным.

При этом в самой выставке нет никакого насмешества. Все серьезно и логично: по периметру зала – вещи прижизненные, в центре, в совсем даже не мифологическом, а вполне реально выстроенном пантеоне, – то, что насочиняли уже после ухода поэта. То она в огне революции вместе с Гумилевым и под Богородицей, то какой-то Ассолью смотрит на далекий парусник в море, а то с манерного, конечно, но очень почтенного портрета Альтмана в масштабе один к одному переносится на настенный ковер.

Фантасмагоричность происходящего немного портят только фотографии. По большому счету им здесь делать нечего, тут правит бал не реальность, но художественная воля. Хотя в этом-то и суть визуальной составляющей ахматовского феномена. Она столь тщательно блюла при жизни свой образ в веках, что, своими руками, почти насильственно вбив в культурную память потомков собственные черты, продиктовала фирменный набор маркеров, из которых мы теперь с закрытыми глазами собираем Ахматову. В этом смысле она, всю жизнь строившая себя под первого поэта эпохи, почти догнала Пушкина. Ведь ни громадина рта Маяковского, ни лошадиная челюсть Пастернака, ни Блок с глазами Пьеро не могут сравниться с главными бакенбардами русской культуры. А ее челка – может.

Выставка в музее Ахматовой не есть развенчание культа, которому, собственно, этот музей и призван служить. Но это и не ритуальный танец во славу идола. Институту ААА, как назвал ахматовский культ нанесший по нему первый удар филолог Александр Жолковский, посмеяться над самим собой очень полезно. Увы, здесь нет рассказа о том, как сама Ахматова решительно редактировала свои изображения, то указывая скульптору на недопустимость слишком толстой холки, то просто стирая не понравившийся ей на рисунке Тышлера нос и рисуя сверху свой вариант. Здесь скорее не ее деспотизм, но наше перед ним бессилие, желание вычитать из изображения прежде всего слова. Литературность большинства портретов с этой выставки обличительна. Тем, правда, точнее и ярче несколько вещей, проходящих по ведомству исключительно изобразительного искусства.

В экспозицию включены еще фрагменты нескольких канонических антиахматовских текстов, от речи Жданова или слов Троцкого до цитаты из мерзейшей по тону книги Тамары Катаевой. Слова в них для истории важные, с этим не поспоришь. Да и с фактами, при помощи которых вколачивает свои гвозди в ахматовский гроб Катаева, тоже. Но ждановская истерика и бабские ревнивые разборки рядом с портретами не работают вообще никак. Да и рядом с ее стихами вообще-то тоже. Культ культом, про него и куда более умные вещи сказаны, но фигура эта – чрезвычайной важности. И в визуальной памяти русской культуры в том числе. Такой вот каменный истукан русского ХX века из Ахматовой в итоге получился: то ли женское, то ли божественное, то ли царица, то ли просто баба.

5 апреля 2013

Отраженная в себе

Выставка Верушки, МАММ

Верушка, урожденная графиня Вера Готлиб Анна фон Лендорф, почти даже и не человек вовсе. Если есть в истории западной культуры ХX века существо, воплотившее в себе образ «Чужого» («другого», «иного»), то это именно она. Увидев раз, забыть ее невозможно. Но и поверить в то, что она одного с тобой рода племени, абсолютно невозможно тоже. Таких людей не бывает и быть не может. И дело даже не в физических данных (хотя 190 сантиметров роста, из которых две трети приходятся на божественной красоты ноги, а все это великолепие увенчано идеально выточенной головой чистокровной арийки, мало кого могут оставить равнодушным). Магия этой дивы в ее тотальной инаковости.

Вся ее биография про это. Старинный аристократический прусский род, самые высокие государственные связи семьи, четыре сестры (Верушка, тогда еще Вера, была третьей), семейный замок как место шпионской трагедии. Двойная жизнь отца, графа Генриха фон Лендорф-Штайнорта, стала точкой отсчета инаковости дочери – замок фон Лендорфов был местом встреч Риббентропа с его сподвижниками. В то же время хозяин замка, находившегося, вот удачное совпадение, рядом с восточнопрусской штаб-квартирой Гитлера «Вольфшанце», был членом группы заговорщиков под руководством графа фон Штауффенберга. Той самой, которая совершила покушение на Гитлера 20 июля 1944 года. Покушение закончилось провалом, отца будущей Верушки арестовали, и в сентябре он был казнен. С семьями преступников такого ранга не церемонились – арестовали всех, мать, детей (четвертая сестра Веры родилась в тюрьме), бабушку, дедушку, отправили в концлагерь. Они спаслись – война была на последнем издыхании, и в лагерь пришли русские.

Однако во всей этой исторической воронке, равно засасывающей правых и неправых, своих и чужих, героев и негодяев, предателей и шпионов, почва уходила из-под ног. Послевоенная Германия оказалась для этого семейства не меньшим испытанием, чем военная. Сама графиня фон Лендорф насчитала, что успела сменить тринадцать школ, включая Вальдорфский институт, женский монастырь, многочисленные гимназии и деревенскую школу. Своей она так нигде и не стала – неуклюжая дылда (в четырнадцать лет она уже доросла до 185 сантиметров), высокомерная и неуверенная в себе одновременно, она нигде не могла остановиться. Она поучилась искусству в Гамбурге, попозировала нескольким немецким журналам, но настоящая жизнь этой дивы началась во Флоренции. Высоченная блондинка сбивала итальянцев с ног одним своим появлением на улице. К этим ногам пал и Уго Мулас, ставший первым ее настоящим fashion-фотографом. Из Италии она поехала в Париж, уже с портфолио под мышкой и прямиком в модные журналы. В царстве Диора и Шанель такие стати ко двору не пришлись, и ее отправили в Нью-Йорк. 1961 год – рановато для космических дев, она быстро вернулась в Европу, и там уже обернулась Верушкой – нацепила на себя русское имя и русскую легенду как новую кожу. Этакая беззаконная славянская комета. С этого момента все пошло как надо, она точно знала, что делает. «Псевдоним Верушка – это бизнес. Чистый бизнес! – рассказывала она в интервью журналу Rolling Stone. – Долговязой молодой немке с именем Вера делать в фешен-тусовке было нечего».

Описывать, кем она была дальше, дело довольно бесполезное. Моделью, актрисой, фотографом, режиссером. Легче перечислить принятые ею на себя маски: она могла быть любой, уподобляла себя почве, дереву, камням, животным, сливалась со всем, что ее окружало, летала чаще, чем шла, прыгала вверх чаще, чем опускалась на землю. Под ее чары в разное время попадали Микеланджело Антониони и Сальвадор Дали, Энди Уорхол и Джек Николсон, Питер Фонда и Уоррен Битти. Одни овладевали этим инопланетным существом через кинокамеру или сюрреалистические перформансы, другие пытались с ней жить. Первым повезло больше – искусству она поддавалась легче. Но настоящим ее отражением стала фотография. И тогда, когда ее, первую в истории супермодель, снимали десятки модных фотографов, и тогда, когда свои автопортреты сочиняла она сама. В 1990‐е, когда ей было уже хорошо под шестьдесят, она видела себя человеком-пауком, Гретой Гарбо, абстрактным французским писателем, уличным актером, американским политиком-афроамериканцем… Кем угодно, только не той, которая скрывается за вуалью странного имени Verushka. Ее так никто и не поймал – даже она сама.

26 июня 2015

Занимательная обыденность

Фотографии Кандиды Хефер, Государственный Эрмитаж

70-летняя Кандида Хефер последние лет сорок снимает в основном архитектуру. Точнее даже, она снимает интерьеры. Интерьеры общественных зданий (музеев, библиотек, театров, вокзалов, санаториев, университетов, церквей, банков), которые в обычном мире заполнены людьми, а в мире Хефер безлюдны до звенящей какой-то пустоты. Сама она объясняет тотальное отсутствие человека на своих фотографиях довольно лукаво: «Я хотела запечатлеть, как люди ведут себя в общественных местах, и поэтому начала фотографировать театры, дворцы, оперы, библиотеки и т. п. Через некоторое время мне стало понятно, что то, что люди делают в этих пространствах, – и то, что эти пространства делают с людьми, – лучше всего видно, когда никого нет, точно так же, как отсутствующий гость зачастую становится предметом разговора». То есть, может быть, в начале, когда она пришла к таким своим сюжетам, так и было, но сейчас Пустота превратилась в главное их событие.

В Петербург Кандида Хефер приехала прошлым летом по приглашению Эрмитажа. Отдел современного искусства в рамках проекта «Эрмитаж 20/21» задумал год современной фотографии, и одним из его главных событий должна была стать персональная выставка Хефер. Фотографу были предложены для съемки любые залы музея, а к ним подверстана еще возможность снимать в Мариинском театре, Публичной библиотеке и нескольких петербургских и загородных дворцах. Что и как она будет снимать, можно было легко предсказать заранее – и выбор объектов, и способ их репрезентации остались неизменными, такими же, как на фотографиях Хефер, сделанных в Париже, Осло, Милане, Рио-де-Жанейро и далее везде. А вот как именно все это отзовется на выставке в Эрмитаже, вполне могло бы составить оригинальный сюжет.

В огромном Белом зале Главного штаба висят крупноформатные архитектурные фотографии. Открыточный такой набор – Иорданская лестница, Галерея 1812 года, Эрмитажный театр, Советская лестница, Лоджии Рафаэля, Николаевский зал, читальный зал Публички, зал Мариинки, Павловск, Екатерининский дворец в Царском Селе. Всего двадцать пять работ, двадцать пять самых именитых интерьеров города. Все фронтально, без неожиданных ракурсов, со строгой симметрией классической архитектуры, залитые естественным светом или тем светом, который естественен для данного помещения (лампы Театрального зала, например). Этот свет, пожалуй, самое неожиданное в этих работах – он откровенен почти до неприличия. В нем нет таинственности, тумана, мрачности, в нем и теней-то почти нет, сплошное ровное сияние сухого серого петербургского света, порой выбеляющего пространство до предела различимости деталей. Ну и конечно, на этих фотографиях нет людей. И не только людей, но даже намека на возможность их присутствия в этих стерильных залах. В каталоге выставки один из ее кураторов, Надежда Синютина, красочно описывает, как для съемки в Галерее 1812 года в 6:30 утра прятали все музейные стойки, ленты-ограничители, стулья смотрительниц, и даже неприкосновенные в любое другое время огнетушители убирались на пару часов с глаз долой.

Выставка Кандиды Хефер названа «Память». Но как бы ни любили в Эрмитаже память о своем имперском прошлом, на этих фотографиях ничто о нем не напоминает. Прежних хозяев на них нет ровно так же, как нет и только что покинувших залы посетителей. Если и память тут, то скорее о звуках, которыми могут быть наполнены эти молчащие сейчас анфилады, о стуке каблуков и шорохе перелистываемых книг, о скрипе стульев и звуке поворачивающегося ключа. Эти фотографии не рассказ, но портрет. Портрет интерьера. И натюрморт одновременно. Такой интерьер, каким бы востребованным он ни был в реальности, есть мертвая натура, памятник прошлому, и, как любой натюрморт, прежде всего он рассказывает о быстротечности времени, о неизбежности смерти, каждый хоть немного, но имеет прямое отношение к жанру vanitas. И тут у выставки Хефер появляется совсем иной сюжет – она не про туристические радости, она не про интерьерные шедевры и даже не про большую историю, она про свет, тень и способность фотографии превратить в предмет все, на что она обратит свое внимание. Ведь и мировой знаменитостью Хефер стала совсем не потому, что она так красиво умеет снимать интерьеры. Она, как верная ученица дюссельдорфской академии, умеет превратить обыденное в событие. Даже если это обыденность старого и прекрасного дворца.

4 октября 2003

Железная леди современного искусства

Выставка Ирины Затуловской «Опыты», ГРМ

Три белых зала, около пятидесяти работ. Вещи маленькие и большие, одни висят на стенах, другие стоят на тумбах, треногах или на полу. Одни очень яркие, другие почти монохромные. Яичница, луна с месяцем, поле, Соловки, Гоголь (ил. 35), друзья, плакальщица, Христос, батон, подсолнух, история искусства, металл, дерево… Описывать выставку почти бессмысленно, потому что все равно не будет понятно, почему это так здорово. Искусство Ирины Затуловской – из разряда «ускользающей красоты». Поэтому каждый, кто про нее пишет, вынужден придумывать смачные определения, которые никоим образом не помогут «увидеть» это искусство, но хотя бы попробуют поставить его в какие-то рамки. «Железное искусство», – пишет критик Александр Панов. Железное – потому что многие работы Затуловской выполнены на кусках потертой старой грубой жести (иногда гофрированной, как стиральная доска), которая выполняет функцию холста и фона одновременно. «Легкое дыхание», – повторяя за Буниным, пишет куратор и идеолог Русского музея Александр Боровский. Тоже верно: легкость, с которой написаны эти картины, вопиющая. То есть не то что раз-два и готово, но три-четыре легчайших мазка способны держать картину и выразить все, что хотел сказать ею автор.

«Последняя амазонка русского авангарда» – так характеризует Затуловскую академик Дмитрий Сарабьянов. Это очень точно. Здесь есть гендерное определение: искусство Ирины Затуловской – очень женское (или женственное?). Но не умильно-рукодельное, а именно «амазонское» – изящное, хитрое, игровое. Есть здесь и отсылка ко времени и к стилю: Ирина Затуловская ненавязчиво, но твердо отсылает к началу русского модернизма, когда язык холста стал простым и кратким. Тут главные имена для нее – Михаил Ларионов и Наталья Гончарова. Но и с теми, кого рядом с Гончаровой удачно назвали «амазонками русского авангарда», Любовью Поповой или Александрой Экстер, ей тоже по пути – ее искусство так же умно и строго по отношению к себе.

Живопись Ирины Затуловской очень культурна. На соединении почти немыслимой простоты, почти «наивного» искусства с тончайшими ассоциациями и подтекстами строится его неповторимость. Оно родом из хорошей домашней библиотеки, гостеприимной подмосковной дачи, кухонных разговоров. От этой домашности – некокетливость, неагрессивность, неамбициозность. Отсюда же – взгляд не столько вперед, сколько вглубь. Не самая, прямо скажем, характерная черта современного искусства. Ирину Затуловскую отлично знают в Москве и не очень хорошо знают в Питере. Тому причина не столько в разных художественных тусовках, сколько в разных художественных языках двух столиц. В «культурной столице» – ни слова в простоте, густота ассоциаций должна быть подтверждена сложносочиненными произведениями. В старой/новой столице искусство говорить просто ценилось всегда и лаконичность высказывания возводилась в заслугу. Условно говоря, многоречивый Иосиф Бродский – это Петербург, а легкострофный Тимур Кибиров – Москва.

Выставка Ирины Затуловской в любом зале в Москве – это прежде всего признание ее таланта, будь это модная Галерея О. Г. И. или Третьяковка с выставкой номинантов на Госпремию-2002. Выставка Ирины Затуловской в Питере – это прежде всего разговор. Непривычный к такого рода современному искусству зритель вовлекается в беседу об истории искусства как циклическом процессе, о подтекстах и интертекстах в живописи, о простоте религиозного слова. И богатейшим материалом для нее неожиданно оказываются не пафосно-дорогущие видеоинсталляции, а легкая, немного шутливая живопись маленькой ироничной женщины.

25 июня 2011

Личное дело жизни

Выставка Энни Лейбовиц, Государственный Эрмитаж

Знаменитый исповедальный альбом «Жизнь фотографа. 1990–2005», сделанный Лейбовиц после смерти ее подруги, писательницы и критика Сьюзан Зонтаг, превратился на сей раз в выставку, расположившуюся в личных покоях императора Александра Второго. В комнате, где раненый государь скончался, разместили фотографический мемориал Зонтаг.

Каждый переживает смерть близких как умеет. Кто-то рыдает, кто-то лежит лицом к стенке, кто-то замыкается, кто-то ныряет в общение, чтобы не оставаться наедине с собой и со своим горем, кто-то пишет, кто-то рисует. Энни Лейбовиц, потерявшая за один год и любимого человека, и отца, погрузилась в свои старые фотографии. Из идеи собрать небольшой мемориальный альбом к поминкам по Сьюзан Зонтаг родились книга и одноименная с ней выставка – «Жизнь фотографа. 1990–2005» – рассказ о пятнадцати самых счастливых годах жизни Лейбовиц и о горе утраты, с которой теперь придется жить все оставшееся время.

В насчитывающем около двухсот фотографий альбоме эта нота сильно разбавлена «профессиональными» работами Лейбовиц – десятки самых знаменитых лиц планеты способны огламурить все что угодно. Но, во-первых, Лейбовиц не была бы Лейбовиц, если бы за чистейшим вроде бы портретным глянцем не проскальзывал жесткий и довольно нелицеприятный для тех, кто ей не нравится, взгляд. Классические вроде бы фотографии «для обложки», поданные в массе, выдают не столько отточенное мастерство портретиста, сколько его настроение и его отношение к модели. А во-вторых, на выставке в Эрмитаже объем сокращен вдвое – и удельный вес «частной жизни» значительно больше.

Сама Лейбовиц категорически против такого разделения: «У меня нет двух жизней. Это одна жизнь, личное и работа – ее части». Так рядом оказались пляжные фотографии семейства Лейбовиц и одна из самых знаменитых ее «обложек», нагая беременная Деми Мур; фотографии из роддома и наисладчайший Брэд Питт в леопардовых штанах; открытая могила отца и конфетный Билл Клинтон; спящие в своей постели с внуком родители Лейбовиц и парадный портрет астромеханического дроида R2-D2 из «Звездных войн»; редчайший в практике Лейбовиц репортаж – из воюющего Сараево – и холеные целлулоидные лица команды Буша-младшего. Пейзажи, люди, дети, камни, ракушки, города и страны, мама, папа, братья и сестры, племянники. И постоянным аккордом над всем этим – Сьюзан Зонтаг, с которой то прямо, то косвенно все эти воспоминания связаны.

Когда-то, уже после смерти Зонтаг, Лейбовиц раз и навсегда пресекла сплетни об их отношениях: «Называйте нас любовницами. Мне нравится это слово. Знаете, „любовницы“ – звучит романтично. И вообще, я хочу высказаться предельно ясно. Я люблю Сьюзен. И с этим у меня нет проблем. Проблема у меня была со словами „партнер“ или „компаньонка“. Как будто речь шла о двух весьма пожилых леди…» История этой любви на эрмитажной выставке везде. Их путешествия, их дома, то, что они видели вместе, рабочий стол Зонтаг, ее черновики, ее компьютер, ее многолетняя борьба с раком, ее страдающая плоть, ее всегда прекрасное лицо, ее последние дни, ее смерть, ее гроб. И живым памятником этой любви – первая дочка Лейбовиц Сара, рожденная ею в 51 год, биологическим отцом которой стал сын Сьюзан Зонтаг. Снимки, где то ли вторая мама, то ли бабушка смотрит на дитя, которое ей не дано вырастить, – одни из самых пронзительных в этой серии.

Эта выставка, как и весь альбом, конечно же, мемориал. Но Лейбовиц слишком большой художник и слишком сильная личность, чтобы ее исповедь оказалась только личным документом. То, что она фиксировала как следы своей собственной жизни, оборачивается произведениями искусства. Четыре фотографии лежащей в ванне Зонтаг с прооперированной грудью – сильнейший образ этой страшной болезни. Камере Лейбовиц подвластна красота старости, величие смерти, трепет рождения и бесконечная любовь в самых, казалось бы, бытовых мелочах. И вышколенные, словно породистые лошади, звезды и правители мира на ее «рабочих» снимках всему этому совсем не помеха – они не столько фон, сколько свидетели жизни фотографа. Фотографа, который и с любимыми прощается не словами, а образами, книгой, о которой она сама сказала: «Эта вещь – самая близкая мне из того, что я когда-либо делала».

7. Улицы

18 июня 1994

«Художник-провокатор с моральными стандартами» взбудоражил и коммунистов, и эстетов

Акция немецкого художника ХА Шульта, Мраморный дворец, ГРМ

Постановка мраморного автомобиля «Форд Мондео» на постамент, оставшийся от ленинского броневика «Враг капитала», вызвала у большинства воспитанных на политических иносказаниях горожан ощущение большой идеологической провокации. Однако смысл тут совершенно иной – на смену политическим символам приходят эстетические.

ХА Шульт родился в 1939 году. Его работы экспонировались на многих международных выставках и хранятся в коллекциях различных музеев и частных собраний мира. Он ввел в лексикон современного искусства такие понятия, как «делатель» (Macher) и «биокинетика». Со своей женой Эльке Коска он живет и работает или в ателье, расположенном под одним из кельнских мостов, или в помещении своего Музея акционистского искусства в Эссене.

Приезд известного немецкого акциониста – событие для Петербурга чрезвычайное. Тем более что на этот раз мастер приехал не с персональной выставкой старых произведений, а привез материал для новой своей работы, органично входящей в контекст его предыдущих акций. Петербургский мраморный «Форд Мондео» сделан совершенно по таким же правилам, что и многочисленные его двойники из кельнской серии Fetisch Auto (мраморный автомобиль, золотой автомобиль с крыльями, автомобиль «Волна», автомобиль «Облако», замороженный автомобиль, археология автомобиля, каменный автомобиль), и не несет в себе никакой излишней политической окраски, кроме той, которая диктуется выбранным местом.

Акции ХА Шульта всегда ориентированы на реакцию определенной, «своей» аудитории, и, по замечанию куратора проекта в Русском музее Александра Боровского, «их целью, посвящены ли они политическим, экологическим или историко-культурным темам, является позитивное разрешение встающей перед обществом проблематики». Таким образом, ХА Шульт, иронизируя над предрассудками массового зрителя, не стремится к чистой провокации, а ставит своей целью переоценку отношения к кажущейся стабильной действительности. Вознесенный на постамент мраморный «Форд» и сегодня будоражит воображение публики. Правда, не столько эстетическими и культурными ассоциациями, сколько непозволительным, по мнению многих, вмешательством творения «буржуазного» (и зачем столько лет ХА Шульт будоражил добропорядочных немецких буржуа?) художника в местный исторический контекст. Эстеты же могут только радоваться. ХА Шульт сравнивает сегодняшнюю художественную ситуацию в городе с положением дел в Нью-Йорке в 1960‐е годы. Это дает повод надеяться, что Петербург не так уж далек от желанного статуса крупного центра современного искусства.

6 мая 1995

Михаил Шемякин остался недоволен недовольными им петербуржцами

Открытие памятника жертвам политических репрессий в Санкт-Петербурге

Для нового памятника, двух сфинксов работы Михаила Шемякина, городские власти нашли место на набережной Робеспьера, напротив следственного изолятора «Кресты». Акция, которая должна была носить прежде всего политический характер, таковой не оказалась. Памятник Жертвам политических репрессий, о необходимости которого было сказано столько слов, свалился на Петербург как снег на голову. И даже те, кому, казалось бы, посвящен этот памятник, – немногие оставшиеся в живых политические узники советских лагерей – оказались не готовы к такому подарку. Единоличной воли хозяина города Анатолия Собчака и его стойкой симпатии к именитым бывшим соотечественникам хватило, чтобы проект Шемякина за поразительно короткий срок оказался осуществлен. Еще недавно сфинксы, как две капли воды похожие на ныне установленных в Петербурге, продавались в одной нью-йоркской галерее, а другие такие же украшали поместье художника, где были, вероятно, более уместны, чем на городской набережной. Но, пожалуй, никто бы не возмущался «шемякинизацией Петербурга» (слова Собчака), даже несмотря на то что она становится несколько агрессивной, если бы козырь акции – борьба с коммунистическим террором – не выглядел таким неприлично беспроигрышным.

Стиль немецкого модерна, Штука и Клингера, хорошо усвоенный Шемякиным, никогда не выходил из салонной моды – в частности, благодаря некоторой своей таинственности и способности быть предметом разных символических интерпретаций. Шемякина, действительно, интерпретировать легко. Но в данном случае художник не скрывает, что сфинксы эти были созданы им не совсем в память жертв репрессий – посвящение это возникло позже, было «притянуто за уши» к уже готовым работам. Конечно, можно увидеть в этом волю Господню или обсуждать, удачно или неудачно решена тема смерти и жизни в амбивалентном образе сфинкса (что и делал избранный на роль свадебного генерала этой акции Дмитрий Лихачев). Но бросающаяся в глаза случайность и необязательность всех составляющих памятника наводит на мысль о необязательности и самого монумента.

Соавторы Шемякина по проекту архитекторы Вячеслав Бухаев и Анатолий Васильев решили, что одних только сфинксов будет недостаточно, и придумали громоздкую аллегорию тюрьмы и веры – в виде четырех прямоугольных блоков с железным крестом-решеткой посередине, которые и стали смысловым и визуальным центром композиции. По замечанию поэта Виктора Кривулина, в таком виде памятник являет нелепое сочетание брежневского стиля с эстетикой Серебряного века, на которое наложена еще и стилистика коммерческого банка. Завершила эту эклектическую пирамиду своеобразная литературная композиция, записанная на табличках, опоясывающих оба пьедестала по периметру, – цитаты из текстов самых различных авторов. Их список подобран самим Шемякиным: тут есть Гумилев, Мандельштам, Ахматова, Заболоцкий, Андреев, Лихачев, Бродский, Солженицын, Галансков, Высоцкий, Буковский. Довершает этот «джентльменский набор» воспроизведение подписи Рауля Валленберга.

Многие видевшие памятник восприняли его как откровенную спекуляцию на культурной памяти, как весьма безвкусную и уж во всяком случае лишенную чувства такта профанацию. Недовольство памятником многих частных лиц и некоторых городских чиновников вызвало у художника, известного своей обидчивостью, ответное недовольство петербуржцами. Обвиняя всех и вся, отказываясь от дальнейших проектов в Петербурге, объясняя всем, кто он такой и кто они такие, Шемякин удалился.

24 июля 1996

От видовой гравюры к массовой открытке

Выставка «Петербург и его окрестности начала ХX века глазами фотохудожников», ГРМ

Название выставки отсылает зрителя к представленному здесь же альбому Карла Булла «Санкт-Петербург и его окрестности» (1900‐е). Но те, кто придет в Инженерный замок в надежде увидеть характерные для произведений семейства Булла «моментальные снимки» – уличные сценки, городские типы, групповые, «цеховые» фотографии, – будут разочарованы. Выставка ничего не расскажет о людях России «до 1913 года», о которой мы до сих пор так любим вспоминать. Ее темой стал строгий имперский город. Здесь нет места жителям с их суетным мельтешением или праздным весельем. Здесь хлад и покой, безветрие и застылое величие камня. Выставка не рассказывает историю города и его архитектуры, хотя многие из представленных фотографий десятилетиями репродуцировались в учебниках по архитектуре. Скорее это повествование об истории видовой фотографии как жанра, ее связи с видовой гравюрой и архитектурными живописными пейзажами. Но больше всего – о становлении того открыточного, очищенного, стандартизированного облика Петербурга, который до сих пор переходит из путеводителя в путеводитель, изменяясь, пожалуй, более в цвете и качестве фотографии, чем в концепции.

История русской видовой фотографии в своем начале и есть история русской фотографии в целом. Ведь архитектурные пейзажи было снимать гораздо легче, чем портреты, герои которых с трудом высиживали необходимое для процедуры фотографирования время. Первый фотопортрет Санкт-Петербурга был создан Альфредом Лоренсом в 1858–1860 годах. Это гимн архитектуре. Здания находятся в безвоздушном пространстве, атмосфера разреженная, свет прямой, и потому кажется почти искусственным. Неба как такового нет, лишь молочно-белое марево, больше похожее на лист ватмана, служит фоном для изысканных архитектурных композиций. Улицы и площади абсолютно пусты. Иногда, правда, может показаться, что видишь тень от экипажа или повозки. Но это лишь тень, почти галлюцинация – тот экипаж уехал, так и не дождавшись конца съемки. В вечность попало только здание. Редкие фигуры поставлены фотографом для масштаба и потому так же декоративны, как и все их окружение.

Определить, какой именно город изображен на фотографиях Лоренса, можно, если хорошо знаешь петербургскую архитектуру. Но так ли уж это необходимо? Подобно Риму со старинных фотопанно Алинари, этот город не требует комментария. Петербург Лоренса – это не столько столица российской империи, сколько столица вообще. И если на этих снимках он похож на Рим, на фотографиях 1950‐х годов – на Москву, а 1960‐х – на Париж, то здесь следует искать сущность этого города – не русского, но как бы усредненно-европейского.

Первые снимки текущих событий появились в России в 70‐е годы XIX века и быстро стали одним из самых распространенных видов фотографии. Но репортажи Фелиша с торжеств к 200-летию Петра Великого и несколько «моментальных снимков» Буллы из альбома «Императорское воспитательное общество благородных девиц. Смольный» (1905) – единственные на выставке тому свидетельства. Они предлагаются зрителю как яркое доказательство прямого наследования фотографии гравюре – с сохранением жанровых особенностей последней. Гораздо шире представлены видовые фотографии Карла Буллы, которые также сохраняют приметы традиционной видовой гравюры. В отличие от Лоренса, Булла настаивает на неповторимости Петербурга и создает цикл фотографий, ракурсы с которых будут использовать еще несколько поколений фотографов после него.

Будучи растиражированными до бессмысленности, виды Буллы потеряли нынче свой аромат. Не являясь в полной мере документом эпохи (слишком художественно!), они уступили это право видовым открыткам – единственным фотографиям на выставке, где уличной жизни позволено вторгнуться в сферу чистой архитектуры. Так и построена эта выставка – на полюсах от «вечного города» Лоренса до суетного Петербурга первых русских массовых открыток Общества святой Евгении. Однако действительно востребованный фотообраз этого города застрял где-то посередине – в глянцевом китче современных туристских фотоальбомов и календарей.

25 сентября 1996

Улица – лучшее место для академиков

Проект «Интеракция: Случайные видения», Санкт-Петербург

Петербургский Центр современного искусства Джорджа Сороса представил свой новый выставочный проект – «Интеракция: Случайные видения». Он был выбран в качестве первой части ежегодной выставки центра. Второй станет экспозиция «Плоды воспитания», запланированная на конец года.

Выбор проекта Натальи Ясногородской и Егора Острова в качестве ежегодной (априори презентационной) выставки ЦСИ Сороса был предопределен. В условиях острейшего дефицита в современном изобразительном искусстве Петербурга новых идей и концепций, пожалуй, только новые имена могли бы создать иллюзию внутреннего движения. Наталья Ясногородская – имя, действительно, совершенно новое, ответствующее за новое поколение кураторов, взращиваемых в Школе кураторов при Государственном центре современного искусства. Егор Остров уже несколько лет является активным действующим лицом на петербургской арт-сцене. Многие критики называют его одним из самых талантливых учеников Тимура Новикова. Однако, несмотря на искреннюю приверженность тимуровскому неоакадемизму, Егор Остров в своих произведениях использует иной, куда более актуальный и индивидуальный художественный язык, чем прочие герои кажущейся монолитной питерской команды.

Привечая Острова и его соавтора по проекту, члены совета Центра современного искусства делали ставку не на оригинальность, но на эффектность замысла. Действительно, идея показа на брандмауэрах городских многоэтажек произведений современных художников не нова. Это делали и продолжают делать художники и дизайнеры во всем мире, используя разнообразные техники и рассчитывая отличные друг от друга эффекты. Петербургские художники выбрали едва ли не самый необязательный из всех возможных – показ слайдов.

Глухие стены пяти домов на центральных улицах Санкт-Петербурга стали гигантскими экранами, на которых в течение трех вечерних часов три дня подряд демонстрировались обработанные на компьютере многочисленные версии восьми произведений восьми авторов (среди них – Тимур Новиков, Ольга Тобрелутс, Денис Егельский, Виктор Кузнецов, Олег Маслов). Выдержать весь маршрут было нелегко, но самым любопытным зрителям путешествие по всем указанным в программке адресам подарило действительно жизнеутверждающее зрелище. Завсегдатаи неоакадемических вернисажей вряд ли могли предсказать, что безжалостно препарированные компьютером, увеличенные в десятки раз, изменившие свой естественный цвет и потерявшие все признаки материальности и фактуры, многократно виденные уже работы могут произвести такой эффект.

Для тех, кто знаком с современной художественной ситуацией Петербурга, любые новые работы неоакадемистов тождественны старым, так как вот уже несколько лет Новая академия разрабатывает несколько тем (главная из которых – самопрезентация), никоим образом не стесняясь, а наоборот, культивируя повторения и самоцитаты. Для тех же, кто с этой ситуацией не знаком и, значит, просто не особо заинтересован в этой информации, представленные на брандмауэрах работы вполне могут сойти за открытие. И, как это ни парадоксально, последние окажутся ближе к истине.

Думаю, немало удивились и сами их авторы. Игра с классическими произведениями – одно из любимых развлечений искусства ХX века. Игра с собственными работами или работами друзей – немного садистский, но верный способ приблизить их к шедеврам классическим. То, что в мастерской, в галерее или даже в музее не способно вызвать ничего, кроме скуки, меняя место обитания и физические параметры, вдруг обретает новую жизнь. Выведенные на улицу, под лучом фонаря и после бесстрастной работы компьютера эти работы не принадлежат больше их авторам. То они стремительно скатываются в сторону банальной наружной рекламы, то обретают свойства кинокадра, то обманывают зрителя ощущением блистательно выполненной живописи, то обнаруживают откровенный китч в тонко стилизованной композиции, то, наоборот – в пошлейшем китче выводят на поверхность изящнейший кунстштюк.

Что-то удалось лучше, что-то хуже. Одни точки больше подходили для подобного зрелища, другие – «съедали» изображение. Холод и ветер прогоняли зрителей. Однообразие сюжетов несколько утомляло. Назвать этот проект большой удачей было бы натяжкой, но и не заметить его опрометчиво. Ирония смогла оживить проект, сперва вызывавший большие опасения в связи с самым тривиальным набором участников. Ей же, судя по всему, суждено примирить уникальный дар внушения Тимура Новикова с абсолютной безликостью большинства его учеников. Просто потому, что ирония не может быть безлика и, как правило, она признак таланта.

19 августа 1997

Спас на Крови может стать яблоком раздора

После тридцати лет реставрации открыт для посещений храм Воскресения Христова (Спас на Крови), Санкт-Петербург

Спас на Крови – самый курьезный памятник Петербурга. Соединение архитектурных нелепостей и религиозно-монархического ореола по-своему уникально. Храм находится едва ли не в самом выгодном для обзора месте, его яркие купола и пестрые кокошники видны и с Невского проспекта, и с Марсова поля. Он был построен в 1883–1907 годах как храм-памятник на месте, где 1 марта 1881 года в результате террористического акта, подготовленного группой «Народная воля», был смертельно ранен император Александр II.

Строительству храма предшествовала долгая история с архитектурным конкурсом, в котором одержал победу не слишком известный архитектор Альфред Парланд. Предложенный им проект был выполнен в так называемом русском стиле (более принятое сегодня название – русский вариант стиля историзм), за основу взяты композиционные приемы и мотивы московского и ярославского зодчества XVII века. Именно поэтому на первый, непросвещенный, взгляд может показаться, что Спас на Крови похож на храм Василия Блаженного – только то, что в московском храме является аутентичным, у Парланда превращается в аляповатую декорацию.

Однако в историю русской архитектуры этот храм вошел не из‐за внешнего вида. Уникальны его интерьеры – храм почти полностью покрыт мозаикой. Все иконы в храме выполнены также в технике мозаики (среди авторов – Николай Бруни, Виктор Васнецов, Михаил Нестеров, Александр Рябушкин, Николай Харламов).

Храм Воскресения Христова был освящен ровно девяносто лет назад – 19 августа 1907 года. На протяжении последующих десяти лет он функционировал как неприходской, в нем проводились праздничные и поминальные службы, и в первую очередь он воспринимался как памятник царю-освободителю. В 1918 году храм был передан церковной десятке, а уже в ноябре 1931 года закрыт. Позднее здание храма использовалось под склады, одно время здесь размещалось овощехранилище. Мозаики пола были разрушены почти полностью, во время войны сильно пострадали купольные изображения. В 1970 году храм был передан музею «Исаакиевский собор» для создания филиала.

С сегодняшнего дня в Спас на Крови смогут приходить посетители. Он будет работать в режиме музея. Директор «Исаакиевского собора» Георгий Бутиков обещает, что будут проходить в храме и богослужения. Однако вряд ли это будет скоро – пока в храме не восстановлен алтарь (для этого понадобится еще около восьмидесяти миллиардов рублей).

