Александр Бартэн

ТВОРЧЕСТВО

Роман

ПОСВЯЩАЮ МОЕЙ МАТЕРИ

...Мы ждем от вас больших полотен. Мы хотим, чтобы они не были простыми фотографиями. Мы хотим, чтобы в них была вложена страсть. Мы хотим, чтобы они волновали нас и детей наших. Мы хотим, чтобы они вселяли в нас радость борьбы и жажду новых побед. Мы хотим, чтобы они открыли новое лицо нашей страны, преображенное тяжелой индустрией. Мы хотим, чтобы они показали края и республики, где царили раньше глушь и невежество и где сейчас цветет радость творческого труда. Мы хотим, чтобы вы показали людей нашей страны — героев и рядовых участников нашей стройки.

(Август 1935 года. Открытое письмо советским художникам. Письмо подписали 1500 ударников — рабочих, мастеров, техников, инженеров Сталинградского тракторного завода имени Ф. Дзержинского)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В это утро Веденин проснулся по-обычному рано. Оберегая сон жены, тихо выскользнул из спальни. Через полчаса поднялся в мастерскую, отделенную от квартиры внутренней деревянной лесенкой.

И все же в мастерскую пришел вторым: Никодим Николаевич, помощник Веденина, был уже там.

— Доброе утро, Никодим Николаевич!

— С добрым утром, Константин Петрович! День обещает быть превосходным!

Веденин распахнул окно. Солнце подымалось над кровлями, окна на противоположной стороне площади горели первыми лучами... Свежий воздух, наполненный запахом молодой листвы (круглый сквер зеленел посреди площади), ворвался в просторное, гулкое помещение мастерской, ветерком коснулся холстов: они висели на стенах, стояли на мольбертах, а некоторые, еще не тронутые кистью, только еще натянутые на подрамники, лежали в углу.

— Хорошее время, — подумал Веденин, — чтобы скорее начать работу!

И откинул занавеску, закрывавшую большой холст.

— Что ж, Никодим Николаевич, приступим к новому дню!

Оба погрузились в работу. Веденин с начала года занят полотном, изображающим сталелитейный цех. Никодим Николаевич исполнял копию с последней картины Веденина «Лесорубы соревнуются».

Во время работы художники были молчаливы. Лишь иногда Никодим Николаевич заботливо озирался на Веденина.

Для своих пятидесяти двух лет Веденин выглядел моложаво. Живой блеск темно-серых глаз освещал энергично очерченное лицо. Волосы, зачесанные на прямой пробор, чуть тронуты были сединой. Высокая, худощавая фигура отличалась подвижностью.

Никодим Николаевич на добрый десяток лет был моложе Веденина, но из-за блеклого, морщинистого лица казался более пожилым. Впрочем, во время работы его лицо удивительно менялось: возникала обрадованная, немного наивная улыбка, и даже низкорослая, тшедушная его фигура приобретала неожиданную горделивую осанку.

Часа два работали, не проронив ни слова. Затем, на несколько шагов отступив от мольберта, Веденин вполголоса произнес:

— Не то!

Никодим Николаевич вопросительно обернулся.

— Все еще не то! — повторил Веденин.

Отбросил кисти и устремил на свой холст долгий взгляд.

Вздымая каскады слепящих искр, лилась из мартеновской печи огненная струя металла. Наверху, на мостике, — фигуры плавильщиков, маленькие фигуры в соотношении с огромным телом мартена. Внизу же, вокруг ковша, силуэты литейщиков. И такой ярчайший свет излучает хлынувший металл, что им озарен весь пролет цеха — до самых стропил, до самой кровли, под которой, на головокружительной высоте, бьется алое полотнище знамени.

Даже сейчас, в незавершенном виде, в некоторых местах лишь обозначенное отдельными мазками, грубыми угольными контурами, — даже сейчас полотно отличалось уверенным живописным мастерством.

Однако Веденин снова повторил:

— Еще не то!.. Не так!..

— Я не решаюсь, Константин Петрович, быть критиком...— начал Никодим Николаевич.

— Напрасно! Мы же давно работаем вместе. Вы должны знать, что я никогда не был любителем внешних эффектов.

— Внешних эффектов? — переспросил Никодим Николаевич. И возмущенно вдруг взмахнул руками: — Как вы можете говорить о внешних эффектах? Ваше полотно так ярко передает.

— И все же что-то еще не найдено. Что?.. В колорите ошибка? Или в композиции?.. Не знаю еще. Но должен найти!

Веденин снова схватился за кисти. Через некоторое время заглянула Нина Павловна.

— Тебе звонили, Костя, из союза. Просили напомнить: на два часа назначено заседание правления.

— Помню.

— А Зоя, даже не позавтракав, убежала в институт. Сегодня у нее последний зачет.

— Желаю успеха, — нетерпеливо кинул Веденин.

Вторично Нина Павловна зашла в мастерскую уже в дневные часы, проводив Веденина.

— Вы бы отдохнули, Никодим Николаевич. Принести вам чаю?

— Бога ради, не утруждайтесь. Мне обязательно нужно сегодня...

— И Константин Петрович и вы последнее время так много работаете...

— А как же, Нина Павловна! Существуют сроки — самые реальные, самые жесткие. Константин Петрович должен поспеть к открытию выставки, а я... Копию ждут. Самое позднее, должна быть готова к середине июля.

Никодим Николаевич спрыгнул с подставки, на которой стоял перед холстом, вытер руки.

— Разумеется, я не могу сравнивать свою работу с тем, чем занят Константин Петрович. Но и у меня свои трудности. Взгляните, как легко, как прозрачно написана студеная дымка воздуха... А эти солнечные блики, перебиваемые морозным дыханием лесорубов... В копии это легко огрубить. Но я не допущу!

Никодим Николаевич собирался снова подняться на подставку. Нина Павловна его остановила:

— Я хотела спросить. Вам не кажется, что Костя... что Константин Петрович как-то переменился?

— Переменился?

— Да. Может быть, не совсем точное слово. Я не говорю, что он стал другим. Но иногда мне начинает казаться... Всегда был таким жизнерадостным, а теперь... Как будто его тяготит какое-то беспокойство.

— Нет, это не так, — ответил, подумав, Никодим Николаевич. — Все дело в том, что Константин Петрович увлечен новой картиной. Вы же знаете, как строго относится он к своей работе. А эта картина — она особенно ответственна по замыслу, особенно сложна по живописному заданию. И не будем забывать — готовится для всесоюзной выставки!.. Нет, Нина Павловна, вам не о чем тревожиться!

...Веденин пришел в Союз художников за четверть часа до начала заседания. Подойдя к дверям секретариата, услыхал громкие голоса. Прислушался и различил резковатые интонации председателя союза Голованова.

— Ага, это ты? — обернулся Голованов навстречу Веденину. — Очень хорошо. Присоединяйся к нашему разговору.

Он беседовал с художником. Это был пейзажист средних лет, с той наружностью, о которой трудно сказать что-либо определенное: индиферентное бритое лицо. Впрочем, сейчас лицо художника выражало раздраженность: разговор, повидимому, был неприятным.

— Повторяю, — сказал Голованов, — средства, отпущенные для творческих командировок, в этом году исчерпаны.

— А что же делать тем, кто не попал в число избранных? Оказаться в простое?

— В простое?

— А как же! Если вы отказываетесь...

— Правильно. Не имеем средств. А имели бы — все равно я высказался бы против предоставления вам командировки.

— На каком основании? Я имею такое же право...

— Право? Кроме прав, существуют и обязанности. Разве мы, ленинградские художники, не обязаны запечатлеть новый облик нашего города?

— Что касается меня, — досадливо перебил художник, — я достаточно поработал...

— Достаточно? — не без сарказма переспросил Голованов. — Вы подразумеваете количество этюдов?.. Давайте припомним, чему они посвящены. Я-то помню!.. Аллея Летнего сада, Нева с видом на шпиль крепости, горбатый мостик через Фонтанку, снова шпиль — на этот раз адмиралтейский, опять Летний сад... Вы считаете, что ленинградский пейзаж этим ограничивается?

— Я считаю... — вспыхнул художник.

— Нет уж, позвольте договорить!.. Поймите, нельзя дальше оставаться этаким петербургским жителем. Мы живем не в четырнадцатом году В тридцать пятом. Новая индустриальная красота отличает облик нашего города, а вы... Вы все еще на истоптанных, узеньких дорожках. Все еще в плену стилизаторства. Если и нуждаетесь в командировке, то не из Ленинграда... Напротив! В Ленинград!

Голованов говорил не только резко — почти сердито. Казалось, он не произносил слова, а вбивал их короткими, сильными ударами.

— Разве не так?.. Твое мнение, Константин Петрович?

— Вполне согласен.

Голованов, помолчав, кинул все еще сердитый взгляд. И тем неожиданнее была улыбка, сразу сделавшая мечтательно-мягким его узкогубое, изрезанное глубокими морщинами лицо.

— Прошу не обижаться. Тем более, готов вознаградить. Приходилось ли вам бывать на левом берегу Невы? Жаль! Нищим был берег, голым, а сейчас... Вот что, не угодно ли съездить со мной? Не пожалеете. И увлечетесь. Согласны?

Улыбка была подкупающей. Художник, поколебавшись, протянул руку.

— Превосходно. Завтра же отправимся.

И крикнул вдогонку:

— Альбом, альбом не забудьте!

Вскоре началось заседание. Редко выходя последние месяцы не только из дому, но даже из мастерской, Веденин с особым вниманием следил за развернувшимися прениями.

Голованов умело вел заседание, не давая возможности некоторым излишне говорливым правленцам «растекаться мыслью по древу». Да и сама повестка требовала деловой сосредоточенности: обсуждался вопрос о подготовке ленинградских художников к всесоюзной выставке «Индустрия социализма».

— Не соглашусь. Условия у нас самые благоприятные, — возразил Голованов одному из художников, сетовавшему на ограниченность сроков. — Центральный Комитет партии оказал нам великую помощь, приняв постановление о ликвидации художественных группировок. То, что было не по силам разобщенным группам, — для нас, участников единой организации, вполне исполнимо. Разумеется, если будем чувствовать локоть один другого... Кстати, вчера я побывал в мастерской Кулагина. Давно ли у нас на секции живописцев обсуждался эскиз его картины? А сейчас можно с уверенностью уже сказать — удается картина! Настойчиво работает Кулагин!

— Рад за вашего ученика, — усмехнулся художник. — Но ведь не все же...

— Думаете, потому хвалю Кулагина, что он мой ученик? Как будто я никогда не отличался слепым пристрастием.

— Вы не так меня поняли, Владимир Николаевич.

— Тем лучше. Вот я и спрашиваю: какие же основания для сетований?

Взяв со стола список, Голованов назвал работы, подготовляемые для выставки.

— Отборочной комиссии предстоит потрудиться!.. Конечно, я забегаю вперед.

Заседание продолжалось. Веденин окинул взглядом присутствующих. С большинством он был знаком многие годы — знаком по выставкам, по тому времени, когда преподавал в Академии художеств, по творческим дискуссиям. Здесь были не только друзья, но и живописцы, с которыми не раз приходилось вступать в острые, даже враждебные споры.

Однако, припоминая это, Веденин не мог не согласиться с Головановым. «Да, в единой организации мы скорее найдем общий язык. Возможно, будут еще столкновения. Будут!.. Но это принесет только пользу: укрепит, сцементирует ряды».

Когда заседание окончилось, Голованов задержал Веденина:

— Редко показываешься.

— Тружусь в поте лица.

— Ну, и как? Когда увидим?

— Пока не всем еще доволен. Дожил до седин, а каждый раз, приступая к новому полотну, чувствую себя взволнованным дипломантом.

— Хорошее чувство, Константин Петрович. Молодое.

— И беспокойное. Часто вспоминаются мне репинские слова: «Надо семь раз умереть, прежде чем написать картину».

— Все же надеюсь всегда видеть тебя живым, — улыбнулся Голованов.

Знакомство Веденина с Головановым началось много лет назад, еще в начале двадцатых годов.

В ту пору Академия художеств, преобразованная в свободные мастерские, бурлила страстями. «Левые» живописцы, под флагом борьбы со старой, консервативной академией, пытались расправиться с традициями реалистического искусства, завладеть сердцами молодежи. Голованов (он был назначен комиссаром мастерских) решительно встал на защиту художников-реалистов.

— Что вы делаете? — нападали на него. — Никакой поддержки охвостью передвижничества!

Сложное было время. Но Владимир Николаевич не позволял запугать себя истошными криками. И не уставал внушать молодежи:

— Мы работаем для народа. Народ не нуждается в дешевых побрякушках, в мыльных пузырях!

Тогда-то между Ведениным и Головановым и завязалось знакомство, с годами превратившееся в дружбу.

— Ну, а твои успехи, Владимир Николаевич? Уйму времени отнимает союз?

— Не без того. А все же кисти не забрасываю. Да и перед учениками не хочу пасовать.

На мгновение задумавшись, Голованов негромко продолжал:

— Время как летит! Смотрел я вчера на Никиту Кулагина. Помнишь, каким пришел к нам в академию? В шинели, красноармейцем демобилизованным, за плечами гражданская война... А теперь-то как пишет! Чертовская в нем уверенность. Не зазнайство — именно уверенность. Знает, куда идет!

Разговор прервала секретарша. Сообщила, что художник, которому правление поручило выехать в Москву для связи с выставочным комитетом, внезапно заболел.

— Плохо, — нахмурился Голованов. — А я как раз вчера сообщил Бугрову...

— Бугрову? Разве Павел Семенович...

— Утвержден председателем выставочного комитета. На этот счет разные слышатся мнения. Сам понимаешь, кое-кому эта кандидатура не по душе. Открыто не говорят, но зато высказывают опасения... Дескать, слишком молод. К тому же не живописец — искусствовед. А я считаю кандидатуру вполне удачной.

— Кто же поедет в Москву? — напомнила секретарша.

— Что, если я? — неожиданно прервал паузу Веденин. — Не возражаешь, если эту миссию возьму на себя?

— Ты?.. Но ты же очень занят?

— Занят. Однако чувствую потребность в короткой передышке.

— В таком случае... Очень удачно!.. И когда мог бы выехать?

— Хоть завтра.

— Превосходно. Так и решим. Только, чур, не, задерживаться. Столица богата соблазнами, а до выставки...

— Не беспокойся. Через неделю доложу о возвращении.

— Так и запишем. В добрый путь. И кланяйся Москве!

...Подходя к дому, Веденин удивленно подумал: «А ведь утром я и не подозревал, что поеду... Впрочем, мне действительно требуется короткий отдых». Вошел в квартиру и сразу направился к жене. Нина Павловна слушала оживленный рассказ Зои.

— Срезалась? — строго спросил Веденин.

— Что ты, папа!.. Перед тобой студентка второго курса!

— Вот как? В таком случае премирую.

— Чем же?

— Поездкой в Москву.

Зоя обрадованно кинулась отцу на шею, но он остановил ее торжественным жестом:

— Отправимся все втроем. И тебе, Нина, полезно проветриться. Выезжаем завтра. Прошу готовиться к отъезду.

Никодим Николаевич с изумлением встретил эту новость (прежде Веденин никогда не позволял себе отрываться от начатой работы). Но тут же, по доброте душевной, нашел оправдание:

— Чудесная мысль, Константин Петрович! Немного отдыха, новых впечатлений... Вот увидите, как затем закипит у нас работа!

После обеда Веденин начал укладывать чемодан. При этом громко, на всю квартиру декламировал: «Москва, как много в этом звуке...» Зоя откликалась пением.

Сборы, хлопоты, беготня.

2

И на следующий день приподнятое настроение не покидало Веденина.

— Смотри-ка, Нина, какие великолепные проводы. Две музы украшают наш отъезд.

Под этими музами подразумевались Никодим Николаевич и Сергей Камаев, молодой режиссер, знакомый Зои. Они стояли у окна вагона. Никодим Николаевич неустанно кивал Веденину, словно подтверждая: «Все устроится! Все будет хорошо!» А Камаев не сводил с Зои свои чуть лукавые, по-цыгански черные глаза. И тоже кивал. И Зоя ему кивала.

Когда же поезд тронулся, когда позади остался и машущий платком Никодим Николаевич, и Камаев, до конца перрона бежавший около вагона, — добрых полчаса простоял еще Веденин в коридоре, привлеченный азартным спором группы москвичей: какая из станций только что открывшегося метро самая богатая и красивая.

Нина Павловна наконец не выдержала:

— Костя, сейчас же ложись!

Покорно лег, но спать не хотелось. Припоминая дела, которые предстояло сделать завтра, начал располагать их по порядку.

«Из гостиницы сразу же позвоню Бугрову. Если встретиться с ним удастся в этот же день, беседа, вероятно, затянется. Если же не встречусь...»

— Собираюсь, Нина, нагрянуть к Симахину. И отругать его хорошенько!