Дальнейшая судьба храма пока не ясна, но, похоже, что он станет яблоком раздора. Скорее всего, на него будет претендовать церковь. Пробные шаги в этом направлении уже вызвали скандал в местной прессе и глубокое возмущение директора музея, для которого вновь открытый храм, несомненный хит будущих туристских сезонов, должен явиться источником значительного дохода. Может быть, успокоить еще не разгоревшуюся, впрочем, по-настоящему битву будет под силу покровителям храма – премьер-министру Виктору Черномырдину и первому замминистра финансов Алексею Кудрину, которые сыграли важную роль в финансировании его реставрации. Кудрин – петербуржец, причины симпатии Черномырдина к этому памятнику не ясны. Вот только нелепо в связи с подобным покровительством выглядит ситуация с прототипом Спаса на Крови: храм Василия Блаженного, несмотря на всю свою старину и не менее значимое событие, которому он посвящен, ветшает на глазах и может не дождаться, пока его внешний вид заденет национальные и религиозные чувства какого-нибудь высокопоставленного лица.

13 мая 1998

«Передвижной бестиарий» в Летнем саду

Выставка Ольги и Александра Флоренских, Летний сад, Санкт-Петербург

Летний сад не место для зоопарка. Туда принято водить гулять детей и стариков, тихо созерцать прекрасные статуи и неспешно прогуливаться по старым аллеям. Но так было далеко не всегда. В XVIII веке там был зверинец, затем поставили витрины со свинцовыми фигурками животных, потом облепленный всяческим зверьем памятник дедушке Крылову. Крылов стоит до сих пор, но то ли от беломраморного своего окружения, то ли просто от старости он из первого в истории русской скульптуры аттракциона превратился в музейный экспонат. Да и сам Летний сад давно уже музей.

Нарушить это его состояние довелось, как это ни парадоксально, выставке. Выставке, впрочем, совсем не радикальной, для питерского искусства традиционной, ни концепцию, ни сложившуюся структуру Летнего сада не нарушающей. Художники-митьки Ольга и Александр Флоренские вышли со своим проектом в финал конкурса на уличные акции Центра современного искусства Джорджа Сороса: они поставили на площадке перед прудом пять павильонов-витрин, куда поместили мягкие игрушки весьма значительного размера. В герои выставки были выбраны: австралийский кенгуру-спортсмен, осетровая рыба-трофей с раздвижным устройством, русский ресторанный медведь с подносом, вином и фруктами, военная собака-связист с полевым телефоном и снарядным ящиком и большая корова – схема разделки мясной туши.

По словам авторов, эти существа принадлежат ассоциативному ряду коллективного сознания нашего соотечественника: собака – жертвенный друг человека, цирковой кенгуру – боксер, лубочное ресторанное чучело мишки, безразмерная рыба из рыбачьих баек. Но коллективное сознание, проинтервьюированное корреспондентом «Ъ» в лице посетителей Летнего сада, упорно не хотело признаваться в этих ассоциациях. Коллективное сознание сетовало на то, что фигуры не вертятся и что монетку никуда бросать не надо. Оно вообще пошло дальше авторского: художники хотели возвратить в Летний сад зрелища, а публика прозорливо увидела в этом зачатки балагана. Художники хотели искусства понятного, а угрюмый мужик с лету определил это искусство как «абстрактное» и посоветовал держаться от него подальше. Художники обращались к литературным и киноассоциациям, а зрители сразу узнали в корове «символ отбивной».

Среди посетителей сада попадались и эстеты. Им не хватало «игры с пространством и статуями Летнего сада», набор персонажей (кенгуру с медведем) раздражал неоднородностью, проекту в целом они отказали в актуальности. Вместе с советом «держаться подальше от абстракции» это определило полный успех акции. Милая домашняя забава митьков не слишком сложной парадоксальностью спровоцировала столь разнообразные реакции, что они сами по себе составляют коллекцию общественного мнения. На наш мизантропический взгляд, настоящий бестиарий оказался не за стеклом, а вокруг него и богатство человеческих типов наполнило проект Флоренских плотью и вкусом.

24 июля 2001

На Берлин упала корова

Акция австрийского художника Вольфганга Флатца «Мясо», Берлин

О том, что модный берлинский район Prenzlauer Berg подвергнут бомбардировке и с высоты 40 метров на него свалится мертвая корова, было известно заранее. Стоило только известить об этом общественность, и никакая больше рекламная кампания этой акции не потребовалась. Первой всполошились организации по защите животных. Однако честным немецким чиновникам пришлось объяснить правозащитникам, что состава преступления против животных здесь нет: мертвая корова имеет «юридический статус продовольствия». «Разбрасывание продовольствия не незаконно», – заявил один из должностных лиц городской администрации. Инструкции, правда, потребовали, чтобы туша коровы перед акцией была вскрыта, выпотрошена и проверена на коровье бешенство, но все это не стало основанием для отмены перформанса. Тогда в дело вступили дети. Тринадцатилетняя Патриция Струнц под наблюдением своих родителей подала иск в берлинский суд с жалобой на то, что запланированная акция художника Флатца может вызвать у нее «духовный шок». Суд жалобу отклонил, ссылаясь на то, что права девочки не нарушены, потому что ее никто не вынуждает все это наблюдать. Заседание суда по этой жалобе завершилось за несколько часов до акции и совершенно уже подогрело страсти.

Сам перформанс хоть и был шумным, но оказался коротким и далеко не столь страшным, как его малевали. На высоте сорока метров над строительным котлованом завис вертолет, с которого была скинута обезглавленная коровья туша, которая, не достигнув земли, взорвалась в пиротехнических дыму и грохоте. Над останками коровы и дымящей ямой на подъемном кране висел голый, с окровавленными конечностями, уподобленный распятому Христу Вольфганг Флатц. Орошение земли кровавыми каплями проходило под струнный квартет, игравший «Дунайский вальс», одобрительные возгласы сочувствующих и свист протестующих.

В практике современного искусства кровавый перформанс Флатца, прямо скажем, далеко не самый жуткий и беспощадный. Художественные опыты с мумифицированными людьми доктора Гунтера фон Хагенса в этом году в моде по всей Европе, да и у нас еще в начале 1990‐х Олег Кулик на глазах, точнее, на телеэкранах, изумленной публики зарезал живую свинью – а это все-таки пострашнее будет. Так что демократичному в области современного искусства Берлину пугаться вроде нечего. Что, впрочем, и показали решения облеченных властью лиц. Проблема не в этом. Вольфганг Флатц – художник радикальный. И радикальность его распространяется прежде всего на его собственное тело. Два наиболее известных его перформанса чуть его не уморили. Однажды он лежал половой тряпкой перед Мюнхенской художественной школой. А накануне Нового 1990 года в Тбилиси превратился в колокол – встал между двумя стальными листами и, мерно раскачиваясь, бил об них головой. Пока не потерял сознание.

Подобные опыты говорят о главной теме искусства Флатца – о пределах человеческого в человеке, уподобленном вещи. В Берлине защитники животных протестовали против взрыва мертвого уже животного. Они боялись, что особо впечатлительные зрители начнут выкидывать из окон своих домашних любимцев. Хотя на самом деле вполне могли бы признать художника-«извращенца» за своего: почему бы не прочитать его перформанс как протест против убиения в Европе миллионов голов скота из страха перед ящуром и коровьим бешенством. Или проще: как призыв к человечности по отношению к страдающим от нас же тварям божьим. И тогда права прежде всего девочка, подавшая жалобу в суд: она написала, что вся эта акция всего лишь попытка художника привлечь к себе внимание.

18 января 2005

«На улице Шпалерной стоит волшебный дом…»

Выставка к 110-летию Ноя Троцкого, Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Ной Абрамович Троцкий (1895–1940) не был родственником «проститутке Троцкому». Не был он даже его однофамильцем – просто потому, что «проститутка» был Львом Бронштейном. Не раз в жизни хотелось товарищу Ною Троцкому поменять фамилию. Но не поменял. Карьера, несмотря на это, сложилась удачно. Посадки после убийства Кирова чудом пережил. Спал ли спокойно, неизвестно. Умер рано, но с точки зрения Истории вовремя – в конце 1940‐х фамилия Троцкий могла бы навредить уже просто по причине своего еврейства. Остался в памяти народной как автор самого страшного в истории Петербурга-Петрограда-Ленинграда дома – «административного здания ОГПУ» на Литейном, 4, Большого дома. Фольклор имени Троцкого не отразил, но суть его шедевра передал точно: «На улице Шпалерной стоит волшебный дом. / Войдешь сюда ты юным, а выйдешь стариком».

На выставке в Петропавловке Большого дома нет – она показательно про другое. Про то, каким юный выпускник Академии художеств, ученик поднебесного уже тогда Николая Рериха и страстный любитель всего технического прогресса в целом, мог стать конструктивистом. Про то, как ставший в двадцать восемь лет доктором архитектуры и профессором все той же академии Ной Троцкий создал ленинградскую сталинскую архитектуру. Про то, какими непомерными даже по масштабам богатого на километровые площади города были его архитектурные фантазии, и про то, как многое из них все-таки было осуществлено. Про то, наконец, как жил и дышал он со своим народом и как строил то, что власти этого народа казалось нужным.

Конструктивистом, прямо скажем, он был не слишком убедительным. Ранний проект крематория (1919) – слишком тяжеловесный, пафосный и почему-то больше напоминает тюрьму для живых душ, чем пересадочную станцию для мертвых. Более зрелый проект Дома культуры Московско-Нарвского района (1925) сделан вроде бы по всем законам конструктивистской архитектуры, но мелочен в деталях и расплывчат в объемах. Проект терм на островке напротив Пушкинского дома (1920) из уважения к увенчанному куполом визави, что ли, но только напоминает что-то вроде мини-Адмиралтейства и авангардного мышления автора никоим образом не выдает. Да и не было никакого авангардного мышления у революционно настроенного, но слишком классически мыслящего молодого архитектора. Попытки завернуть нечто супрематическо-синтетическое для памятника Ленину у Финляндского вокзала закончились полнейшей неудачей: абстракционистские упрощения Ною Троцкому не поддались.

Окончательно это стало ясно, как только он напал на жилу неоклассицизма. Уже Большой дом 1931–1932 годов, первый значительный осуществленный проект, объявил о рождении нового архитектора. В его словаре были пилоны, башни, гранитный цоколь и устрашающие размеры. В распоряжении у него было мало времени и неограниченное количество рабочих: как пишут в современных путеводителях, «на строительстве ударно трудились около 400 человек из Соловецкого лагеря». Дальше – быстрее и больше. За оставшиеся архитектору восемь лет жизни он построил все, чем вошел в историю ленинградской архитектуры: Кировский райсовет, Ленинградский мясокомбинат, ДК имени Кирова на Васильевском острове, типовые и нетиповые школы, комплексы жилых домов на площади Стачек и на Московском проспекте и, наконец, Дом Советов на Московском проспекте – незаконченный, но самый глобальный его проект.

Строгие пилоны и узкие окна Большого дома ушли в небытие – архитектор Троцкий стал архитектором «нового Ленинграда». Того, который очень похож на Москву, который виден из окон машины, когда вы едете в центр города из Пулково, того, который так высоко оценили будущие поколения ленинградцев, любые деньги и душу готовые продать за возможность жить в «сталинках». За «сталинки» архитектора Троцкого платят совсем уж несуразные деньги. Платят не за имя (они его вряд ли знают), но за стиль. За размеренную геометрию фасадов, за большие окна, за богатый декор, за парадный проспект и большие дворы, за то, что, мнится им, за такими стенами должны скрываться вот такие квартиры! Платят и не знают, что даже товарищу Троцкому было не под силу выбить на строительство своих домов приличные материалы, что да и не до того было товарищу Троцкому, когда он, проектируя полгорода одновременно, был на самом деле занят совсем другими проблемами.

Он соревновался с великими, ему не давал спать Карл Росси со своей гениально изогнутой аркой Главного штаба, ему хотелось догнать и перегнать, освоить куда большие пространства и спеть свою лебединую песню куда громче несчастного итальянца. Ной Троцкий был явно очень темпераментным художником. На его достаточно скромной ввиду самого материала (архитектурной графики) выставке страсти кипят нешуточные. Апофеозом этого его творческого горения стал начерченный ярко-красной акварелью проект Дома Советов на Московском проспекте и гигантской площади вокруг него. Чего там только нет! Все есть: башни, арки, памятник, полукругом стоящие здания, шеренги статуй на крышах, геометрическая вымостка тротуара… Дворцовая площадь явно должна была отдохнуть. Но построили не все. В этом случае советская неоклассическая утопия осталась утопией. Однако сам архитектор Ной Троцкий состоялся в этом если даже не на все сто, то вполне достаточно. Вот только помнят его не за это, а за Большой дом и пишут о нем все больше как о представителе архитектурного «стиля Лубянки». Справедливо пишут: на Литейном, 4, вроде и размах поменьше, а архитектура все равно получше.

25 апреля 2005

За гранью мемориального

Выставка «Проект Победа. Монументы», Крокин-галерея Москва

Идея выставки в Крокин-галерее чрезвычайно проста – шести художникам заказали сделать проект на тему Великой Победы. Акция посвящена, понятное дело, 60-летию Победы в Великой Отечественной войне, а название явно намекает на прорыв к Большому стилю – слово «монументы» в истории отечественного искусства намертво слито с ленинским планом монументальной пропаганды и всеми последующими монументальными изысками творцов соцреализма. В итоге должны были получиться шесть независимых друг от друга проектов, связанных общей темой и полной свободой ее выражения.

Однако выставка стала доказательством тезиса очевидного, но заглавию выставки явно противоречащего – современным художникам претят «монументы». Они видят монументальность совсем в другом. Участники выставки Константин Батынков, Алексей Гинтовт, Александр Константинов, Александр Пономарев, Николай Наседкин, Кирилл Челушкин с чем только не поработали – здесь и графика, и видео, и объекты, и фотография, есть даже такие экзотические техники, как живопись нефтью или живопись на войлоке. Вот только скульптуры ни в каком ее виде в их проектах обнаружить не удалось. При этом образы, созданные их воображением, самые что ни на есть монументальные: мощные торсы генералиссимуса Сталина и маршала Жукова у Алексея Гинтовта; потертая мятая фотография молодого красавца в форме в красно-кровавой рамке и с «открыточной» витиеватым почерком надписью «Мой дед, Иван Мефодьевич Щербина, командир 212‐го полка 10‐й дивизии НКВД, героически погиб 26 сентября 1942 года на улицах Сталинграда, выполняя приказ НИ ШАГУ НАЗАД. Ему было 33 года»; десяток «сыновей полка», черно-белых растушеванных фигурок, сделанных в стилистике латентного экспрессионизма иллюстраций послевоенных советских книг; необъятный «Нюрнбергский стол» Александра Константинова с нанесенной поверх него тюремно-черной решеткой…

Похоже ли это на «монументы»? Нет, конечно. Монументально ли это скромное по размеру искусство? Да, если принять за монументальность не размер произведения, а стремление к героизации изображаемого. Вот только что именно героизируют художники Крокин-галереи – Победу? Нет, не столько Победу, сколько Войну – ту войну, которая, слава богу, нашим отцам и дедам, закончилась победой.

Военные памятники делятся на памятники Победе и памятники Войне. Первые устанавливают сразу после той или иной, иногда еще далеко не окончательной победы, они триумфальны, пафосны и оптимистичны. Вторые появляются, когда война уже окончена, счет погибшим произведен, дыры, нанесенные войной, более или менее залатаны и кажется возможным больше плакать, чем ликовать. Памятники Победе агрессивны, патетичны, направлены во внешний мир. Памятники Войне тихи, малоподвижны, погружены в себя. Памятники Победы – это памятники освободителю, победителю, герою; памятники Войне – защитнику, павшему, неизвестному солдату.

Эта разница чрезвычайно существенна. Заметна она во всех видах искусства, но в скульптуре, пожалуй, более других. Самый главный советский памятник Победе был установлен сразу же после войны и не в СССР, а в Берлине, в Трептов-парке. Работы были начаты скульптором Евгением Вучетичем и архитектором Яковом Белопольским в 1946 году. В 1949‐м гигантский Воин-освободитель с не менее гигантским мечом в одной руке и куда менее заметной девочкой на другой воцарился над всем и вся. Меч в разодранном союзниками Берлине комментариев не требовал – это понимали и побежденные немцы, и победившие союзники.

Вторым культовым образом нашей Победы стал «памятник-ансамбль героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в теперь уже Волгограде. Над ним поработали те же лауреаты-соавторы, и разделяющие Трептов-парк и Мамаев курган двадцать лет на первый взгляд не слишком заметны. Однако различия есть. Изменился художественный язык скульптора – в его арсенале появились классические мотивы. И если полуодетая героиня еще может трактоваться в более или менее реалистическом ключе, то вырастающий из глыбы торс обнаженного героя с автоматом сродни скорее тритонам римских фонтанов или гравюр Андреа Мантеньи, чем брутально-бытовому берлинскому Освободителю.

Чем дальше от 1945 года, тем более символическими становятся советские памятники, устанавливаемые, как правило, ко Дню Победы. В моду входят разнообразные геометрические формы, прежде всего стелы – отсылка к древним образцам мемориального творчества. Однако, даже окруженные плотным кольцом скульптур, как в случае с самым заметным памятником этого стиля 1970‐х годов, мемориалом «Героическим защитникам Ленинграда» на площади Победы в Петербурге, стелы не прижились. Прозвав их «стамесками», народ отказал им в статусе настоящего памятника.

В это время такой статус приобретают мемориалы. Не на местах победных сражений, а на местах трагедий и на кладбищах. Это памятники совсем другого типа – скульптура куда более экспрессивна и играет вспомогательную роль, на первый план выходит архитектурная организация пространства. Главные памятники этого периода – изысканнейший для того времени мемориал в Хатыни и бесконечное в своей линейной строгости Пискаревское кладбище в Ленинграде.

1990‐е ознаменовались Поклонной горой в Москве. Там есть все – архитектура, скульптура, фонтаны, подсветки, музеи, ролики, велики, поминовение и развлечение. Победе ли этот «памятник» или Войне – не разберешь. Потому что не памятник это вовсе.

Новых памятников в этом году должно быть немало. Вот официальное сообщение об одном из них: «В День 60-летия Победы в Екатерининском парке столицы планируется открыть памятник участникам Великой Отечественной войны. Проект скульптурной композиции, центральным элементом которой является фигура солдата, прикрывающего детей, признана лучшей в четверг конкурсной комиссией ЦАО по установке монумента». Здравствуйте, господин Вучетич, здравствуйте, памятники Победе.

То, что этот и подобные ему памятники сольются с десятками, если не сотнями других аналогичных монументальных опусов, очевидно. Дело здесь, конечно, и в том, что, как правило, в конкурсах этих побеждают совсем уж бесталанные авторы, и в том, что стилистически все это безнадежно устарело. Однако беда не только в этом. Беда в том, что мы до сих пор не научились пользоваться куда более действенным, чем скульптура, визуальным оружием – архитектурой.

То, что архитектура может выполнять функции памятника, сомнений никогда не вызывало. Любая триумфальная арка – это идеальный памятник победе, пафосный, оптимистичный, открытый миру. Проход через арку символичен для каждого, и для победителей, и для побежденных, и для будущих поколений, хранящих память об этой победе. Даже те арки, которые не несут «мемориальной» функции, воспринимаются нами как более или менее триумфальные. Яркий пример – большая арка Дефанс в Париже: продолжающая перспективу, заданную двумя классическими парижскими триумфальными арками, она и сама становится памятником величию нации.

К архитектуре прибегают и тогда, когда многословие, свойственное «реалистической» скульптуре, неприемлемо, абстрактные построения измельчают идею, а тема требует сильнодействующего средства. Тема холокоста и трагедии еврейского народа стала одной из тех, разрешить которую помогла архитектура. Знаменитый Еврейский музей в Берлине, построенный архитектором Даниэлем Либескиндом, воспринимается прежде всего как памятник, а потом уже как музей. Изломанный фасад с «бойницами» нервных окон, сложносочиненное пространство вокруг здания, узкие проходы, засасывающие посетителя в глубину, – все это создает визуальный эффект сродни получаемому от скульптуры.

К архитектурным мемориалам пришли и склонные к реалистической скульптуре американцы. У них в этом веке тоже было много войн, много павших, осталось много ветеранов – все это требует внушительного количества мемориалов. В принципе они все более или менее однотипны – кладбищенская традиция протестантизма не больно-то дает развернуться. Строки с именами погибших становятся главным эмоциональным акцентом памятников. В начале 1990‐х была сделана оригинальная попытка вернуться к реалистической скульптуре – мемориал корейской войне в Вашингтоне. Одинокие серые фигуры солдат поднимаются по холму к американскому флагу. Пустота и печаль, тоска, безнадежность и бессмысленность – вот о чем этот памятник.

Однако «мемориальная архитектура» теперь возобладала и в Америке. Практически каждый из представленных именитейшими архитектурными бюро проектов мемориала жертвам терактов 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне являлся своеобразным «архитектурным мемориалом» – на одном новые здания-близнецы должны были «целоваться», на другом была предусмотрена Мемориальная площадь и парк с 2800 огоньками в память о погибших, третий учитывал угол падения лучей солнца в годовщину трагедии. Выигравший проект Майкла Арада не столь величественен, но, безусловно, относится к этому же жанру. Сакральное пространство, стена, имена погибших, вода, декорации из нью-йоркских небоскребов – вот лицо будущего мемориала.

«Мемориальная архитектура» может быть патетичной, но не терпит пафоса. Она легко говорит о трагедии, но ей не к лицу говорить о победах. Она работает с тем, с чем работает и современное искусство: она вовлекает зрителя, ограничивая свободу передвижения, она вызывает в нем заданные эмоции. Эмоции, вызываемые 60-летней годовщиной Победы в Великой Отечественной войне, тоже в общем-то заданы. Вот только чем дальше мы от 1945 года, тем больше трагических нот в этой партитуре. И памятник должен быть Войне, а не Победе, в память и назидание. Скульптура тут – как «усталый металл», а архитектура могла бы и потянуть. Только так у нас еще не строят. Придется ждать другого юбилея.

11 января 2011

«Дегенеративное искусство» достали из-под земли

Раскопаны скульптуры с нацистской выставки, Берлин

В берлинском Новом музее, специализирующемся на показе древнеегипетских древностей и останков некоторых других ушедших тысячелетия назад культур, открыта выставка самого что ни на есть модернистского искусства – «Берлинский скульптурный фонд. „Дегенеративное искусство“ в разбомбленном мусоре». В таком контексте одиннадцать ни в чем не повинных скульптур, созданных между Первой и Второй мировыми войнами, рассказывают не столько о себе самих, сколько об истории совсем не древней, но, как хочется надеяться, столь же безвозвратно исчезнувшей цивилизации.

Эти скульптуры в буквальном смысле были вытащены из мусора – их обнаружили в 2010 году археологи при раскопках на месте будущего строительства очередной станции берлинского метро. Копали внимательно, но не особо страстно: на обозначенном месте покоились останки одного из сотен разбомбленных союзниками домов. К тому же будущая станция должна была располагаться на Кенигштрассе, прямо напротив мэрии германской столицы – это, казалось, служило залогом того, что эту «золотую» землю уже не раз перерывали.

Восемь из обнаруженных скульптур были быстро идентифицированы – прежде всего бронзовая «Танцовщица» работы Мардж Молл (1884–1977), «Беременная женщина», терракотовый бюст Эми Редер (1890–1971), портрет актрисы Анни Мевес, выполненный Эдвином Шарффом (1887–1955) в 1923 году; «Голова», фрагмент скульптуры, созданной в 1925 году Отто Фрейндлихом, родившимся в 1878‐м и погибшим в Майданеке в 1943‐м. Остальные ждут своего часа. Однако очевидно, что все они принадлежат к тому модернистскому направлению, которое должно было войти в историю по названию программно-обвинительной передвижной выставки 1937 года – «Дегенеративное искусство». Она прокатилась по двенадцати самым крупным городам Третьего рейха и собрала около трех миллионов посетителей. Некоторые из найденных работ экспонировались среди 650 произведений той выставки.

Как они попали в дом на Кенигштрассе, остается загадкой. Работы с выставки «Дегенеративное искусство», которые не были проданы и не попали в личные коллекции боссов Национал-социалистической партии, хранились в депозитарии министерства пропаганды на Моренштрассе. Но это почти в километре от места сенсационной находки. В доме же на Кенигштрассе располагались десятки сдаваемых в аренду бюро. Исследователи считают важной зацепкой, что одно из этих бюро занимал Эрнст Овердик, чье имя значится в списках иерусалимского Музея холокоста как одного из тех, кто спасал евреев при гитлеровском режиме. Спасал ли он еще и гонимое искусство, неизвестно. Как не ясна и будущая судьба этих странных археологических находок: в Новом музее они будут выставлены до особого распоряжения. То есть до тех пор, пока не будут найдены имена владельцев и их наследников.

29 мая 2012

Сад культуры и отдыха

Летний сад открылся после реконструкции

За два года, в течение которых доступ в Летний сад был закрыт, каких только слов в адрес Государственного Русского музея, в ведомство которого входит этот ансамбль, и городских властей сказано не было. Нет, история эта еще старше – проклятия посыпались ровно в тот момент в 2003 году, когда было объявлено, что вместо предполагавшихся в конце 1990‐х работ по оздоровлению растительности и восстановлению пространственной композиции действительно сильно заросшего сорняками и окунувшегося в вечную тень из‐за разросшихся крон не подрезаемых десятилетиями старых деревьев парка планируется сделать Летний сад «не только садом для отдыха, но садом-музеем регулярного стиля».

С регулярностью в дошедшем до нас Летнем саду и правда было уже плоховато, но слова «сад-музей» насторожили не только опытных градозащитников, но и простых обывателей. Тем более что не надо быть лингвистом, чтобы заметить постепенную замену в официальных речах слова «реставрация» словом «реконструкция». Дальше было много официальных речей и бумаг, финансовых скандалов с миллиардными суммами, но еще больше было слухов. Идея восстановить сад «как при Петре», которой кормили публику, звучала приговором – при Петре сад был низеньким, аккуратненьким, с боскетами и лабиринтами, фонтанами, павильонами, цветниками, мостиками, канальчиками, расчерченный по линеечке, почти игрушечный. Не Версаль, конечно, но игрушка подобного рода – недаром, что окончательные штрихи наводил в нем Леблон, ученик самого Ленотра. То, что дошло до нас, сад преимущественно XIX века, с высоченными деревьями, создающими внутри своих аллей уникальное для горизонтального в целом города ощущение вертикального пространства идеальной какой-то выверенности.

Давайте я сразу всех успокою – никакого сада «как при Петре» на месте Летнего сада не сделали. Со стороны, то есть для проходящих по его внешнему периметру, изменений вообще как бы почти и нет – открыточная фельтеновская решетка на месте, высокие деревья все так же расчерчивают сад на три главные аллеи, большой Карпиев пруд остался прежним, и даже пару лебедей обещают туда вернуть. Если идти со стороны Инженерного замка, то вообще в душе воцаряется сплошное ликование – Летний сад похож сам на себя. Когнитивный диссонанс возникает примерно на середине пути к Неве – высаженные роскошными шпалерами кусты раза в два выше привычных хилых кустиков, которые и шпалерами-то назвать было сложно. Да еще привязаны к столь же высоким, вроде бы временным, до укоренения, но пока убедительно капитальным деревянным решетчатым заборам по всей своей длине. Ну это как если бы вы оказались на старой улице дачного поселка, где в одночасье все заборчики обернулись высокой сплошной стеной монументальных современных заборных сооружений с бронированными воротами. Функция та же, воздух иной.

Дальше – больше. В саду выросло аж восемь фонтанов, несколько убийственных в своей новизне павильонов, дедушка Крылов, хоть и остался на месте, высится посреди богатого боскета, в боскеты упрятаны и многие другие новые развлекательные точки притяжения музейного и фонтанного толка, на западной аллее выстроили длиннющую крытую галерею – берсо, вещь красивую, но в наших широтах довольно выспренную. Газоны, о смерти которых столько говорилось перед началом работ, и поныне клочковаты, благо теперь почти не видны за заборами и шпалерами. Статуи все заменены копиями (оригиналы отправились в музей) – материал, из которого они сделаны, белоснежен до одури, никакому мрамору не снилось.

Это если без подробностей. Уверена – такой сад очень понравится туристам и детям. То есть тем, чья историческая и культурная память не имеет никаких отметок на этом месте. В этом саду солнечнее, веселее, много аттракционов, отличные скамейки и целехонькие статуи с не отколотыми еще вандалами носами. Местному же населению и примкнувшим к нему почитателям старого Петербурга могу только посочувствовать. И дело даже не в том, что с исторической точки зрения «реконструкторы» наворотили дичайшую мешанину, соединив то, что вместе здесь никогда не сосуществовало, усреднив все леблоновские, елизаветинские, екатерининские и более поздние «садовые затеи» согласно своим представлениям о прекрасном и богатом. Дело в том, что тот, заросший и неприбранный, Летний сад, единственный из парков Петербурга для многих поколений, был абсолютно приватным пространством. Личное (романтическое, ностальгическое, истеричное, в стихах и прозе, в страстях и в тоске одиночества, любое) здесь всегда было важнее общего (архитектурного, прозрачного, ясного, утонченного, высококультурного). В доказательство этого тезиса совершенно не нужно приводить сотни поэтических строк про Летний сад. Достаточно обернуться и вспомнить. Каждому свое. Такова была магия этого места. Ее больше нет.

20 сентября 2012

Гвардия ленинградской торговли

Дом ленинградской торговли (ДЛТ) открылся после реконструкции

По правде говоря, никогда этот магазин (ил. 36) не был самым роскошным магазином города. Роскошными были другие – маленькие, большие, с гербами и без, но этот стал любимым.

Несмотря на более чем убедительный декор снаружи и внутри, строили здесь, на бывшей земле петровского вельможи и даже царского сродственника Артемия Волынского, универсальный магазин не столько помпезный, сколько современный и практичный. До 1907 года, когда два соседних участка на углу Большой Конюшенной улицы и Волынского переулка купило Гвардейское экономическое общество, здесь был извозчичий дом и дешевые «Волковские номера», в которых кто только не останавливался, но краеведы упоминают прежде всего Глинку и Салтыкова-Щедрина. Не самое презентабельное было место. Гвардейские администраторы были людьми рациональными, они оценили в этом участке близость не столько к резиденциям императорской фамилии, сколько к многочисленным военным зданиям – штабам и казармам.

В 1907 году был объявлен международный конкурс, на который было представлено двадцать пять проектов. Но, как это у нас водится, даже из четырех награжденных вариантов ни один организаторов полностью не устроил, и главным архитектором строительства был просто назначен один из конкурсантов-победителей, Эрнест Виррих, с проектом, в котором были использованы идеи инженера Иосифа Падлевского; потом к работе присоединились еще и другие мэтры. Виррих к тому времени был уже заслуженным строителем зданий нижегородской Всероссийской выставки, Успенского собора в Омске, Политехнического института в столице и, что гораздо важнее, особняка самого Сергея Юльевича Витте на Каменноостровском проспекте. Удачное строительство здания для Гвардейского экономического общества принесет ему потом еще несколько отличных заказов, среди которых ставший образцом многоквартирного дома новейшего времени жилой комплекс Бассейного товарищества собственных квартир на углу улицы Некрасова и Греческого проспекта. Сделавшийся при большевиках страшенным коммунальным клоповником, этот дом до последнего держал лицо и до сих пор незыблемо стоит памятником тому, какими могли бы быть петербургские новые районы, да не стали.

Здание будущего ДЛТ строила немецкая фирма, и строила, надо сказать, по самым новым технологиям: это был один из первых в России проектов с монолитным железобетонным каркасом; фундамент был сделан в виде сплошной плиты, с которой жестко соединены несущие конструкции; гигантский атриум перекрывался тройным прозрачным покрытием из стекла с вплавленной в него металлической сеткой; торговые галереи, опоясывающие атриум, опирались лишь на железобетонные колонны высотой в три этажа. Строили очень быстро – основной каркас соорудили за пять месяцев, а открыли магазин спустя всего лишь полтора года после закладки – 7 декабря 1909 года.

К этому моменту в столице империи уже вовсю шла торговая революция. Главной ее жертвой должны были стать свободно плавающие цены «с запросом», еще на рубеже веков принятые не только на рынках и в лавчонках, но и во вполне солидных магазинах. Крупные магазины в центре города выставили парижское prix fixe на свои щиты. На самом деле, конечно, это правило не всегда соблюдалось – опытные приказчики своих провинциальных жертв с толстым кошельком узнавали сразу, но постепенно новая манера торговать привилась. Второй победой прогресса стала внятная реклама – моду задал Гостиный двор, где покупателей заманивали в дорогие магазины светящимися в вечной темноте петербургской зимы витринами. Однако настоящим двигателем торговли все-таки оставалось сарафанное радио и любезность приказчиков. Офранцуженный шепоток напомаженных приказчиков с галантерейными манерами и знание всех причуд постоянных клиентов действовал завораживающе. Так было до появления «гвардейской экономки» – универмага Гвардейского экономического общества.

Ничего подобного Гвардейской экономке Петербург тогда не знал – универсальный магазин, где не выходя на улицу можно было купить, как уверяют историки петербургского быта, достопочтенные Засосов и Пызин, практически все возможное: от продуктов питания до музыкальных инструментов, от офицерского обмундирования до снаряжения для лошадей, можно было заказать платье, приобрести заграничные предметы роскоши. «Народу в универмаге бывало много, товар первоклассный, цены не выше, чем в других магазинах». Прийти туда мог каждый, но особые привилегии имели члены общества, гвардейские и флотские офицеры, которые в конце года получали доход от собственных покупок в универмаге.

Популярность нового магазина была огромной. Позакрывались многие близлежащие лавки, очевидный отток покупателей был заметен в Гостином. Особым шиком стало не ходить в «гвардейскую экономку», покупать почти то же самое, но эксклюзивное, именное, из рук знаменитых мастеров. В «Записках кирасира» Владимира Трубецкого есть изумительное описание того, как он в 1912 году закупал свою первую экипировку перед производством в офицеры. Непростое это было дело. Долгие ежедневные посещения великого военного портного Норденштрема, который даже из кривоногой коряги мог сделать статного франта. Потом знаменитый магазин «офицерских вещей» Фокина – у него закупалась походная и парадная амуниция в виде всевозможных парадных портупей и виц-портупей, золотых кирасирских перевязей, серебряных лядунок, трехцветных шарфов, кобур, погон, эполет, краг, перчаток и темляков палашных и шашечных. У Фокина же специально мастерилась позолоченная офицерская каска на голубой шелковой подкладке, пригонялись золотые кирасы, покупались палаш, шашка и шпага с клинками фигурной стали и, конечно, «знаменитые фокинские фуражки, которые делались только на заказ и которые признавались в гвардейской кавалерии квинтэссенцией хорошего тона». Покончив с заказами у Фокина, будущий офицер устремлялся к не менее знаменитому сапожнику, заказывая у него «парадные сапоги, сапоги обыкновенные строевые и всевозможные штиблеты, парадные, бальные, лаковые и „обыкновенные“, которые тоже были необыкновенны, ибо были творением не столько сапожника, сколько истинного художника».

И, отдельным пунктом, шпоры, которые надо было покупать обязательно «у Савельева».

И шпоры, и почти все перечисленное выше спокойно можно было купить и в «гвардейской экономке», но (завидуйте, господа военные!) «ни одни шпоры в мире не могли сравниться с настоящими савельевскими по „благородству“ своего звона, а звук шпор в то далекое время был очень красноречив. Так, если вы слышали сзади себя на улице громкое воинственное и вызывающее бряцание, вы не оглядываясь могли смело сказать, что за вами идет либо жандарм, либо какая-нибудь штабная крыса из комендантского управления. Если до вас доносился тонкий, задорный, кокетливый или же крикливый перезвон – вы знали уже, что где-то рядом шествует приехавший в столицу провинциальный ухарь-армеец, гусар-красноштанник. Но если до вашего слуха доносилась мягкая и благородно дзинькующая мелодия – тонкий, воспитанный гвардейский офицер, искушенный в правилах приличия и хорошего тона – офицер, носящий знаменитые савельевские шпоры, приготовленные из какого-то волшебного и, конечно, очень дорогого сплава». Да уж, с подобным армейским haute couture «гвардейская экономка» не могла даже состязаться.