— Чем же провинился Андрей Игнатьевич?»

— Молчанием! Три месяца, как ни одного письма, ни одной строчки!

— Наверное, был занят. Ты ведь тоже, когда работаешь над картиной...

— Это все так. И все-таки не оправдание. Явлюсь и призову к строжайшему ответу.

— Спи, Костя, спи!..

Вскоре Веденин заснул и проснулся уже под Москвой: вернее, Зоя разбудила, сдернула простыню.

Посмотрел на ее тоненькую, гибкую фигуру и подумал: «Да, быстро летит время!.. Давно ли была девчонкой. И вот уже студентка. Еще несколько лет — инженер-строитель... Чудеса!»

Всю дорогу от вокзала до гостиницы Зоя не переставала восхищаться стремительным движением на магистралях столицы, густым круговоротом площадей, величественностью новых зданий... И сразу убежала:

— Не хочу терять ни одной минуты!

Веденин помог жене распаковать вещи и тоже решил не терять времени: позвонил в оргкомитет Союза художников, справился, по какому телефону найти Бугрова.

— Павел Семенович, вероятно, в Третьяковской галерее. Выставочный комитет переехал туда.

Веденин позвонил по указанному номеру, и удачно: Бугров оказался на месте.

— Здравствуйте, Константин Петрович. Сегодня ночью, разговаривая с Ленинградом, узнал о вашем выезде. Когда хотели бы встретиться?

— На ваше усмотрение, Павел Семенович.

— В таком случае... Навалились сегодня непредвиденные дела. Не возражаете, если перенесем на завтра?.. Буду ждать завтра к часу дня.

Веденин опустил трубку. Значит, сегодняшний день ничем не занят?.. Он уже собирался предупредить Нину Павловну, что пойдет к Симахину, но раздался телефонный звонок.

— Костенька, ты? Пламенно приветствую! (Голос звучал глухо, с заметной одышкой. )

— Кто говорит? — спросил Веденин.

— Не узнаешь? Впрочем, не обижаюсь...

— Но кто говорит?..

— Ага, заинтригован?.. Лучше по совести скажи — не забыл академию? Старинного товарища своего, Петра Аркадьевича Векслера, не забыл?

— Петр?

— Истинно так. Случайно оказался в союзе, когда ты звонил. Вот и решил отыскать. И не только отыскать... Давай, милый Костя, посмотрим друг на друга. Безмерно буду счастлив, ежели ко мне пожалуешь.

Веденин помолчал. Слишком отчетливым было воспоминание о последней встрече.

— Спасибо, Петр, за приглашение. Однако боюсь...

— Не смей отказываться. Никаких отговорок!

— Боюсь, что не смогу. Завтра весь день занят, а сегодня мне необходимо побывать у Симахина.

— Вот и чудесно! Мы же с Андрюшей почти соседи. Он на набережной, а я неподалеку в переулочке. Прямо от него ко мне и шагай. Адрес запиши. Жду непременно. До самой скорой встречи!

— Кто это звонил? — спросила Нина Павловна.

— Петр... Петр Аркадьевич...

— Векслер?.. Но ведь ты... Ведь ваши отношения...

— Правильно, Нина. Я ничего не забыл. Даже ощущение брезгливости сохранилось... А все-таки интересно, как сказалось на Петре Аркадьевиче прожитое время? Шутка сказать — не виделись двенадцать лет!

— Пойдешь к нему?

— Прежде всего к Андрею. Ну, а потом... Не знаю. Еще не решил.

Едва Веденин оказался на улице, как им овладело предвкушение близкой встречи.

Он любил бывать в мастерской Симахина: каждый предмет в ней говорил о вкусах и наклонностях хозяина. На первый взгляд обстановка мастерской могла показаться беспорядочной. Между этюдами на стенах висели и принадлежности туриста, и рыболовные снасти, и охотничье ружье. Под мольбертом лежали высокие болотные сапоги. Тюбики красок могли быть перемешаны с шахматными фигурами. На столе, в углу мастерской, — куски минералов, пестрые кустарные игрушки, коробки трубочного табака, карты, исчерченные синими карандашными маршрутами. Полки до отказа забиты книгами и журналами... Но, самое удивительное, при всей своей разнородности все эти предметы превосходным образом дополняли друг друга. И столь же превосходно соответствовали коренастому, энергично двигающемуся их владельцу.

Веденин невольно убыстрил шаги. «Ох, и достанется же сейчас Андрею! Скрылся, замолк, пропал... А ну-ка, голубчик, изволь отчитаться! И картину новую показывай!»

Вскоре вышел на набережную Москвы-реки. Со стороны Крымского моста по реке скользили легкие байдарки. Они скользили у подножья высоких каменных домов, из окон которых открывался широкий вид на Замоскворечье.

Закинув голову, Веденин отыскал балкон, примыкавший к мастерской Симахина. Сколько раз на этом балконе разгорались жаркие споры. Андрей Симахин оставался таким же, каким Веденин помнил его со студенческих лет, — спорщиком, бунтарем. Спорить любил до самозабвения. А потом вдруг со смехом обнаруживал: «Но ведь между нами, Костя, нет никаких расхождений!»

Все это вспомнил Веденин, входя в подъезд, облицованный гранитными плитами. Лифт поднял его на восьмой, последний этаж.

Широкий коридор в обе стороны уходил от лестничной площадки. После уличного шума он казался особенно тихим. Нажав кнопку звонка, Веденин приготовился услышать знакомые звуки: сейчас раскроется дверь из мастерской в прихожую, послышатся быстрые шаги Симахина, он громко спросит: «Кто там?», и тогда...

Однако звонок не нарушил тишины. Веденин снова позвонил. За дверьми мастерской попрежнему было тихо.

«Может быть, спит? Работал с рассвета, прилег и заснул сном праведника (Веденин твердо был убежден, что Симахин должен быть на месте, что в этот день, в этот час невозможно, чтобы он куда-нибудь отлучился). Погоди, голубчик; сейчас нарушу твой покой!»

Сильный стук прокатился по коридору. Веденин стучал, не жалея кулаков. Еще и еще раз... Мастерская попрежнему безмолвствовала. Лишь из-за соседней двери выглянула женщина с засученными рукавами, в клеенчатом фартуке, на котором блестели клочья мыльной пены.

— Вам чего? — неодобрительно оглядела она Веденина.

— Вот... пробовал звонить. И достучаться не могу.

— К Андрею Игнатьевичу?.. Так он же в отъезде.

— В отъезде?

— Третьего дня еще уехал. Я ему как раз перед этим в мастерской убирала.

— И надолго уехал? Не говорил?

— Говорил, командировка у него какая-то. Обещался быть через три недели.

— Извините, — растерянно проговорил Веденин. — Я не знал...

Женщина что-то еще собиралась сказать, но за ее спиной послышался плач ребенка. Крикнула: «Вот я тебе надаю!» — и захлопнула дверь.

Веденин повернулся обратно, вышел на лестницу. То, что сейчас он испытывал, было смесью досады и разочарования.

— А что же, собственно говоря, тут особенного?.. Давно не писал? Попросту сильно был занят, не мог отвлекаться... Уехал в командировку? И правильно сделал. Глупо сидеть в городе в летние дни!..

И все же Веденин не мог отделаться от неприятного чувства. Только теперь он понял, как ждал этой встречи, как была она ему нужна. Чувство досады не только не прошло, но, наоборот, даже усилилось, когда, снова оказавшись на набережной, подумал: «А теперь куда? Неужели к Векслеру?»

— Но почему же именно к нему? Почему не навестить других старых знакомцев, с которыми вместе тоже когда-то кончал академию, в одни и те же годы вступал в искусство... Правильно! Конечно, так!

Однако встречи не удались. Напрасно Веденин звонил с ближайшего автомата. Еще один оказался в отъезде. Другой — в санатории, вернется дней через десять. Третьего застать удалось, но от встречи уклонился. (Сухарь! И в академии был сухарем!)

Тогда, до конца исчерпав список телефонов, Веденин достал из кармана записку с адресом Векслера.

— Да, Петр Аркадьевич, давно мы не виделись. Каким же ты стал? Чему тебя научила жизнь?

3

Отворила бледная, остроносенькая девочка лет восьми.

На вопрос, дома ли Петр Аркадьевич, лишь молча кивнула, скрылась в глубине узкого, темного коридора.

Затем, из той же глубины, послышался задыхающийся голос:

— Ко мне?.. Проклятая темнота!.. Костенька, это ты?

Веденин не ответил. Стоило ему услышать этот голос, как возникло желание повернуть назад.