В 1912–1913 годах к основному зданию был пристроен Малый зал, который хоть по качеству отделки уступал первому, но мог взять на себя все возрастающий поток покупателей. Но праздновать победу новой торговли было рано. После революции в 1918‐м здание заселили многочисленными канцеляриями и бюро, и даже открытый тогда же Первый государственный универсальный магазин не мог противостоять превращению бывшего дворца консюмеризма в проходной двор. В 1927‐м универмаг был преобразован в Дом ленинградской кооперации Ленинградского совета потребительских обществ, но конторы заменили мини-заводиками, производившими хлеб, игрушки и напитки. В 1930‐х годах здесь царил вездесущий и загребущий «Торгсин», торговавший за валюту и драгметаллы, а с ноября 1935 года универмаг получил название «Дом ленинградской торговли» (ДЛТ). К этому периоду относится главная городская байка, связанная с ДЛТ, – что диковатая эта аббревиатура (Ну что такое на самом деле «ленинградская торговля»? Торговля могла быть только одна – советская) была сочинена из страха перед тем, что получалось из «нормального» названия такого магазина – Ленинградский дом торговли. Получающиеся от такого наименования инициалы Льва Давыдовича Троцкого в 1935‐м году могли стоить многим головы, поэтому логику отставили и сочинили это самое нелепое ДЛТ.

Советская власть не принесла этому магазину славы, но сделала его местной легендой. ДЛТ в ленинградской мифологии это не место изобилия, это процесс, путешествие. И это путешествие совершали хотя бы раз все ленинградские дети. Перепрофилирование универсального магазина в магазин прежде всего детских товаров сделало ему судьбу. Поразительным образом все воспоминания ленинградцев о ДЛТ сходятся в одном – мамы возили сюда детей за покупками, дети ездили за мечтой.

Дети 1950‐х вспоминают часы, проведенные перед витринами с немецкими куклами, дети 1960–1970‐х – огромный отдел гэдээровских игрушечных дорог, дети 1980–1990‐х – немыслимое изобилие Барби-жизни в те времена, когда одна кукла стоила целую родительскую зарплату. Все чохом помнят какое-то совершенно особо роскошное новогоднее убранство ДЛТ, где в центре Большого зала устраивали елочный базар. Почти никто не вспоминает конкретные вещи, купленные в ДЛТ, – покупать здесь было так же мучительно, как и в любом другом советском магазине: очереди, духота, ботинки тесные, размеры и цвета не те, платья синтетические, кусачие. И конечно, кошмар советского детства – отдел школьной формы на третьем этаже ДЛТ. Может быть, другие мамы и приводили своих отпрысков сюда заранее, но моя опоминалась только к самому 1 сентября. Это был ад, коричнево-сине-черно-белый ад. Особо продвинутые дамы 1970‐х возразят мне, что не все было так плохо: в ДЛТ, в частности, был особо ценный отдел нижнего женского белья – там, например, часто «выкидывали» кружевные бюстгальтеры, которые, не в пример сшитым из толстенного атласа доспехам, не стояли колом, а напоминали женскую грудь. Перед таким соблазном не могли устоять ни сотрудники близлежащих НИИ и академических институтов, ни школьницы – с криком «Девочки, „сачки“ дают!» широкие дамские народные массы покидали насиженные рабочие места.

В какой-то момент универмагов как таковых в Ленинграде стало предостаточно: каждый большой городской район был экипирован своим универмагом, а в центре толпы ленинградцев и гостей нашего города делили между собой Гостиный двор, Пассаж и ДЛТ. Однако из трех grands magasins города «гений места» был только у ДЛТ.

ДЛТ – это не столько магазин как таковой, сколько квартал нашей личной и очень интимной памяти. «Пышечная на Желябова», за сохранение которой в неприкосновенности вместе с рецептами сладкого гадостного кофе горой встала даже готовая разрушить центр как таковой госпожа Матвиенко, взращивавший гроссмейстеров шахматный клуб имени Чигорина, рюмочные, полуподвальные кафеюшни, где крутили романы сотрудники Эрмитажа и Русского музея, благо это место ровно посередине между этими конторами, – все это входит в понятие ДЛТ. И даже сегодня, когда вот уже шестой год здание закрыто, слово ДЛТ остается важным городским топонимом. Оно не о покупках и товарах, оно о жизни.

15 мая 2015

Вечный пригород

Выставка «Так жили мы на даче…», Музей русской усадебной культуры в Кузьминках, филиал Музея Москвы

Дачи у всех разные. У меня было мое Комарово. У кого-то Переделкино, Малаховка, Салтыковка, Разлив, Репино, Вырица, Кратово, Николина Гора – важные люди, одним словом. У миллионов людей на той самой шестой части суши дача – это шесть соток в окружении тысяч ровно таких же нарезанных кое-как и черт знает где участков. Но ведь и у Пушкина «гости съезжались на дачу», и у Достоевского дачи играют огромной важности роль, и весь Серебряный век в едином порыве летом срывался на дачу. И все это Дачи. Да и само слово «дача» – одно из немногих, накрепко вошедшее в иностранные языки, проговариваемое четко и осторожно, будто рассыплется от неправильно поданного звука: dacha.

О чем же общем все эти такие разные дачи? И есть ли оно, это общее? Похоже, что если и искать, то не в реальном времени, а во времени метафизическом. Дачное время не равно городскому. Оно тянется (или бежит) по другим законам. В нем вечностью может стать на пару дней заперший вас в доме ливень. И минутой пролететь редкая в наших широтах пляжная неделя. В нем пара часов поздним вечером после рабочего дня и нудной дороги за город способна смыть усталость лучше иных длинных и мутных выходных в городской квартире. Дачное время может застыть (и остаться одним из самых важных стоп-кадров в вашей жизни) на какой-нибудь совершенной ерунде: это может быть падение кольца с пальца в мартовскую снежную лужу; оставшаяся в одиночестве гроздь рябины на голом уже дереве; ветка яблони, бьющаяся в окно; что угодно, но то, что существует только в вашей личной памяти.

В дачной жизни важно все, мимо чего мы пролетаем в городе. Нигде так остро не пахнет утро, нигде больше так не многозначны тени, нигде так не вкусна самая простая еда, нигде так сладко не читаются старые книги. Дача, даже самая крепкая, зимняя, благоустроенная, – это всегда временное пристанище. Каникулы закончатся, выходные пролетят, город слишком близко – нет-нет да выманит к себе даже в разгар дачного лета. Дача так доступна, но почему-то мы так часто говорим «выбраться на дачу», как будто это действие требует от нас невероятных усилий. По сравнению с этим «поехать в отпуск» звучит как плевое дело. Это «выбраться» – про то, что понятие «дача» в нашей голове всегда больше, чем то, что мы находим, приехав на эту самую дачу. Несколько летних сезонов, проведенных даже на снятой даче, превращают ее в твою символическую собственность. А для детей, как правило, еще и в невероятно сложно скомпонованный образ земного рая.

Когда потом, взрослыми, мы будем искать свою дачу (купить, строить, растить своих детей), то будем сознательно или подсознательно искать тот свет, тот запах, те очертания вдали, на которых выросли сами. Это и ностальгия, конечно, но еще и физиологическая потребность поймать за хвост тень своей детской Аркадии. Это очень видно по эмигрантским «дачам», разбросанным там, куда русских изгнанников закидывала судьба. Русские дачки в Катскильских горах в штате Нью-Йорк, где важны не горные вершины, а сосны да озера, в которых бывшие москвичи и ленинградцы находили свои Комарово или Малаховку. Дачи в Канаде. Иногда вдруг во французской Бретани или на Голанах. Все вокруг другое, но то сосна, то рябина, то звук речки за окном… У каждого свое. То, дачное, куда более впившееся в кровь городского человека, чем, казалось бы, являющийся его сутью город.

Музей Москвы расскажет свою историю о московских дачах – дворянских, разночинных, послереволюционных, номенклатурных, обычных советских, с удобствами на улице, и новорусских, в которых выражены все комплексы владельца тех самых советских дачек. О внешних различиях можно говорить бесконечно. Но «дача» в русской культуре, как у нас принято, больше чем просто загородный дом. Это место силы и место свободы. То, чем в городе была кухня, за городом становилась дача. Свежий воздух, говорите… Да, конечно, и он тоже. Оглянитесь вокруг – явно пора на дачу!

18 мая 2016

Роль символичности в истории

Выставка «Праздничное оформление города. 1918‐й – 1930‐е годы», Музей петербургского авангарда

Майская эпопея с праздничным убранством наших городов закончилась, и самое время обратиться к историческим аналогиям. За пару последних лет оформление 9 Мая в российских городах недвусмысленно отсылало к мысли, что это самый главный сегодня государственный праздник. День памяти превратился в день народного единства вокруг военной нашей силищи, узкотематические символы по силе напряжения сравнялись с Берлинской стеной, а камуфляж оказался едва ли не главной визуальной скрепой народа-победителя. Праздники для историков – идеальная лакмусовая бумажка.

Первую годовщину Октябрьского переворота надо было праздновать с размахом. Вот только в Петрограде были голод и разруха, страна воевала, столица опустела – и лишь холодный ветер с Невы гонял мусор по бесконечным этим площадям и проспектам. Единственными бесспорными обитателями призрачного города были сотни каменных истуканов – памятников атлантов, кариатид, ангелов, архангелов и вспененных коней. Праздник в этом антураже должен был бить наповал и заставить забыть «город пышный, город бедный». В общем – «клином красным…».

Боевыми клиньями до 1932 года способны были быть, конечно, только авангардисты. Их не смущали колонны и шпили, кумач был плохого качества, но выдавали его по первому требованию, а радикальное формообразование способно было в их глазах прикрыть нищету материалов. В 1918 году в России был введен «красный календарь», учреждавший новые революционные праздники. Главным торжеством года был назначен день Октябрьской революции, вторым по значимости стал Первомай.

Первая же годовщина Октября выдала самую знаменитую в истории отечественного искусства декорацию: площадь Урицкого (Дворцовая площадь) была убрана по эскизам Натана Альтмана. Другие художники были отправлены покорять Исаакиевскую, Казанскую и Знаменскую (Восстания) площади, Литейный проспект, площадь перед Смольным. Альтман, художник талантливый, но формально осторожный, описывал позже свой план: «Я поставил себе задачу изменить исторически создавшийся облик площади. Превратить ее в место, куда революционный народ пришел праздновать свою победу. Я не стал украшать ее. Творения Растрелли и Росси не нуждались в украшениях. Красоте императорской России я хотел противопоставить новую красоту победившего города. Не гармонии со старым я искал, а контраст ему». Центр композиции искать было не нужно – Александрийскую колонну в этой роли побороть было невозможно (по легенде, ее и снести-то большевикам не удалось), но можно было попробовать ее использовать. Альтман обыграл постамент, фонари и ограду столпа, закрыв их (и нижнюю часть колонны) щитами красного, желтого и оранжевого цветов. Мировой пожар загорался вечерами под ангелом с крестом. Фасады Растрелли и Росси оставили в покое, а вот пробелы между зданиями прикрыли щитами, выкрашенными однотонными красками, задавая тем самым площади новый ритмический строй. Самые радикальные изменения претерпел Александровский сад – голые октябрьские деревья Альтман затянул зеленой тканью. «Деревья опять зазеленели», – будет вспоминать художник.

Использовать цвет и плоскости в качестве символов нового строя решился только Альтман. Другие авторы чаще всего шли по пути наращивания словесных смыслов – буквы и слова заполоняли улицы праздничных городов. До всеобщей ликвидации безграмотности было еще ох как далеко, но слова-образы должны были стать основой визуального языка революции. Эта традиция останется неизменной вплоть до падения советской власти. А вот постройка временных арок и постаментов там, где им с градостроительной точки зрения делать совершенно нечего, будет востребована парками культуры и отдыха тоталитарной «культуры-2» и сойдет на нет после борьбы с излишествами.

Октябрьские годовщины с художественно-радикальным уклоном будут отмечаться с особым размахом еще в 1927‐м и 1932‐м. После форматы возможного и невозможного на десятилетия заморозят. В последние годы вербальные украшения все сильнее заменяются визуальной символикой. Апофеозом этой традиции стало внедрение полосок и цветов георгиевской ленточки в любое праздничное украшение 9 Мая. Неискушенный во всех других случаях в геральдике зритель считывает екатерининскую черно-оранжевую символику уже автоматически. Утопленные в полосатую ткань мосты и проспекты Петербурга в этом мае – зеркало новой «бессловесной» практики. А вот зеленые медведи и яйца, раскиданные по Москве перед Пасхой, оказались нечитаемыми – сродни садовым гномам, присутствие которых в палисадниках есть лишь признак китча, но никак не передачи особых смыслов.

Выставка в Музее петербургского авангарда ни к каким нынешним праздникам не приурочена. Это скромный (всего пара залов с эскизами) и неназидательный рассказ о том, как было. Вот только сила убеждения, которую требовалось вложить в создание (и, более того, во внедрение в сознание) новой символики, удивительным образом роднит наши времена. Визуальный официоз снова с нами, камуфляж заменил кумач, парады стали роскошнее, ширпотреб с символикой лезет изо всех углов, но неестественность этой декорации остается такой же. Вечные огни, факелы в траурные дни на Ростральных колоннах, памятники известным и безвестным павшим не требуют камуфляжа.

19 января 2017

Что скрывает быт

Выставка «Коммунальный рай, или Близкие поневоле», Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Особняк Румянцева находится на Английской набережной. Соседство с дворцами, Адмиралтейством и даже с самим Эрмитажем никого от коммунального ада спасти не могло. Лучшие виды из окон ленинградских квартир были из казенных домов, отхвативших самые высокородные особняки, и из коммуналок. Коммунальные квартиры (как и еще худший вариант временного, ставшего постоянным жилья – бараки) были во всех крупных городах СССР, но в Ленинграде они достигли рекордного числа: опустевший в 1918‐м город заселили приезжие, и к концу 1920‐х коммуналки составляли около 70% всего жилого фонда. В последующие двадцать лет население Ленинграда выросло в три раза (с 1 до 3 миллионов человек) – рабочий класс пополнялся сбежавшими от голода и коллективизации крестьянами.

Здесь же развился самый отчаянный вариант социального кровосмешения, когда бывшие хозяева квартир, а то и целых домов уплотнялись до одной-двух комнат, а их соседями становились бывшие слуги, верные новой власти шариковы, не видавшие водопровода деревенские, вырвавшиеся за границы черты оседлости местечковые евреи, амнистированные большевиками уголовники и далее по списку. Город пышный, город доходных домов способен был переварить кого угодно. После войны все как бы сравняются, по принципу «у нас невинно павшие, у вас – невинно севшие», да еще с одной радиоточкой на кухне, но питерские коммуналки проживут дольше советской власти, они и до сих пор еще есть в немалом количестве, и помнить о них необходимо: несколько поколений в нашей стране другого жилья не знали. В последние десятилетия антропологи и социологи серьезно взялись за феномен коммунальной квартиры. Книга Ильи Утехина в «Новом литературном обозрении» была гуманитарным бестселлером, попытки описать и объяснить сформировавшиеся в таком неестественном объединении людей социальные, языковые, гигиенические, юридические практики многое способны рассказать о нас. Тесно было (и есть) и в других мегаполисах: жизнь в пансионах была нормой в Европе в XIX веке; в Париже туалеты «гарсонеток» до сих пор вынесены за пределы квартиры, на лестницу; в Амстердаме в начале XX века от тесноты в квартирах-трубках спасались на улицах, чем объясняется расцвет уличной городской культуры; Америка подарила миру культуру студенческого «шеринга», воспетого сериалом «Друзья». Но суть и ужас коммуналки не в том, что в разных комнатах живут ничем, кроме адреса, не объединенные люди, а в том, что эти же люди должны писать, какать, мыться, стирать, варить кашу, печь блины, жарить рыбу, разговаривать по телефону в коридоре, слушать музыку, учиться играть на пианино, запойно пить, делать детей, воспитывать этих детей, умирать и поминать своих умерших рядом друг с другом. Приватность тут отсутствует как факт и как идеология.

Выставка в особняке Румянцева не антропологическое исследование. Она скрупулезно восстанавливает вещный мир средней коммуналки и через него рассказывает историю феномена. 125 квадратных метров, четыре комнаты, коридор, кухня. Санки, велосипеды, шкафы, телефон (несколько телефонов разных поколений) в коридоре, потертые и неопрятные «индивидуальные» столики на кухне, кухонные принадлежности разных лет и разных социальных групп. Комнатам определены разные хозяева и разные десятилетия. Комната бывшей хозяйки квартиры: период «уплотнения», 1920‐е, круглый стол, модерновые светильники, антикварная мебель, фарфор, тесновато, темновато – попытки ухватиться за вещи из прошлого, сохранить для себя видимость нормального быта. Комната крестьянской семьи: первый приток времен индустриализации, 1928–1932 годы, и второй – послевоенный, ситцевые занавески, ситцевые же перегородки, самовар, деревенский быт под четырехметровыми барскими потолками. Комната «неформала» – оттепель, стиляги, постеры с западными музыкантами на стенах, пластинки, нищий хрущевский модернизм в узкой коробочке комнаты в коммуналке. Комната «художника» – 1970–1980‐е, андерграунд, нонконформизм, «другое искусство», без постоянной работы, зато с квартирными выставками и концертами, программная бедность и кайф от нее.

Тут нет туалета с индивидуальными стульчаками, нет собрания речистых приказов по квартире, графиков дежурств, двери с десятком звонков или указанием, кому сколько раз звонить. Тут нет звуков и запахов, которые и есть суть коммунального бытия, – никто лучше Алексея Германа это не показал (ил. 37). Экспозиция по-музейному стерильна. Но есть самое важное – есть безвоздушное пространство «общего», то есть ничейного, когда человека лишают права на необходимое личное пространство, зато наделяют правом вмешиваться в чужую жизнь. Насилие над личностью сформировало это общество, чего уж сейчас удивляться тому, какие реакции оно выдает. И да, люди из хрущевок были счастливчиками. Но еще большими счастливчиками были их дети – первое советское поколение, имевшее возможность читать на унитазе и петь под душем.

8. Маргиналии

17 февраля 2012

Женщина сквозь призму безумия

Выставка фотографа Мирослава Тихого, МАММ

Он умер прошлой весной. Он никогда не побывал ни на одной из своих выставок. Последние сорок лет своей жизни он был стар, грязен, небрит, вонюч и страшен. Когда его дни были хороши, он работал: ходил по своему маленькому моравскому городу и снимал то единственное, что его в мире интересовало, – женщин. Когда ему было плохо – уничтожал сделанное и ругал тех, кто пытался ему помешать. Всю свою жизнь он носил сшитое отцом пальто – когда оно рвалось, чинил на себе, скрепляя проволокой или веревкой. Его звали Мирослав Тихий, и он был безумен.

Эту историю можно изложить как историю грязного старика-вуайериста, больше всего любившего снимать полуголых женщин из‐за сетчатой решетки городского бассейна. И это будет правдой – несметное количество фотографий, сделанных скрытой в складках немыслимо старой и рваной одежды камерой, на которых изображены ноги, руки, спины, попы, тени, абрисы незнакомок, кажется почти обвинением в тяжелой форме эротомании. Он никогда ни до кого из своих объектов не дотрагивался, но на него часто кричали, а иногда и поколачивали. Попытки пришить ему сексуальную статью были, ничем не увенчались, но осадок-то остался.

Эту же историю можно рассказать как историю чрезвычайно талантливого молодого художника, которого размолола в пыль система, воцарившаяся в Чехословакии с приходом коммунистов к власти. И это тоже будет правдой – застенчивый юный провинциал, начавший учиться в Пражской академии художеств сразу после войны, поймавший там несколько лет звенящей художественной свободы, освоивший язык экспрессионизма как родной, замолчал, как только начали закручивать гайки. Вместо обнаженных натурщиц ему было предложено рисовать пролетариев, и воображаемый молот в их поднятых в классовом гневе руках буквально прибил юношу к земле. Он ушел в себя, а его быстро ушли из академии.

Самым распространенным способом бегства от новой диктатуры в Чехословакии 1950‐х годов был отъезд в провинцию. Тихий, как и многие его друзья, вернулся в Моравию, где поселился в отчем доме в городке Кийов, неподалеку от Брно. Он войдет в знаменитую «Пятерку из Брно», его работы будут показаны на неофициальных выставках, а подготовка к первой, действительно большой и важной выставке в Праге в 1957‐м обернется для Тихого катастрофой – не выдержав напряжения, он очутится в психиатрической клинике. Это не было началом болезни, но стало переломным моментом. Противостояние с внешним миром после этого срыва приобрело еще и показательный характер.

Начиная с 1960‐х годов Мирослав Тихий прекращает бриться, носит только старую одежду, живет на одну крону в день, питается тем, что удалось спасти от мышей, не сумевших забраться под сооруженную художником защитную корзину, в качестве краски использует сажу, а фотоаппаратуру собирает из всевозможных трубок, картонок, катушек, проволок, снабжая их самодельными линзами из старых очков или плексигласа. Регулярно, по главным коммунистическим праздникам, его отправляли в камеру, где насильно мыли, стригли, кормили, уговаривали вести себя хорошо, и отпускали домой. Там все начиналось сначала. Его уход в «каменный век» не есть только признак душевной болезни, это совершенно осознанный художественный жест: в стране, где все шли вперед, он ушел назад. Его неприятие системы как таковой обернулось неприятием и системы этических условностей. Он выстроил свою иерархию ценностей, в которой на самой вершине красовалось старое пальто – недаром, как рассказывают, он пытался застраховать этот ветхий объект на сумму, равную стоимости роскошного автомобиля. Для него, мастера ржавых оптических шедевров, память, заложенная в вещь, была куда ценнее новой железяки.

А еще эту историю можно рассказывать как историю большого художника. Недаром первую же персональную выставку Тихого в 2000 году открывал отец кураторского искусства как такового Харальд Зееман, о нем писал Кристиан Болтански, его выставляли в цюрихском Кунстхалле, парижском Центре Помпиду, франкфуртском Музее современного искусства. Объектом стали не столько рисунки и полотна Тихого, сколько его фотография. Бесконечная эротическая летопись обернулась своеобразной энциклопедией, «эстетическим историческим документом» (по определению Болтански), ценность которого и в его абсолютной подлинности, и в жесточайше отрефлексированной художественности. Пятна от вина и супа, отпечатки подошв и ножек стульев, рваные края, засвеченные фрагменты, плохие химикаты, мутная промывочная вода – все шло в дело. То, что сам Тихий считал законченным, подвергалось перед этим тщательной обработке – снимок мог быть драным и грязным, но композиция должна была быть безупречной, а паспарту и рамка (и то и другое – из подручных картонок и бумажек) отрисованы чем попало, но согласно твердому замыслу автора. Он никогда не сделал ни одной своей выставки, но оставил нам сотни кадров, из которых можно бесконечно сочинять главную его историю: историю про Город женщин, ускользающий рай, его личную Аркадию, в которой только такому, как он, «Тарзану на пенсии» и должно жить.

7 июля 1999

Юбилей Шенберга отметили выставкой его живописи

Выставка «Шенберг и художники русского авангарда», ГРМ (в соавторстве с Ольгой Манулкиной)

Шенберг представлен тут живописными полотнами из фонда Шенберга (Вена), авангард – вещами из Русского музея. Отметить таким образом 125-летие австрийского композитора – затея достаточно оригинальная, чтобы привлечь уйму зрителей. Кроме того, выставка свидетельствует о том, что в эпоху Серебряного века новое искусство делалось по тому же принципу, что и сегодня, – одной большой тусовкой.

Как и большинство отпрысков приличных еврейских семей, в детстве Арнольда Шенберга учили музыке. Став банковским клерком, он в свободное время играл на виолончели в самодеятельном оркестре. Справлялся с инструментом Шенберг плохо, однако «предпочитал ноты банкнотам» и в двадцать лет стал учеником очень молодого, но уже признанного Александра Цемлинского. В 1894–1895 годах тот дал Шенбергу первые и, как оказалось, последние уроки по теории музыки и технике композиции. А уже в 1899 году появилось одно из самых популярных шенберговских сочинений – «Просветленная ночь». В 1900‐е годы Шенберг вхож в самый изысканный венский богемный круг. Он сближается с Малером, общается с Краусом и Гофмансталем, Георге и Альтенбергом, Шиле и Климтом, дружит с Кокошкой и Кандинским. К концу десятилетия Арнольд Шенберг – музыкант с европейским именем, ниспровергатель устоев и глава Новой венской школы, которой суждено будет стать главной композиторской школой ХX века. Он переживает разрушительную семейную мелодраму – роман своей жены и юного художника, в развязке душераздирающего сюжета покончившего с собой. Выйдя из кризиса, болезненно, но своевременно изжившего в нем художника-романтика, Шенберг открывает новую звуковую эстетику. «Я чувствую воздух иных планет», – строка Стефана Георге стала программной для одного из его новых произведений.

Первые живописные опыты Арнольда Шенберга относятся к рубежу 1900–1910 годов. И в это же время, параллельно с Кандинским, пишущим (не без влияния Шенберга) «О духовном в искусстве», он создает «Учение о гармонии». Параллельно со Стравинским, работающим над «Весной священной», сочиняет «Лунного Пьеро», который, как и знаменитый фовистский балет, был осознан современниками как сокрушительная музыкально-эстетическая революция. Однако живопись Шенберга никакой революции не знала. Его портреты напоминают сразу многих: и Кокошку, и Мунка, и даже немного Клее. Пейзажи не похожи ни на кого, кроме, пожалуй, Чюрлениса, но главное, что и на живопись тоже не слишком похожи – туманные композиции, видения, более мелодия, чем визуальное высказывание. Очень слаб у него рисунок, зато экспрессии – хоть отбавляй. Последнее, скорее всего, и привлекало в этой живописи Кандинского, одарившего Шенберга статьей о ней.

Сам композитор относился к этим своим занятиям вполне серьезно – писал портреты друзей и делал карикатуры на критиков, писал много и охотно (одних автопортретов за десять лет у него собралось более семидесяти), надеялся даже заработать на живописи. Увлечение было сильным, но недолгим – окончание экспериментов с живописью совпадает с формулировкой теории додекафонии, 1920‐е годы. Тогда же наметился его разлад с некогда тесной венской компанией. Еще вроде недавно он писал для альманаха «Синий всадник», а в 1923‐м вступает в пламенную переписку с Кандинским, подозревая последнего в антисемитизме. Все обошлось, но взаимно влиять друг на друга они больше не будут.

Русские авангардисты, привлеченные к соседству с Шенбергом, конечно, тусовка совсем иная. Да и живопись, по большей части, у них имеет мало точек соприкосновения. Кое-кто подошел Шенбергу биографически (Кандинский, Кульбин), другие – метафизически (Чюрленис, Матюшин), остальные, похоже, – просто за счет неуемной авангардности (Малевич, Филонов). Вся эта окрошка выглядела бы нелепо, если бы Шенберг был художником. Однако на этом никто не настаивает. И живопись Шенберга предстает тем, чем она и является – иногда серьезными, иногда дурашливыми, иногда полубезумными штудиями великого композитора. Следы не живописи, но музыки которого, при желании, можно найти в изобразительном искусстве ХX века.

24 мая 2000

Универсальный художник

Выставка Александра Арнштама, ГРМ

Александр Арнштам (1880–1969), русско-еврейско-немецко-французский художник, ровно, без взлетов и падений работавший с середины 1910‐х по конец 1960‐х годов в театре, книжной графике, плакате, кино, живописи и рисунке, впервые представлен на родине. Открытие, если и запоздалое, то не слишком, – масштаб его творчества не претендует на исключительные позиции в истории искусства. Однако в этой науке внимание к именам второго ряда всегда свидетельствует о нормальном ее функционировании.

Выставка выстроена с кропотливостью хорошего домашнего архива. Старательно выдержанные хронология и жанровое многообразие, масса эскизов, много фотографий и документов, среди которых и договоры с заказчиками, и копия поддельного паспорта, которым пользовался еврей Арнштам во время оккупации Франции. Обилие дополнительной информации наводит на мысль, что эскапады биографии Арнштама едва ли не ярче его творчества. В этом нет вины художника – такое случалось и со многими другими его соотечественниками и современниками.

Юноша из богатой семьи получил хорошее классическое образование, поучился живописи у Юона в Москве, химии, анатомии и философии – в Берлине, удачно женился на еврейской девушке из состоятельной семьи, пожил с ней в Швейцарии и Париже и вернулся в Москву, где закончил юридический факультет. Его художественная жизнь началась в Петербурге. Крепкий, небесталанный мирискусник, удачно, но поздновато для более успешной мирискуснической карьеры начавший сотрудничать с Бенуа и Добужинским, Арнштам быстро и, судя по всему, довольно легко превратился в не менее крепкого советского графика. С равным тщанием и изяществом он делал книги Волошина или Анненского и историю жизни Карла Маркса, оформлял водевиль в Театре Незлобина и Балтийский завод к первой годовщине революции. На девять месяцев эта художественная идиллия была прервана – Арнштама арестовали и освободили только под давлением Горького и Луначарского. В тюрьме он сделал азбуку на тему революции, после участвовал в выставке «Жизнь и быт Красной армии». Все так же ровно и мастеровито.

В конце 1921 года эмигрировал по обычному маршруту русской послереволюционной эмиграции. Рига, Берлин, Испания, с приходом Гитлера – Париж. Согласно выставке и биографической справке особенно долгих простоев у Арнштама не было. В Берлине все так же, почти не меняя выработанных еще в Питере шрифтов, он работает с эмигрантскими и советскими издательствами, оформляет «русские» фильмы студии UFA («Любовные приключения Распутина», «Ложь Нины Петровны», «Распутин»), работает в театре, делает киноафиши. Его стилистика не слишком индивидуальна, скорее она – портрет времени. Книжная графика – как бы на излете собственного мирискусничества под давлением внешнего конструктивизма, театральные работы явно сделаны с оглядкой на нашумевшие по всей Европе спектакли Таирова, работы в кино – старательно-историчны, живопись и рисунок – в зависимости от стиля (очень слабые абстракции, профессиональные, но вялые портреты, неожиданно изящный взлет в декорациях к последнему его балету – «Нана»).

Александр Арнштам проходит у нас по категории «художники русского зарубежья». Это там, где Бенуа, Шагал, Бакст, Явленский, Кандинский, рядом с десятками забытых и полузабытых имен. Если не брать в расчет великих, то остальные делятся на два крупных лагеря. Кто-то стал художником на Западе и к России имеет отношение только местом рождения, другие сформировались здесь и в эмиграции расходовали уже набранный художественный капитал. Арнштам из последних. Его завидная стилистическая и жанровая универсальность и потрясающая приспосабливаемость к заданным обстоятельствам держала его всю жизнь на плаву и до сих пор достойна стать предметом изучения. Особенно, если учесть, что все, что он делал, было сделано очень профессионально. Вот недавно новый питерский литературный журнал перенял название и арнштамовскую обложку от берлинского журнала «Новая русская книга». Так не было рецензии, в которой не хвалили бы дизайн обложки. Вот тебе и стилевая беспринципность – хватило аж на восемьдесят лет.

29 августа 2000

Острая нехватка сисек

«Playboy. Лучшие фото», Санкт-петербургское отделение Союза художников

Из Москвы в Петербург переехала выставка «Playboy. Лучшие фото». Под нее арендовали вместительные залы питерского Союза художников, закупили кучу метров наружной рекламы, назначили невиданные в Питере часы работы (выставка открыта до позднего вечера) и большую для посетителей обычных выставок и скромную для любителей всевозможных тусовок входную плату в 50 рублей. Таким образом, был определен статус мероприятия – шоу, и его аудитория – модная молодежь. Искусству фотографии явно отводилась роль второстепенная.

Все смешалось на этой выставке. С одной стороны, рослые губастые русские красавицы, качественно представительствовавшие за свою родину на страницах русского Playboy все пятьдесят лет его существования. С другой – снимки самых звездных фотографов ХX века Хельмута Ньютона и Херба Рица, холодная камера которых начисто убивает любое эротическое желание, оставляя силы только для желания эстетического. С третьей – хрестоматийные опусы Энди Уорхола, прямехонько со страниц какой-нибудь очередной «Истории искусства». И наконец, десятки снимков Мэрилин Монро, супердивы Playboy, не сходящей с его страниц уже пятьдесят лет. Все это нисколько не противоречит заявленной теме – лучшие фотографии знаменитого журнала – но вместе никак не хочет складываться в более или менее монолитное зрелище.

Что такое этот самый Playboy, если представлять его по выставке? Сборник среднего качества фотографических ню, слегка разбавленных портретами знаменитостей, и украшенный бесспорными шедеврами. Или по-другому – альбом с красотками и их телесами, мечта дембеля, в которую зачем-то вмешались высоколобые умники с любимыми ими Уорхолами и Ньютонами. То, что иногда российские фотографии мало уступают классическим западным аналогам (прежде всего в работах Владимира Фридкеса), только подтверждает печальную картину среднего playboy’ского опуса.

Но вряд ли кураторы выставки хотели представить свой журнал таким, каким он может показаться в этом сравнении ширпотреба с элитарным. Они явно хотели писать историю. История вышла кривоватой, с загибом на Восток, но с претензией на западность. Однако, если подумать, историю не обязательно было писать в лоб – у нас было то-то, то-то и то-то. Лучшая из историй Playboy рассказана на этой выставке через Мэрилин Монро. Белокурая кривляка с низкой попой держит всю выставку, без нее превращающуюся в случайный набор. Главный сюжет равен одному ее образу. Который десятки, сотни раз трансформируется на страницах журнала. Сначала это сама Монро, потом пухленькие красотки 1960‐х, затем с трудом сдерживающие в предлагаемых ролью рамках свои буйные вихры длинноногие и плоскогрудые девицы 1970‐х. Бюсты 1980‐х легче укладывались в картинку à la Монро, но и их хозяйкам, и гламурным дивам 1990‐х не удалось достигнуть той восхитительной звездной некрасивости, которая сделала Норму Джин Мэрилин Монро. Тут бы и остановиться – чистота стиля не самая стыдная вещь. Однако, похоже, чтобы сделать шоу, грудей нужно побольше и самых разных. Одной Монро здесь мало.

18 апреля 2001

Придушенный формалист

Выставка к 100-летию со дня рождения Николая Акимова, ГРМ

Выставка в Русском рассказывает историю формализма, придушенного в одном отдельно взятом художнике. Николай Акимов – одна из центральных фигур ленинградской интеллигентской мифологии. Создатель и руководитель знаменитого Ленинградского театра комедии, художник театра и кино, учитель нескольких поколений студентов театрального института, Акимов стоит в неписаной иерархии городских легенд где-то между Хармсом, Олейниковым, Шварцем, с одной стороны, и Маршаком, Лебедевым, Товстоноговым – с другой. Как и первые, он склонен к гротеску, парадоксу и рискованной сатире, за что не раз и пострадал. Как последние – прощен за формализм, вписан в совистеблишмент, при жизни возведен в классики.

Его театр не был настолько революционен, чтобы занять место рядом с театрами Мейерхольда или Таирова, но сам Акимов, безусловно, являлся культурным героем, прямо скажем, мрачных ленинградских 1930–1940‐х. Акимов-художник родом оттуда же, из легендарного ленинградского формализма, даже с еще более глубокими корнями.

Сперва он учился в Новой художественной мастерской у Добужинского и Яковлева с Шухаевым, потом во ВХУТЕМАСе. Хорошая школа осталась у него на всю жизнь, как и графическая закалка, полученная во время работы в издательствах. Однако смена художественной ориентации с изобразительного искусства на театр остановила его на полпути. А он вполне мог бы стать крепким книжным графиком второго плана – хотя и сильно позади блиставших тогда Лебедева, Конашевича, Тышлера.

Десятки портретов, которые составляют основу экспозиции, построены на одном визуальном приеме, интерес к которому иссякает почти сразу, а отличить героев друг от друга могут заставить только их громкие имена. Изящное решение – гладкие, лощеные лица и фигуры – от многократного повторения затвердевает в маску, от перемены лиц под которой ничего не меняется. Если сознательно искать в этой серии портрет города или времени, можно, конечно, сказать, что это время унифицировало людей и театрализовало их внешнюю жизнь. Но, право, это будет значительным преувеличением.

К такой застылости однажды найденного художественного приема приходят, как правило, удачно начавшие дилетанты. Акимов дилетантом не был, но был поглощен театром. Кураторы выставки пытаются выстроить образ чуть ли не ренессансного масштаба. Но даже если бы Акимов был лучшим художником, чем оказался на поверку, до современников ему явно не дотянуть. Здесь уместен скорее другой сюжет – скромный художник нашел себя в театре и стал известным режиссером. Всю жизнь он не переставал рисовать и написал массу портретов друзей и коллег, сам сочинял костюмы, декорации и афиши своих спектаклей. Первая профессия не столько развивалась сама по себе, сколько дала его театру особый изобразительный язык. То есть во многом сформировала акимовский театральный стиль – парадоксальность и графичность. Таким вошел в историю Николай Акимов, режиссер, способный обратить «Гамлета» в фарс, любивший превращать людей в тени и оживлять вещи. И в этой истории ему совершенно не нужно быть хорошим художником – у него там и так очень почетное место.

18 июня 2001

Деревянно и сердито

Выставка «Русская скульптура в дереве. ХX век», ГРМ

Несмотря на намек на серийность, данный в заглавии, никакой выставки про деревянную скульптуру XIX или XVI веков в Русском музее до сих пор не было. Если бы были, то нынешняя выставка должна была бы рассказывать о другом. О том, например, как традиционные для славянского язычества деревянные идолы были преобразованы авангардистами в идолов художественной революции. Или о том, как в конце прошлого века ретроспективисты повернулись к народному искусству и вернули «простецкому» дереву статус материала, пригодного для «высокого» искусства. Вместо этого история русской деревянной скульптуры отдельно взятого ХX века превратилась в очередной пересказ истории отечественной скульптуры в целом.

Официальное описание выставки начинается с пассажа о том, что «дерево – материал, наиболее отвечающий русской ментальности». Идея довольно спорная: русская скульптура классического периода все больше тяготела к мрамору и бронзе, а дерево (наряду с папье-маше и гипсом) стали массово использовать только из‐за финансовых затруднений советской власти, решившей разом монументально запропагандировать всю страну. Так что похоже, что дерево, как теплый и экологичный материал, в современном мире больше отвечает ментальности каких-нибудь скандинавов, а у нас скорее соответствует экономическому положению страны – как материал дешевый и имеющийся в избытке.

Экспозиция в Русском подтверждает такой прагматический взгляд на деревянную скульптуру. Страстные фигуры-стволы Сергея Коненкова, чуть африканизированный неоклассицизм портретов Александра Матвеева или аналитические корни/коряги Михаила Матюшина в первом зале быстро сменяются скульптурами, использование дерева в которых мотивировано не столько художественной необходимостью, сколько его дешевизной и податливостью. В первую очередь это касается кубистических штудий и проектов, относящихся к «плану монументальной пропаганды» 1920‐х годов. Лучшие из них, как тяжеловесная ироничная «Саломея» Бориса Королева, обживают избранный материал, но массовая продукция остается к его специфическим возможностям холодной.

В начале экспозиции заявлено противопоставление Москва – Петербург. Коненков, тяготеющий к языческим традициям, и классик Матвеев обозначают границу двух художественных систем. По большому счету русская деревянная скульптура в ХX веке – это скульптура московская. А для ленинградцев-петербуржцев дерево – интересный, но частный случай в серьезной работе с «большими» материалами. Так, например, в 1930‐е годы в Москве была организована целая «Бригада скульпторов, работающих в дереве», а в это время наиболее влиятельная группа ленинградских скульпторов – ученики Матвеева – применяли дерево в основном в мелкой пластике, наряду с фарфором и гипсом.

Очередная мода на дерево приходится на 1960‐е. В Москве это увлечение проходит бурно, экспрессивно, используется цвет, нет страха перед крупными формами. В Ленинграде все еще больше любят камень, но тоже не остаются равнодушными к модным веяниям и откровенно цитируют то соседей-прибалтов с их манией дерева, то русские народные игрушки. Настоящим же расцветом деревянной скульптуры в Питере стал конец 1980‐х, когда она перестала быть лишь принадлежностью городских или курортных зон отдыха, а вернулась в выставочные залы работами Дмитрия Каминкера, Леонида Колибабы, Леонида Борисова. Тут и противостояние двух столиц по этой части как-то смягчилось. В последних залах выставки оно окончательно смазано – где сделаны все эти экзотические пальмы или иконостас из разделочных досок, не суть важно. Как и то, что сделано это из дерева: искусство 1990‐х перестало быть искусством материалов, а стало искусством идей.

9 сентября 2003

Художники примерили рубашку Блока

Выставка «Рубашка Блока», Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Это третья выставка из совместного проекта музея и Института Про Арте «Штучки». Однако на этот раз объектом рефлексии стала всего одна вещь – самая что ни на есть единственная сохранившаяся рубашка Александра Блока. Рубашка Блока производит сильное впечатление. Во-первых, она совсем не такая, как можно было бы предположить. Она не декадентско-роскошно-оборочная, а простая, дешевая, деревенская. Да еще и косоворотка. Да еще и с вышитыми петухами на вороте и по низу. Вышивала рубашку мать поэта, а носил он ее в Шахматове, в имении, где до 1916 года бывал часто и помногу. Во-вторых, она какая-то неприятно настоящая – старенькая, хорошо выношенная, с заметной штопкой, где было порвано или вытерто. И штопка очень старая, еще при Блоке сделанная. В-третьих, без штанов, пиджака, куртки или еще хоть каких-то сопутствующих вещей рубашка превращается, с одной стороны, во что-то уж слишком интимное, а с другой – во что-то уж слишком сакральное. И всегда-то не слишком удобно разглядывать предметы чужого гардероба в мемориальных музеях, а тут, в гордом одиночестве бедной рубашки, это уж совсем стыдно.

Надо отдать должное сочинителям выставки – они все это понимали. И явно испытывали сходные чувства. Хранитель рубашки в музее-квартире Блока Наталья Цендровская, выставлявшая на своей памяти эту реликвию от силы раза два, на вернисаже смотрела на нее с явным недоумением. А в своей речи пыталась объяснить всем (и прежде всего самой себе), что, собственно, ее подопечная здесь делает. Современные питерские художники, привлеченные к этому проекту Институтом Про Арте, тоже не могли скрыть смятения. Петр Белый попытался прикрыть наготу подлинника рубашкой своего собственного производства – розовой спортивной «Меморабилией фана русской поэзии». А нежные девушки Александра Каурова и Мария Заборовская ударились в мистику, развесив на веревке более подходящие символисту, чем косоворотка, романтические белые блузы с расчлененным портретом Блока и подчеркнув тем самым процесс интимизации несчастной одежки.

Непоколебимым остался только сам Блок – один из самых трудных для мемориального экспонирования поэтов. Его кабинет в квартире на Пряжке – вычищенное пустое пространство, в котором пуританской этики куда больше, чем артистической эстетики. Идеальная пустота среды обитания была, по свидетельству современников, idée fix Блока. Но что же делать с этой пустотой музейщикам? Туда ни рукописей в художественном беспорядке не накидаешь, ни «недопитый чай писателя» не поставишь. Остается ловить «воздух поэта», который может оказаться в любой из его вещей, а может и не найтись нигде. Рубашка тут мало чем отличается от других мемориальных предметов. Если закрыть глаза на особую интимность этой вещи, она может заставить задуматься собственно о Блоке. О том, что утонченный петербургский красавец в деревне носил косоворотку. О том, что отсюда, возможно, пошел образ «сказочного царевича», о котором вспоминали современники. О том, наконец, что эта рубашка сама по себе вошла в историю литературы, потому что сохранилась, например, в воспоминаниях Андрея Белого, пораженного видом Блока в косоворотке. Не так уж мало для одной рубашки.

10 сентября 2003

Финн-инспектор

Выставка Ээро Ярнефельта, ГРМ

В день открытия выставки меня мучили неполиткорректные чувства. Маленький, но самый близкий наш сосед Финляндия пользуется в Питере особым расположением горожан. Ампирный старый Хельсинки – уменьшенная копия Петербурга, благо и строили примерно одни и те же архитекторы. Современный Хельсинки – воплощенное доказательство того, как удобно можно было бы жить в промозглом и холодном Питере, если бы над ним столь же хорошо потрудились. Все эти соображения давно и крепко сидели и во мне – до открытия выставки. Вообще-то финская культура и народ тут ни при чем. Это был просто плохой PR: сначала несколько раз загнать весь Невский проспект в пробки по случаю проезда премьер-министра Финляндии, потом заставить заранее приглашенную прессу и гостей стучаться в закрытые ворота Мраморного дворца, потом отдать бразды правления над вконец умотанной препирательствами с охраной толпой в руки господина из ФСО, который милостиво разрешил полюбоваться выставкой 30 минут, а потом совсем не милостиво приказал всем выкатываться, потому как на выставку приедет все тот же премьер-министр. Моя национальная гордость великоросса была всем этим потревожена, но за выделенные ей 30 минут созерцания чужого национального гения вернулась на прежние позиции.

Их гений оказался достаточно русским, чтобы сравнивать его с русскими его современниками, и сравнение это вышло в нашу пользу. Ээро Ярнефельт – знаменитый и действительно хороший художник. Плохо только, что подобных ему в только формирующемся в конце XIX века финском искусстве было еще человека три-четыре, из которых в порыве национального самосознания историки сделали иконы. При этом Ярнефельт далеко не самый «финский» художник среди своих знаменитых современников (самый самобытный – Аксели Галлен-Каллела). Наоборот, художник среднеевропейский, находящийся ровно посередине между русским, немецким и французским искусством, которые влияли на него если и не в равной степени, то очень близко к тому. Русского в Ярнефельте очень много. Начать хотя бы с крови: его мать была урожденной Клодт фон Юргенсбург – из разветвленной и чрезвычайно художественной семьи петербургских Клодтов. Они, конечно же, были шведы, но уже сильно обрусевшие, и дети Клодтов получали хорошее русское воспитание. Финский мальчик Ээро Ярнефельт был после художественной школы в Хельсинки послан в Петербург в Академию художеств – под крыло своего дяди Михаила Константиновича Клодта, пейзажиста и профессора академии. Весь свой петербургский период Ярнефельт – совершенно русский. Он такой Куинджи, Левитан, Шишкин и Поленов в одном лице. То есть у него есть пейзажи, похожие то на одного, то на другого, то на третьего, – славная ученическая мозаика из русского пейзажа. Перелом случился в Париже, где он провел два года с 1886‐го и где попал под влияние Бастьен-Лепажа, одного из сильнейших мастеров французской натуралистической школы. Перенеся немного надрывный натурализм Бастьен-Лепажа на суровую финскую почву, подкрепив все это немецким холодноватым модерном Ходлера, Ярнефельт стал финским художником.

Финское искусство в его лице получило мастера на все руки. Надо было срочно делать национальное искусство, и он делал: портреты семьи и культурных деятелей (благо в семье этих самых деятелей было в избытке, даже Ян Сибелиус был зятем Ярнефельта), портреты национальных героев, финские пейзажи, крестьянские сцены, городские виды, монументальные панно в общественных зданиях. Финны все это благодарно оценили – Ярнефельт и сам стал национальным героем, ради которого готовы поставить с ног на голову даже прежнюю столицу нашей с ними общей империи.

11 октября 2004

Перемещенные ценности

Выставка «Маревна», ГТГ

Маревна (Мария Воробьева-Стебельская, 1892–1984) не значится в учебниках по русскому искусству, в справочниках проходит по разряду «парижская школа», работы ее хранятся в основном в иностранных музеях и в России экспонируются чрезвычайно редко. Сама Маревна – ставший почти привычным в ХX веке тип художника, национальность которого – это лишь биографический факт, не очень важный для современников и потомков.

Творческая молодость Маревны пришлась на 1910‐е. Париж соединил несколько десятков талантливых и не очень молодых гениев с Монпарнаса, среди которых французов было совсем мало. Кто-то сохранял и лелеял свою национальную идентичность (как Марк Шагал или Диего Ривера), другие (Пикассо, Модильяни), напротив, утверждали индивидуальность. Маревна находится между этими двумя полюсами: русские считают ее иностранкой, а европейцы в ее забавном имени слышат русский акцент.

Имя Маревна Марии Воробьевой-Стебельской придумал Максим Горький. В его переполненном жильцами и гостями доме на Капри прозвища имели все, включая самого хозяина. Двойной фамилией, доставшейся ей то ли от отца, то ли от отчима, она была недовольна и, отучившись в Строгановском художественном училище в Москве, в Париж в 1912 году попала уже Маревной. Ею она оставалась и на Лазурном берегу в 1930‐е, и в своей английской жизни. Маревной и умерла в Лондоне в 1984 году.

До нынешней выставки в Третьяковке для российского зрителя Маревна была прежде всего литературным персонажем. Она часто появляется у Ильи Эренбурга, у Максимилиана Волошина, ей посвящено стихотворение Константина Бальмонта. «Она выросла на Кавказе, попала в „Ротонду“ девчонкой; выглядела экзотично, но была наивной, требовала правды, прямоты и честности». Это описание Эренбурга почти дословно повторяет Волошин, но добавляет: «Страшно изломанная и измученная и детством, и обстоятельствами жизни». Ее парижская жизнь оказалась спокойнее только отчасти – шесть лет с буйным Диего Риверой, от которого осталась дочь Марика.

Самым бесконфликтным в жизни Маревны было ее искусство. В двадцать лет освоив кубизм, она оставалась в рамках уютной для нее «парижской школы» почти до самого конца. Все те, с кем она часами просиживала за столиками в «Ротонде» и «Улье», уже давно или умерли, или стали изъясняться на иных художественных языках, или, старея, повторяли найденное в молодости. А Маревна оставалась верной традициям парижского кубизма. Строгий критик скажет, что это очередной вариант салонного модернизма, созданного руками хорошо обученных Парижем выходцев из художественных провинций мира, и присоединит имя Маревны к мастерам этого стиля – например, к Юрию Анненкову, Натану Альтману, Тамаре Лемпицка. И он будет, конечно, прав. Но стоит посмотреть и с другой стороны. Творчество Маревны – это то искусство, аналогам которого в нашей стране развиваться не дали. Так что посмотреть на них стоит уже хотя бы для того, чтобы представить, каким могло бы быть русское искусство, если бы история сложилась иначе.

28 июня 2005

Держать искусство в рамках

Выставка «Одеть картину», ГРМ

Сто семнадцать рам от XVIII до начала XX века: прямоугольных, овальных, круглых, строгих, витиеватых, резных, золоченых, с инкрустациями, без украшений, стандартных, авторских, красивых и ужасных. Они висят одна за другой, иногда одна в другой, пугая белыми пустотами стен внутри очерченных ими границ и заставляя зрителя думать исключительно о них. Это, конечно, своеобразный реванш – на рамы в музее редко обращают какое-то особое внимание, репродуцируют картины и вообще без рам, а над теми, кто в антикварных лавках покупает картины лишь для того, чтобы нечто темное в золоченом багете висело на стене, принято смеяться. Хотя ничего смешного в этом нет: покупатели пустых с точки зрения художественного качества мест в красивых рамах, сами того не понимая, подтверждают закон, выведенный яйцеголовыми, – рама делает картину.

Рама, конечно, вещь совершено мистическая. Она придает картине законченность, выделяет ее из окружающей среды; без нее холст на подрамнике – это как бы недокартина. Она связывает картину с интерьером – хорошо подобранная рама есть признак хорошего декораторского вкуса. Иной раз она подчеркивает вещественную, материальную ценность: дорогой картине – дорогая рама. Все это, безусловно, так. Но присмотритесь: рама отделяет картину от мира и одновременно связывает ее с ним же. Такое возможно, если увидеть за рамой, за предметом из нескольких реек своеобразный «индекс» картины. Об этом много писали приверженцы науки о знаках, семиотики (прежде всего Юрий Лотман и Сергей Даниэль), а еще до семиотической революции 1960–1970‐х этим же занимался художник и теоретик Владимир Фаворский. Для исследователей этой двуликости рамы очевидно, что она, самым что ни на есть материальным образом обозначая границы изображения, регулирует «переход» из обыденного пространства в пространство художественное.

Во все века художники если об этом точно не знали, то явно догадывались. Тициан нарушал границы рамы, когда писал руку своего героя, лежащую как бы вне изображения, на той его части, что сливалась с рамой. «Обманки» XVII века не только играли с иллюзорными возможностями живописи, но и заставляли зрителя поверить в то, что даже самая банальная вещь вроде доски с карманами для писем и бумаг, будучи помещенной в раму, может стать произведением искусства. Самая загадочная вещь этого жанра, изображение обратной стороны картины (грубый холст, несколько надписей, части подрамника), говорит о том же: вне рамы – пространство реальной жизни; внутри, каким бы обыденным ни было изображение, – пространство искусства. Особенно все это занимало художников ХX века – что только они не помещали внутрь рамы! То холст, по которому пропустили подожженный бикфордов шнур, то коллаж из каких-то грязных газетных обрезков, а то и вовсе увеличенный фрагмент комикса засунут. Но работает все это по одному сценарию: если в раме, значит, вне реальности.

Несмотря на явно семиотический дизайн выставки (чего стоит только «рама в раме»), кураторы выставки в Русском музее рассказывают не только об этом. Они «представляют широкому зрителю общую картину развития художественных рам в России с XVIII до начала XX века». Дело серьезное и очень похвальное. Русские художники знали толк в рамах и их воздействии на публику. Вот вроде бы идеальный романтик Орест Кипренский, а, выбирая богатую резьбой толстенную раму для портрета, писал, что именно в ней он будет смотреться «весьма прилично». Большой специалист по спецэффектам, Василий Верещагин тоже рам не гнушался: на его посмертной выставке вообще было не понять, чего больше по удельному весу – живописи или обрамляющих ее тяжелых золоченых рам. Но даже самый что ни на есть верный такому позитивизму зритель нет-нет да и ловит себя на попытке вглядеться в белую пустоту внутри рамы. Он знает, что там ничего нет, но рама, рама как функция диктует свои законы.

Вообще-то все другие музеи должны локти кусать от зависти. Идея витала в воздухе, у других и коллекции этих самых рам куда богаче, чем у Русского музея, но выставку такую сделал только он. И забил тему – теперь про рамы уже не сделаешь. Зато Русский музей может праздновать победу – такие красивые, чистые по идее и к тому же малозатратные проекты выпадают редко. Особо зрелищным его, правда, не назовешь, но попасться на удочку его привлекательности могут и самые что ни на есть большие эстеты, и ученые-семиотики, которые так много чего понаписали о рамах и границах, и знатоки антиквариата, и случайный посетитель, завороженный видом светлых чистых музейных залов с пустыми рамами по стенам. Главное, что на этой выставке думать придется больше, чем смотреть.

10 декабря 2010

Со дна на день

Выставка артефактов с «Титаника», стадион О2, Лондон

Про «Титаник» написано, сказано, спето и показано столько, что для того, чтобы сочинить что-то новое, нужна либо недюжинная отвага, либо отчаянная наглость. Открывшаяся в Лондоне в комплексе зданий стадиона O2 выставка сделана, похоже, по второму рецепту. При входе на выставку вы можете получить на руки билет с именем одного из 1316 пассажиров «Титаника», а на выходе вас ожидает известие, выжил ли тот, чье имя выпало вам в этой макабрической лотерее. Если учесть, что погибшими значатся 1504 из 2207 человек, бывших на борту, считая команду, шанс на символическую гибель достаточно высок. Плюс загадочная темнота и тусклое свечение ящиков-витрин с вытащенными из глубин морских сомнительной сохранности артефактами. Плюс всевозможные виды заросших водорослями, обтянутых тиной, занесенных илом и песком останков то ли великого корабля, то ли мифического чудовища. Плюс большой мертвый колокол, отзвонивший ночью 15 апреля 1912 года свою главную поминальную молитву. Не слишком оптимистично. Но чтобы вас и вовсе пробрал мороз по коже, кураторы-весельчаки придумали огромную модель айсберга, от которого тянет таким натуральным могильным холодом, что никаких дополнительных комментариев уже не требуется.

Весь этот экспозиционный триллер, конечно же, не о том «Титанике», роскошь которого воспевается до сих пор. Да, там были бальные залы и специальные дорожки для выгула собак, неприлично огромные каюты первого класса и знаменитая лестница, достойная парадного холла какого-нибудь замка или парижского мюзик-холла. Да, это был подлинный гимн победившему всех и вся ар-деко и современным технологиям комфорта. Но тщательно восстановленные интерьеры, как бы ни были они хороши в оригинале, здесь всего лишь муляжи. Фарфор для пассажиров первого класса, конечно, значительно наряднее, чем выставлявшийся на столы в третьем классе, но все-таки это просто дорогой ширпотреб. Палубные шезлонги из красного дерева – явление незаурядное, но куда им до золотых унитазов современных нуворишей. Блеск и славу «Титанику» делали прежде всего размер, размах, дым, пар, скорость, громкие имена, состояния и взятые на борт бриллианты его первых пассажиров.

Но настоящей легендой знаменитый лайнер сделала не его краткая и веселая жизнь, а его гибель. И именно о тщете всего сущего говорит эта выставка тем, кто наивно пришел любоваться остатками былой роскоши. Это ведь как с археологическими находками – отчищенное золото, драгоценные камни и тонкость обработки, конечно, способны впечатлить, но только изрядная доля исторического воображения поможет выстроить перед посетителем археологического музея картины подлинного величия погибших культур. «Титаник» со всеми поднятыми со дна моря артефактами, картами, схемами и воспоминаниями и оказывается той самой погибшей цивилизацией: легендарной, обросшей кучей конспирологических теорий добровольных историков-фанатов, где каждая подлинная ложка-вилка наделяется чуть ли не сакральным смыслом, а впечатанные в песок десятки белоснежных форм для картофеля гратен по высоте взятой трагической ноты сродни каким-нибудь воинам из терракотовой армии императора Цинь Шихуанди.

Вся эта выставка – сплошной vanitas. Особенно любившая этот назидательный жанр эпоха барокко знала толк в искусстве напомнить людям о том, что удовольствия преходящи, жизнь коротка, а смерть неизбежна. То есть Vanitas vanitatum et omnia vanitas – «Суета сует и всяческая суета». Нам, похоже, для того же самого требуются художественные средства посильнее натюрморта с черепом и песочными часами. Потрогать айсберг-убийцу, заглянуть в разинувший рот башмак погибшего пассажира, посмотреть в глаза умершим на фотографиях, где они молоды и прекрасны, получить удар под дых от лицезрения таких конкретных в своей бренности детских вещичек и дамских саквояжей, утонуть в бесконечных строчках, сотканных из имен исчезнувших вместе с «Титаником» людей. Не жизнь, а смерть. Не красота, а угасание. Не блеск, а тлен. То ли еще про Memento mori, то ли уже про Страшный суд.

11 марта 2011

Великий дед

Выставка Павла Леонова, ГМИИ

Павел Леонов хорошо известен в Москве – только в этом сезоне это уже вторая его выставка в столичных залах. Но сам он в Москве толком и не бывал – родился в мохнатом 1920‐м в Орловской области, мотался по всей стране, включая, как водится на нашей с вами земле, тюрьмы и лагеря, воевал, был библиотекарем, пионервожатым, маляром, жестянщиком, работал на стройке и еще бог знает где. Много лет назад осел в деревне Меховицы Ивановской области и носу оттуда не кажет. Его выставляют по всему свету, московские коллекционеры дерутся за его работы, но ему это хоть бы хны. Он – последний, может быть, на этой земле подлинный гений наивного искусства. Но и это ему тоже хоть бы хны.

Говорят, рисовать ему хотелось всегда. Но сперва властный отец не разрешал, потом жизнь не давала, в 1960‐м поступил в Заочный народный университет в Москве (в котором учили по почте), но там протянул недолго. В 1968 году Леонов вернулся к учебе и попал на глаза самому Михаилу Рогинскому – именитому нонконформисту мы должны быть благодарны за то, что ему хватило мудрости не вмешиваться в искусство блистательного самородка, и за точное определение его сути: «Дон Кихот советского времени». Сам же Леонов поучился-поучился да бросил. И пропал. Отыскали его уже только в 1990‐м. Отыскала Ольга Дьяконицына, директор Московского музея наивного искусства, которая сподвигла коллекционеров его покупать, а его самого – писать. Так 70-летний деревенский мужик стал знаменитым художником.

Зеленый остров в виде крокодила, летящие под разлапистыми до неприличия пальмами крошечные самолетики, бьющие из парковых ваз фонтаны, трактора, бороздящие просторы родных полей, огромные трепетные лани и малюсенькие слоны, грудастые девы и граждане в белых парадных одеждах. Так выглядит рай Павла Леонова. В нем все цветет (даже когда зима), в нем все движется (при этом желательно в разные стороны), в нем маленькое и большое равноправно, небо голубое, а люди счастливы тем, что у них есть. Техника служит человеку, животные ласкают его глаз, в деревне Меховицы катаются на самом настоящем колесе обозрения, русские путешественники гуляют по Африке, а на Крайнем Севере опять и опять весна.

Эта утопия есть прекраснейшая смесь из штампов народного сознания, советской мифологии и персональной веры художника в то, что в его мире все прекрасно. Его полотна родились из ковров на стенах, лубков, советских газет и журналов и того, что вообще никак иначе, чем просто гениальный глаз, и назвать-то нельзя. Над художником в его деревне посмеиваются, хотя и посмеиваться-то там почти уже некому – спилась да разъехалась деревня. Жена Зина, с которой под ручку гуляет Павел Леонов на своих картинах, умерла. Доехать до этих самых Меховиц будет посложнее, чем из Москвы до Петушков добраться. А уж выехать…

Так и живет там дед Павел Леонов, этакая смесь из Таможенника Руссо и героя Венички Ерофеева. А тем временем каждый его юбилей (и 85, и теперь – 90 лет) в Москве отмечают громкими вернисажами. Нынешний – особенный. Он и самый официозный (все-таки ГМИИ имени Пушкина деда привечает), но и очень личный. На выставке будет представлена коллекция Ксении Богемской – именитого искусствоведа, специалиста по импрессионистам, долгие годы – заместителя директора ГМИИ по научной работе, большого знатока наивного искусства, истового собирателя и автора большого тома о Павле Леонове. 90-летний ее «объект» живет себе спокойно, а 64-летняя Ксения Богемская в этом году скончалась. Эта выставка – дань ее памяти. А что может быть лучшим памятником искусствоведу, чем выставка его главного героя?

5 марта 2012

Татаро-американский русский художник

Выставка Николая Фешина, ГРМ

Уроженец Казани, ученик Репина в петербургской Академии художеств, эмигрант, эксцентричный поселенец городка Таос в штате Нью-Мексико Николай Фешин (1881–1955) известен специалистам больше своим именем, чем собственно работами. Но на этой выставке очень много живописи. Не в том смысле, что много полотен (хотя их немало – представлено более восьмидесяти живописных и графических работ), а в том, что вся эта экспозиция есть торжество живописи как таковой. Писал Николай Фешин страстно и жирно. Краски на его холстах так много, она такая сытная и изобильная, что иногда в прямом смысле слова лоснится под музейными лампами. Пейзажи и ню, портреты и жанровые сцены, пара исторических картин, все эти лица, телеса, поля, ковбои, индейцы, пляски, избы и даже самое раннее из известных изображение Владимира Ильича Ленина, все они, прежде всего, о маэстрии, о способности человека сотворить сущее из вязкой масляной субстанции.

Вообще-то в классическом русском искусстве так не принято. Бывает живопись про сплошные идеи, как у передвижников, бывает про скромное достоинство высокого ремесла как у Серова, бывает про виртуозность линии, как у Григорьева. И даже там, где, как, например, у Малявина или Врубеля, все есть сплошное головокружение красок, так это все-таки еще и про большое чувство и экстаз. У Фешина же живопись говорит только сама о себе. И это не столько самолюбование (хотя художника в себе Фешин явно очень любил), сколько способ общения с миром.

В значительной мере этот талантливейший казанский парень, всего ничего проучившийся в столице, любимым учеником Репина не ставший, но много от него взявший, быстро уехавший на родину и там пытавшийся учительствовать и выживать, а потом метнувшийся за океан, чтобы писать на заказ и задорого, показывает нам, сегодняшним, каким путем могла пойти весомая часть русского искусства, если бы все не сложилось так, как оно сложилось по не зависящим от искусства причинам. Это, конечно, не импрессионизм во французском его звучании. И даже не импрессионизм Коровина, хотя смешение восторга перед светом и цветом французов с тяжеловесностью дум о судьбах родины тут, конечно, коровинское. И это еще не экспрессионизм – Фешин застрял где-то на полпути: линии уже дерганые и манерные, тона грязные, но надрыва и трагедийности не хватает, хоть убей.

Это то, что в современном искусствознании проходит по рангу «салонного искусства», которое было и есть везде, но в нашем отечестве в ХX веке приобрело формы политически причудливые. Между тем именно политика такому искусству противопоказана – оно про другое: про красоту, про мастерство, про ту живопись, которую «не всякий может», про приятность глазу и удовлетворение вкусу. Позднее передвижничество таковым стало лишь отчасти (многим просто не хватало таланта), всяческий модерн пролетел над этой землей лишь мимолетно, а экспрессионизм по-настоящему прижился вообще лишь в своей послевоенной реинкарнации. Советское же фигуративное искусство решало другие проблемы и потрафить хотело иным вкусам. Так и остался Фешин в истории русской живописи почти одиночкой – последним «старым» мастером нового века.

12 декабря 2012

Великий имитатор

Выставка «„Художник всех школ“. Христиан Вильгельм Эрнст Дитрих (1712–1774)», Государственный Эрмитаж

Господин Дитрих – почти идеальный художник с точки зрения потребителя его искусства. Мастеровитый, одаренный, трудолюбивый, скромный, внимательный к заказчику и его пожеланиям, отзывчивый к критике. Это сейчас многие из вышеперечисленных доблестей воспринимаются с иронией (мы-то знаем, что настоящий художник должен быть гонимым, непонятым, но гордым и свободным), а в благословенном золотом сне XVIII века, да еще в провинциальной с художественной точки зрения Саксонии, – лучше и не придумаешь.

Он родился ровно триста лет назад в Веймаре в семье в той или иной степени приближенности к разным германским дворам художников. В возрасте двенадцати лет его отправили на учение в Дрезден, и уже в восемнадцать его учитель Иоганн Александр Тиле представил его ко двору курфюрста Августа Сильного. Тут мальчику повезло в первый раз – родиться художником в Саксонии при образованном и падком на таланты Августе, которому Дрезден обязан чуть ли всей своей высокохудожественной славой, это было все равно что вытянуть счастливый билет. При Августе город наводнили иностранцы, которые, по замыслу правителя, должны были посеять высокое европейское искусство в провинциальную немецкую почву. Молодые местные дарования должны были смотреть на гостей во все глаза и учиться по их лекалам. Они и учились. Христиан Вильгельм Эрнст Дитрих стал первым учеником.

Он писал много и страстно. Писал так, как велели тогда запросы заказчиков и модные теории – «в манере» и «во вкусе» старых мастеров. Именно эти слова, «в манере…» и «во вкусе…», значились в названиях его полотен и гравюр, что никак не умоляло достоинств самих работ в глазах автора и иных на них смотрящих. Основных ориентиров было два – Голландия и Италия. Страсть провинциальных немецких земель к «реалистическому» искусству золотого века ближайших соседей была всеобъемлющей. Каждому бюргеру и каждому дворянину хотелось иметь картинку в голландском духе. Именно «в духе» – ведь собственно голландцы были мало того что дороги, так еще зачастую и грубоваты, темноваты, мрачноваты и грязноваты. То есть надо было сделать то же самое, но в «улучшенном» варианте. Дитрих в этом был просто бесподобен – его «голландские» жанровые сценки никогда не опускаются ниже пояса; его «голландские» пейзажи всегда чуть более драматичны чем оригинал; его сценки с детьми всегда чуть слащавее чем у суровых соседей.

Но главным героем Дитриха был Рембрандт – то, что он творил «в манере» и «во вкусе» Рембрандта, достойно отдельной песни. Он искренне и самозабвенно «улучшал» гения – там, где Рембрандт сгущал свою фирменную черноту до полного растворения фигур и теней, Дитрих напускал лишь легкого туману. Там, где неистовый лейденец выбивал искры страсти, вырезая резцом или иглой клубки пульсирующих линий, Дитрих методично штриховал объемы. Там, где Рембрандт говорил о трагедии выбора или греха, Дитрих рассказывал легкую рокайльную историю.

Сказать, что это нравилось, – ничего не сказать. Не в случае с Рембрандтом, конечно, но зачастую вещи Дитриха стоили больше «оригинала». Не мешало и то, что в некоторых случаях художник даже не утруждал себя сочинением композиции «в манере» и «во вкусе», а просто копировал знаменитые вещи, подписывая их при этом своим именем. Все шло на ура. Вот только когда в моду все увереннее стала входить Италия, Дитрих немного сдал свои позиции – большим историческим живописцем в итальянском стиле ему стать не удалось. Хотя его венценосные покровители очень на то надеялись и даже отправили его в Италию на стипендию. Дитриху климат юга не подошел, и, быстро вернувшись, он впервые, может быть, не стал писать того, чего от него ждали, а сконцентрировался на небольших камерных вещах. Но и тут преуспел – его «итальянские» работы обернулись редчайшими в собственно немецком искусстве пейзажами. Иногда даже уже вполне оригинальными. «Рафаэлем нашего и всех времен в пейзаже» назвал его великий Винкельман, хотя, собственно, его-то теорию ориентации на античность Дитрих никак не поддержал.

«Случай Дитриха» не уникален, но очень показателен. Блестящий копиист, талантливый имитатор, он воплотил в себе идею становления национального искусства через подражание идеальным, но инородным образцам. Это очень XVIII-вековая идея, совершенно невозможная в оголтелом поиске национальной идентичности, охватившем Европу уже через несколько десятилетий. Нам же, прошедшим из-под каблука Петра путь близкий, но все же несколько иной, это тем более интересно. С идеологической точки зрения этой выставке вообще лучше было быть не в Эрмитаже, где вольно или невольно Дитрих сравнивается с его же «оригиналами», а в Русском музее. Эпигонство, возведенное в доблесть, – отличная тема для специалистов по истории отечественного искусства.

8 февраля 2013

Товарно-живописные отношения

Выставка «Всё на продажу!», Новый Манеж, Москва

Все, что необходимо знать о месте и смысле вывески в быту русского дореволюционного города, уже сказал Гоголь: «Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: „Иностранец Василий Федоров“; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: „И вот заведение“».

Этот самый увиденный Чичиковым «Иностранец Василий Федоров» вошел в историю не только литературы, но и отечественного изобразительного искусства как совершенное доказательство инородности вывески как таковой. Наружная реклама, крикливая и навязчивая, аляповатая и откровенная до неприличия, грубая и пародирующая сама себя, должна была отсылать своего зрителя (читай – потенциального покупателя) в дали далекие, за моря-океаны, к молочным рекам, кисельным берегам и аленьким цветочкам. Не прогнивший еще тогда в своей буржуазности Запад подарил восточному соседу идеальный способ подачи товара: вывеска как сплошная метафора. Меньше конкретики, больше абстрактных формул товара и услуг, локальные цвета, простые линии, традиционные шрифты. И в уездном городе, и в столице, обзаведшейся к началу ХX века новомодными универсальными магазинами и заклеенной вывесками и рекламными плакатами так, что, казалось, живого места уже не осталось (на трамваях и пристанях, на всех этажах домов, во всех простенках, на столбах и тумбах), матрица была задана раз и навсегда: «над входом в булочную было принято вывешивать золоченый крендель, в обувном магазине – золотой сапог, громадные часы повисали над часовым магазином…».

Эта-то незыблемость правил при абсолютной свободе исполнения оказалась питательнейшей почвой для тех, кто правила вроде бы в грош не ставил. Истовые модернисты прыгали в уличное искусство как в омут: у Михаила Ларионова на полотнах расхаживают те самые гоголевские господа во фраках, а надписи прыгают так заманчиво, будто за холстом и правда есть дверь в заветный магазинчик; у Натальи Гончаровой вывески становятся полноправными героями картин; Борис Кустодиев насаживает друг на друга баранки, булки, слойки, арбузы и женщин так плотно, как самым удачливым булочникам и не снилось; героем художественной Москвы 1913 года становится Нико Пиросманишвили, чьи вывески были выставлены по соседству с работами «настоящих» художников. Этим вирусом тотального упрощения и столь же тотальной метафоричности любого простого предмета быта оказались заражены практически все жизнелюбы-бубнововалетцы, но и суровые кубофутуристы, и даже супрематисты никакой вакцины против него не использовали. Вывеска как идеальный продукт невинного творчества, свободного от академической тяжеловесности и, что самое главное, от царствующей что у передвижников, что у мирискусников нарративности, стала одной из важнейших составляющих нового искусства.

Выставка в Новом Манеже рассказывает эти истории параллельно: из самых разных музеев и частных коллекций обеих столиц собраны те немногие оригинальные вывески, которые удалось сохранить, графика и живопись как свидетельства их бытования в городской среде, различные рекламные объекты рубежа веков. И тут же – галерея первоклассных модернистских штудий, в той или иной мере работающих с заданной темой. Статьи и монографии на эту тему писались и издавались. А вот подобного многословного показа еще не было.