Но Векслер уже вынырнул из коридорной темени. Вынырнул и восторженно всплеснул руками:

— Гость дорогой! Какая радость!

Тут же крикнул девочке, появившейся сзади:

— Свечей!

Она не тронулась с места, и тогда Векслер сам кинулся обратно:

— Одну минуту! Что за проклятие! Опять ухитрились пережечь пробку!

Веденин продолжал стоять неподвижно. Как, неужели это Векслер? Неужели тот молодой, порывистый Векслер, с которым в один год он вышел из стен академии, принял такое обличие, превратился в обрюзглого, задыхающегося толстяка?

Словно желая отделаться от дурного наваждения, обратился к девочке:

— А тебя как звать?

— Настенькой звать.

— В школу ходишь?

— В школу не хожу. Я больная.

Девочка вздохнула глубоко и коротко. Больше Веденин ни о чем не успел ее расспросить. Возвращался Векслер. Высоко над головой он держал зажженный канделябр.

— Прошу пожаловать. Молодчина, что откликнулся. Осторожнее, не ушибись — слева шкаф. И какой негодяй повадился пережигать в квартире пробки!..

Ввел Веденина в большую квадратную комнату, незримой чертой разделенную надвое. По правую руку была мастерская, ярко расцвеченная этюдами. Они так густо висели на стенах, что даже не были видны обои. Слева же находилось жилье: каждодневный быт, сумбурное скопище всевозможных — и нужных и давно бесполезных — вещей, вплотную подступающих к длинной, ядовито-бильярдного цвета тахте. На нее Векслер и усадил Веденина.

— Пружинки не беспокоят? Подложи, дорогой, подушечку. За беспорядок не взыщи: одиноко живу, по-холостецки. Правда (показал на пожелтевшие фотографии, развешенные над тахтой), скрашиваю одиночество родственными лицами. Однако радости от этого мало. Перебрались родственнички в царствие небесное, и проделали это штампованно, по самым заурядным причинам: старость, разные болезни... Потому и особенно радостно встретить свидетеля прошлых лет. Мало нас сохранилось. Раз, два — и обчелся!

Он умиленно посмотрел на Веденина. Поймал его пристальный взгляд и наклонил голову:

— Удивлен, Костя? Изменился я за эти годы?.. Правильно. Тучным стал, полысел, обзавелся одышкой. Являю собой зрелище, так сказать, мало высокохудожественное... Тем отраднее взирать на тебя. Ты-то сохранился в наилучшей форме!.. Но что же, милый Костя, ты молчишь?

Веденин не успел ответить. Дверь приоткрылась, заглянула девочка:

— Дяденька, к вам пришли!

Вскочив с проворством, непостижимым при его тучности, Векслер снова устремился в коридор:

— Погоди, Костенька, сейчас и не так удивишься! Сейчас, сейчас!..

Пока он отсутствовал, Веденин окинул взглядом развешенные по стенам этюды. Он давно не видел работ Петра Аркадьевича — этого неистовства красок, кричащего торжества светотени. И отметил про себя: «Все тот же распад формы, все та же абстракция. Неужели он никуда от этого не ушел?»

Векслер вернулся с немолодым, тощим человеком. Подтолкнул его вперед и крикнул:

— А это кто? Изволь догадаться!

Человек стоял перед Ведениным в позе робкой и приниженной. Очки и лысинка поблескивали, руки стискивали потертый портфель.

— Право, не могу узнать.

— А ты вглядись. Ты смотри внимательнее.

— Нет, не узнаю.

— Не узнаешь? — воскликнул Векслер с каким-то горьким злорадством. — Это же Мишка Георгиевский!

Да, теперь Веденин наконец узнал все такого же робкого, пугливого Мишу Георгиевского, — над его ограниченными способностями вволю когда-то потешались сотоварищи по академии.

— Ну, вот мы и в сборе, — заявил Векслер, едва Веденин успел поздороваться с Георгиевским. — Мишка недавно в Белокаменной появился. Вернулся из многолетних странствий... Хватит, хватит разглядывать друг друга. Помоги, Мишка, накрыть праздничный стол.

Стол был накрыт, придвинут к тахте. Появилась закуска, вино.

— Сейчас, Костенька, сейчас! Сгораю от нетерпения поднять бокал за твою моложавость, твои успехи!

Потом, когда первый бокал был осушен, Веденин, снова скользнув взглядом по стенам, спросил:

— Ну, а теперь ты чем занимаешься, Петр?

— Только не этим, не этим! Ты на этюды не смотри, — от прежнего времени сохранились, к нынешней моей жизни отношения не имеют... Теперь другой работой занят!

И показал на большой холст. Холст был прикрыт куском линялой материи.

— К новой картине приступил. Только извини: пока никому не показываю. Гляди, грязная тряпица прикрывает холст. Однако час настанет — сорву эту тряпку.

Горделиво взмахнув рукой, Векслер замер в напыщенной позе. Но тут же рассмеялся:

— А ты и поверил, Костенька?.. Нет, картину, ежели и напишу, лишь для себя самого. Обнародовать не собираюсь. Если же всерьез говорить о нынешних моих делах...

Помолчал, скривил губы и будто не произнес, а выплюнул:

— Освод!

— Это что за премудрое слово?

— Ничуть не премудрое. Общество содействия спасению на водах.

— Но ты тут при чем?

— Иллюстрирую серию плакатов о правилах пользования спасательными снарядами. Работка, разумеется, не ахти творческая, но уж зато полезная... Души людские из водных пучин помогаю извлекать!

Все с таким же удивительным проворством Векслер подскочил сзади к Георгиевскому и цепко подхватил его под мышки:

— Выше голову, дружище! Держись за меня, как за спасательный круг! Выпьем сейчас и за твое преуспевание!

Выпили. Тогда Веденин спросил и Георгиевского о теперешних его занятиях. Георгиевский точно дожидался этого вопроса: он с поспешной готовностью раскрыл свой портфель (Веденин заметил, что края портфеля обметаны серыми нитками), извлек из него тоненькие книжки, вернее брошюры, напечатанные различными ведомственными — агрономическими, лесотехническими, ветеринарными и прочими издательствами.

— Вот, понимаешь ли, специализируюсь на оформлении книг. До того за многое хватался, многое испробовал, но не имел удачи. А жить-то надо, кормиться-то надо?.. Вот и решил книжную графику испробовать. Увлекательная, понимаешь ли, работа!

Рисунки на обложках были слабые. У Веденина не хватило духу сказать о них что-либо положительное.

Впрочем, Векслер пришел на помощь:

— Складывай, Мишка, свою литературу. Не о том говорить сегодня надо... Помянем лучше молодость, светлую нашу младость!

Он выпил, не дожидаясь Веденина. И Георгиевский жадным залпом осушил свой бокал. Георгиевский словно боялся, что его могут увести от стола: и ел и пил с какой-то судорожной торопливостью. Вскоре захмелел. Полез к Веденину целоваться, невнятно начал что-то напевать...

Нет, ничего не удавалось. Тошной мутью оборачивалась встреча. «И поделом мне, — рассердился на себя Веденин. — Какие имел основания ждать другого?»

Когда же Георгиевский, окончательно захмелев, откинулся на тахте и задремал, Веденин поднялся:

— Спасибо, Петр, за гостеприимство.

— Ты что, с ума сошел? Не отпущу!

— Нет, серьезно, пора. Жена беспокоиться будет.

— Вот как? С Ниной Павловной пожаловал?.. Попрошу передать почтительнейший привет. Надеюсь, помнит меня?.. И все-таки не отпущу. Так и скажешь: не отпустил — и баста!.. Я ведь, Костя, давно дожидаюсь случая с тобой побеседовать.

Кинул на Веденина внезапно протрезвевший взгляд и придвинулся ближе:

— Ну как, удачно навестил Симахина?

— К сожалению, не застал. Уехал в командировку.

— В командировку? Ах, вот как!.. Впрочем, оно и понятно!

Веденин насторожился: в последних словах ему послышался какой-то тайный смысл.

— Что ты хочешь этим, Петр, сказать?

— Ничего особенного. У тебя ведь с Андрюшей одинаковая пытливость, я бы даже сказал — приверженность жизни. Как же, как же, Костенька, — не раз читал твои высказывания. Ты ведь всегда отстаиваешь один и тот же тезис — что художник обязан ощущать себя работником жизни, что самый труд художника должен быть жизненным поступком, деянием, вмешательством в жизнь... Разве не так?

— Так, — подтвердил Веденин. — А ты...