22 января 2016

Искусство – двигатель торговли

Выставка «Товар лицом – лицо товара. Торговая реклама и упаковка в Петербурге», Государственный музей истории Санкт-Петербурга

Два века в отечественной рекламе – это вообще-то практически вся ее история. От рождения (активный рост торговой рекламы пришелся на середину XIX века) до полного ее обессмысливания в позднесоветские годы. От шикарных упаковок кондитерских изделий «Жоржа Бормана», «Георга Ландрина» или «Абрикосова» до сине-бело-красного треугольничка с молоком из школьной столовой 1980‐х. От призывающего к выбору пива «Калинкинъ» до анекдотической в своей бессмысленности советской рекламы «Летайте самолетами „Аэрофлота“», как будто было еще на чем летать. От рекламы как призыва покупать до рекламы как чисто символического обозначения товара. Шампанское могло быть только «Советским», деньги можно было хранить только в Сберегательной кассе (если не в банке под кроватью), пельмени были «Сибирскими», хлопья – «Кукурузными». Решение сделать выставку с таким хронологическим размахом и с такими парадоксально антонимичными друг другу экспонатами явно провокативное.

Начиналось все как у всех: вывески с сапогами и кренделями; торжественно упакованный шоколад и чай (колониальные товары всегда отличались роскошью антуража); разнообразие флаконов и призывных наименований у духов и одеколонов; подробные текстовые описания мыла и других гигиенических средств, которые и дизайном, и информативной наполненностью почти равнялись аптекарским товарам. Потом в ход пошли рекламные ухищрения – серии вкладышей в конфетные коробки (как не купить следующую, когда в ней обещано продолжение серии), узоры для вышивок в парфюмерных наборах Брокара, серийные же жестяные коробки от сыпучих продуктов. Стилевая эволюция тут параллельна культурно-политической истории страны: то в ход идут лубочные мотивы и псевдорусский стиль, то, наоборот, рынок захватывает томный тягучий модерн, и все Аленушки и Марьиванны с оберток мыла оборачиваются вдруг Саломеями да Клеопатрами.

Новая жизнь и военный коммунизм бурной торговле сначала не способствовали. Картинку сильно, но ненадолго изменил аляповатый НЭП, а государственная реклама допустила к себе авангардистов. Не чуждые дыму, пару и скорости, они успели спеть песню новым технологиям, механизмам, автомобилям и прочим летучим субстанциям, практически полностью стертым в 1930‐е и тем более в 1950‐е годы жирными окороками и деликатесными крабами, которые мало имели общего со столами простых граждан Страны Советов. Надо отдать должное кураторам выставки: они не обошли стороной самый «низ» рекламного дела – консервы. Хотя бы потому, что именно полки этих банок с «языком говяжьим», «мясом в белом соусе», «килькой в томате» и, конечно же, «завтраком туриста» были повседневной визуальностью советского человека. Именно они у нас в крови – сине-белые банки сгущенки, черно-золотистый дизайн консервов со шпротами, белые мишки на Севере и манерные белочки на одноименных конфетах.

Выставка рассказывает как бы о достижениях, о том, что и среди тотального дефицита советская торговля играла в цивилизованность: вот, мол, Ломоносовский фарфоровый завод, парфюмерная фабрика «Северное сияние», завод резиновых изделий «Красный треугольник», универмаг «Дом ленинградской торговли». Вот громкие имена тех, кто подрабатывал промграфикой и дизайном: Борис Кожин, Павел Кондратьев, Николай Митурич, Владимир Стерлигов, Всеволод Сулимо-Самуйлло, Сергей Чехонин. В их эскизах – иногда, но все же – отзвуки подлинного авангарда, запахи далеких эпох. Все так. Вот только выйдешь с выставки, а перед глазами стоит наиболее сильный, может быть, экспонат – тот самый треугольный пакет из-под молока. Тот, который раздавали в школьных столовых на обед и за которым надо было стоять очередь в магазинах. И это не о рекламе и не о торговле. Это о нас. И о той нашей, такой бедной и такой загнанной в железную сетку невозможности выбора стране.

6 мая 2016

Девушки на все случаи жизни

Выставка «Легкое поведение. Проституция во французском искусстве 1850–1910 годов»», музей Ван Гога, Амстердам

Пока в России гостит невероятная «Олимпия» Эдуарда Мане, многие западные выставки и монографии могут читаться нами как медленный комментарий к ней. Выставка в амстердамском музее Ван Гога готова предложить внимательному зрителю подробнейше выписанный фон, на котором появилась и начала жить Олимпия.

Выставка в Амстердаме – «дочка» огромной выставки, прошедшей осенью в музее Орсе. Та, французская, была значительно больше и называлась иначе – «Роскошь и нищета. Изображения проституции, 1850–1910», чем сразу же отсылала к социальной проблематике. Привыкшие к полнейшей вседозволенности голландцы ни с того ни с сего смягчили жесткое французское название, сделали вид, что акцент тут на искусстве, но уйти от самого главного в этой теме не смогли: проституция во Франции второй половины XIX века – это явление обыденное, чрезвычайно распространенное, имеющее свою довольно сложную социальную стратификацию и, главное, символизирующее «современный город» в его новом обличии. Это зеркало буржуазного мегаполиса, каким стал Париж в это время, более того, в отражении этого зеркала можно увидеть бодлеровскую la vie modern, как она есть.

«Публичные девки», «каменоломницы», «куртизанки», «шлюхи», «дочери радости», «дамы полусвета», «уличные», «ночные красавицы» и еще десятки слов прямо или эвфемизмами определяли на французском женщин, продающих свою любовь. Этот богатейший тезаурус помогал ориентироваться в иерархии, где пристающие к прохожим девки были ниже тех, кого можно было найти в борделе, а живущие в борделе были ниже тех, кто только приходил туда на работу; танцовщицы кабаре и балерины имели иную профессию, но были вполне доступны; с дамой полусвета можно было прогуляться в городском саду; ну а про дворцы, экипажи и наряды звездных куртизанок судачили и в салонах великосветских дам. В этом городе каждый мог купить себе женщину по себе – и безногий солдат, и принц крови, и заводской рабочий, и толстый банкир, и урод, и красавчик. Производство работало бесперебойно – сутенеры, бандерши, грязные и роскошные бордели, медицинские осмотры, полицейская регистрация, законные и подзаконные акты, презентационные фотоальбомы и визитки проституток, ну а если дело доходило до запущенного сифилиса, то на этот случай была ссылка в госпиталь смерти Сен-Лазар.

Регламентация видов проституции делала этот товар легкодоступным в прямом смысле слова – правила покупки и продажи были известны всем желающим. Ночная жизнь проникала во все слои общества и перестала в какой-то момент быть жизнью параллельной. Первыми, как водится, это отрефлексировали художники и литераторы. И дело тут не только в реализме, требующем душераздирающих сюжетов из жизни (хотя Золя с его «Нана» многое добавил к теме, а «Дама с камелиями» Александра Дюма-сына подарила нам не только Маргариту Готье, но и через имя антагонистки главной героини, ставшее популярным в борделях, ту самую «Олимпию» Мане), или в горьком великолепии бодлеровских «Цветов зла», но и в том, что обыденность продажной любви превратила ее из порицаемого обществом порока в некую норму жизни.

Экспозиция препарирует явление как заправский патологоанатом. Самые сильные экспонаты, увы, не произведения искусства, а документы: огромные тома полицейских регистрационных книг с именами, приметами, адресами проституток и сутенеров (ил. 38); снимки сифилитических язв из медицинских атласов; рекламные фотографии «товара», кокетливые пакетики с презервативами из борделей. На другом полюсе – метры портретов куртизанок и уличных девок. То, что это про одно и то же, сходится у тех художников, которые смотрели очень близко: нет ничего более сострадающего падшим женщинам, чем рисунки Тулуз-Лотрека. Женщина – как товар на продажу в сценах выбора клиентом, как машина, нуждающаяся в техобслуживании, в сценах медицинских осмотров, как старая ненужная тряпка в сцене, где отработавшая свое проститутка повалилась на спину на кровать, от усталости не имея сил даже снять туфли. Дега не столько сострадает, сколько жестко и точно фиксирует обыденность покупки голого тела. Резкий переход от бело-розовых Марий Магдален и скромно потупивших глаза (а лучше всего просто спящих) куртизанок с салонных полотен на сюжеты модных романов к прямым взглядам и откровенной скуке этой «любви» бьет в таком соседстве наотмашь.

А где же «Олимпия»? Самой картины на выставке нет (она гостит у нас), но ее место тут очень определенное. Появившись в Парижском салоне в 1865 году и приняв там на себя громы и молнии, она впервые предложила себя не конкретным мужчинам, а всему свету. Эта маленькая бледная девушка с печальными глазами оказалась приговором ситуации тотального незамечания. После нее в Париже случился бум словесных и визуальных портретов проституток. Что, собственно, совершенно логично. Ведь еще Бодлер в 1863‐м провозгласил: «Что есть искусство? – Проституция».

16 августа 2016

Мастер углов и окон

«Хроники одиночества. Работы Вильгельма Хаммерсхея из собрания Государственного художественного музея – Национальной галереи Дании», музей Фрай, Сиэтл

Датчанин Вильгельм Хаммерсхей прожил хорошую датскую жизнь. Правда, недолгую – он умер в 1916‐м в возрасте 51 года. Рано, но зато это освободило его от созерцания окончательной смерти того направления, которое привычно называют «символизмом», и в котором он так уютно себя чувствовал. Он выставлялся в Америке вместе с Мунком, но не успел застать время, когда Мунками захотели стать все; его миновало мрачное шествие послевоенного экспрессионизма, которое выплеснулось из германских стран на все просторы Европы; не успел он увидеть и сверкающие высоты функционализма, который в Дании пришелся как-то очень кстати и к которому, как сейчас оказывается, он приложил руку. В истории датского искусства Хаммерсхей прочно занял свое скромное, но заметное место – роскошный пример адаптации французского импрессионизма в суровых скандинавских условиях.

Он много писал, много выставлялся, неплохо покупался. Правильное образование (Датская королевская академия изящных искусств), правильные выставки (Всемирная выставка в Париже в 1889 году дала 25-летнему художнику отличный международный старт, а Международная выставка в Риме в 1911‐м – Гран-при), правильное свадебное путешествие, совместившее медовый месяц с посещением главных художественных столиц и обзаведением правильными знакомствами. Особенно полюбили Хаммерсхея в Германии, откуда потом пойдут заказы и где в 1906 году пройдет его большая персональная выставка.

Хаммерсхей – это искусство тотального одиночества. Более того, мира, в котором человеку вообще ненадобны другие люди. Мира, где белесый северный свет из окна занимает внимание куда лучше пустой беседы, где прямые углы норовят подчинить себе вселенную, где пустые поверхности отражают суть вещей.

Больше всех художников на свете Хаммерсхей ценил Уистлера. Об этом его картины кричат во всю глотку. «Этюды» в черно-серых тонах, интерьерные сцены, любовь к профильным фигурам – тень Уистлера не покидает понимающего что к чему зрителя. Однако есть тут некий акцент, который при заинтересованном отношении никак не дает поставить знак меньше или равно между этими двумя художниками. И он не в мелочах – это тотальное разночтение. Уистлер учился у французов, его серый цвет шел от серого у Мане и Дега, которые прежде всего ценили способность серого зажигать любой проблеск иного цвета рядом с ним. В Хаммерсхее французского нет ни капли. Как будто он учился по черно-белым иллюстрациям, а не в галереях Парижа и Мюнхена, которые на самом деле вполне исправно обошел. Здесь правит совсем иной порядок вещей – протестантская этика, культ частного пространства, человек как универсум, символика быта.

В Дании, вообще-то самой яркой и веселой из скандинавских стран, лелеющей свою «имперскость» по отношению к занудной Швеции и простоватой Норвегии, художественная традиция была сформирована совсем не французами, и тем более не итальянцами, и даже не соседями немцами, а голландцами, которые в XVII веке наводнили своими работами и королевские дворцы, и дома аристократов. То, что для самих голландцев было естественным языком (у них все: и пейзаж, и марина, и натюрморт, и городские виды – все было портретом, более того, портретом мира божественного), у датчан со временем приобрело черты национального характера. Как будто знаменитые «обманки» Корнелиса Гисбрехтса, которого обожали и Фредерик III, и Кристиан V, из напоминания о тщете всего сущего, из оригинального извода vanitas превратились в рекламные щиты на витринах лавок. XVIII век в Дании прошел под знаком любви ко всему французскому, но в середине XIX века, когда вопрос о национальном искусстве стал в тех европейских странах, которые его до сих пор не имели, особенно острым, «голландскость» оказалась снова востребована. «Нордический Вермеер», как назвал Хаммерсхея немецкий критик Георг Бирман, возник из этой традиции как идеальное ее воплощение. Голландцы в это время, правда, ничего подобного уже не производили и за своего его бы никогда не приняли, но Дания оказалась благодарной своим художественным захватчикам, и Хаммерсхей остался для нее идеальным датским художником.

14 июня 2013

Уют мирового значения

Выставка «Белый город. Архитектура „Баухауса“ в Тель-Авиве», Государственный Эрмитаж

В полном названии этой выставки – «Белый город. Архитектура „Баухауса“ в Тель-Авиве» – чрезвычайно важны кавычки. Не то что бы здесь не было никаких следов знаменитой немецкой школы, но совсем не все, что настроили в Тель-Авиве в 1930‐х годах, принадлежит делу рук ее выпускников. За стиль баухаус тут принят интернациональный модернистский стиль в архитектуре первой трети прошлого века, носителями которого были выходцы из Германии, Франции, России, Бельгии, Чехии, Польши, перебравшиеся в эти годы в Палестину. В истории мировой архитектуры этот период принято именовать Modern Movement, израильтяне же отдали тут пальму первенства немецкой школе. Что логично: в 1930‐х годах в Эрец-Исраэль, на территории, находящиеся под Британским мандатом и наконец-то приоткрытые для поселения еврейских репатриантов, прибыло более 250 тысяч евреев, уехавших из Германии после прихода к власти нацистов. Это не так много по сравнению с тем миллионом советских евреев, которые переберутся сюда в начале 1990‐х годов, но это немыслимо много для Тель-Авива, который еще в 1921 году насчитывал 2 тысячи жителей и был незначительным придатком древнего арабского порта Яффа. Будущий город заговорил на идиш, а его культура оказалась явно немецкоцентричной.

То, что предстояло сотворить переселенцам, стало уникальным градостроительным экспериментом. По большому счету в истории европейской культуры Нового и Новейшего времени есть только два города, которые имели при своем начале строгий генеральный план, – Санкт-Петербург и Тель-Авив. И вот что удивительно: при всей разнице времен и народов оба эти города довольно долго основных законов, этими своими генпланами заложенных, придерживались. Поэтому и читаются они до сих пор совершенно ясно. Автор генплана Тель-Авива шотландец Патрик Геддес разработал его в 1925 году, но окончательно он был принят в 1938‐м. Это был симбиоз знаменитой в то время теории города-сада, к которой прибегали в Европе при строительстве зеленых малоэтажных пригородов больших городов, и социалистической сионистской утопии, которая в те годы на землях будущего Израиля способна была не только осушить болота Тель-Авива, но и вырастить райские кущи. Геддес определил основные принципы будущего города: главные магистрали, идущие параллельно морю, перпендикулярные им широкие улицы, «домашние» улицы, формирующие блоки внутри больших кварталов, и «розовые» тропинки внутри блоков, ведущие к обязательным общественным зеленым зонам каждого блока. И конечно, парки, сады, аллеи, бульвары – на песке и высохшем болоте на глазах возникал огромный город-сад.

Здания строили так, как было модно в Европе: с шиком простых вроде бы горизонтальных линий, южными плоскими крышами, ленточными балконами, игрой оконных проемов на совершенно голых белых стенах. Эта застройка была очень плотной – «Белым городом» считается сегодня весь «старый» центр. Когда в 2003 году ЮНЕСКО внесло этот комплекс в свой список объектов всемирного культурного наследия, под охраной оказалось 2,1 тысячи зданий. И это только «оригиналы», а ведь по лекалам европейских модернистов строили еще очень долго – вплоть до конца 1960‐х годов.

Если бы все было как на чертежах, это мог быть город победившего дизайна и тотальной графичности. Однако время и люди сделали свое дело. Строили как могли: плохой бетон, нехватка пресной воды, в которую иногда подливали морскую, вынужденная экономия на всем – эти дома не были рассчитаны на века, они должны были решить проблему расселения стремительно увеличивавшегося числа жителей нового города. Вторым врагом оказались те самые сады: во влажном климате Тель-Авива, да еще с поливом, растения готовы превратить город в джунгли. То, что было задумано как пути для прохладного воздуха с моря (здания на пилонах, динамические линии фасадов, узкие окна-«термометры»), стремительно зарастало, не оставляя воздуху уже никаких шансов. Ну и жители, конечно, расстарались – мало кто в Израиле вплоть до решительного жеста ЮНЕСКО помнил об этих архитектурных шедеврах. В них жили, а значит, ставили кондиционеры, опутывали здания проводами, прилаживали газовые баллоны и трубы. Долгие годы баухаус тут был почти стерт с фасада города.

Сейчас все иначе: здания расчищаются, пристройки убираются, деревья нещадно стригутся, квартиры в домах-памятниках дорожают. Город обратно белеет и активно продает туристам свои новообретенные сокровища. Эрмитажная выставка, такая вроде бы суховатая, вся на фотографиях, картах, планах, скромных макетах и, наоборот, ярких туристических видео, тоже может показаться рекламным проектом. Однако в рассказе о «Белом городе» есть несколько важных для нас уроков: один – про утопии и их воплотимость, другой – про разумные градостроительные законы как принципы комфортной жизни, а не помехи для полета фантазии художника или застройщика. И еще это удивительный урок национального самоопределения через интернациональную культуру. Историки архитектуры считают, что этот стиль был выбран первыми израильскими архитекторами как антитеза изгнавшей их старой Европе. Никаких черепичных крыш, никаких фахверков, никаких мансард и уютных крылечек. Все с чистого листа и максимально современно. Это, конечно, преувеличение: и черепица, и частные виллы, и даже деревянные дома в Израиле потом появятся. Но идея строительства своей культуры не на старых образцах, а при помощи новейших художественных языков окажется чрезвычайно живучей. Собственно, вся культура сегодняшнего Израиля прежде всего именно об этом.

25 ноября 2011

Жизнь, проявившая себя

История Вивиан Майер – к выходу альбома «Vivian Maier: Street Photographer»

29 апреля 2009 года в доме престарелых в Чикаго умерла, не оправившись после неудачного падения на скользкой улице, восьмидесятитрехлетняя старушка Вивиан Майер. Умерла так умерла – она была одинока, асоциальна, строга, у нее не было друзей, и те, кто о ней еще иногда вспоминал, были давно уже выросшие дети, няней которых она когда-то служила. И сгинуло бы это имя в никуда, если бы двумя годами ранее из‐за долгов по аренде своей маленькой студии Вивиан Майер не вынуждена была распродавать свои вещи. А вещей-то только и было, что несколько коробок со всяким странным хламом. Одну из этих коробок, в которой лежали какие-то негативы, купил шатавшийся по Чикаго в поисках старых фотографий своего района риелтор и краевед-любитель Джон Малуф. Искомого Чикаго 1960‐х он конкретно в этой коробке не нашел, но именно с нее началась история другой Вивиан Майер – женщины с фотоаппаратом, которая оставила после себя более 100 тысяч кадров, снятых за пять десятилетий почти ежедневного фиксирования чужой жизни. Сегодня она – героиня статей, художник, чьи монографические выставки открываются одна за другой по обе стороны океана, от Германии, Нидерландов и Великобритании до Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса. 16 ноября в США вышел альбом «Vivian Maier: Street Photographer», в который вошли 100 лучших снимков из ее фотоархива.

Нью-Йорк 1950‐х, Чикаго 1960–1980‐х, старики и дети, грязные улицы и редкие цветы на них, сморщенные руки и венозные ноги, стоптанные ботинки и усталые лица, нищие и эмигранты, толпа и одиночество в ней, геометрия электрических проводов и нескончаемых городских окон, естественное кокетство любого детства и надрывная бодрость нищеты, достоинство некрасивого и эфемерность праздника. Почти нет событий – обыденность как главный объект. Почти нет сильных эмоций – строгая фотофиксация не терпит суеты. Это типичная вроде бы «street photography», которая не столько массой своей (хотя количество проявленных и непроявленных пленок поражает воображение), сколько истовостью сурового взгляда фотографа становится большим событием.

Вообще-то вспоминать о Вивиан Майер почти некому. Она была очень замкнутой, никому ничего о себе не рассказывала, фотографии свои не показывала и тем более не комментировала. События ее жизни помешавшийся на своей находке и собравший в конце концов 90% ее наследия Джон Малуф восстанавливает по архивам и переписным спискам. История получается душещипательная. Вивиан Майер родилась в 1926 году в, мягко сказано, не фешенебельном тогда районе Нью-Йорка, Бронксе, у матери-француженки и отца австрийского происхождения. Регистрационные документы показывают, что папа довольно быстро куда-то делся, девочка с матерью жили в одной квартире с фотографом Жанной Бертран, потом уехали во Францию, откуда Вивиан вернулась в Америку в 1951‐м уже одна. С этого момента она работает няней – сначала в Нью-Йорке, потом в Чикаго, иногда коротко, иногда живет в одной семье больше десяти лет. Только няней – никем больше. Никакой своей семьи, никакой личной жизни – чужие дети и одинокие прогулки и путешествия. Судя хотя бы по тому, что дети по крайней мере из одной ее «семьи», чикагского семейства Генсбургов, помогали ей в старости снимать квартиру, няней она была отличной. Типичная Мэри Поппинс – строгие костюмы, длинные юбки, тяжелые башмаки, всегда в шляпке, прическа каре, никакой косметики, никакого кокетства, – немного мужеподобная, очень строгая, умная, деловитая. Она ездила со своими подопечными собирать землянику, таскала им из леса мертвых змей для изучения, устраивала игры для детей со всего квартала. Она была странная – одни змеи чего стоили, не говоря уже о явно либеральных взглядах, любви к сирым и убогим и вполне маниакальной страсти к документированию реальности.

Похоже, фотографировать она начала еще во Франции. Ее первой камерой был громоздкий и почти ничего не умевший Kodak Brownie box, через пару лет, уже в Нью-Йорке, она сменит камеру на более продвинутую, но настоящим технологическим скачком для нее станет обретение в богатом чикагском доме собственной ванной комнаты, тотчас же превращенной в проявочную. Вообще, собственное материальное положение и экономические кризисы страны отражались на страсти Майер напрямую – залежи непроявленных пленок датируются годами экономических спадов и безработицы. Головокружительный прыжок фотографическое мастерство этой странной няни совершит с приходом цвета. Она переходит на цвет в начале 1970‐х и становится чуть ли не абстракционисткой: люди на ее новых фотографиях в буквальном смысле слова теряют головы, сумки в их руках оказываются куда важнее и художественно выразительнее, содержанием кадров все чаще становятся содержимое мусорных баков и заплеванные тротуары, грязь на штанах чернорабочего живописна, как пятна на картинах Ива Кляйна, а редкие лица своей асимметрией близки уже кубистической разделке действительности а-ля Пикассо.

Такая дробность в восприятии окружающего мира слегка отдает болезнью (а ведь к гигантскому фотоархиву добавлены были еще и тонны сброшюрованных газетных вырезок и многочасовые любительские видео), но суть от этого не меняется. Гораздо больше о Майер и ее искусстве скажут автопортреты. Их десятки, если не сотни – и практически нигде нет ее автопортрета как такового. Героем большинства становится фотоаппарат в ее руках. Сама же Майер – то тень на асфальте, то блик от вспышки, то силуэт в витринном стекле. А чаще всего – отражение в зеркале. Отражение – это ее главная роль и как няни, и как безымянного уличного фотографа. Очень страстного, но совершенно немого, о чьем существовании (но никак не о мыслях и чувствах) мы и узнали-то как-то оскорбительно случайно.

9. Живые и мертвые

27 мая 1998

Ждали семиотика, встретили поп-звезду

Умберто Эко в Петербурге

Неизвестно, какими остались три дня, проведенные в Санкт-Петербурге, в памяти профессора Умберто Эко, но его поклонники были удивлены чрезвычайно. Университетский, академичный, чопорный Петербург никак не ожидал увидеть в знаменитом ученом, авторе сорока трех научных монографий и трех интеллектуальных бестселлеров поп-звезду – слегка грубоватую, обидчивую, падкую на комплименты.

С особым нетерпением приезда Умберто Эко ждали в университетских филологических кругах. Предвкушение встречи с одним из главных европейских семиотиков было нервозным – пугала не известность гостя, а сомнения в собственных силах поддерживать адекватный «самому» Эко разговор. Филологи предпочли с Эко с глазу на глаз вообще не встречаться, и из программы посещения Эко второй российской столицы исчез единственный пункт – встреча в одном из питерских университетов, где именитый итальянец мог быть поставлен перед необходимостью играть роль ученого. Нигде больше ему эта возможность не представилась – Умберто Эко был привезен в Россию как писатель, живая афиша собственной книги, и он послушно исполнял эту функцию.

Первыми в Петербурге пригласили знаменитость на встречу местные законодатели. Из пятидесяти имеющихся в Законодательном собрании депутатов на встречу с Эко пришли трое. Один слышал имя, второй читал «Имя розы», третий смотрел одноименный фильм и точно помнил, что главную роль в нем сыграл Шон Коннери. Беседа, как понимаете, получилась захватывающая. Потом сфотографировались, взяли автографы и отправили профессора с женой (тоже профессором) гулять по Мариинскому дворцу.

На лекции в Публичной библиотеке все было наоборот – толпа перед входом и сидящие друг на друге слушатели. Еще одна аудитория осталась на улице, но они могут не расстраиваться. Тезисы лекции «От „Интернета“ до Гутенберга» можно найти в «Интернете», и ее уже слышали в Москве. Лекция ошарашивала. Она была настолько проста, порой банальна и потому абсолютно бесспорна, что только сила авторитета могла заставить публику усидеть в душном зале.

На вопросах народ попытался профессора расшевелить. Не тут-то было. Эко шутил, но в меру, иногда огрызался, регулярно употреблял слова «кретины» и «идиоты» по отношению к читателям и журналистам, оживлялся при слове «компьютер» и сильно раздосадовал местных мистиков своими приземленными настроениями. Получив записку с «I love You», Эко удовлетворенно хмыкнул и спрятал ее в карман. На вопрос о других писателях ответил, что его одинаково бесят и те, кто на него похож, и те, кто не похож. На вопрос о том, каким он видит современного писателя, буркнул, что вообще не хотел бы его никогда видеть. На вопрос о «круге чтения» сказал, что действительно живет в круглой квартире с библиотекой в 40 тысяч томов и на глупые вопросы о том, прочитал ли он их все, отвечает, что это только те, что он должен прочитать на этой неделе.

В Петербурге же на этой неделе читающая публика ограничилась книгами Эко – в магазинах они разошлись мгновенно, автографов было роздано тысячи. С ролью живой рекламы профессор справился отменно.

7 апреля 2000

Автор литературных портретов скончалась в Париже

Умерла фотограф Гизела Фройнд

В парижском госпитале на девяносто втором году жизни умерла Гизела Фройнд – одна из самых известных европейских фотографов.

Через ее камеру прошел едва ли не весь европейский литературный бомонд середины века. Кто-то остался одним-двумя портретами, с кем-то была сделана фотосерия. Герои и бытовые подробности ее «Трех дней с Джойсом» изучаются так же пристально, как топография «Улисса». В 1935 году она сделала серию о безработных и нищих в Британии, но затем избранному жанру «портреты знаменитостей» уже не изменяла. Почти до конца придерживалась и темы – снимала исключительно писателей.

Сначала девушка из богатой еврейской семьи училась социологии во Франкфурте. В 1933 году Гизела Фройнд бежала во Францию, согласно легенде, именно в тот момент, когда ее пришли арестовывать. В Париже она попыталась продолжить научные занятия в Сорбонне, но гораздо важнее для нее оказалась встреча не с многоречивой галльской профессурой, а с молодой феминисткой, писательницей Адриенной Монье. В ее книжном магазине на Левом берегу Сены можно было встретить цвет одного квартала и всей мировой литературы – Сартра, де Бовуар, Джойса, Хемингуэя, Валери, Жида. Среди них новая подруга Монье и осталась.

Фройнд не была «модным» фотографом. Ее печатали не журналы мод, а Life и Time. Она слегка бунтовала, снимая в цвете, когда принято было делать интеллектуальные черно-белые портреты, и обходясь без цвета, когда это уже казалось почти неприличным. Когда ее просили определить принципы ее творчества, она отделывалась банальностями. Да, она не репортер, да, она живет среди тех, кого снимает, да, ее интересуют только творческие личности. Фройнд слегка лукавила: она всегда шла чуть-чуть не там, где ходят другие. Ее эскапады были тихими, но не заметить их потомкам не удастся. На седьмом десятке она решила закончить карьеру. Парадоксальным ее венцом стала шумная предвыборная кампания Франсуа Миттерана. Именно этими растиражированными в миллионах экземпляров снимками вошла Фройнд в память нынешних французов. Достойный массовый аккорд в интеллектуальной карьере. Больше она не снимала. Рассказывают, что она заявила, что остаток жизни проведет в чтении, и что в ее парижской квартире на стенах не было ни одной фотографии.

8 августа 2001

«Я ничего не понимаю»

80 лет со дня смерти Александра Блока

В августе 1921‐го в Петербурге умер человек, который единственный после Пушкина самими поэтами признан был лучшим поэтом России. В этом сходились и его друзья-недруги (Гиппиус, Мережковский, Сологуб), и соперники (Гумилев, Ахматова, Городецкий), и сотни других коллег по стихосложению. Единодушие странное – до сих пор Блок остается самым непонятым поэтом.

Он ставил в тупик еще современников. Символист, но слишком романтичен. Декадент, но порою слишком прост. Гениальный поэт, но некоторые его стихи из ряда вон плохи. Еще хуже проза. Сологуб заметил: «Блок умен, когда пишет стихи: не умен, когда пробует писать прозой». Дневники поразили тех, кто знал Блока: Андрей Белый «орал от негодования», Анна Ахматова для себя резко разделила поэта и автора дневников.

Блок вообще собрание жизненных парадоксов. Драматическое детство – отец, избивающий мать, недоброжелательно равнодушный к ребенку отчим и наряду с этим куча любящих, балующих, внимательных женщин вокруг. Интеллигентская семья посылает его в гимназию, «идиотическую» и «плебейскую», где к тому же процветает педерастия. Профессорский сын с трудом переваривает юридический, а затем и филологический факультеты университета. Молодой Блок – декадент и фат (на свидания с будущей невестой ездил в белом кителе на белом коне), но в быту по-немецки аккуратен и педантичен. Всю жизнь поклонялся Прекрасной Даме, волочился за актрисами и певицами, но женоненавистником был изрядным: «Все известно заранее, все скучно… Бабье, какова бы ни была – шестнадцатилетняя девчонка или тридцатилетняя дама». Вожделенная семейная жизнь и полное фиаско в ней. В антибуржуазном порыве принимает все три революции, но ненавидит народ, толпу («закрываю глаза, чтобы не видеть этих обезьян»). Вписан собой и другими в революцию, но ничего в ней почти до конца жизни не понимает («Я никогда не возьму в руки власть, я никогда не пойду в партию, никогда не сделаю выбор, мне нечем гордиться, я ничего не понимаю»).

Тоньше других, наверное, его настроение чувствовала Зинаида Гиппиус: «Из Блока смотрел ребенок, задумчивый, упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте». Но этот «ребенок» один в начале ХX века мог себе позволить рифмовать «свои – твои», не разбираться в философии (а как считал Гумилев, и в стихах тоже), путаться с большевиками, давать им в поводыри Христа. Ему не нужно было ума, хватало гениальности. И все его сюжеты – Россия, Прекрасная Дама, революция – лишь «лирические величины», музыку которых он слушал всю свою жизнь. Права была Ахматова, отведя ему в своем знаменитом определении «трагический тенор эпохи» роль медиатора, эта роль Блоку подходит как никому другому в русской поэзии.

Когда, после СССР, в России разом опубликовали всех расстрелянных, забытых, уехавших и полуофициальных поэтов ХX века, Блок был оттеснен на позиции хрестоматийного классика. Как казалось, слишком романтичного, слишком неземного, слишком изученного, чтобы увлечь перекормленное историческими и литературными открытиями перестроечное поколение. Однако, несмотря на сотни статей и монографий, уйму воспоминаний и опубликованные аж в 1928 году поразительные дневники, Блок был и остается одной из самых загадочных фигур русской литературы.

23 мая 2002

Умерла Ники де Сен-Фаль

Вчера в Калифорнии в госпитале Сан-Диего на семьдесят втором году жизни скончалась Ники де Сен-Фаль – самый веселый скульптор ХX века. Даже не зная имени автора, многие видели ее работы на улицах европейских и американских городов – очень больших, очень смешных и очень красивых женщин.

Она долго болела, и конца ждали. Вот уже несколько лет она была старой, некрасивой и тяжело передвигающейся женщиной, за действиями которой следили в основном с материальной заинтересованностью. Так, в прошлом году она передала в дар Музею модернистского и современного искусства (MAMAC) в Ницце более 170 своих работ. Дар оценивался в 117 миллионов французских франков (17,84 миллиона евро), и вывод был быстро сделан – Сен-Фаль обеспечивает своему наследию сохранность, дабы оно не было рассеяно по свету непочтительными наследниками. Дело, конечно, верное (многие мэтры так делают), но по большому счету вкладывала она в сохранность прежде всего своих произведений. Ее имя уже давно было обеспечено всем, чем только можно, – славой, почитанием, местом в вечности. Сегодня не стоит смотреть на ее старые фотографии. Лучше вспомнить, какой она была, когда начинала, – безумно красивой и испепеляюще лучезарной. Родившись в парижском пригороде Катрин Мари-Аньес де Сен-Фаль, в Нью-Йорке она сократила имя до Ники де Сен-Фаль и так и прожила с ним между Францией и Америкой, в последние годы предпочитая последнюю, а точнее Южную Калифорнию, всему свету. Она была моделью ведущих модных журналов, студенткой Кембриджа и Гарварда, женой американского сочинителя, матерью двоих детей, пациенткой нервной клиники, жадной до искусства дилетанткой, пока в 1955 году не встретила Жана Тенгели, который сделал из нее большого художника.

Дальнейшее движение было стремительным как само современное искусство. Она сочиняла картины, заставляя зрителей стрелять по мешочкам с краской, делала объекты из мусорных отходов, устраивала на выставках тир из движущихся мишеней-картин, превращала женскую фигуру в раскрашенную игрушку Нана, заставляла ее двигаться и брызгаться водой, выращивала на горе в Тоскане сад Таро, плела нить Ариадны из украшенных электрическими лампочками сфинксов, пропускала публику через чрево почти что вечной женственности, сочиняла себе дома и еще многое и многое другое.

Заведя в молодости дружбу с «новыми реалистами» (Ивом Кляйном, Сезаром, Арманом, Кристо), она долгое время проходила по этому ведомству, но на самом деле всегда имела достаточно иронии и художественной жадности, чтобы идти не в ногу. Более хулиганка, чем мэтр, в поведении; более американка, чем француженка, в искусстве; более француженка, чем американка, в биографии, к концу жизни она пришла борцом за права этнических меньшинств и одним из самых дорогих художников мира. Почти не работая с мифологией массового сознания, Ники де Сен-Фаль тем не менее стала одной из наиболее востребованных им фигур. Она вездесуща – ее вещи можно встретить в музеях и, что гораздо важнее, на улицах Иерусалима, Сан-Диего, Ниццы, Нью-Йорка, Ганновера, Токио, Нима, Дуйсбурга. Ее развеселые Нана пляшут на календарях и полиэтиленовых пакетах. Ее нестрашные страшилища приучают нас к самым невозможным, казалось бы, сочетаниям красок. Ее сады и фонтаны становятся аттракционами для интеллектуалов, обыгрывая прелести диснейлендов на территории современного искусства. Таким – веселым и игровым – она представляла современное искусство. Таким оно стало после появления в нем Ники де Сен-Фаль.