— А я... Помню, Костя. Можешь не подсказывать... Ну, а я почитался жрецом чистой живописности, искусства, поднятого над прозаической жизнью. И всегда, с молодых наших лет, спорили мы с тобой — ожесточенно, чуть ли не враждуя... Что было, то было. Из песни слов не выкинешь. Однако другие времена — другие песни.

— Каким же ты стал теперь? — спросил Веденин.

— Каким?.. Я же сказал тебе... Освод!

— И это все?

Векслер лишь усмехнулся, пожал плечами:

— Меньше всего собираюсь, Костя, услаждать тебя своей персоной. Жизнь моя с твоей, громкокипучей, ни в какое сравнение не идет.

Веденин сделал нетерпеливый жест: на этот раз ему послышалась и насмешка и явная фальшь. Но взор Петра Аркадьевича выражал все такое же чистосердечие.

— Нет, Костенька, я не сторонник самоуничижения. Попросту трезво отношусь к происходящему. Да, другие времена — другие песни. Реалистическое искусство нынче в чести, фигурально говоря — занимает господствующие позиции. Социалистический реализм! Слова-то какие! Что же меня касается... За пятьдесят перевалило, силы уже не те, переучиваться поздно. Вот и тружусь потихоньку, довольствуюсь малым... Да ты, Костенька, никак удивлен?

— Признаться, Петр, не понимаю тебя. Ты говоришь: другие времена — другие песни?.. Правильно, время идет только вперед! Но ведь время, которое мы прожили, в котором сейчас живем... Оно наполнено такими событиями, такой ломкой всех старых представлений, таким гигантским переустройством...

— Верно. Что ни слово — сущая правда. Верно — большое время, крутое, суровое, напряженное!.. Но что же делать — нет у меня соответствующего дыхания... Точка! Довольно обо мне. Лучше поведай, как ты живешь.

— Работаю. Много работаю. Занят новым полотном. Рассчитываю закончить к всесоюзной выставке.

— И какую же тему избрал?

— Сталелитейный цех. Момент, когда выдается плавка.

— Так, так!.. Что ж, вполне удачная тема — актуальная, своевременная. Заранее готов поздравить с успехом.

— В нашем деле, Петр, заранее поздравлять никогда не следует.

— Тебя-то можно!.. Думаешь, все эти годы не следил за тобой? Нет, Костенька, хоть и плохо встретились мы в последний раз, на выставке двадцать третьего года, — попрежнему внимательно следил. На выставках бывал, видел новые твои работы. И убеждался — всюду тебе сопутствует успех!.. В Обществе живописцев занимал ведущее положение, перешел в ряды АХРРа — и там незыблемым авторитетом пользовался. Да и теперь... Член правления союза, каждая новая работа встречается с одобрением, а некоторые — например, «На пороге жизни» — почитаются уже почти как классика... Кстати, с Павлом Семеновичем Бугровым успел повидаться?

— Нет еще. Почему спрашиваешь?

— К слову пришлось. Недавно делал доклад о перспективах советской живописи. И о тебе говорил, с большим уважением говорил. А товарищ Бугров — он ведь угловатый, колючий, из другого теста, чем те искусствоведы, к которым мы привыкли... Вот и порадовался за тебя,

И все же было нечто, мешавшее Веденину поверить в искренность этих излияний. Голос Векслера звучал все более благодушно, но глаза не менялись, оставались холодными, пустыми стекляшками.

— Спасибо, Петр, за добрые слова. Однако ты предупредил, что давно хочешь со мной побеседовать. О чем же?

— Ишь, Костенька, память у тебя какая!.. Действительно, собирался кое о чем спросить.

— Спрашивай.

— Да уж и не знаю...

Векслер поднялся с тахты, покачал головой над спящим Георгиевским, прошелся по комнате, приподнял плечи:

— Уж и не знаю... Пустяшный вопрос.

— Я слушаю.

— Какой же ты, Костя, настойчивый... Что ж, гостю ни в чем нельзя отказывать!

Снова сел рядом с Ведениным, на этот раз вплотную:

— Хотелось спросить... Только на чистоту отвечай... Ну, а сам доволен тем, что сейчас пишешь?

— Почему ты спрашиваешь? — нахмурился Веденин.

— Почему? Предположим, из любопытства. Приверженность жизни и жизнь, воплощенная на полотнах... Трудная ведь штука — соблюсти в этом полную гармонию? Как находить?

Спросил и пригнулся выжидающе к Веденину. Но уже через секунду рассмеялся, хлопнул в ладоши.

— Можешь не отвечать. Был вопрос и — ау! Нет в нем больше надобности. Стоит, милый Костя, поглядеть на тебя, чтобы сразу понять — все у тебя благополучно, задумываться тебе не о чем. Да и в самом деле — кисть опытная, темы выбираешь умело... Улыбнись же! Сейчас ты напоминаешь одну гравюру: не помню только — Данте на ней или какая другая мятежная личность. Такие же сжатые губы и пронзительные глаза... Улыбнись и забудь мой вопрос!

— Нет, Петр, я отвечу... Я не всем доволен.

— Да что ты!.. Может ли быть? И по какой такой причине?

— Этого тебе не понять... Да, работаю, много работаю. И все же... Причина? Во всяком случае не та, какую тебе хотелось бы услышать!

Резко встал. И Векслер вскочил. Он казался смущенным, замахал руками:

— Ну вот! Ну вот! Никак обиделся?.. Извини великодушно старческую болтливость... Так-таки хочешь уходить? Да погоди. Мишку разбужу, чокнемся еще разок, напоследок... Чокнемся за отсутствующих! И в первую очередь за Андрюшу Симахина. Бедняга особенно сейчас нуждается в дружеских пожеланиях.

— Бедняга?

— А как же! Разве не знаешь, какая стряслась с ним беда? Потому и кинулся в командировку.

— Ничего не знаю. Какая беда? Расскажи!

— Изволь... Попал наш Андрюша в серьезную проработку. Правда, из уважения к имени, устроили эту проработку деликатно, без оглашения в печати. Но уж зато на самой секции живописцев... Одним словом, жесточайшим образом раскритиковали новую его картину.

— Но за что же?

— Реализм, да не тот!.. Жил Андрюша, трудился безустали и считал, что со всей правдивостью изображает жизнь. Ну, а ему и предъявили обвинение: «Не овладели, дорогой товарищ, методом социалистического реализма. Плоскодонный у вас реализм — отображательский, иллюстративный!» Не кто иной, как Павел Семенович Бугров, первый предъявил обвинение.

— А что Андрей? Он что ответил?

— Что тут ответишь? В наши дни критика весьма поощряется... Вот и кинулся в командировку — с глаз долой, подальше. Потому и надлежит выпить за него!

Веденин будто не заметил протянутого бокала.

— Не хочешь? Напрасно, Костенька, напрасно. Впрочем, принуждать не намерен. Ты одно только помни: люблю тебя попрежнему, никаких новых споров затевать не собираюсь. И тебя люблю и Андрюшу люблю!

С этими словами Векслер снова зажег свечи в канделябре, основа предупредил, что пробка перегорела, что итти по коридору надо с осторожностью...

Веденин уже спустился на два пролета, когда, тяжело свесившись над перилами, Векслер окликнул его:

— Костя, ты здесь?.. Еще один вопросик... Что, если в Ленинград к тебе заявлюсь?.. Тысячу лет как не был. Нева, академия, сфинксы... Хочу паломником приехать, молодости минувшей поклониться... Приютишь паломника?

И воскликнул, не дожидаясь ответа:

— Спасибо, Костенька! Дай срок: с заказами неотложными разделаюсь, авансами новыми разживусь и пожалую... А пока что прошу не забыть: Нине Павловне почтительнейший мой привет!

4

— Как ты задержался, — сказала Нина Павловна. — Застал Андрея Игнатьевича?

— В том-то и дело... Оказался в отъезде.

— Но где же ты был? У Векслера?

— Совершенно верно. Поклонился запертым дверям и отправился к Петру Аркадьевичу. Если бы ты видела, как он изменился. Постарел, обрюзг...

— А встретились как?

— Какой была встреча?.. Измениться-то он изменился... И все же незачем было к нему приходить!

— А я решила, Костя, тебя дождаться. Зоя достала билет в Малый театр, ушла на весь вечер... Хочешь пойти к Иваковым? Я звонила им. Обрадовались, очень приглашали.

— Что ж, — согласился Веденин. — Посвятим до конца сегодняшний день визитам. Отсюда до Балчуга рукой подать.

Вышли из гостиницы и направились в сторону Красной площади. Ясный закат догорал над Москвой. Сгущались сумерки, но не смели приблизиться к площади, залитой ярким светом. Площадь в этот вечер заполняли физкультурники. Разноцветные майки своей пестротой соперничали с маковками Василия Блаженного. Звон курантов заглушался тысячами веселых голосов...

Молодая Москва, готовясь к физкультурному параду, шумела под старыми кремлевскими стенами.

Когда же миновали площадь и спустились к мосту, ведущему на Балчуг, Москва открыла другое свое лицо: чуть задумчивое, нежное, в приглушенном вечернем шуме, в мягком отсвете фонарей...

— Петр Аркадьевич просил передать тебе, Нина, почтительнейший привет. Больше того, грозился нагрянуть в Ленинград.

— Ты его пригласил?

— Сам напросился... Между прочим, рассказывал он и об Андрее. Рассказывал, будто новую его картину жестоко раскритиковали в союзе... Впрочем, это надо еще проверить.

Иваковы встретили радушно. Они приходились родственниками Нине Павловне, но и к Веденину относились как к близкому человеку. Веденин отвечал искренней симпатией. Особенно нравился ему глава семьи Геннадий Васильевич, профессор, крупный специалист по железнодорожному транспорту, которого студенты именовали «бровевержцем». Прозвище было метким: густые, мохнатые брови Геннадия Васильевича действительно производили устрашающее впечатление. Они почти смыкались на переносице и выразительно двигались то вверх, то вниз.

— С прибытием! Давно не виделись!

Придирчиво оглядел Нину Павловну:

— Полнеешь, дорогая сестра. Не подобает. Рекомендую зарядку. Имеется превосходный комплекс упражнений...

— Они меня заставляет делать по утрам зарядку, — пожаловалась Ивакова, накрывая на стол.

— Заставляю? Всего лишь следую поэтическим заветам Маяковского: «Лет до ста расти нам без старости!» Разрешите и на вас поглядеть, Константин Петрович... Молодцом! Главное, избегайте сладостей, поменьше мучного...

И тут же, как только сели за стол, начал потчевать Веденина домашней сдобой:

— Прошу. В порядке исключения. Не будем обижать хозяйку.

Сразу после чая увлек Веденина к себе в кабинет,

— Ну, а теперь поговорим как мужчина с мужчиной. Что можете сказать об этом негодяе?.. Подразумеваю Гитлера. Криминальнейшая личность!

Международные дела были коньком Геннадия Васильевича. Каждое утро, перед тем как отправиться в институт, он прочитывал газеты, сопровождая чтение громогласными комментариями.

— Вы имеете в виду всеобщую воинскую повинность в Германии?

— Именно!.. Сначала поджог рейхстага, инсценировка судебного процесса над Димитровым, террор... А теперь вооружаются... сколачивают армию... Что скажете по этому поводу?

— Вы правы, Геннадий Васильевич. Атмосфера накаляется...

— Хотите сказать — усиливается военная опасность? Именно так! Но если они посмеют направить оружие против нас...

Иваков грозно приподнял брови, предостерегающе вытянул руку:

— Если посмеют... Мы, русские, никогда ни перед кем в долгу не оставались... И не останемся. Слово даю!

Кабинет занимал небольшую комнату. Стены сплошь были заставлены книжными полками. Иваков едва умещался в своем кабинете. Голос его гудел, сотрясая чертежи, разложенные на столе.

— Учтите, Константин Петрович, — советским людям свойственна особая гордость. Читали высказывание летчика Молокова? Орел, Герой Советского Союза! Превосходно сказал: «Летать всех выше, всех дальше, всех быстрее!» А ведь это относится не только к авиации. Это формула нашего строя. Мы не только должны, не только хотим — мы обладаем возможностями, каких никто, никогда не имел!.. Разве наши пятилетки тому не доказательство?

И остановился перед Ведениным:

— А вот вы, живописцы... Чувствуете ли, чего ждут от вас? Или все еще натюрморты, нейтральные пейзажики?

— Ошибаетесь, Геннадий Васильевич. Художники тоже стремятся...

— Стремятся? — сердито фыркнул Иваков. — Попрошу конкретнее! В области искусства я, разумеется, профан. Однако, посещая выставки, не могу не заметить... Некоторым живописцам я бы задал в упор вопрос: разрешите узнать, каков ваш вклад — подчеркиваю, реальный вклад — в борьбу нашего народа?.. В чем, так сказать, ваш персональный вклад?

— Персональный вклад?.. Правильно, Геннадий Васильевич. Если это чувство — чувство высокой, постоянной ответственности...

— Личной ответственности, — вставил Иваков.

— Согласен. Если это чувство станет достоянием каждого...

— Вот-вот! Я и студентам это втолковываю. И еще строже с них спрашиваю. Нашлись такие худосочные — пробовали возражать: дескать, свирепствует Иваков, превышает экзаменационные требования. Ну, а я в партийный комитет. Ничего не значит, что сам беспартийный. По-партийному желаю ставить вопрос... И, кстати, встретил полное понимание!

До позднего часа продолжался разговор. Иваков спешил высказать свое суждение по множеству вопросов: клеймил двуличие Лиги Наций и рассказывал о грандиозном плане реконструкции Москвы, обсуждал выступления советских делегатов на конгрессе защиты культуры, начавшем свою работу в Париже, говорил о новых рекордах советских летчиков, эпроновцев, авиамоделистов...

— Недаром прошлый, тридцать четвертый год называют годом рекордов. А вот вам новые рекорды!.. Как же назовем мы этот год?

Ночной, затихшей Москвой возвращались Веденин и Нина Павловна в гостиницу. Снова шли через Красную площадь. Теперь она была пустынной. Лишь иногда с торопливым шорохом проносились машины. Над куполом кремлевского дворца пламенел и струился красный флаг...

— Геннадий совсем тебя заговорил? — спросила Нина Павловна.

— Напротив. Живая, широкая душа!

И вдруг усмехнулся:

— А знаешь ли, Нина, что такое Освод?

— Нет, Костя. Это что такое?

— Весьма полезная организация. Общество содействия спасению на водах.

Нина Павловна удивленно посмотрела на мужа. Он казался оживленным, но это не могло обмануть Нину Павловну. Она заметила, как подергивается левая бровь.

— Ты чем-то недоволен?

— Недоволен? Нисколько!

Зоя крепко спала, уткнувшись лицом в подушку. Вскоре Нина Павловна потушила свет.

— Спокойной ночи, Костя.

— Спокойной ночи.

Однако все было иначе в эту ночь, чем в предыдущую, в поезде. Сон не торопился к Веденину. Легкая дремота то и дело прерывалась. И теперь, оставшись наедине со своими мыслями, Веденин не мог не признаться себе, что действительно испытывает какое-то недовольство или раздраженность.

— Что же это такое? Откуда этот скверный осадок? Неужели из-за встречи с Векслером? Ничего подобного! Ископаемое существо! Но почему он спросил... Я правильно ответил: нет, сейчас работой своей недоволен. А вот теперь, вернувшись...

Снова приблизилась дремота. Снова отхлынула.

— Чувство персональной, личной ответственности!.. Но разве когда-нибудь я утрачивал это чувство?.. Разве в нашем искусстве, в нашей живописи оно не звучит все сильнее?.. Что же тогда тревожит меня? Или то, что Векслер рассказал об Андрее? Еще не известно, есть ли правда в этом рассказе!

Заснул лишь под утро. Проснулся как от толчка. Нина Павловна причесывалась перед зеркалом. Зоя плескалась рядом, в умывальной.

Затем на цыпочках вернулась в номер, но увидав, что отец проснулся, тотчас начала рассказывать о вчерашнем спектакле.

— Играл весь первый состав. Как играли.. Я нарочно программу сохранила. Для Сергея. Пусть завидует!

И предложила:

— Хочешь, папа, пойти со мной в зоопарк?

— Не смогу. В час дня деловая встреча.

— В час дня? А сейчас нет десяти. Я покажу тебе разных зверей. И не в клетках, а будто на свободе.

— Не в клетках? Тогда боюсь.

— Но я же объясняю — только кажется, что на свободе.

— Все равно боюсь. Иди одна.

От завтрака отказался. Попрощавшись с женой и дочерью, заторопился на улицу. И снова, остановившись на перекрестке, ощутил ту встревоженность, которая ночью отгоняла сон.

— Пустяки! О чем мне тревожиться? До встречи с Бугровым могу посмотреть Москву. Каждый раз она радует новыми красками.