25 мая 2002

Умер Тимур Новиков

Ему было сорок четыре года, и вот уже несколько лет он был слеп. Он потерял зрение после перенесенного энцефалита, и эта болезнь полностью изменила ландшафт художественного Петербурга. «До» в нем верховодил красивый ироничный молодой человек, рассекающий по городу на велосипеде, будто это Амстердам, и устраивающий первые рейв-вечеринки, будто это Нью-Йорк. «После» в Питере появился полуседой бородатый гуру с палочкой и в неизменном сюртуке, происхождение которого также было мифологизировано – говорили, что это сюртук Достоевского. Его, слепого, водили под руку ученики и последователи, и этот нестарый еще «старец» продолжал держать под контролем большую часть арт-сцены Северной столицы. Эволюция от «нового дикого», авангардиста, любимца Запада к яростному борцу с модернизмом была удивительна только для сторонних наблюдателей. Тимур Новиков во всех этих ипостасях оставался собой: художником, выстраивающим свою жизнь согласно своему искусству. Даже в том случае, когда жизнь начинает диктовать свои условия, такой художник лишь включает это в правила своей игры.

Тимур Новиков мало где учился. В конце 1970‐х работал киномехаником и электриком в Русском музее (его познания в истории русского искусства были нетипично широки для художника). В 1980‐м познакомился с ученицей Михаила Ларионова Марией Спендиаровой и увлекся русским авангардом, из которого, собственно, и вырос как самостоятельный автор. Учился у стихийного экспрессиониста Боба Кошелохова, которого вслед за Тимуром воспринимала как учителя вся группа «Новые художники». С этой группы, которую Новиков создал в 1982 году, и начались и его собственное искусство, и то, чем ленинградское/петербургское новое искусство будет «отчитываться» ближайшие двадцать лет.

Можно говорить о Новикове как художнике – способном, очень интересном в период неоэкспрессионизма, оригинальном в первых своих опытах неоакадемизма и безнадежно самоповторяющемся в пору расцвета своего детища. Но это будет лишь одна (и не столь уж важная) сторона его творчества. Настоящим гением он был там, где нужно было с нуля выстроить новое искусство – придумать его, снабдить персонажами и творцами, разрекламировать, разъяснить, мифологизировать. Таких проектов у него было два. Первый – «Новые художники» (а за ними и «Новые композиторы», Клуб друзей Маяковского, Свободный университет) – поставил на ноги ленивую и равно оторванную от авангарда и официоза левую культуру Ленинграда. И изобразительного искусства тут было мало: необходимо было завоевание и близлежащих полей – Сергей Курехин и «Поп-механика», Сергей Соловьев и «Асса», Виктор Цой и концерты группы «Кино».

Второй проект – неоакадемизм. Сперва играючи, весело, потом – с упорством маньяка он вбивал в головы своих учеников и зрителей идеи о гибельности модернизма и грядущей победе классического искусства. Ученики в итоге оказались по большей части сильно слабее учителя, манифесты – банальными изложениями истории искусства, а групповые выставки – скучными метрами плохо нарисованных нагих и не очень тел. И все это было бы маргинальным явлением, если бы над этим не парил Тимур Новиков. Не столько друзья и поклонники, сколько противники нет-нет да и задумывались: а не специально ли все это так нелепо и вяло, не есть ли просчитанная стратегия работы с заранее провальным материалом? Я много лет была оппонентом Тимура Новикова и даже удостоилась быть записанной во враги неоакадемизма. Мы переругивались печатно, но при встрече по-светски расшаркивались. Мы оба знали, что это игра – и что это игра, в которой все правила придумал именно Тимур. Как, собственно, игрой было все его творчество. Не игрой оказались только большой талант и несправедливо ранняя смерть.

26 августа 2003

Август по Ахматовой

Выставка «Август», музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

То, что Анна Ахматова не любила август, засвидетельствовано во множестве воспоминаний ее современников. Им об этом говорила она сама. Трагическим этот месяц стал для нее в 1914 году, когда началась Первая мировая война, но роковым обернулся в 1921‐м, когда умер Александр Блок и был расстрелян Николай Гумилев. С тех пор она боялась августа, и тот не обманул ее страхи.

В августе 1946‐го вышло постановление ЦК и был прочитан доклад Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», в августе 1949‐го были арестованы ее муж Николай Пунин и ее сын Лев Гумилев, на август 1941‐го пришлось самоубийство единственной соперницы по дороге к поэтическому трону – Марины Цветаевой. Сама она называла август «траурным маршем длиной в 30 дней», и августовский календарь ее лирики и памяти был полон черными днями. Тридцать не тридцать, но большинство дней были отчеркнуты.

Выставка построена строго согласно указаниям этого календаря. Стихи на первый день войны 1914-го: «Мы на сто лет состарились, и это // Тогда случилось в час один…» Портреты ушедших и уведенных: Николай Гумилев, Николай Пунин, Лев Гумилев. Портреты тех, с кем август был для нее связан, – Цветаевой, Зощенко, Жданова. Портреты самой Ахматовой. Копии документов: постановление 1946-го, письмо Ахматовой к Сталину в защиту арестованных мужа и сына, письмо Пастернака к Сталину в защиту близких Ахматовой. Для усиления драматизма – несколько вещей современных питерских художников плюс то там, то здесь появляющиеся фотографии статуи императора Октавиана Августа (по замыслу устроителей, намек на современного Ахматовой императора – Иосифа Сталина, срежиссировавшего многие августовские события в ее судьбе).

Концепция, прямо скажем, не самая оригинальная. Однако, если исключить неубедительные излишества с современным искусством и исторические нелепости вроде той, что для умершей в 1966 году Ахматовой была актуальна августовская кончина Дмитрия Шостаковича, произошедшая в 1975 году, становится заметно, что автором всего этого сюжета был совсем не анонимный сотрудник музея Анны Андреевны Ахматовой, а она сама. Как, впрочем, была она автором и почти всего ахматовского мифа, с легкой руки филолога Александра Жолковского окрещенного «институтом ААА». «Институт» этот работает настолько исправно, что его «сотрудники» не замечают порой, как им диктуют сверху. Ахматова «делала» свою биографию чрезвычайно кропотливо, не упуская ни малейшей детали. Возьмем сюжет выставки: у нее свой календарь и счет начала Первой мировой идет по новому стилю, хотя стихи, ему посвященные, и названы еще по старому, «Памяти 19 июля 1914». Ей свойственно меряться силами только с первыми лицами – и она подозревает, что своей опалой обязана лично Сталину («Полагала она также, что Сталин приревновал ее к овациям: в апреле 1946 года Ахматова читала свои стихи в Колонном зале, в Москве, и публика аплодировала стоя. Аплодисменты стоя причитались, по убеждению Сталина, ему одному – вдруг толпа устроила овацию какой-то поэтессе». Лидия Чуковская). Каждое ее слово обречено остаться в истории, и, вынужденная писать письмо Сталину с просьбой освободить ее близких, она не может заставить себя говорить с ним иначе, чем на равных: «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович», «Дорогой Иосиф Виссарионович», – и письма Ахматовой выглядят «королевственнее».

Трудоемкая работа, которую провела Анна Ахматова по построению культа своей личности, уже становилась предметом внимательного анализа историков. Хулители (исследователи этого мифопостроения) были прокляты поклонниками «ААА». Страсти, на посторонний взгляд, несколько преувеличенные. Вот только выставки, подобные нынешней, казалось бы, сейчас уже невозможны. Но нет – власть «института» сильна и поныне.

6 августа 2004

Глаз закрылся навсегда

Ушел из жизни Анри Картье-Брессон

В среду во Франции стало известно, что один из величайших фотографов мира Анри Картье-Брессон умер в понедельник в своем доме в городе Люберон (юго-восток Франции). Родственники никому не стали об этом сообщать до тех пор, пока на кладбище местной церкви не состоялись похороны. Анри Картье-Брессону было девяносто пять лет.

Анри Картье-Брессон – это 126 фотографий, отобранных им самим в знаменитый альбом «Сохраненные образы». Анри Картье-Брессон – это миллионы отпечатков и километры негативов, хранящиеся в его архиве. Анри Картье-Брессон – это термин «решающее мгновение», ради овладения тайной которого тысячи фотографов на всем земном шаре готовы потратить горы пленки и годы своей жизни. Анри Картье-Брессон – это аббревиатура HCB, понятная любому французу и олицетворяющая эпоху в истории фотографии. Со смертью Анри Картье-Брессона эта эпоха кончилась. Как бы давно он ни был классиком и как бы давно уже ничего не снимал, а только занимался рисунком, кончилась она тогда, когда закрылись его глаза, глаза, которыми мир смотрит на себя уже более семидесяти лет.

Анри Картье-Брессон взял в руки фотоаппарат в 1931 году в Кот-д’Ивуаре, где прожил год и откуда вернулся с первыми снимками. К этому времени он успел поучиться живописи, увлечься сюрреализмом и изменить и тому и другому. Много и страстно рисовать он начнет теперь уже только в середине 1970‐х, а сюрреализм будет изгнан, казалось бы, навсегда. Фотограф объяснял это так: «Фотография сама по себе меня не интересует. Я просто хочу захватить кусочек реальности. Я не хочу ничего доказывать, ничего подчеркивать. Вещи и люди говорят сами за себя».

В это легко поверить: каждый начинающий фотограф знает, что великий Анри Картье-Брессон сам не занимался печатью своих фотографий, он просто относил их в лабораторию. Его не интересовали технические изыски, как не интересовали достигнутые путем хитроумных экспериментов «красоты». «Я не занимаюсь „кухней“. Работа в лаборатории или в студии у меня вызывает тошноту. Ненавижу манипулировать ни во время съемки, ни после в темной комнате. Хороший глаз всегда заметит такие манипуляции… Единственный момент творчества – это 1/25 доля секунды, когда щелкает затвор, в камере мелькает свет и движение останавливается».

Вот только как поверить в то, что снимки Анри Картье-Брессона – всего лишь репортаж? Как могли высоколобые французские чиновники, до последнего отказывавшие классику в «художественности» и отсылавшие его выставки за стены «художественных» музеев, поверить в то, что эти работы лежат вне сферы изобразительного искусства? Да, Анри Картье-Брессон – это прежде всего, по его собственным словам, «глаз». Но какой глаз! И кто сказал, что глаз не может быть первым и единственным инструментом художника?

Глаз Анри Картье-Брессона создал свою историю искусства фотографии. В ней как бы в пределах только лишь одного жанра – репортажного – сосуществуют и сюрреализм, и неореализм, и абстракционизм, и гиперреализм, и постмодернизм. Каждый снимок может быть прочитан и с точки зрения информационного послания (что, где, когда), и как самостоятельное (вне географии и времени) произведение искусства. Словно следуя созданной им самим в 1940–1960‐е годы серии портретов знаменитых артистов, художников и писателей, Картье-Брессон обращался к Анри Матиссу, Жан-Полю Сартру, Франсуа Мориаку, Сальвадору Дали, преобразуя действительность в подобие иллюстрации к их произведениям. Так, например, итальянский ящик с фруктами (1933) предстает натюрмортом Матисса, «Прогулка семинаристов» (1953) и «Антракт во время фестиваля в Глайндборне» (1955) – кадрами Луиса Бунюэля, «Полночная месса в Скано в Абрузе» (1953) – страницей романа Умберто Эко, «На короновании Георга VI» – иллюстрацией к сцене из Бориса Виана. Список ассоциаций всегда открыт.

За свою безумно долгую жизнь Анри Картье-Брессон объехал и отснял полмира: Мексика, Испания, Китай, Индонезия, Куба, Япония, Индия, СССР. Он был военным и военнопленным, создал знаменитое агентство «Магнум Фото» и написал книги, ставшие учебниками для любого фотографа. Он называл себя «последним анархистом», ходил с палкой, которой при случае мог и стукнуть, не любил интервью и с 1974 года ничего не снимал. Он сам решил, когда надо остановиться. Смерть не стала для него «решающим мгновением». «Решающим мгновением» она стала для оставшихся жить после него. Ушел первый и пока последний абсолютный «глаз» фотографии.

4 октября 2004

Умер Ричард Аведон

1 октября на восемьдесят втором году жизни скончался великий американский фотограф Ричард Аведон. Последней, так и не законченной его работой стала серия для журнала New Yorker «За демократию». Исколесив полстраны, снимая политиков и их избирателей, месяц назад он вынужден был остановиться в Сан-Антонио (Техас). Тогда у него произошло кровоизлияние в мозг. Так, в политической суете умер самый несуетный фотограф ХX века.

Можно сказать, что Ричард Аведон был одним из самых известных фотографов в мире моды. Можно сказать, что он является подлинным автором Синди Кроуфорд, Иман, Наоми Кэмпбелл в том виде, в каком они стали богинями гламура. Можно сказать, что он открыл формулу идеальной минималистской фотографии, которую до сих пор вовсю используют рекламисты и модные журналы. Все это правда, но в историю искусства Ричард Аведон – удачливый, модный, востребованный на все 100% – вошел прежде всего как гениальный портретист.

Первым это понял Анри Картье-Брессон, который еще в 1959 году напророчил тридцатишестилетней звезде Harper’s Bazaar: «Твои глаза с такой проницательностью наблюдали за любопытными и удивительными людьми, которых ты фотографировал, что люди эти стали обитателями целого мира – мира Аведона». Тогда же под этим фактически подписался Трумен Капоте, чей текст сопровождал первый альбом Аведона «Observations»; потом об этом заговорят все. И все это увидят: персональные выставки Аведона по всему миру – это, во-первых, выставки его портретов и только во-вторых выставки модной фотографии. И даже последняя громадная ретроспектива в Метрополитен-музее в Нью-Йорке в 2002 году была исключительно портретной ретроспективой. Она подводила итоги не столько творческой жизни художника (он еще вовсю работал), сколько эпохи, которую мы давно уже видим глазами Аведона. Один критик назвал его работы «ментальной мебелью», а другой продолжил: «Он обставил нашу память, сформировав ту галерею знаменитостей, без которой не существовало бы современной культуры».

Наша память оказалась обставлена образами, созданными типичным ньюйоркером, родившимся и, за исключением многочисленных парижских вылазок, почти всю жизнь прожившим в Нью-Йорке мальчиком из семьи еврейских выходцев из России. Для таких мальчиков не было в 1920‐е годы места лучше, чем Нью-Йорк, и Аведон взял от него все, что тот мог дать. В десять лет он фотографировал соседей – ближайшим соседом оказался Сергей Рахманинов. Он учился в Колумбийском университете; хотел быть поэтом, стал фотографом, снимавшим поэтов; был призван в армию, но уцелел, оказавшись в торговом флоте; к 1958‐му входил уже в десятку лучших фотографов мира, был вхож в лучшие журналы и лучшие дома. В Нью-Йорке лучшим домом была знаменитая «Фабрика» Энди Уорхола, хозяин и герои которой во множестве появятся вскоре на снимках Ричарда Аведона. Еще там будут Мэрилин Монро, президент Эйзенхауэр, Эзра Паунд, Игорь Стравинский, Иосиф Бродский, Луи Армстронг, Настасья Кински и еще десятки знаменитостей и сотни «случайных» людей, ставших полноправными участниками той галереи благодаря камере Аведона.

Ранние работы и некоторые фотосессии в модных журналах доказывают, что вообще-то Ричард Аведон мог снимать как угодно. Ему, королю черно-белой фотографии, не чужд был цвет. Он далеко не всегда отказывался от вычурных постановочных поз. Он мог вполне сойти за высококлассного репортера. И даже нейтральный фон, незыблемая, казалось бы, составляющая его фотографий, мог быть уничтожен ради нужного фотографу эффекта. Неизменно только одно – внимание художника к лицу человека. Любого человека. На многие его портреты больно смотреть: так мы видим только очень близких людей, и акт этот бывает чрезвычайно драматичен. Смотреть на портреты Аведона бывает трудно: в них почти нет защищающей модель от мира улыбки. Наоборот – грусть, уныние, страх, боль, тоска, одиночество. Сниматься у Ричарда Аведона явно некомфортно, как вообще-то не слишком комфортно и жить.

Его Дуайт Эйзенхауэр уходит в белый фон, как в небытие. Его Уистен Оден одинок, как бывает одинок человек в заснеженном большом и холодном городе. Его Энди Уорхол – это шрам на животе художника. Его Уильям Берроуз пытается спрятаться за рамку кадра. Его Трумен Капоте готов съесть каждого, кто посмеет обратиться к нему с вопросом. Аведон умел перебить даже несмываемую улыбку королевской вежливости. Рассказывали такой анекдот. Он приехал к «Симпсонам», знаменитым супругам, бывшему королю и его жене-американке, и те все время улыбались. И тогда Аведон был вынужден соврать, что по дороге к ним его машина переехала собаку. В этот момент у них вытянулись лица, они хотели посочувствовать собаке. Тут Аведон их и щелкнул. Результат можно увидеть в любом альбоме Аведона.

Про метод Ричарда Аведона очень много писали еще при жизни. Великий американский критик Гарольд Розенберг называл его самого редукционистом – тем, кто в своем искусстве отсекает и любую мишуру, и все несущественные элементы, а его манеру – «лаконичностью перфекциониста». Многоречивый Ролан Барт сравнивал взгляд Аведона-фотографа по точности с ударом молнии. Сейчас о нем будут писать еще больше. Но год, который унес его жизнь (как и жизнь еще двух великих фотографов – Хельмута Ньютона и Анри Картье-Брессона), войдет в историю датой, обозначившей конец искусства фотографии ХX века.

30 декабря 2004

Умерла Сьюзан Зонтаг

Поздно вечером 28 декабря в возрасте семидесяти одного года в Нью-Йорке от лейкемии в мемориальном раковом центре «Слоан-Кеттеринг» скончалась писательница, критик, культуролог, философ и один из интеллектуальных кумиров второй половины ХX века Сьюзан Зонтаг.

Она не была старой. Нося в себе с 1970‐х годов рак, она не казалась больной. Она была красивая, страстная и чрезвычайно умная женщина. Пока она была нашей современницей, можно было мечтать о том, чтобы с ней поговорить. Сейчас она там, где говорят между собой только великие. Для оставшихся это огромная потеря. Для Нью-Йорка, истинной дочерью которого она была, зияющая рана.

Сьюзан Зонтаг выглядела так, как должен выглядеть настоящий «ньюйоркер». Она носила длинные распущенные волосы, ее лицо всегда было открыто, она мало пользовалась косметикой, ходила в черном и любила крупные украшения. Она стремительно двигалась и любила помогать друзьям и знакомым. Была очень знаменитой и очень успешной, но с годами все больше занималась делами чужих людей и чужих народов. Себя она называла «ярым моралистом» и «фанатом серьезности», и эти автохарактеристики даже в пуританской Америке не казались уничижительными. В этой ее собственной морали было место защите геев и отрицанию скрытого фашизма, яростному протесту против политики Буша и поездкам в Сараево, признанию вины самой Америки за теракты 11 сентября и кампании протеста против аятоллы Хомейни, призвавшего убить Салмана Рушди. Ей все было интересно, и ей всегда было тесно в рамках.

Сьюзан Зонтаг написала семнадцать книг и множество эссе. Но кто она больше – писатель или философ, критик или киносценарист, сейчас уже не разберешь. Она из тех, чьи слова ловили на лету, чтобы тут же разобрать на цитаты. Она вошла в теорию современной культуры прежде всего как исследователь фотографии и других медийных практик. Она первая показала, что фотография есть рассказ, который требует от зрителя (читателя) большого труда по его прочтению, но отдает за это сполна. Она утверждала, что постмодернизм сыграл с нами плохую шутку, потому как сделал процесс творчества и его созерцания слишком простым. Она ввела в обиход термин «кэмп» – точка балансирования на грани вульгарности и театральности, «подделка», на которой строится значительная часть современного искусства: «Я испытываю сильную тягу к кэмпу и почти такое же сильное раздражение… Для того чтобы назвать чувствительность, набросать ее контуры и рассказать ее историю, необходима глубокая симпатия, преобразованная отвращением». Она исследовала эстетику геев. Проанализировав все и вся, она не боялась высказать вслух опасение, что интерпретация погубит восприятие «очаровательной, волшебной» силы искусства. Ей принадлежит замечательная формула отношения к поп-культуре – «это так плохо, что хорошо».

В ее текстах всегда много теории, но немало и практики. Ее немыслимая для интеллектуала популярность во многом и была следствием такой позиции. Говоря о фотографии, она обличала Лени Рифеншталь, которая даже в снимках диких чернокожих африканских племен не смогла преодолеть расизм, провоцирующий особое любование телом в кадре. Говоря об опрощении восприятия искусства, она обращалась прежде всего к американскому читателю, оптимизм и запрограммированность которого на развлечение и являлись скрытым объектом исследования Сьюзан Зонтаг. Ее слушали почти беспрекословно, ее слова на обложке чужой книги – сильнейший рекламный ход, ее рекомендация – открытые двери в нью-йоркский интеллектуальный клуб. Из наших соотечественников она одарила Иосифа Бродского и Леонида Цыпкина – у нее был хороший вкус.

Дважды она попробовала себя в художественной литературе. Роман «Поклонник вулканов» (1992) о лорде Гамильтоне не самая лучшая ее книга, но одна из лучших книг, где описывается и анализируется страсть к коллекционированию впечатлений. Второй роман, «В Америке» (2000), более историчен, посвящен американской актрисе польского происхождения Хелене Моджеевской и более удачлив – он получил престижную национальную книжную премию. В нем меньше анализа, но больше психологизма.

С годами страхи и страсти людей интересовали ее все больше. Одно из последних ее эссе называлось «Уважая боль других». Однако ни ее собственные ярость и протест, ни боль и страдания других не мешали ей до конца оставаться уникальным мыслителем. «Я не знаю ни одного другого интеллектуала с таким ясным сознанием, с такой способностью связывать, соединять, соотносить», – сказал о ней мексиканский романист Карлос Фуэнтес. Она сама про себя это тоже знала. Как знала она и о том, что такое смерть. «В наше время все существует ради того, чтобы окончиться фотографией», – писала Сьюзан Зонтаг в одном из своих самых знаменитых эссе, «О фотографии». Вчера миллионными тиражами ее фотографии в некрологах разлетелись по всему миру. «Жизнь – кинематограф, смерть – фотография», – предупреждала она нас и себя. Вчера это стало и ее реальностью.

9 августа 2005

Революционер-интернационалист

Умер художник Констант

В Утрехте от рака умер знаменитый голландский художник Констант. Одному из создателей известного художественного интернационала 1950‐х, группы «CoBrA», было восемьдесят пять лет.

Имя, которое носил этот человек, может показаться претенциозным – замах на постоянство (чуть ли не вечность!) в наше время не кажется хорошим вкусом. Однако ничего такого в этом имени заложено не было. Те, кто придумал в 1948 году группу «CoBrA», любили играть с буквами и словами. Так родилось название группы – из начальных букв французских названий столиц трех государств, откуда были родом художники, – Дании, Бельгии, Нидерландов (Co[penhague], Br[uxelles], A[msterdam]). Так были созданы и артистические имена: идеолог группы датчанин Асгер Йоргенсен стал Йорном, голландец Любертус Якобус Сваансвяйк – Люсебером, второй голландец, Корней, образовался из Корнелиса Гийома ван Беверлоо, а их соотечественник Констант Антон Ньевенхауз просто отбросил фамилию. Однако иногда игры со словами просто так не проходят. Постоянство Константа в искусстве оказалось завидным.

После Второй мировой войны обстановка в Нидерландах не очень-то располагала к артистическим радостям. Темно-коричневое реалистическое искусство и изумительная, но несколько депрессивная позднеконструктивистская архитектура того же цвета выстраивали свою ось координат. Обучение в голландских школах и академиях художеств велось по-разному, но тональность была общей. Те, кому удавалось вырваться в Париж, ехали за цветом. Там они им заболевали, ударялись во все тяжкие, но исход болезни был разным. В Париже будущий Констант стал страстным поклонником Сезанна, пропустил через себя кубизм и немецкий экспрессионизм и стал писать свое. У него появились яркие всполохи цвета, отчаянно заломленные линии, животные, женщины, полное отсутствие сколько-нибудь реалистической перспективы и явный трагизм сознания.

Художников «Кобры» публика не понимала, они пытались объясниться, Констант предложил свое: «Картина – это не конструкция красок и линий, но животное, ночь, крик, человек или все это вместе взятое», – но и это не помогло. Их выставки освистывали, они настаивали на своем, потом со своим абстрактным экспрессионизмом появились американцы, все поохали, но смирились. Про голландско-датско-бельгийское первопроходчество благополучно забыли, но зато повернулись к его героям.

Практически все первые лица «Кобры» прожили свои жизни в славе и почете. Им – выставки и музеи, каталоги и государственные заказы. Однако усмирить художественных бунтарей, воспитанных на марксистских и коммунистических книгах, оказалось не так-то просто. Как и другие голландцы, Констант в коммунисты не ходил, но затеял социальный эксперимент, равный которому в искусстве второй половины ХX века найти не легко. Пока Асгер Йорн теоретизировал, Констант решил обернуть его идеи в художественную, если не в бытовую реальность. Его архитектурно-социальная утопия «Новый Вавилон» должна была решить проблемы людей будущего, людей, живущих в мире без голода, без эксплуатации, без тяжелого труда, в полном согласии со своими потребностями, главная из которых – выражать себя в творчестве.

Из почти полувека работы художника и его последователей над «Новым Вавилоном» выросли сотни набросков, десятки макетов, лекций, статей. Дома-соты, парящие над землей, восхищают прежде всего прямотой мысли – мы, воспитанные на Чернышевском, так думать и мечтать уже вряд ли способны. А там, в низинной, отвоеванной у моря Голландии, еще несколько дней назад жил человек, искренне веривший, что мир будет лучше. И 85 лет жизни, и тяжелые, трагические годы последней болезни Константа не смогли убедить его в том, что утопия обречена остаться утопией.

7 сентября 2005

Загадка двадцатого века

100 лет Грете Гарбо

Если совсем ничего не знать о Грете Гарбо, никогда не видеть ни одного ее фильма, если не слышать ее голос и ничего о ней не читать, а только смотреть на фотографии, понять ее убийственное воздействие на людей будет невозможно. Холодная женщина североевропейского типа с правильными чертами лица, огромными глазами и вечно трагической маской на лице. Загадочная? Да. Особенная? Нет. Особенной ее делал экран.

Другие оживляли экран своими улыбками, походкой, жестами, заставляли людей смеяться и плакать, другие пели и танцевали. Грета Гарбо могла бы вообще ничего на экране не делать, потому что она и есть кинематограф. Только про нее позволительно было писать, что «плотная белизна ее лица равна белизне экрана, а трагическая отчужденность рождена невозможностью преодолеть одномерность кинополотна». Написавший эти слова десять лет назад блистательный кинокритик Сергей Добротворский заранее готов был присоединить свое перо к миллионам критических перьев, сломанных о загадку Гарбо. Среди этих миллионов и Ролан Барт, и Бела Балаш, и Грэм Грин. Каждый из них внес в мифологию Гарбо свой вклад: Барт описывал ее лицо как «сотканное из снега и одиночества», Балаш окрестил ее «изгнанницей», Грин считал, что «нет в мире другой киноактрисы, которая сумела бы столь убедительно, сильно, без всякой фальши выразить идею рока». Все они правы.

Пока Грета Ловиса Густафссон не стала Гретой Гарбо, она была полноватой, улыбчивой девушкой из бедных кварталов Стокгольма. Ее отец был уборщиком уличных туалетов, у нее была деспотичная мать и брат с сестрой. Дети учились вяло, а после смерти отца и вовсе забросили школу. Она была никем, пока не попала под вспышку фотокамеры: экономя на моделях, ее вместе с другими молоденькими продавщицами универмага сняли в рекламе новой коллекции шляпок. Ее лицо оказалось способным вытянуть любую фотографию. Потом в этом же ее свойстве убедились и кинооператоры. По преданию, один из первых ее операторов предложил ей подрезать чересчур длинные ресницы, которые превращали глаза на экране в огромные черные дыры. На эти «дыры» вскоре стали молиться миллионы зрителей.

За фото- и кинорекламой последовали комедийные короткометражки, за одну из ролей в которых девушке, способной превращать каждое свое появление на экране в чудо, присудили стипендию на обучение в студии «Драматен» при Королевском стокгольмском театре драмы. Из Швеции она уедет уже Гретой Гарбо, восходящей звездой европейского кино, снявшейся у великого Георга Пабста, протеже приглашенного в Голливуд режиссера Морица Стиллера. В Голливуде она сама станет великой, будет обходиться без покровителей и советчиков, заработает себе привилегии выбирать сценарий, режиссеров и партнеров, сколотит немыслимое тогда для кинозвезды состояние, сыграет в десяти немых и четырнадцати звуковых фильмах и исчезнет с глаз после съемок у Джорджа Кьюкора в «Двуликой женщине». Ей было тридцать шесть лет. Исчезнув, она прожила еще полвека.

«История моей жизни, – говорила Гарбо, – это история о запасных выходах, боковых дверях, тайных лифтах и других способах входить и выходить так, чтобы меня не беспокоили». Можно подумать, что это она сказала о жизни актрисы, постоянно защищающей свою частную жизнь от посторонних глаз. Но вполне возможно, что этими словами можно описать и ее публичную жизнь – ту, что на экране. Ни одна другая великая киноактриса не была столь закрытой даже в самых обнажающих душу ролях. Она имела странную привычку, играя наиболее эмоционально сложные сцены, уходить за ширму, допуская к себе только камеру. Наверное, так ей было удобнее, наверное, там и был ее запасной выход в чувства. Но зрителю этого не понять – для него она, даже в самом крупном плане, в самом страстном поцелуе, в слезах и в улыбке, оставалась далекой и абсолютно неземной.

Она из тех актрис, которые меняют в кадре все, едва лишь в нем появившись. Она из тех актрис, которые способны держать в напряжении зал, не делая при этом абсолютно ничего. Но она никогда не была мечтой для своих зрителей, ее невозможно было ни представить в реальной жизни, ни желать так, как желают прочих недоступных звезд экрана. Она открыла путь на экран холодным звездам, тем, которых так любил снимать Альфред Хичкок. Хичкок мечтал снять и Грету Гарбо – но было поздно, она уже перешла в мир темных очков и закрытых дверей. «Почему вы перестали сниматься в кино?» – спросили ее. «Я смастерила уже достаточно много лиц», – ответила она. Действительно, немало, но одно лишь ее лицо вошло в историю кино – лицо Бессмертия. Ему она посвятила и свое недолгое актерство, и свое полувековое безактерство.

3 июня 2006

Шестидесятник-монархист

Умер Вячеслав Клыков

Вчера в Москве после тяжелой болезни на шестьдесят седьмом году жизни скончался скульптор-монументалист Вячеслав Клыков – создатель множества узнаваемых памятников, в том числе маршалу Жукову напротив Исторического музея и Николаю II в селе Тайнинском.

Вячеслав Клыков был народным художником РФ, лауреатом Государственной премии СССР и РСФСР, удостоен золотой медали Российской академии художеств. О кончине скульптора сообщил наместник московского Сретенского монастыря архимандрит Тихон. Этим он сразу же определил тональность, в которой должно скорбеть по ушедшему: Вячеслав Клыков был «православным христианином, делом и жизнью засвидетельствовавшим свою веру в тяжелые и светлые годы последних десятилетий». Архимандрит особо отметил, что Вячеслав Клыков «до конца дней служил православной России и был истинно русским художником».

Вячеслав Клыков, бывший членом патриотического объединения «Память», участником Российского народного собрания, Российского земского движения, главой Всероссийского соборного движения, главным редактором журнала «Держава», членом редколлегии журнала «Наш современник» и газеты «Русский вестник» и вообще ярым борцом за все подлинно русское, конечно, заслуживает и такой эпитафии. Но справедливости ради стоит вспомнить, что он принадлежал к определенной художественной школе, имел учителей, породил последователей. Скульптор – образцовый шестидесятник. Как и полагается шестидесятнику, он родился в конце 1930‐х, не понаслышке знал, что такое сталинский террор, оттепель дала ему возможность уехать из деревни и учиться в Москве, Суриковский институт дал школу и множество полезных знакомств. Да и искусство его до поры до времени было вполне шестидесятническим: в меру суровый стиль конца 1960‐х, в меру лирический модус в 1970‐х, национально-романтический флер в 1980‐х. Он быстро вошел в ряды фаворитов критики, более левой по отношению к почитателям советских монументалистов-мастодонтов вроде Томского и Кербеля. И быстро начал получать престижные заказы. Например, он один из авторов Детского музыкального театра, ему принадлежит лощеный Меркурий перед зданием Центра международной торговли в Москве, он – автор грубовато-реалистичного памятника Батюшкову в Вологде, официозно-пафосного памятника героям фронта и тыла в Перми, национально ориентированных памятников Николаю Рубцову в Тотьме и Сергию Радонежскому в Радонеже и еще многих других – вполне идеологически выдержанных монументов эпохи зрелого и позднего застоя.

В 1990‐е годы Вячеслав Клыков стал по-настоящему знаменит. Заказы сыпались как из рога изобилия: памятники великой княгине Елизавете Федоровне в Москве (1990), протопопу Аввакуму в селе Григорове Нижегородской области (1991), Кириллу и Мефодию в Москве (1991), Владимиру Святому в Херсонесе (1993), Ивану Бунину в Орле (1995), маршалу Георгию Жукову в Москве (1995), Николаю II в селе Тайнинском (1996) и Подольске (1998), Петру I в Липецке (1996), Илье Муромцу в Калуге (1998), Александру Невскому в Курске (2000) и так далее. Во многих случаях он принимал чужие заказы, во многих сам был автором идеи создания памятника. Но такое количество опусов не оставляло уже возможности говорить о художественном качестве. Массированный скульптурный удар был скорее идеологического сорта, что гораздо раньше критиков поняли идеологические противники Клыкова: недаром взрывали именно его Николая II, не давали поставить памятник Колчаку, говорили о диспропорциях клыковского маршала Жукова и его лошади. Скульптор стал общественным деятелем. Это другая профессия. В ней он преуспел, быть может, даже больше, чем в первой. В этом качестве и собираются его хоронить соратники. Однако стоит вспомнить и первую – ведь и после смерти скульптора с его памятниками нам и нашим потомкам еще жить и жить.

12 марта 2007

Последний постмодернист

Умер Жан Бодрийяр

Все крупные газеты и информагентства по обе стороны Атлантики сопроводили эту печальную новость подзаголовками «умер великий (известный, знаменитый, модный) французский философ». Все, кроме собственно французских изданий. Франция оплакивает сегодня не философа, а социолога, знатока и критика современного общества, острослова и афориста. Разница в восприятии значимая, и во многом Бодрийяра сделавшая.

Жан Бодрийяр родился в 1929 году в Реймсе. В Сорбонне он получил диплом германиста, преподавал в лицее и активно переводил. При этом выбор объектов для перевода был весьма красноречив – от Маркса до Брехта. В 1966 году он защитил диссертацию уже социологического свойства. Из нее потом выйдет первая и едва ли не самая знаменитая в нашем отечестве книга Бодрийяра – «Система вещей» (1968). Далее его карьера будет развиваться в стенах парижских университетов, где он сперва преподавал социологию, а потом возглавлял различные исследовательские институты.

Его книги академическим занятиям не противоречили, но создали для читателей, особенно иноязычных (работы Бодрийяра переведены на десятки языков), как бы вторую реальность его биографии. Мыслитель, равно отражающий влияния Маркса и структуралистов, дискутирующий с антропологами, семиотиками, экономистами и социологами, пользующийся всеми необходимыми ему материалами их инструментария, анти-Бурдье и анти-Фуко, а позднее, зрелым, и антимарксист, Бодрийяр предлагал идеи столь же соблазнительные, сколь и «вненаучные». Вненаучные в том смысле, что лучше воспринимались интеллектуалами за пределами собственно философии и социологии, в рамках которых вроде бы строилась биография их автора.

Сидение на двух стульях и привело к разнице восприятия Бодрийяра на родине и за ее пределами. Для французов, для которых «философ» – существо высшего порядка, он остался социологом, которого прежде всего занимали проблемы «общества потребления», в котором (один из лучших парадоксов Бодрийяра) товар диктует спрос и моделирует общество, а не наоборот. Остальной мир воспринял идеи Бодрийяра и, прежде всего, введенные им понятия «симулякр» и «гиперреальность» как идеальный способ описания соотношения реальности и ее символического отображения, и стал использовать их везде, где только можно. Способ, может быть, и не новый, идущий еще от барокко, но чрезвычайно своевременно актуализированный. В какой-то момент Бодрийяр становится поп-фигурой постмодернистской философии. В этой роли он не был одинок – в том же обвиняли и Жана Деррида, и Мишеля Фуко, и Ролана Барта, но это нисколько не умалило их теорий. Бодрийяр еще и сам играл с этим своим статусом – поздние эссе «Войны в Заливе не было» (о военной операции против Ирака, 1991) и «Дух терроризма» (о терактах 11 сентября, 2002), даром что строились во многом на его же идеях 1960–1970‐х годов, популярны были безмерно. Симулякры и гиперреальность Бодрийяра породили «Матрицу», в которой стол главного героя увенчан томом Бодрийяра, фильм «Хвост виляет собакой» как будто сочинен по бодрийяровским лекалам, и редкий разговор о современном искусстве обходится нынче без ссылок на классика.