Веденин шел по быстротечным улицам, огибал строительные участки, над которыми возносились ажурные многоэтажные каркасы, разглядывал павильоны метро... Он спустился в метро по непрерывным ступеням эскалатора. Прошел на перрон по туннелю, стенами которого был ослепительно полированный мрамор, гирлянды бронзовых цветов, блики и отражения огней... Приближались и, приняв пассажиров, дальше устремлялись поезда, оставляя за собой замирающий гул. Потом, с приближением нового поезда, гул возвращался, усиливался. Казалось, и сюда, под землю, пробивается шум Москвы, строящейся, подымающейся, расправляющей могучие плечи.

Так думал Веденин, захваченный красотою того, что раскрывалось перед ним от станции к станции. Но чем плотнее становились эти впечатления, тем острее становилось и чувство встревоженности. Словно пытаясь сбежать от нее, Веденин поднялся наверх... В Третьяковскую галерею он приехал задолго до условленного часа.

Не только вестибюль галереи, но и широкая площадка, отгороженная от улицы массивной оградой, — все было заполнено посетителями. Здесь были группы и школьников и студентов, были москвичи, пришедшие со своими семьями, были и приехавшие издалека (в людском потоке промелькнуло смуглое лицо под тюбетейкой, расшитой пунцовыми цветами). Яркий день, светлые одежды, щебет детей, перекличка голосов — все это придавало окружающему оттенок праздничной приподнятости. Но Веденин ничего не замечал. Он очнулся лишь тогда, когда поток посетителей приблизил его к самому входу. Еще минута — и в лицо пахнула прохлада музейных зал.

Веденин шел вперед и встречал знакомые полотна — работы учителей, друзей, учеников. Снова видел картины, на которых, тогда еще совсем молодой, учился, перед которыми простаивал долгими часами, стремясь постигнуть великую силу реалистической живописи. Видел и полотна, которые знал еще тогда, когда они лишь зарождались в начальных замыслах, в первых набросках... И воспоминания многих лет — встречи, мучительные исповеди в бессонные ночи, торжествующие минуты удач и страшная горечь непризнаний, минуты, когда кисти кажутся лгущими, вышедшими из повиновения, и минуты, когда вся жизнь блистательно ложится на полотно, — все это снова окружило Веденина, и одна картина дополняла ему другую.

И вдруг на пороге одного из зал резко остановился. И сразу понял, какое желание привело его сюда. «Что же ты остановился? Входи!»

Веденин все еще колебался, когда с ним поровнялась шумливая группа молодежи. Пользуясь минутной паузой, экскурсанты с озорством подталкивали друг друга, юноши на ходу что-то шептали девушкам, а те посмеивались и отворачивались.

Вместе с этой группой Веденин прошел вперед. Едва открылся простенок, как сразу умолкли говор и смех.

...Человеку осталось жить не годы, не дни, не часы — короткие мгновения. Жизнь, молодая, недолгая, уже позади. В пробитой груди клокочут последние вздохи.

Но человек живет. Он собрал все силы, приподнялся над койкой. Товарищи бережно поддерживают слабеющее тело.

Один из них, такой же молодой, сначала не понял, что это последняя вспышка последних сил. И обрадованно улыбнулся. И вдруг увидел предсмертную белизну лица. Он еще улыбается, но в глазах испуг... С ним рядом пожилой красногвардеец, — суровое морщинистое лицо и материнская нежность в руках, огрубевших от оружия... А третий — плечистый, стремительный, — он только что вошел, ветер еще шевелится в складках распахнутой шинели. Вошел и остановился, задержал дыхание...

А человек, приподнявшийся на койке, — человек живет. Живут глаза, устремленные за раскрытое окно, на стеклах которого отражается блеск штыков, блики знамен... Утро. Длинные тени. Снег, искрящийся на крышах... Слабое облачко пара вырывается из приоткрытых губ.

Но человек живет. Он видит — товарищи несут победу. И все отходит назад — и стены походного лазарета, и тело, охваченное смертью. Торжествующая улыбка пробивается сквозь судорогу лица. Великой верой, бесстрашной силой горят глаза победившего человека.

...Тесным, безмолвным полукругом остановилась молодежь перед картиной. Экскурсовод, человек средних лет в гимнастерке защитного цвета, некоторое время не прерывал молчания.

Девушка, стоявшая рядом с Ведениным, тронула его за локоть:

— Правда, живые глаза?

Веденин кивнул. Он строго, в упор смотрел на картину. Слова экскурсовода донеслись к нему издалека.

— Эта картина называется «На пороге жизни». Она создана художником Ведениным в 1919 году. Вы знаете, товарищи, какое это было тяжкое время для молодой советской республики. Гражданская война, интервенция... И в это время, в дни жесточайших боев и испытаний, художник создал полотно, исполненное глубокой веры в победу нового, социалистического строя.

На мгновение экскурсовод прервал свои слова. И тогда, в тишине, которую никто не нарушил, Веденин вспомнил, как написал эту картину и как она была встречена.

Ни до, ни после — ни одна его картина не вызывала таких и страстных и озлобленных споров.

Были люди, которые отвернулись от него, клеймили отступником, перебежчиком во вражеский лагерь.

На одном из собраний петроградских художников к Веденину подбежал такой живописец.

— Господа! — крикнул он срывающимся голосом. — Думаю, что выскажу общее мнение... Среди нас объявился Александр Блок номер два. Один написал поэму, воспевающую большевистское варварство, а другой... Вот он, господа! Смотрите! Запомните!.. Другой продал этим варварам свою кисть!

Кругом зашумели. Веденин обернулся. Шум заглох.

— Я тоже прошу запомнить. Хотя и не привык отвечать бесноватым. Кисть моя принадлежит новым, законным хозяевам жизни!

Были и другие противники — представители всевозможных «левых» групп и направлений. Бешеным улюлюканьем встретили они картину. «Пафос Коммуны несовместим с одряхлевшим реализмом!», «Долой академический сор с корабля Революции!», «Искусство пролетариата — динамит, взрывающий болото передвижничества!..» Веденину издевательски советовали сдать себя в архив, а свои полотна — в коллекцию предметов старины.

Но зрители, необычные зрители, впервые заполнившие выставочные залы тех лет — рабочие, красноармейцы, матросы, — эти зрители приняли картину.

И хотя на выставках ей отводились самые темные, невыгодные места и, казалось, пестрая шумиха «левой» живописи заслоняла это скромное, написанное в сдержанных тонах полотно — простые люди безошибочно его находили, толпились перед ним. В их признании Веденин черпал свою убежденность.

...Все та же девушка вывела его из задумчивости. Шепотом спросила:

— Случайно не знаете, художник этот жив и сейчас?

— Да, насколько знаю, жив.

— И другие картины пишет?

Экскурсовод опередил ответ Веденина:

— Вероятно, товарищи, многим из вас известны дальнейшие работы художника. Для творчества Веденина характерен обостренный интерес к новым явлениям нашей жизни. Индустриализация, борьба за коллективизацию сельского хозяйства, осуществление сталинских пятилетних планов... В этих темах художник находит...

Теперь, заметив пристальный, узнающий взгляд экскурсовода, Веденин старался незаметно уйти. Когда это удалось (подошла еще одна группа, стало еще теснее), безостановочно прошел несколько зал, остановился у выхода.

Здесь, разложенные на длинном столе, продавались цветные листы репродукций. Продавщица спросила Веденина, что он желает.

— Я хотел бы... Есть у вас «На пороге жизни»?

— К сожалению, весь тираж разошелся. Могу предложить репродукции с других картин художника.

Веденин взглянул на указанные листы. «Первый выход комбайна», «На ударной стройке», «Есть Турксиб!» Каждой из этих картин, как ему казалось, он отдавал все силы, все мастерство. Он никогда не позволял себе приступать к работе, не собрав самого полного материала. Много ездил, делал десятки этюдов, зарисовок...

— Возьмете? — спросила продавщица.

— Нет, благодарю.

По коридору, вдоль стен которого стояли пустые золоченые рамы, Веденин прошел в дирекцию галереи.

Здесь было тихо. Лишь машинка стрекотала за стеной да босоногая уборщица что-то напевала себе под нос. Она стояла на подоконнике и, одной рукой схватившись за верхний переплет окна, промывала наружное стекло. Струйки воды, сбегая блестящими прожилками, дробили уличный вид.

Веденин остановился, хотел спросить, как пройти дальше. Но соседняя дверь отворилась. Его ждали.