Идеи повлияли на мир вокруг их автора – это ли не лучшее признание его заслуг. Хотя сам Бодрийяр был не высокого мнения о том, что его окружает. «Интеллектуальная трусость – олимпийская дисциплина наших дней» – пафосная цитата для классика циничного постмодернизма, но он мог себе такое позволить. Он ушел последним из плеяды – ушел человек, который лучше других понимал иллюзорность действительности, но от этого не переставал за нее болеть.

24 мая 2010

Оклад для Бродского

70 лет со дня рождения Иосифа Бродского

Был бы Бродский жив – достойный и веселый, наверное, получился бы праздник. Он любил отмечать день своего рождения и делал это шумно, многолюдно, с обильными возлияниями и исполнением довольно стабильного репертуара, от «Лили Марлен» до «Мой костер в тумане светит». Но его нет уже четырнадцать лет. И вот уже третий юбилей фиксирует все более и более обронзовевшую фигуру, под которой скоро реального поэта и его стихов будет и не разглядеть. Скорость, с которой происходит эта канонизация, поразительна, как будто на только что написанную икону надели богатый оклад: хоп, и образ уже весь в золоте и абсолютной немоте.

Началась вакханалия еще при жизни Бродского. Его 55-летие отмечали в Нью-Йорке куда более скромно, чем в родном городе. На юбилейные мероприятия с конференцией, концертами и фуршетами в особняках и дворцах съехались друзья, литературоведы и поклонники, говорили умные слова о поэзии и долгие тосты об имениннике, но сам юбиляр всенародное гулянье не посетил.

Он ясно понимал, к чему все идет. Вал интервью и мемуаров начал свой ход у него на глазах, и тут Бродский еще пытался сопротивляться. В написании автобиографии он шел по пути, проторенному Ахматовой. Но величественной старухе было дано не одно десятилетие на то, чтобы откорректировать память потомков по своим лекалам, а умерший в пятьдесят шесть лет Бродский почти ничего в этом направлении не успел. Его резкие, оскорбившие многих живых и память многих мертвых интервью (в первую очередь диалоги с Соломоном Волковым) показывают, какой хотел бы видеть основную канву своей биографии сам поэт – без героики и вне времени. За несколько месяцев до смерти Бродский закрыл на пятьдесят лет свой личный архив в Российской национальной библиотеке, а после его смерти то же самое сделала с его американскими личными бумагами вдова.

Но тысячи страниц чужих слов, обрушившихся на читателя после смерти поэта, этому активно сопротивляются. На них вспоминают: где-то сплошное «я и Бродский», где-то разборки, кто был ближе, где-то доходят чуть ли не до мордобоя, где-то пишут вполне корректно. Всего этого так много, что от количества разница стирается. И кажется, вот-вот уже все эти свидетели и очевидцы выскажутся и настанет необходимая для написания следующей главы истории литературы пауза. Но нет, появляются новые «друзья», по второму кругу идут старые, одни и те же голоса в юбилейные дни (а отмечаем мы не только дни рождения, но и день высылки, день суда, день смерти) вещают по радио, с телевизионных экранов, с газетных и журнальных страниц. Так было и пять лет назад. Вы думаете, что-нибудь изменилось? Еще с десяток книг, еще Штерн, появился замечательный Лев Лосев с несколькими сочинениями, спорный фильм «Полторы комнаты», и опять Козаков, Юрский, перебивающий Бродского Рейн, катающий поэта с молодой красавицей женой на гондоле Натан Федоровский, жена сразу нескольких друзей Бродского Эра Коробова, скромный, но постоянный Яков Гордин… Достойные вроде люди, более или менее достойная мемуарная и художественная продукция, но почему же так тоскливо?

Вся эта пляска вокруг гения – ровно то, что он сам ненавидел. Это то же бульварное чтиво и тот же жанр телевизионного story, только не голосом Оксаны Пушкиной и не пером писаки из «Каравана историй», а исполненные со специальной интеллигентной интонацией приближенного к вечным ценностям. Но суть остается той же: это все истории про человека, а не про поэта и его поэзию. И поэтому единственное действительно ценное, что есть в этом юбилейном хороводе, это кадры, где сам Бродский говорит или сам читает свои стихи. Это документ чрезвычайной силы.

Остальное же я бы предпочла отдать на откуп будущим биографам, тем, кто будет во всем этом разбираться лет через тридцать. В силу отстраненности во времени им не будет стыдно за своих родителей и за себя. За то, что сделали из большого поэта какую-то рок-звезду, что ценили знакомство с ним больше понимания его стихов. Мое рыльце тут тоже в пушку: среди десятков имен знаменитостей, родством или знакомством с которыми я хвасталась, будучи школьницей, на первом месте стоял совсем не прапрадед с портрета в галерее 1812 года в Эрмитаже или прабабушка – подруга Ахматовой, что было бы более понятно, а то, что, будучи двух лет от роду, я сидела на коленях у Иосифа Бродского. Ох, как на меня смотрели мои одноклассники! Это был звездный час. В ленинградской мифологии 1970–1980‐х годов он был номером один. И знать его – это, ну как в том анекдоте, Ленина повидать. Мои студенты сегодня еще носители этой культуры: они создают в «ВКонтакте» группы любителей Бродского, словно институтки, умиляются на фотографиях его красоте и котикам в его руках и цитируют малый джентльменский набор его ранних стихов. Не больше. И в этом виноваты все мы – все, кто занят воспоминаниями о себе и поэте больше, чем чтением и изучением его текстов. Боюсь, что запертые архивы тут следствие не дурного характера поэта, а того, что он слишком хорошо знал русскую интеллигенцию, любящую присвоить себе все на свете. «Венеция – идеальное место для могилы Бродского, поскольку Венеция нигде», – написала Сьюзен Зонтаг. Она была права: «нигде» и ничья, как и сам поэт.

15 июня 2010

Великий алхимик

Умер художник Зигмар Польке

Одна из картин Зигмара Польке, хранящаяся в Вашингтонской национальной галерее, называется «Надежда это: желая тянуть облака». На ней изображен роскошно одетый человечек с ксилографии XVI века, тянущий облака на длинных веревочках, на фоне небесно-голубого моря, розового заката, одинокого белого кораблика и неуместных во всей этой классике прямоугольников вроде тех, что появляются на готовящемся сдохнуть экране монитора. В этой огромной пятиметровой полиэстеровой композиции в какой-то степени кроется формула творчества Польке: страсть к ранней немецкой гравюре, смешение техник и цитат, игра со штампами, саркастические формулировки. И название: свои облака художник тянул всю жизнь. Он превратил эту игру в профессию и оставил нам после себя великое множество тому свидетельств.

Зигмар Польке родился в неудачное время (в 1941 году), в совсем неудачном для этого времени месте (в ныне польской, а тогда германской Силезии), но в удачной семье (родители будущего художника быстро поняли, чем для восточной части разделенной после войны страны может обернуться власть коммунистов, и в 1953 году переехали на Запад). Тут с художественным образованием Польке повезло: поучившись год в заводской мастерской по росписи стекла, он оказался там, где только и стоило быть молодому художнику в 1961 году: в Дюссельдорфской академии художеств, одном из главных центров «Флюксуса», интернационального движения художников-анархистов, увлекавшихся объектным искусством и хеппенингами; там же тогда преподавал сам Йозеф Бойс.

Получив заряд художественного свободомыслия, собственно акционизмом Польке не увлекся, зато уже в 1963‐м вместе с Герхардом Рихтером, Вольфом Фостелем и Конрадом Люгом придумал «капиталистический реализм». Это чудо-юдо было круто замешано на эмблематике американского поп-арта, марксистской фразеологии и штампах соцреализма. Их первая выставка прошла в мебельном магазине. В это время Польке придумал первого из своих лирических героев – картофелеголового человека, чье существование он запечатлел в творениях из натуральной картошки.

Многолетние скитания Польке между видами искусства – от скульптуры к фотографии, от фотографии к живописи и обратно – это история сложнейших отношений художника с материалом. Он смешивал и разводил, менял основы и связующие, добавлял и убавлял, писал на фотобумаге, переносил фотографии на холст, увеличивал печатный растр до пародийного безобразия, а размеры картины – до их монументальной функции, а то и вовсе превращал холсты в прозрачные и призрачные субстанции. Его очевидная в визуальных и нарративных цитатах связь с Дюрером и другими великими рисовальщиками столь же очевидна в этой почти маниакальной вере в возможности материала. Сам он посмеивался над этой своей страстью: ему нравилось притворяться лишь медиумом, ретранслятором идей, приходящих к нему свыше. В 1970‐е годы он рассказывал журналистам, что создает свои картины по результатам спиритических сеансов с великими художниками прошлого. В 1980‐е сменил амплуа, прикинувшись колдуном, упражняющимся чуть ли не в зельеварении: после того как на Венецианской биеннале 1986 года его гигантские полотна меняли цвет в зависимости от погоды и количества зрителей в помещении, звание алхимика накрепко закрепилось за ним.

В России 1990‐х Польке предстал автором «музыки неизвестного происхождения»: так называлась передвижная выставка из коллекции Института зарубежных связей Штутгарта, показанная в Петербурге и Москве. Чистейшей воды постмодернист, Польке лукавил: его цитаты и отсылки всегда были известного происхождения, а в их разгадывании и состояла интимная сторона разговора со зрителем. Как мало кто во второй половине ХX века знавший толк в визуальной сути искусства, он говорил с нами языком чистой живописи, время от времени снижая пафос дурашливыми цитатами из книг для каких-нибудь домохозяек. Одна из них, например, гласила: «Для того чтобы огурцы долго сохраняли свежесть, нужно покрасить их, будучи „заранее благодарными“». Не знаю, как там насчет огурцов, но быть благодарными художнику зрителям Польке было легко: этот веселый художник дарил им своей живописью настоящее удовольствие.

18 мая 2012

Монументальный художник

Умер Андрей Мыльников

Он, доживший до девяносто трех лет, конечно, был последним из могикан. Поверить в то, что это человек, создавший мозаичный портрет Ленина на занавесе Кремлевского дворца съездов, который весь советский народ имел честь созерцать во время телетрансляций съездов партии и прочих исторических заседаний хозяев страны победившего социализма, почти невозможно. Но это так – и все последние десятилетия, когда гордый профиль вождя был убран с глаз долой, Андрей Мыльников не только просто жил, но оставался художником и учителем многих и многих поколений живописцев в петербургской Академии художеств.

По большому, гамбургскому счету, художник Мыльников как таковой вообще не о Ленине и даже как-то не очень о советской власти, он о классическом искусстве. Он учился у Игоря Грабаря и на дипломе заслужил от того почти невозможное по высоте тона сравнение с Репиным, был в ополчении, а после, в блокадном городе, сблизился с Иваном Билибиным и успел удостоиться похвалы от великого старца. Он добывал огромные заказы, но был беспартийным. Что, впрочем, не помешало ему занимать все возможные кресла в Академии художеств вплоть до кресла вице-президента (говорят, от поста президента АХ он отказался – просто не хотел переезжать в Москву), а также получить чуть ли не все возможные для деятеля культуры звания и награды. Тут и Герой Соцтруда, и два ордена «За заслуги перед Отечеством» разных степеней, и орден Дружбы народов, и орден Ленина, и Сталинская, и Ленинская премии, и Госпремии СССР и РФ. Полный набор регалий и при этом парадоксальная частность художественного видения.

Мыльников прежде всего монументалист. И творческая мастерская у него в академии была именно по монументальной живописи. Есть монументальный Мыльников сталинской эпохи – мозаика «Изобилие» на ленинградской станции метро «Владимирская» (1955) и полотно «На мирных полях» (1950), классический образец довольно безликого в этом своем проявлении большого стиля. Но его главные, также награжденные и увенчанные работы есть суть позднесоветского монументализма – суровый стиль, графичность и безмерная патетика. «Прощание» (1975) и «Испанский триптих» («Распятие», «Коррида», «Смерть Гарсиа Лорки» (1979)) – по составу крови и религиозно-культурному бэкграунду сродни главным мифологическим фигурам 1970‐х, от Тарковского до Высоцкого. Вышедшее из-под кисти действительного члена академии, да еще и вполне себе сталинского живописца, обласканное большими деньгами больших премий, это искусство проходило по разряду официоза, но с большого расстояния родство видно куда четче.

Тем интереснее то, что, будучи крупным советским монументалистом, в основной массе своих произведений Мыльников – художник частной жизни и какой-то совсем не советской любви к классике. Да и классики у него в фаворитах какие-то не самые надежные: Джорджоне, Пуссен, Коро, Гойя, Петров-Водкин. Из персонального мыльниковского пантеона и цитатника только Грабарь – мастер проверенный, остальные же в своих картинах мучились страстями почти исключительно художественного толка. Мыльников был примерным учеником своих кумиров – десятки раз мог переписывать одну и ту же композицию в надежде поймать желаемый эффект. И учеников своих этому учил. К старости он и сам стал каким-то почти ренессансным персонажем – ходил в черном берете, говорил все больше о «святости» живописи как таковой и о работе художника как служении. Он мог казаться чересчур пафосным и в словах, и даже в пейзажах, но никогда не был циничным. Он учил чистой классике и искренне верил в то, что она первична. Не все его ученики остались этому завету верны. Но почти все помнят его уроки как главное в их становлении как художников. А это для любого Мастера – лучший памятник.

14 сентября 2012

Иная логика письма

Умер Аркадий Драгомощенко

Поэт, прозаик и переводчик Аркадий Драгомощенко был чрезвычайно значимой фигурой в ленинградском/петербургском культурном ландшафте. Можно было не читать его стихов и прозы, но не заметить его самого в этом довольно тесном мире галерей, литературных тусовок, культовых кофеен, интеллектуально-алкогольных прогулок по садам и паркам было невозможно. В шляпе и без, с трубкой или сигаретой, с бокалом, стаканом или просто бутылкой, в круглых очках, лысеющий, с удивленным, немного детским выражением лица, много говорящий и всегда окруженный внимательными слушателями, он был частью этого города настолько обязательной, что сегодня, прочитав, сколько на самом деле он преподавал в американских университетах, я была поражена – казалось, что он-то точно никуда надолго отсюда не уезжал.

А ведь он не был ленинградцем (родился в Потсдаме, жил в Виннице, успел поучиться на филфаке Винницкого педагогического института, а затем поработать в Киеве), но, оказавшись в конце 1960‐х на театроведческом факультете Ленинградского института театра, музыки и кинематографии, с городом этим больше не порывал. Он служил заведующим литчастью в театрах Смоленска и Ленинграда, был редактором, писал рецензии, много преподавал. Но центр его жизни уже в 1970‐х оказался совмещен с центром неофициальной литературы, которая в Северной столице имела вид не столько кухонно-разговорный, как в Москве, сколько молчаливо-печатный. Все заметные ленинградские самиздатовские проекты были сделаны при участии Драгомощенко – и «Часы», и «Предлог», и «Митин журнал». В 1978‐м он стал первым лауреатом неофициальной литературной премии Андрея Белого, в жюри которой он потом будет заседать долгие годы.

Та премия была за прозу, но в историю новейшей литературы он вошел в первую очередь как поэт. И при всей своей сращенности с Ленинградом поэт совсем иной, чем той, что главенствовала на берегах Невы, школы. В русском стихосложении это традиция метареализма. Мир как переплетение неявных связей, текст как вязь неочевидных слов, барочная усложненность и тотальный верлибр. Он говорил на русском способом, до сих пор на этом языке невиданном, но в иных культурах уже устоявшемся и классическом. Недаром Драгомощенко любили, понимали и печатали американцы, чьих поэтов из так называемой «Школы языка» он много переводил.

У Драгомощенко вышло много книг. Их небольшие тиражи ничего не значат: его слово оказало влияние на стольких молодых и уже не очень молодых его друзей и учеников, что пропасть ему не дадут. Последние десять лет он вел семинар в Смольном колледже под названием «Иные логики письма». Отличное название – и это ведь был почти девиз, под которым подпишутся десятки тех поэтов и философов, собственные «иные логики» которых настраивались под монологи Аркадия Драгомощенко.

Он долго, обреченно и мучительно для оставшихся уходил. В последние дни, в невозможной тяжести ожидания конца, его главный собеседник Александр Скидан вывешивал на своей странице в Facebook по одному стихотворению АТД в день. Сотни людей читали эти строки в первый раз или как в первый раз. Разреженные бедой и своим одиночеством, не в сборнике, не в густоте других строф, они оказались для многих откровением. Это очень чистая поэзия. И очень мудрая: «Витгенштейн давно в раю. Вероятно, он счастлив, // поскольку его окружающий шелест напоминает ему // о том, что шелест его окружающий говорит ни о чем, // но и не предъявляет того, что надлежит быть „показано“».

22 марта 2013

Художник в себе

Умер Владислав Мамышев-Монро

В минувшую субботу в отеле на Бали умер один из самых известных отечественных художников – Владислав Мамышев-Монро. Ему было сорок три года.

Судя по бешеной волне, захлестнувшей социальные сети вечером в среду, когда стало известно о смерти Мамышева-Монро, его очень любили. За эту свою к нему любовь все знавшие его долго и близко или шапочные знакомые, тусовочные приятели прощали ему капризы, заскоки, бесконечные слабости и загулы. Мы все любили его не за это. Он был весел, добр к людям, красив и бесконечно талантлив. Последнее било через край.

Фриком он был всегда. В биографию Владислава Мамышева входит устойчивый, им же порожденный апокриф о том, как его мать-партработник заставляла сыночка учить наизусть по фотографиям членов Политбюро ЦК КПСС. Мальчик выучил и в доказательство этого своего, прямо скажем, уникального знания развлекал одноклассников тем, что рисовал их по памяти. Поскольку я училась с ним в одном классе, свидетельствую: рисовал, было невыносимо похоже и очень смешно. При этом, верьте или не верьте, те рисунки совсем не были карикатурами – он помнил черты лиц этих вообще-то бывших все на одно большое толстощекое лицо функционеров от Зайкова до Слюнькова и со всей старательностью пытался их воспроизвести. Шаржировать тут было не нужно: эти господа были сами себе карикатуры. А вот рисовальщика за эти листочки из элитной ленинградской литературной школы выгнали с треском.

Про то, что с ним было дальше, он рассказывал самые невероятные истории. Про то, что он учился в этой самой нашей школе у самого Вениамина Каверина (ложь). Про то, что он в семнадцать лет (вы в это верите, в 1986-то году?!) мечтал стать генеральным секретарем ЦК КПСС и только случайный заход в легендарное кафе «Сайгон», где он встретил «других» людей, сделал из него человека. Про счастливое спасение нежного, разочарованного в жизни юноши прекрасным героем Тимуром Новиковым, который встретил Владика с кирпичом на шее, бредущего по набережной Фонтанки с мыслью о прыжке в воду. В общем, неплохо нас учили в той самой литературной школе, все основные топосы русской литературы Владик в своих бесконечных телегах использовал бодро. Конечно, врал как сивый мерин, но и то, что на самом деле было в его жизни, на литературу (или, даже чаще, на кино) было невероятно похоже. Сквоты и роскошные виллы, клубная столичная жизнь и затворничество на Бали, сожженная им квартира дочери Березовского Лизы и питерские коммуналки, полное безденежье и самые роскошные места Москвы. Вернисажи в европейских столицах, премия Кандинского, друзья-миллионеры. Он то был везде, то месяцами пропадал. Но он всегда возвращался. До сего момента.

Рисовальщиком он не стал. Но стал художником. Сначала под покровительством Тимура Новикова, в кругу которого (и на концертах «Поп-механики» Курехина) лицедейство мальчишки, получившего за первый свой образ прозвище Монро, приобрело отточенно художественный характер. Потом – после переезда в Москву – уже самостоятельно. Его инструментом был он сам. Начав с Мэрилин Монро, он примерял на себя личины всех подряд: Гитлера, Жанны д’Арк, Осамы бен Ладена, Ивана-царевича, Ивана-дурачка, Данаи, Штирлица, жены Штирлица, Путина, Матвиенко, Любови Орловой, королевы Елизаветы и еще сотен персонажей. Целью этих переодеваний могли быть фотографии, видео- и киносъемки или просто визит на вернисаж либо прием. В образе он мог петь и танцевать, произносить монологи, даже играть целый спектакль, но это никогда не было настоящим театром. Он всегда оставался художником, избравшим на роль холста собственное лицо. Здесь было много гротеска фэксовско-мейерхольдовского толка, но куда больше было лобовых ударов по болевым точкам времени. С возрастом художника его герои становились все более убедительны, а от того зрителям было все страшнее и неуютнее. Он много говорил о Добре (Монро и Любовь Орлова) и Зле (Путин и Гитлер), а последними его работами оказались спектакль и фотосессия «Полоний», где гамлетовские страсти развернулись в совсем уже инфернальном тоне.

Он так и не вырос. Это он, а совсем не скурвившийся от любви к власть имущим Бугаев-Африка, остался вечным мальчиком Банананом. Он как вдохнул разреженный воздух постперестроечного ленинградского андерграунда, когда все вдруг стало можно и это все было легко и весело, так и жил в нем. В последнее время он говорил, что воздуха не хватает. Его нелепая, ужасная, такая кинематографичная смерть и об этом тоже. Ушел великий шут. Похоже, ему вся эта осень нашего средневековья оказалась неинтересной.

22 августа 2013

Абсолютный критик

Умер Виктор Топоров

В Санкт-Петербурге на шестьдесят восьмом году жизни скончался известный переводчик и самый скандальный в стране литературный критик Виктор Топоров.

Он много и долго болел. Накануне своей оказавшейся последней операции он написал на странице в Facebook: «Да здравствует мир без меня! // Редчайшая, впрочем, х…ня» Написал ровно то, что думал об этом мире. Именно так он всегда и поступал: говорил, что думает. Даже тогда, когда ошибался и врал, – он же первый в это свое вранье и верил. Он болел так давно, что, казалось, его литературный яд и критическая злоба были частью болезни этого тела. Но нет – главной характеристикой этого человека был огромный словесный талант, который как будто и вместить было во что-то конкретное трудно.

Сам он рассказывал об этом так: родители и куча других родственников были адвокатами (мама была защитником «тунеядца» Иосифа Бродского на суде 1964 года), и мальчик готовился идти по тому же пути. Вот только очень рано в семье заметили, что куда лучше защиты у него получается обвинение. Становиться советским прокурором в конце 1960‐х было западло, литературный же дар мог стать профессией. Вот только еще учительница литературы, горестно выставляя единицы за очередное сочинение школьника Топорова, предупреждала: «Витя, с таким содержанием никакая грамотность не поможет!» Мальчик совершенно не мог держать себя в рамках спущенных свыше условностей. Филфак, конечно, рамки эти никуда не убрал, но, выбрав перевод как основное приложение своих сил, Топоров смог до поры до времени делать вид, что границы для него существуют. Хотя бы границы чужого текста. Так, с английского он переведет Джона Донна, Байрона, Блейка, Шелли, Эдгара По, Браунинга, Уайльда, Киплинга, Элиота, Одена, Фроста; с немецкого – Гете, Ницше, Рильке, Клеменса Брентано, Готфрида Бенна, Пауля Целана и еще массу текстов, без которых наше представление о западной литературе было бы совершенно искаженным. Иногда, правда, его и тут заносило: некоторые поэты в руках этого переводчика куда больше походили на Топорова, чем на самих себя. Но в большинстве случаев его переводы блистательны: за единственное «правильное» слово он готов был и себя измучить, и любого убить.

Вторая жизнь Виктора Топорова началась в 1990‐х, когда он начал публиковать литературную критику. В Ленинграде 1970–1980‐х годов все знали, что нет в городе более желчного кухонного острослова, чем Топоров. Теперь об этом смогли узнать все желающие. Его характеристики были убийственными, не жалел он никого, кроме русской литературы как таковой, в том ее виде, в каком она ему представлялась наиболее адекватной своей славе. Тексты позднего Аксенова у него были явными симптомами болезни Альцгеймера, Дмитрий Быков – «литературным паралимпийцем», Гранин и Евтушенко давно перешагнули «возраст дожития». Ему ничего не стоило сказать про кого-нибудь, что его «книга г…но, писатель исписался – пусть лучше на огороде лук выращивает». Более того: он считал, что именно так все критики и должны резать правду-матку. Больше всего в литературе он ценил радикализм и эпатаж. И «единственный в хорошем смысле гопник» Лимонов, и воспеваемый Топоровым Прилепин, и многочисленные проснувшиеся знаменитыми звезды главного его детища – премии «Национальный бестселлер» – все они шли не в ногу.

Слава литературного скандалиста самому Топорову очень нравилась, он и свою полумемуарную книгу назвал «Записки скандалиста». Но в последнее время еще больше ему нравилась мантия политического провокатора. Его колонки в «Известиях» и иных одиозных изданиях, да и посты в Facebook сопровождались дождем разгневанных комментариев. Говорить то, что «принято», Топоров не мог физиологически. Он запойно сквернословил, был нарочито груб, зачастую бесконечно несправедлив. Его любили и ненавидели страстно. Последних было больше, что ему нравилось. Без него будет явно спокойнее, но и серее. А именно серости этой он не переносил.

8 сентября 2015

«Мы живем, конечно, в интересные времена. Хотя лучше бы жить в какие-нибудь другие»

Умер художник Евгений Ухналев

Евгений Ухналев (1931–2015) скончался на восемьдесят четвертом году жизни, в собственной постели, среди родных, как и хотел. Хотя в долгой своей жизни он мог умереть много раз и явно не по своей воле.

Ухналев – художник государственного значения и важный местночтимый петербургский культурный миф. В первой своей ипостаси он часть государственной машины, использовавшей его знания и увлечение геральдикой и поставившей их на службу системе. Той системе, которая с каждым годом становилась все более похожей на сломавшую ему жизнь и которую он ненавидел всей душой. Ему было что ненавидеть: блокада, эвакуация, учеба в пустынной, полузаброшенной, но такой вожделенной школе при Академии художеств, судостроительный техникум, в который он пошел по настоянию отца, и в семнадцать лет арест по доносу однокурсника. Приговор: обвинен в том, что собирался сделать подкоп из Ленинграда в Москву под Мавзолей Ленина, планировал убийство Сталина, маршала Говорова и других. Сам Ухналев об этом говорил с ухмылкой: «Когда мое следствие кончилось, я спросил судебного исполнителя: „Из вашего опыта сколько мне могут дать?“ Он спокойно ответил: „Знаете, десять лет точно“. Меня это ошарашило! Как будто по лицу ударили, даже по рылу. Мне – 17, срок – 10, мама дорогая! Это было страшно. Но когда на суде мне дали 25 лет, это было уже смешно». Но смешно потом не было – Воркутлаг до 1954 года, спасло то, что хорошо чертил, полсрока отработал в шарашке, обучился на архитектора. Когда Усатого не стало и разрешили вернуться домой, работал в проектном институте, а с 1967‐го по 1975‐й – главным архитектором в Эрмитаже. С этим же музеем будет связан и поздний период его жизни: в 1992–1998 годах он работал в аппарате Государственной герольдии при президенте РФ, а с 1998‐го стал ведущим художником Государственного Эрмитажа. Именно в эти годы он, бывший зэк, был соавтором современного герба России, штандарта и знака президента, знаков орденов Святого апостола Андрея Первозванного, «За заслуги перед Отечеством» и ордена Мужества, то есть отрисовал все основные символы нового государства.

А еще была графика. То есть она была с ним всегда, в тюрьме и в лагере тоже: «В конторе каждый выкраивал время для своих любимых занятий. Я рисовал. Мать прислала мне два томика истории архитектуры Огюста Шуази. Я отпарил обложку, вынул картонку переплета, положил вместо нее рисунки и заклеил обратно. Просто на всякий случай: если бы картинки нашли, меня посадили бы в карцер, их отобрали бы, а мне хотелось их сохранить». Потом были выставки неформальных ленинградских художников и первая персональная выставка в 2001 году – конечно, в Эрмитаже.

То, что было на ней представлено, – из разных, не способных вроде бы к пересечению миров. Одна витрина забита маленькими рисунками пером, которые Ухналев сделал в лагере в Воркуте в 1948–1954 годах. Во второй вальяжно расположились эскизы государственных орденов и иных знаков отличия новой российской власти. И там и там никакого декадентства – все предельно просто и отрешенно. Рисунки политзаключенного – темные пейзажи темного города. Рисунки чиновника – холодный протокол идей государственных деятелей. Вся выставка вместе – остроумная (хотя бы потому, что подлинная) иллюстрация к новейшей российской истории.

Между этими реальными и умозрительными ухналевскими витринами всегда был город. Главный герой этого художника. Его дожди и вьюги, мрак и дохлый свет, слепые окна и наглухо закрытые двери, провалы подворотен и нервные кривые крыш. Это город Ленинград, никак не Санкт-Петербург, в нем величие забвения, а не помпезной имперскости, в нем нет людей, но есть их тени. Именно в нем художник видел себя всю свою жизнь, его рисовал по памяти в тюрьме, его видел за бараками Воркутлага, в нем и умер. И оставил его нам в наследство.

18 ноября 2015

Художник и немного скоморох

Умер художник Иван Сотников

В Петербурге скончался Иван Сотников. Один из самых ярких, веселых, лихих персонажей последнего питерского авангарда, священник и сумасброд, год назад он перенес операцию по удалению опухоли головного мозга, выставочный сезон прожил на полном взлете, и вот ушел. Ему было пятьдесят четыре года.

«Ваня, у тебя какой размер ноги? – Ну это смотря как считать. Если с ногтями, то 45, а если постричь – 43‐й…» Восьмиклассник Ваня Сотников из этого детского воспоминания о нем и огромный лохматый и бородатый оператор котельной (тискальщик в типографии, дворник, сторож, а потом и священник) Сотников – это один и тот же человек, немного скоморох и большой художник. Мама работала в Эрмитаже, мальчик учился в знаменитой художественной школе № 1 на Фонтанке, учителя были хорошие (Татьяна Ратнер, Михаил Бернштам, Феликс Волосенков), соученики тоже отменные (Виктор Цой, Кирилл Миллер, Андрей Медведев, те, с которыми ему потом пришлось не раз выставляться и водку пить). Эрмитажные дети, они балованные искусством с детства – если твоей средой обитания является такое количество культуры на единицу площади, то восприятие может и притупиться. Сотников оказался другим – его перепахала выставка Михаила Ларионова в Русском музее в 1980‐м, а подлинным «университетом» стали работы художников «арефьевского круга». Логика усложнения (или упрощения, кому как видится) визуальных формул тут вполне осязаема: воспитанный на Матиссе и всем третьем этаже Эрмитажа, он видит иные дыхания этого типа модернистской классики.

Результат этой умственной деятельности не заставил себя ждать. С начала 1980‐х Иван Сотников видит себя художником этой парадигмы. Статичные формулы, система упрощений, пристальное внимание к наивному искусству, слова, входящие в тело картины. И живопись, прежде всего чистая живопись (ил. 39). В этом он был солидарен со своими и реальными, и экзистенциальными учителями, но это делало его абсолютно неуловимым для какого-либо вписывания в группы или направления. Он участвовал в первых выставках «неформального» искусства Ленинграда в начале 1980‐х, в 1982‐м стал соавтором Тимура Новикова в перевоплощении дыры в стене в знаменитый «Ноль объект» и стал «Новым художником», параллельно было огромное количество выставок с митьками. Из-за Сотникова «новые» с митьками не ссорились – но только ему было позволено так прочно сидеть между двумя стульями. Во-первых, все его очень любили. Во-вторых, шедший от арефьевцев напрямую, Сотников говорил и с теми и с другими на совершенно родных для них языках. При этом экспрессионизм, не присущий «Ордену нищенствующих живописцев», но поднятый на щит новиковской бандой, был вполне уместен у Сотникова. Ровно настолько же, насколько его чистый грустный цвет, наследник красок Васми или Шварца, был принят за свой митьками, из которых по большому счету живописцами со столь тонким слухом было всего несколько человек.

Его фирменная символика – елочки («елы»), черные машины на ножках, белочка (что лесная, что с конфетной обертки, что «белочка» как белая горячка) и город Ленинград. Как-то у него он Петербургом и не стал – прямой как палка, тонкокостный, в желтых фонарях и с всегда разного цвета гладью воды.

В 1996‐м Иван Сотников принимает сан и становится отцом Иоанном. Служит в тьмутаракани Ленинградской и Новгородской областей, иногда делает высадки в родной город, появляется на выставках, но как-то уже вне большой тусовки. Лучший его портрет принадлежит Виктору Тихомирову, написан еще до церковного периода и называется «Сотников пришел». Так вот Сотников всегда именно «приходил» (спускался, появлялся, вдруг выходил из толпы, а потом исчезал в ней же). Великан с буйной растительностью на голове и подбородке, в свитере, бесформенных штанах, без свиты и вернисажной спецодежды, очень красивый и с очень добрыми глазами. Больше не придет. Что на него совершенно не похоже. Вот год назад уже вроде прощался с этим миром, ан нет, прожил дарованное время как бог и как художник – весело, ярко и очень емко. Вот выставку большую персональную готовил в Новом музее. Она и станет его нам завещанием.

7 декабря 2015

Кино массового выражения

Умер кинорежиссер Эльдар Рязанов

30 ноября в Москве на восемьдесят девятом году жизни скончался самый, может быть, знаменитый в своем Отечестве кинорежиссер – Эльдар Рязанов. Двадцать восемь художественных фильмов, двадцать два киносценария, семнадцать книг, семь лет работы ведущим «Кинопанорамы», десятки лет работы на телевидении для других передач – все это важные цифры из энциклопедии, но в нашей памяти Рязанов – это прежде всего коллективные эмоции.

Про таких культурных героев, как Рязанов, при кончине принято говорить: ушла эпоха. И она правда ушла – таких, как Рязанов, больше не будет. Вот только таких и при его жизни рядом как-то не наблюдалось. А время, наоборот, в последние годы его жизни совершило поворот на 180 градусов, и, казалось бы, навсегда ушедшие вместе с СССР герои комедий Рязанова, вернулись во всей своей красе. Мол, зря вы нас похоронили – наш «Гараж» всегда с вами. Сам Эльдар Александрович, в конце 1980‐х сетовавший, что его материя – юмор – сиюминутна и новым поколениям его фильмы будут ладно что непонятны – просто не смешны, в 2000‐х с ужасом наблюдал, что естественный ход вещей нарушен и песни чиновников из его горькой «Забытой мелодии для флейты» поет уже целая армия новых троглодитов. Жизнь умеет шутить не хуже Рязанова с Брагинским.

Вообще-то ничто не мешало Эльдару Рязанову стать нормальным хорошим советским кинорежиссером. Он не бредил кинематографом, как десятки его сверстников и сокурсников по ВГИКу, он и во ВГИК-то попал случайно, в неполных семнадцать лет на режиссуру не берут. Сам абитуриент мечтал о мореходном училище, думал как-то в этом ВГИКе перекантоваться годик, но что-то такое в нем увидел набиравший в 1944 году курс Григорий Козинцев, ну а потом о мореходке никто уже и не вспоминал. При поступлении фильмов он видел мало, набирал уже по ходу дела, но зато именно ему досталась в подарок рукопись «Ивана Грозного» с дарственной надписью: «Дорогому Эльдару Александровичу Рязанову – проходимцу, тунеядцу и бездельнику. Профессор С. Эйзенштейн». На последних курсах, учитывая, что фильмов в стране выходило крайне мало, он легко согласился на переориентацию с художественного кино на документальное и лет пять после выпуска вполне активно снимал по всей стране советских тружеников, не гнушаясь «восстановленных фактов» (так красиво назывались инсценировки документальных или псевдодокументальных сцен) и перекрашивания, хоть и не травы на газоне, но грязных стен, неуместных в красивом фильме. Он не тяготел к глубокомысленности и длинным кадрам, дождь в его фильме всегда был мокрым и требовал зонтика, а снег не отсылал к Брейгелю, а зло кусал через ботинки на тонкой подошве. А еще он любил и умел смешить людей.

Его настоящим дебютом стала, конечно, «Карнавальная ночь» (1956). Еще вполне гэговая по форме комедия, легкое дыхание которой было совершенно неотразимым. Большой неуклюжий Рязанов сам был для этого фильма в роли воздушной героини Гурченко, наивно и как бы шутя ломающей старые схемы. «Человека из ниоткуда» (1961) зритель тогда не увидел, а когда фильм разрешили, время убежало далеко вперед, похоронив отличные работы Юрского и Папанова. В 1962‐м была шикарная «Гусарская баллада», подарившая народу красавца Яковлева, крошку Голубкину и сотни анекдотов про поручика Ржевского. Но только в 1966‐м Рязанов стал тем самым Рязановым, с которым мы все выросли, повзрослели и даже немного успели состариться: вышел «Берегись автомобиля», абсолютно гениальный, покадрово и дословно, фильм. В нем был найден основной мотив рязановского оркестра – маленький человек со своей правдой и своей маленькой смелостью за нее бороться. Мы все в лучших своих проявлениях дети Деточкина, а уж Новосельцев, жена Гуськова и «продавший Родину за машину» Фетисов, старики-разбойники, провинциальный актер Бубенцов и корнет Плетнев и еще многие-многие другие рязановские герои так точно оттуда родом.

Временем Рязанова был самый застойный застой – 1970‐й – первая половина 1980‐х. «Старики-разбойники» (1971), «Невероятные приключения итальянцев в России» (1973), «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1975), «Служебный роман» (1977), «Гараж» (1979), «О бедном гусаре замолвите слово» (1980), «Вокзал для двоих» (1982), «Жестокий романс» (1984), «Забытая мелодия для флейты» (1987), «Дорогая Елена Сергеевна» (1988). Нигде больше Рязанов не достигнет высоты и чистоты «Берегись автомобиля», в его фильмах будут длинноты, назидательность, интеллигентское культурное высокомерие в великих стихах и слишком хорошей музыке Петрова – все то, за что поругивали режиссера тогда и очень любят ругать сейчас. Но его голос будет для этого тягучего резинового времени спасительным. Его истории, его «сказки» смеялись над нами по-доброму и давали выдохнуть, посмотреть на себя со стороны. Да, герои Вампилова выходили точнее и жестче, а женщины Смирнова отчаяннее и безотраднее, но Лукашин и Надя были в каждом доме, и именно фильмы Рязанова впускали в эти дома ощущение, что не все спокойно в датском королевстве. Эту функцию комедии они выполняли безукоризненно.

Сегодня, когда все советское опять тут как тут, модно Рязанова списывать в запас. Апологетика, как считают такие критики, мелкого советского консюмеризма, этическое уродство главных героев всех наших Новых годов, его фильмы как пища для антропологических, а не киноведческих исследований, растерянность его последних работ – все ставится в вину. Тут можно поспорить с каждым пунктом. Но спорить не имеет смысла. Потому что Рязанов в нашей крови; потому что наши дети готовы, не понимая толком фабулы, раз за разом смотреть «Берегись автомобиля»; а под стук ножа при резке очередного новогоднего оливье мы искренне заливаемся хохотом над в пятидесятый раз виденной сценой в бане; потому что мы говорим цитатами из его фильмов; потому что Цветаева и Ахмадулина из его фильмов ушли в народ и как-то там вполне себе угнездились; потому что он любил своих героев и научил нас любить их в себе.

Российское кино бедно на хорошие комедии, да и на простые истории небогато. Мы предпочитаем мыслить вширь и вглубь, обобщать и возноситься. С простыми историями нынче дотошнее всех носится одна Авдотья Смирнова, и сколько ей пришлось за это всего наслушаться. И вот это-то и есть тот диагноз обществу, который всегда ставил Рязанов. Его мир состоял из простых людей. И только они имели в нем смысл. Прощаясь с ним, мы легко можем повторить вслед за Кириллом Серебренниковым: «Спасибо, Эльдар Александрович. Мы все состоим из вашего кино. Во всяком случае, лучшее, что есть в нас».

20 февраля 2016

«Умение врать – вот что отличает человека от животного»

Умер Умберто Эко

Вчера вечером в своем доме в Милане в возрасте восьмидесяти четырех лет скончался Умберто Эко. Большой ученый и знаменитый романист, телезвезда и плодовитый эссеист, влиятельный колумнист и популярный университетский лектор – все эти определения совершенно верны и столь же совершенно ничего о важности этого имени для мировой культуры сказать не могут. Вчера от нас ушел человек, в этой культуре себя растворивший.

Можно ли писать некролог на мифологическое существо? Можно ли вообще его достойно похоронить, ведь, как правило, они хоть частично, но бессмертны. Умберто Эко, при всей своей реальности, жизнелюбии, чисто итальянской разодетости, чадолюбии и галантности, был для этого мира существом иного порядка. То, что он где-то там жил, говорил, читал свои лекции, писал свои книги, создавало у его читателей ощущение правильного порядка вещей. Мыслитель, образы, фразы и идеи которого мы используем, даже не всегда осознавая их источник, раздвигал границы не столько географические, сколько временные. Он учил бесконечности культуры как таковой, чтению ее как гипертекста, постоянному диалогу с прошлым. И делал он это во всех своих ипостасях.

Поклонники «Имени розы» (1980) часто думают, что именно этот роман сделал профессора Эко знаменитым. Но это совсем не так. К моменту выхода будущего бестселлера Эко был международной академической звездой. Его работы по средневековой эстетике, поэтике Джойса, культуре второй половины ХX века (от самого раннего обобщающего «Открытого произведения» (Opera Aperta, 1962) до знаменитого эссе о Джеймсе Бонде (Il Caso Bond, 1966)) и, конечно, его главная теоретическая работа – «Отсутствующая структура» (1968), постоянно переписывавшаяся (в 1971‐м вышедшая под титулом «Формы содержания», а в 1975‐м превратившаяся в «Трактат по общей семиотике»), – в сорок с небольшим лет сделали его одним из самых известных гуманитариев Запада. Именно в этом качестве он был востребован телевидением и печатными изданиями, ездил по европейским и американским университетам с гостевыми лекциями, пожинал плоды восторженного почитания на родине, где и вообще профессор больше чем профессор, а в случае с Умберто Эко он приобретал поистине царское величие.

Для семиотики, в которой Эко сделал больше всего, его роль не столько первооткрывателя, сколько аналитика: его работы как бы завершают общую семиотическую теорию, которая в его исполнении включает в себя и словесные, и изобразительные искусства, а впоследствии распространяется еще и на мир интернета с его гипертекстом и влиянием на теорию коммуникации.

С чего это вдруг академический филолог решил писать детективный роман – интересно, но не так важно. Важно, как именно он это сделал. В конце концов, многие оксбриджские старцы тоже баловались беллетристикой, и человечество от этого только выиграло. Умберто Эко играл не словами (как Льюис Кэрролл) и не классическими фольклорными структурами (как Джон Толкин), а создал и будет создавать дальше произведения совершенно иного порядка. Его главными героями были Время, История и Память. То есть культура как таковая. В какую бы обложку он этих героев ни упаковывал, в детектив ли, в приключенческий, любовный или авантюрный роман, по каким бы векам и землям ни бродили его герои – суть оставалась прежней: Эко погружал своего читателя в мир тотальной культуры. И, как и в его «Открытом произведении», посвященном современным художественным практикам, в этом мире тотальной культуры царил вполне себе такой же тотальный хаос. Только в представлении Умберто Эко хаос вполне мог быть плодотворным, куда более плодотворным, чем регламентация и порядок.

Он не был философом, он был мыслителем. Книжным мальчиком, пришедшим в университетский мир совсем не из профессорского кабинета предков. Сын прошедшего три войны бухгалтера, внук мальчика-подкидыша, получившего фамилию-акроним от Ех Caelis Oblatus («дарованный небесами»), он должен был стать юристом, а стал филологом. Но сам он сделал своей специальностью не столько слова, сколько структуры, стоящие за ними. Отсюда готовность анализировать все, что движется вокруг: разбирать по косточкам конструкцию бондианы, писать гомерически смешные «внутренние рецензии» на Библию, Гомера, Пруста, Кафку и Дени Дидро с Кантом, жестко сформулировать четырнадцать признаков фашизма, от приложения которых к нашей реальности ты немеешь, не полениться и сочинить страшно полезную для юных дарований брошюру «Как написать дипломную работу». Его не пугала современность, но говорить с ней он хотел на своем языке: «Постмодернизм – это ответ модернизму: раз уж прошлое нельзя уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить, иронично, без наивности». И уж точно он никогда не позволял себе сюсюкать с читателем. Его разошедшиеся многомиллионными тиражами романы и эссе учат прежде всего тому, что о сложном (читай – научном) можно и нужно говорить просто. И что нельзя унижать своего читателя недоверием к его способностям. Более того, читатель сознательно ставится в положение, когда он вынужден активно домысливать. Вот это уважение к читателю, может быть, и есть главное, что он нам завещал. А вместе с ним и всю западную цивилизацию.

12 января 2018

«Человек, томим талантом»

Посмертная выставка Владлена Гаврильчика, галерея «Борей», Санкт-Петербург

5 декабря умер художник Владлен Гаврильчик (1929–2017). Через месяц в самой старой петербургской галерее, галерее «Борей», открылась первая его посмертная выставка (ил. 40). Будут выставки еще, будут музейные и помпезные, но эта первая, поминальная, должна была состояться именно в этом подвальчике на Литейном проспекте: здесь его много раз выставляли, здесь издали книгу его стихов, здесь он сидел и тянул что-то из рюмки, здесь был и есть дом для таких, как он, – людей, которые никому ничего не хотят доказать.

Интересоваться изобразительным искусством в Петербурге и не знать Гаврильчика было невозможно. Возможно было не видеть его картин, но его самого, седого, патлатого, с узкими светлыми и насмешливыми глазами, в вечном картузе, тельняшке и, казалось, всегда одном и том же потертом пиджаке, не заметить было нельзя. Он, как домовой всего этого города, бродил по маленьким обдрипанным галереям и музейным залам с лепниной как по собственной коммуналке, где при всей общности бытия ему принадлежит каждый угол, на который он соизволит взглянуть. Его любили и уважали. Его стихотворные строчки давно вошли в городской фольклор, и автора большинство их цитирующих и не знали никогда.

Молодые организмы

Залезают в механизмы,

Заряжают пулеметы,

Отправляются в полеты.

И растаивают в дали,

Нажимая на педали

Сама биография Гаврильчика была произведением искусства. Высокосознательное имя, отец – командир-пограничник, раннее детство в Средней Азии, на погранзаставах, мать бросила его на отца, отец погиб в Курской битве, об Ашхабадском художественном училище, куда мальчик только что поступил, пришлось забыть – как сына погибшего офицера его определили в Ташкентское Суворовское училище. Служил вахтенным офицером, в 1955‐м, уволившись в запас, оказался в Ленинграде, работал инженером в КБ, но начиная с 1970‐х пошел по пути экономии времени и сил, нужных ему для живописи: плавал шкипером, занял отличную должность «машиниста станции подмеса», кочегарил. Не вылезал из библиотеки Академии художеств и отдела эстампов Публички, кружил по Эрмитажу, то там, то сям учился понемногу, познакомился с бывшими филоновцами, стал выставляться на квартирных выставках и тех двух-трех официальных, которые разрешили. Пил и писал. Писал картины и стихи. 1980‐е, 1990‐е, 2000‐е изменили мир вокруг, но ничего не поменяли в самом Гаврильчике. «Гаврила говорит», – так он начинал разговор по телефону, и никаких уточнений больше не требовалось. Пока его старые подельники по неофициальным выставкам строили свое героическое прошлое, пока молодые и кичливые тусовались и играли в большое западное искусство, пока совсем новые люди открывали новые дорогие галереи и пили на вернисажах из правильных бокалов для шампанского, он шаркал по своему городу-коммуналке, и говорил нам о нежности и любви жизни как таковой.

Человек, томим талантом,

Бабу снежную слепил.

И в стремлении галантном

Эту бабу полюбил.

Его долгое время приписывали по части наивного искусства – надо же куда-то приписать. Но нет, наивом тут и не пахнет. Он слишком много знал об искусстве и слишком хорошо понимал, что делает и в каких пропорциях. Его «перерисовки» картин из школьной хрестоматии – не ерничество, а «пересказ» культового образа через оптику заставляемого пересказывать его ребенка. Его советские старики, военные и дети застыли в открыточных позах и растворяются в ностальгической нежности нарисовавшего их художника. Гаврильчик переводит тяжеловесный и душный советский изобразительный язык на язык улицы, подворотен, очередей и густо пахнущих мочой и пивом забегаловок. Нет существа романтичнее, чем ленинградский алкоголик зимой. Картины, будто сотканные из бесконечных монологов и видений забытых властью и обществом людей, складываются у Гаврильчика в мир прекрасных идей и чувств, где любви больше, чем боли, она лечит и без нее никак.

Погода стоит петроградская

И слякоть, и дождь, и туман.

Увы, ситуация бл#дская,

Мучительно нужен стакан.

В первой строфе этого стихотворения вместо «стакана» стоит «наган». Но Гаврильчик не был бы Гаврильчиком, если бы стакан не победил. Да и вообще радости в жизни куда больше:

Все прелестно! Все красиво!

Там мужчины дуют пиво,

Там народ спешит в кино,

Там транзистор, там гитара.

Где ни плюнь – повсюду пара.

Всюду радости вино.

9 апреля 2018

Сотворение мифа

Умер Леонид Соков

7 апреля в Нью-Йорке на семьдесят седьмом году жизни умер замечательный русский скульптор и художник Леонид Соков. Одна из центральных фигур соц-арта, насмешник и острослов, он был обязательным участником любой выставки про «нонконформистское» искусство. Разъезжая по свету, его работы рассказывали про советские (позднее – российские) стереотипы, хотя, на самом деле, сделаны были по канонам большого международного поп-арта, способного переварить и иконизировать миф любой национальности.

Соков был очень серьезен по отношению к своему искусству и тому, что о нем пишут. Коренастый, большеголовый, настороженный, как птица, он требовал серьезности к себе и точности в словах. Он из провинции? – «Да, и не поселок это был, а именно деревня (!) Михалево Калининской (ныне – Тверской) области». – В семье никто искусством не занимался? – Какое там: «Отец до войны был директором районного молокозавода, в 1941 году ушел на фронт и погиб. Я его никогда не видел. Мама воспитывала двух сыновей. В 1951‐м у нас сгорел дом, и мама переехала в Москву». Москва все поменяла: мало того что с пятнадцати лет он учился в Московской средней художественной школе (МСХШ), что уже было прямой дорогой в ненадежную с точки зрения матери профессию («в ее понимании все художники были пьяницами и неосновательными людьми»), так еще и обзавелся там друзьями, с которыми потом будет крушить основы – он учился вместе с Александром Косолаповым, Виталием Комаром и будущим опальным философом Евгением Барабановым. Потом было Строгановское училище, скульптурный класс, крепкая школа. Он выбрал направление, которое могло кормить его вечно, – анимализм. В не особо изобильном сюжетами для городской скульптуры СССР это было золотое дно. А для художника, который людей хотел ваять не так, как того велели заповеди соцреализма, – еще и возможность не вступать в дискуссии принципиального толка.

Художественная биография Сокова – классический пример того, что далеко не все «неофициальные» художники жили по подвалам и котельным. Зоны профессионального комфорта были узки, но вполне определенны: одни зарабатывали солидные деньги на детских книгах, другие – в театре, третьи – в промдизайне. Соков выбрал себе анимализм. И вполне мог бы себе спокойно ваять своих козлов и баранов, за каждого из которых платили столько, что можно было полгода жить, если бы не духота вокруг. Проблема была не в невозможности работать по профессии, а в невозможности делать в официальной плоскости то, что ты хочешь в своей профессии сказать. Соков не вышел на Бульдозерную выставку – как сказал он в одном из последних своих интервью, «это был не показ картин зрителям, а демонстрация неофициальных художников против существующего порядка <…> Я хотел показать свои работы не в качестве политического жеста, а в качестве художественного». Сначала он увидел выход из этой ситуации в квартирных выставках, в частности устраивал их в своей собственной мастерской. Потом – в эмиграции.

В конце 1970‐х – начале 1980‐х годов эмигрировало много советских художественных диссидентов. Одни, постарше, привезли на Запад свое искусство уже в готовых форматах. Другие обрели его на чужих берегах. Соц-арт в своем великолепии – это детище Нью-Йорка. Комар и Меламид, Косолапов, Соков заговорили формулами, впитанными с детства, переведя их на язык абсурда. Трудностей при переводе не наблюдалось. Ленин и Джакометти, Сталин и Монро, деревянная рубашка как деревянный костюм (гроб), игрушечный мишка с серпом и молотом, Сталин и Гитлер на качелях народной северной деревянной игрушки, пятиконечные и шестиконечные звезды, доллары и серпы, однозначный звук выстрела «Авроры» – «Хуяк». Очень жесткий, афористичный, недобрый и дико смешной взгляд на созданные обществом мифы.

Второй русский авангард стремительно уходит. Хотя и понятие это используется очень расплывчато, и разница в возрасте тех, кого мы проводили в последние годы велика: Немухину было девяносто, а Янкилевский и Соков не дожили до восьмидесяти. В написанных уже учебниках по истории отечественного искусства ХX века они проходят по разряду «неофициального искусства», а в ненаписанных, надеюсь, разойдутся по своим ячейкам и обретут статус классиков. Соков в этом не сомневался: он слишком серьезно занимался изучением и сотворением мифов, чтобы не верить в то, что мифы вечны.

9 ноября 2018

Причина смерти – воля божья

Умер Оскар Рабин

Вчера (7 ноября) во Флоренции на девяносто первом году жизни скончался большой русский художник Оскар Рабин. Для рожденного при советской власти человека, лишенного гражданства, изгнанного и многократно ею проклятого, умереть 7 ноября, когда и власти той нет, и праздник в календаре не отмечен, – хороший знак. Для живописца умереть во Флоренции – огромная честь. Для художника перевалить за девяносто и работать до последних дней в ясном уме и с сильной рукой, умерев накануне очередной своей выставки, – божий дар. Сценарий такого конца Оскар Рабин легко мог бы сочинить себе сам, он знал толк в бумажках, без которых и человек не человек: за всю свою жизнь он написал множество своих паспортов, анкет, видов на жительство и даже визу на кладбище «выдал» себе сам. В графу «причина смерти» вписано – «воля божья». Всевышний оказался к нему милостивым.

В истории отечественного искусства Оскар Рабин прочно приписан к «лианозовской группе». И ничего, что группы такой в реальности не было, а были у станций Савеловской железной дороги Долгопрудная и Лианозово типичные подмосковные бараки с земляными полами, в которых жили простые советские граждане и среди них художник, поэт и большой учитель Евгений Кропивницкий, учеником, а потом и зятем которого стал Оскар Рабин. Их барак был местом паломничества учеников и знакомых художественно-литературного семейства, и всю эту разностильную и разношерстную компанию (в ней и Генрих Сапгир, и Игорь Холин, и Николай Вечтомов, и Лидия Мастеркова, и Владимир Немухин, и Всеволод Некрасов) для удобства сначала обличителей, а потом и исследователей назвали «группой».

Рабин появился на Долгопрудной у Кропивницких четырнадцатилетним мальчишкой, круглым сиротой, только что пережившим болезнь и смерть матери в холодной московской комнате, менявшим полученный по карточке хлеб на краски и чудом прибившийся к студии Кропивницкого в Доме пионеров. Потом у него будет мучительный путь в Ригу к родным матери, работа на хуторе, выбивание первого в его жизни паспорта, прием в Рижскую академию художеств, бездомность, ночевки в классах Академии, четыре месяца учебы в Суриковском институте в мастерской главного соцреалиста эпохи Сергея Герасимова, которые закончились исключением за «формализм». Шел 1949 год, латышу по паспорту и еврею по папе и по фамилии рыпаться было бесполезно. Подрабатывал как мог, устроился десятником по разгрузке вагонов на Долгопрудной, проработал там шесть лет. В 1950‐м женился на Вале Кропивницкой и даже обрел со временем собственный барак – точнее, комнату в 19 квадратных метров в бывшем зэковском бараке у станции Лианозово.

Мартовское сталинское «дыхание Чейна-Стокса» в 1953 году компания Кропивницкого – Рабина услышала как легкое дыхание. Сначала выпили, потом стали ловить сигналы о переменах. Для Рабина идеей фикс всей его жизни было работать художником. То есть не время от времени художником, как это делали все его приятели, а только художником. И жить на деньги от живописи. После смерти Сталина почудилось, что эта утопия не так уж недостижима – в 1956‐м Рабин бросает работу грузчиком и начинает штурм художественных инстанций. В 1957‐м приходит на отборочную комиссию III выставки произведений молодых художников Москвы и Московской области с кучей странных и подозрительно «примитивных» работ, взяли парочку самых невинных, но это уже было кое-что. Летом того же года у него берут несколько натюрмортов на выставку к VI Всемирному фестивалю молодежи и студентов и даже дают диплом участника. А это уже Бумажка – с ней можно работать художником, что Рабин и делает, устроившись оформителем на комбинат декоративно-прикладного искусства.

Подчеркнутое уважение к собственной профессии сыграло с Рабиным и дурную, и хорошую шутки. Оно вообще вело его по жизни, сочинило ему судьбу. Он был самым рациональным, самым последовательным защитником права художника на профессию, ему бы в средневековую гильдию Святого Луки, а не в советскую реальность: пока большинство «нонконформистов» служили на разных невнятных работах или зарабатывали большие деньги иллюстрацией детских книг и научных журналов, упрямый Рабин хотел зарабатывать своей живописью. Он назначил воскресенье открытым днем в своем бараке – и это стало и еженедельным салоном, и еженедельной выставкой. Появились первые покупатели – коллекционеры и иностранные журналисты и дипломаты. Сначала единицы, потом больше. По этому же образцу стали устраивать однодневные выставки и в других мастерских. В 1964‐м, после показательного разноса Хрущевым «абстракционистов» на выставке в Манеже, Рабин первым понял, что с попытками официализации можно заканчивать, и предложил выставляться на открытом воздухе. Московских барачных художников уже хорошо знали на Западе (около двадцати только групповых выставок за пятнадцать лет значится только в резюме Рабина, а была еще и персональная выставка в Лондоне), так что резонанс был обеспечен заранее. Вот только никто не мог предугадать, что картины на пустыре будут давить бульдозерами. «Бульдозерная выставка» 1974 года стала поворотной – фотографии с висящим на ковше Рабиным и покореженными картинами обошли весь мир. Советское начальство дало малый обратный ход – разрешили сначала уличную, а потом и несколько выставок в залах, но о Рабине не забыли. В 1977‐м ему настойчиво предлагают уехать в Израиль, а после отказа сажают подумать в КПЗ. «Туристическая» виза во Францию через полгода оборачивается для семьи лишением гражданства и мастерской рядом с Бобуром в Париже.

Живописи как главной ценности своей жизни Рабин не изменял никогда. Его темные, «помоечные», так оскорбившие советскую оптимистическую публику картины не перестали от эмиграции быть темными. Уроки Кропивницкого, а через него и французского фовизма, в преломлении черно-белой, с редкими всполохами света и цвета действительности, никуда не ушли. Многие десятилетия его читали как борца с системой и чуть ли не поп-артиста, увеличивающего и без того массовое. А он был и оставался до самого конца прежде всего живописцем – в том смысле, в каком были живописцами Суриков и Репин, Дега и Мане, Веласкес и Халс: когда в удачном мазке для автора все наслаждения мира. К такому пониманию Рабина нам еще надо будет привыкнуть. Но сам он себя таким и видел. И нам завещал.

6 марта 2019

Любовь как профессиональный изъян

Посмертная выставка фотографа Сергея Семенова

Сергея Семенова в Питере знали прежде всего как «фотографа «Коммерсанта». Худой, нервный, жилистый, текучий как ртуть, красивый, всегда напряженный, с роскошной гривой светлых волос, он снимал все и всех, являясь еще одним узнаваемым логотипом знаменитой газеты. То есть, конечно, его знали многие и до этого – не заметить такого типа было невозможно. Знали в «Сайгоне», чьим завсегдатаем и фотохроникером он был; знали в более глубокой хипповской «системе», андерграундном ленинградском подполье, где программный антисоветизм каждого был замешан на неприятии правил и законов как таковых; знали на «Ленфильме», куда его прибило к самым правильным в конце 1980‐х – начале 1990‐х годов людям, – он работал на фильмах Алексея Учителя, Алексея Балабанова, Сергея Сельянова, Константина Лопушанского. В профессию он пришел с черного хода – уличная шпана, подпольная секция карате, восьмилетка, незаконченный кораблестроительный техникум, откос от армии через психушку, где к нему применили весь арсенал перевоспитывающих мер, постоянные стычки с ментами и с уголовниками – человек в форме до последнего вызывал у Семенова пароксизм ярости. Вывести на орбиту эту беззаконную комету удалось отцу почти всех петербургских фотографов-репортеров Павлу Маркину, чей курс в Доме журналистов Семенов окончил в 1991‐м. Через три года Авдотья Смирнова пригласит его в редактируемый ею тогда питерский «КоммерсантЪ», и этот альянс газеты и фотографа станет структурообразующим для обоих, он продлится без малого двадцать лет.

Представить звездный «КоммерсантЪ» 1990‐х без Семенова невозможно. Ежедневная газета – система потогонная, история как бы проходит через тебя, но с такой скоростью, что ее не успеваешь отрефлексировать. Камера Семенова, до газеты любовно избирательная, выжидающая момент, упивающаяся своим статусом свидетеля истории, в «Ъ» становится стремительной и резкой. Он не особо любит погоню за фотохохмами, его портреты по-коммерсантовски некомплиментарны, но и не карикатурны, у него много улицы и прохожих, его время течет сквозь политиков и готово вдруг остановиться на каком-то заинтересовавшем фотографа ребенке. И иногда, вдруг, в череде репортажного нарратива, пронзительно выстроенный кадр, ракурсу которого он учился не иначе как у Родченко, вот только использовал эту науку не красоты ради, а для того, чтоб, раз взглянув, читатель не забыл картинку и событие уже никогда. Таков, например, кадр с похорон первого из опознанных офицеров «Курска» (2000) – строй курсантов на узкой лестнице, ведущей в зал прощания, как очередь на заклание.

У фотографа Семенова был один профессиональный изъян: каждый его кадр нес в себе четкий заряд его отношения к изображаемому. Тех, кого он любил, от коллег по работе, друзей и любимых женщин до музыкантов ленинградского Рок-клуба или великих актеров, он снимал с особой нежностью. Тогда, когда его переполняла ненависть, досада, несогласие, чувство несправедливости происходящего, его камера становилась гневной и готова была расплавить стоящее перед ним зло. Для репортера явный недостаток, для человека – мало кому доступная чистота души. Он таким и был – нервным, тонким, вспыльчивым и очень чистым. Жизнь оказалась короткой, всего сорок восемь лет, но в ней было много любви, и его собственной и к нему. Те, кто делал эту выставку, и те, кто пришел на вернисаж, явно думали об этом. Люди 1990‐х вообще умеют говорить о любви, они успели поймать ее прямо в воздухе. И только в этом воздухе мог существовать фотограф Семенов.

Список иллюстраций

1. Ян ван Эйк. «Благовещение». Около 1434/1436. Национальная галерея искусств, Вашингтон. Courtesy National Gallery of Art, Washington.

2. Рафаэль. «Мадонна Альба». 1510. Национальная галерея искусств, Вашингтон. Courtesy National Gallery of Art, Washington.

3. Иоахим Эйтевал. «Лот с дочерьми». Около 1600. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

4. Ян Вермеер. «Дама в голубом, читающая письмо». Около 1663. Рейксмюсеум, Амстердам. @Rijksmuseum, in public domain.

5. Хендрик Голциус. «Падение Фаэтона». 1588. Рейксмюсеум, Амстердам. @Rijksmuseum, in public domain.

6. Рембрандт ван Рейн. «Сидящая обнаженная». 1658. Рейксмюсеум, Амстердам. @Rijksmuseum, in public domain.

7. Пабло Пикассо. «Эврелика, ужаленная змеей». Лист из «Метаморфоз» Овидия. 1930–1931. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

8. Якоб Филипп Хаккерт. «Гибель турецкого флота в Чесменском бою». 1771 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

9. Адольф фон Менцель. «Выезд рыцарей на празднике „Волшебство Белой Розы“ 1829 года». 1854 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

10. Михай Зичи. «Мария Федоровна рядом с телом Александра III». 1895 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

11. Лауритс Регнер Туксен. «Коронация Николая II и Александры Федоровны». 1898 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

12. Роджер Фентон. «Тихий вечер в Мортирной батарее». 1855 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

13. Переезд памятника Александру III из Русского музея во двор Мраморного дворца. 9 ноября 1994 © Фотограф Александр Беленький.

14. Иван Всеволожский. Эскиз к балету П. И. Чайковского «Спящая красавица». «Фея Карабос в повозке». Премьера: Мариинский театр, 3 января 1890 © Санкт-Петербургская Государственная театральная библиотека.

15. Берталь (Charles Albert d’ Arnoux). Карикатура «Гражданин Курбе». Le Grelot. 1871. № 4.

16. Жан-Леон Жером. «Бассейн в гареме». Около 1876 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

17. Шам (Charles Amédée de Noé). Карикатура на «Олимпию» Эдуарда Мане. Le Charivari. 14 мaя 1885.

18. Эдгар Дега. «Площадь Согласия» («Виконт Лепик с дочерьми, переходящий площадь Согласия»). 1875 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

19. Альбер Марке. «Гамбургский порт». 1909 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

20. Неизвестный художник. Карикатура на кубизм. Журнал «Искры». 1913. № 48.

21. Александр Лабас. «Метро». 1935. Государственная Третьяковская галерея, Москва © О. М. Бескина-Лабас.

22. Энтони Гормли. Из серии «Блоки». 2010–2011 © Фотограф Александр Коряков. © Энтони Гормли/Antony Gormley

23. Ксения Никольская. «Дворец принцессы Малак, Геллиополис, Каир», из серии «Пыль». 2010 © Ксения Никольская

24. Тициан. «Венера перед зеркалом». 1555. Национальная галерея искусств, Вашингтон. Courtesy National Gallery of Art, Washington.

25. Малый Эрмитаж. Романовская галерея. 1942. Фотограф Б. П. Кудояров © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020.

26. Олег Котельников. Без названия. 1978. Собрание Е. Андреевой © Олег Котельников.

27. Георгий Гурьянов. «Балтфлот». 1999. Арт-Киоск, Брюссель © Георгий Гурьянов.

28. Сцена из проекта «Passiones Luci» («Приключения Луция»). На фото: Тимур Новиков, Василий Шепелин, Юлия Вольская. 1995. Частное собрание.

29. Александр Арефьев. «Павел I». 1970 © Собрание KGallery, Санкт-Петербург. © Александр Арефьев.

30. Владимир Шинкарев. «Виа Анджело Мазина». 2000. Собрание К. Долининой © Владимир Шинкарев.

31. Вадим Овчинников. «Без названия». 1992. Собрание Г. Плискина © Вадим Овчинников.

32. Иван Сотников осматривает выставку ТЭИИ. 1987 © Фотограф Александр Рец.

33. Постер выставки «Эйлин Грей» (фрагмент). Галерея Дизайна | bulthaup.

34. Алиса Порет. «Серый волк и ужасная шапочка». 1966–1968 © Алиса Порет, наследники.

35. Ирина Затуловская. «Портрет Николая Гоголя». 1998 © Ирина Затуловская.

36. Дом ленинградской торговли (ДЛТ) © Фотограф Александр Коряков.

37. Кадр из фильма «Мой друг Иван Лапшин». Ленфильм, 1984. Режиссер Алексей Герман, автор сценария Эдуард Володарский, оператор Валерий Федосов.

38. Страница из полицейского досье на Ожюстин Ги по прозвищу Дебюро. Париж. 1861. Archives de la Préfecture de Police de Paris.

39. Иван Сотников. «Машинка». Вторая половина 1980‐х. Собрание Г. Плискина © Иван Сотников.

40. Владлен Гаврильчик. «Слепой дудочник». 1979 © Собрание KGallery, Санкт-Петербург. © Владлен Гаврильчик.

Фотографы ил. 3, 7–12, 16, 18, 19, 25 – Д. А. Боброва, П. С. Демидов, К. В. Синявский, В. С. Теребенин, Л. Г. Хейфец.

Иллюстрации

1. Ян ван Эйк. «Благовещение». Около 1434/1436

2. Рафаэль. «Мадонна Альба». 1510

3. Иоахим Эйтевал. «Лот с дочерьми». Около 1600

4. Ян Вермеер. «Дама в голубом, читающая письмо». Около 1663

5. Хендрик Гольциус. «Падение Фаэтона». 1588

6. Рембрандт ван Рейн. «Сидящая обнаженная». 1658

7. Пабло Пикассо. «Эвридика, ужаленная змеей». Лист из «Метаморфоз» Овидия. 1930–1931

8. Якоб Филипп Хаккерт. «Гибель турецкого флота в Чесменском бою». 1771

9. Адольф фон Менцель. «Выезд рыцарей на празднике „Волшебство Белой Розы“» 1829 года». 1854

10. Михай Зичи. «Мария Федоровна рядом с телом Александра III». 1895

11. Лауритс Регнер Туксен. «Коронация Николая II и Александры Федоровны». 1898

12. Роджер Фентон. «Тихий вечер в Мортирной батарее». 1855

13. Переезд памятника Александру III из Русского музея во двор Мраморного дворца. 9 ноября 1994. Фото Александра Беленького

14. Иван Всеволожский. Эскиз к балету П. И. Чайковского «Спящая красавица», «Фея Карабос в повозке». 1890

15. Берталь (Charles Albert d'Arnoux). Карикатура «Гражданин Курбе». Le Grelot. 1871. № 4

16. Жан-Леон Жером. «Бассейн в гареме». Около 1876

17. Шам (Charles Amédée de Noé). Карикатура на «Олимпию» Эдгара Мане. Le Charivari. 14 мaя 1885

18. Эдгар Дега. «Площадь Согласия» («Виконт Лепик с дочерьми, переходящий площадь Согласия»). 1875

19. Альбер Марке. «Гамбургский порт». 1909

20. Неизвестный художник. Карикатура на кубизм. Журнал «Искры». 1913. № 48

21. Александр Лабас. «Метро». 1935

22. Энтони Гормли. Из серии «Блоки». 2010–2011. Фото Александра Корякова

23. Ксения Никольская. «Дворец принцессы Малак, Геллиополис, Каир», из серии «Пыль». 2010

24. Тициан. «Венера перед зеркалом». 1555

25. Малый Эрмитаж. Романовская галерея. 1942

26. Олег Котельников. Без названия. 1978

27. Георгий Гурьянов. «Балтфлот». 1999

28. Сцена из проекта «Passiones Luci» («Приключения Луция»). На фото: Тимур Новиков, Василий Шепелин, Юлия Вольская. 1995

29. Александр Арефьев. «Павел I». 1970

30. Владимир Шинкарев. «Виа Анджело Мазина». 2000

31. Вадим Овчинников. Без названия. 1992

32. Иван Сотников осматривает выставку ТЭИИ. 1987. Фото Александра Реца

33. Постер выставки «Эйлин Грей» (фрагмент). 2012

34. Алиса Порет. «Серый волк и ужасная шапочка». 1966–1968

35. Ирина Затуловская. «Портрет Николая Гоголя». 1998

36. Дом ленинградской торговли (ДЛТ). Арх. Э. Ф. Виррих. 1908–1909. Фото Александра Корякова

37. Кадр из фильма Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин». Ленфильм, 1984

38. Страница из полицейского досье на Ожюстин Ги по прозвищу Дебюро. Париж. 1861

39. Иван Сотников. «Машинка». Вторая половина 1980‐х

40. Владлен Гаврильчик. «Слепой дудочник». 1979

Content

Кира Долинина
Искусство кройки и житья. История искусства в газете, 1994—2019

Гонки на пишущих машинках

1. Микроистория искусства (вместо предисловия)

1-1. Старое-старое искусство

1-2. Гравюрный кабинет

1-3. Империя

1-4. Французское значит отличное

1-5. Первый и второй русские авангарды

1-6. Нечто в русском искусстве

1-7. Страна советских красок

2. Гостевая тетрадь

3. Музейное дело

4. Война

5. Вот такая, блин, вечная молодость

6. Женское

7. Улицы

8. Маргиналии

9. Живые и мертвые

Список иллюстраций

Иллюстрации