5

В среде советских художников имя Бугрова возникло сравнительно недавно. Впервые Веденин встретил это имя лет пять назад, прочитав в одном из журналов острую статью, осуждающую последователей импрессионизма. Рассматривая творчество ряда художников, отмечая их пагубную приверженность новейшей французской живописной школе, автор статьи резко ставил вопрос о несовместимости советской живописи с формалистическими тенденциями, идейной опустошенностью импрессионизма.

«Борьба продолжается, — говорилось в статье. — Разгром крайних «левых» группировок был лишь первым этапом борьбы за полнокровное, реалистическое советское искусство!»

Статья понравилась Веденину. Настолько понравилась, что тут же позвонил Голованову:

— Читал, Владимир Николаевич?.. Еще один воин в нашем лагере. Но кто такой? Незнакомое имя.

— Как же, как же! Не ты первый спрашиваешь. Пока знаю одно: молодой искусствовед, аспирант Комакадемии. Буду в Москве — поближе разгляжу.

Месяц спустя, вернувшись в Ленинград, Голованов поделился с Ведениным своими впечатлениями:

— Крепкий орешек. По возрасту молод, а суждениями обладает твердыми. Читал мне главы из новой своей работы. Весьма доказательно вскрывает реакционную сущность декадентства.

Эта работа — книга, посвященная русской живописи начала двадцатого века — вышла через год и сразу вызвала горячие споры. Бугров не ограничивался историческим обзором, острие его работы было направлено против тех, кто все еще тяготел к эстетским позициям «Мира искусства», «Аполлона», «Бубнового валета», прочих дореволюционных художественных объединений.

И снова, прочитав эту книгу, Веденин позвонил Голованову:

— Хорошо написано. Встречаются мелкие неточности, но в целом верно.

А вскоре получил письмо от самого Бугрова:

«Мне крайне важно встретиться с вами, Константин Петрович. Насколько знаю, у вас имеются некоторые замечания. Подготовляя книгу к переизданию, хотел бы их учесть».

Веденин ответил приглашением.

К этому времени он даже вообразил себе внешний облик Бугрова (то, что о нем рассказывал Голованов, не противоречило этому облику — наоборот, подтверждало его).

Выходило, что Бугров должен быть в движениях угловатым, быстрым, должен иметь непокорные волосы над сухощавым лицом, освещенным проницательно-жгучими глазами.

Однако Павел Семенович Бугров оказался другим: крупным, плотным, с несколько замедленными движениями. Короткие, ежиком подстриженные волосы начинались высоко над крутым, гладким лбом, а глаза из-под светлых бровей глядели с неторопливым вниманием.

И все же, два вечера проведя в беседе с Бугровым, Веденин не отказался от первоначального представления. Под внешней сдержанностью он различил иные черты: настойчивость, боевую непримиримость.

После этого, посещая Москву, Веденин еще не раз встречался с Бугровым. Встречался и на выставках и на совещаниях, слушал его доклад на юбилейном собрании АХРРа. Собрание состоялось вскоре после постановления Центрального Комитета партии о перестройке художественных организаций. Отметив десятилетний юбилей, Ассоциация художников революционной России объявила себя распущенной. В заключительном слове Бугров сказал:

— Сколько лет советские художники были разъединены. Сколько лет были обособлены друг от друга в творческих своих интересах. С этим покончено. Однако наивно думать, что групповая разобщенность тотчас исчезнет. Ваша ассоциация также допускала серьезные ошибки, вызванные этой разобщенностью. Всех нас ждет впереди большая, трудная перестройка!

Вскоре Бугрова избрали в оргкомитет только что созданного Союза советских художников... И вот теперь Веденину предстояло беседовать с ним, как с председателем выставочного комитета.

— Добро пожаловать, Константин Петрович. Итак, пожаловали к нам ленинградским посланцем?

— Совершенно верно, Павел Семенович. Мне поручено...

— С большим интересом жду вашей информации. Впрочем, если угодно, сперва расскажу о работе нашего комитета.

То, о чем дальше говорил Бугров, не могло не заинтересовать. Веденин и раньше представлял себе, насколько сложна организация всесоюзной выставки. Но лишь теперь, слушая Бугрова, по-настоящему ощутил ее размах. Не только в Москве и в Ленинграде — во всех союзных республиках, во всех областных центрах шла кипучая подготовка.

— Иначе, Константин Петрович, и не может быть. Подобной выставки советские художники еще не знали. Да и не знали, пожалуй, такой ответственной задачи. Индустрия социализма!.. Предстоит поднять огромную политическую тему, раскрыть героизм всенародного труда... Не правда ли, какой простор для творческих замыслов?

Бугров наклонился через стол к Веденину, а за его спиной, оттеняя прохладу кабинета, пламенел жаркий день. В раскрытое окно, лениво покачивая ветви, смотрело густое дерево, и солнце, пронизывая листья до самых прожилок, ткало изумрудную сеть.

Бугров продолжал свой рассказ все с той же неторопливой обстоятельностью. О работе каждого художника он говорил с такой осведомленностью, как будто лично успел побывать в большинстве мастерских... Веденин слушал, и, казалось, внимательно. Задав несколько попутных вопросов, с облегчением убедился, что способен ничем не выдавать своей встревоженности. Все идет хорошо! Сейчас он закончит, и я смогу его ознакомить...

Чувство встревоженности все более отдалялось. Все легче становилось и слушать Бугрова и смотреть за окно. Воробей вспорхнул на солнечную ветку, покачался на ней, улетел. Ветка чуть вздрогнула и замерла, метнув тонкую тень на древесный ствол. Видишь, как все осязаемо, просто, ясно. Слышишь, машинка стрекочет за стеной, а уборщица, соскочив с подоконника, выжимает мокрую тряпку. Все просто и ясно!

Бугров, продолжая рассказ, прихлопнул ладонью по краю стола:

— Подобный принцип выставочной экспозиции кажется нам наиболее доходчивым. Согласны?

— Вполне, — кивнул Веденин и тут же обнаружил, что ушел куда-то очень далеко и никак не может вспомнить, о чем идет речь. Эта внезапная потеря памяти его испугала. Потребовалось усилие, чтобы вернуться к разговору. Когда же это удалось и голос Бугрова опять зазвучал полновесно, рядом, — Веденин услышал:

— Вы, кажется, задумались, Константин Петрович?

— Я?.. Нисколько!

— В таком случае хотелось бы вас послушать. Надо ли подчеркивать, какое место должны занять на выставке ленинградские художники!

Веденин развернул памятку, полученную перед отъездом от Голованова. Приготовился начать. Но встретившись со взглядом Бугрова, неожиданно спросил:

— Правда ли, что новая картина Симахина... Мне пришлось слышать, что на секции живописцев...

— Вы имеете в виду групповой портрет ударников?.. Да, работа Андрея Игнатьевича рассматривалась у нас на секции и подверглась...

— Осуждению? — снова хотел спросить Веденин, но не успел: в дверь постучали.

Того, кто вошел, Бугров, повидимому, не ожидал. Обернувшись к дверям, удивленно приподнялся и Веденин.

— Иван Никанорович? И вы в Москве?

— От ленинградцев никуда не убежите, — благодушно отозвался вошедший. — Не помешаю?

— Садитесь, Иван Никанорович, — пригласил Бугров. — Беседа наша не только не отличается секретностью, но и прямо относится к вам. Константин Петрович взял на себя труд ознакомить выставочный комитет с тем, как у вас в Ленинграде разворачивается подготовка к выставке.

...С Иваном Никаноровичем Ракитиным Веденин был знаком давно — добрых два десятилетия. Ракитин принадлежал к поколению художников, получивших известность в последние предреволюционные годы. Именно тогда, на выставках «Аполлона», появились первые его полотна. Они имели успех: столичная печать возвестила, что в лице Ракитина петербургские художники обретают талантливого ученика парижских мастерских. И действительно, утонченное любование красочными пятнами и преломлениями света, произвольное, близкое к миражу восприятие мира — все это делало Ракитина заметным среди живописцев, поклонявшихся импрессионизму.

Не только буржуазная печать тепло встретила молодого художника. Вожаки «Аполлона», призывавшие к уходу от реалистического изображения действительности, увидели в Ракитине верного воплотителя своих взглядов. Однако когда прогремел Октябрь и многие из этих вожаков избрали и эмиграцию и белогвардейский стан — Иван Никанорович предпочел другой путь. Он остался в Советской России и, более того, круто изменил характер своей работы.

Правда, и в послереволюционных его полотнах проскальзывали иногда черты эстетской живописи. Критика замечала это, но проявляла снисходительность: художник находится на трудном пути переосмысления своего творчества, следует поддержать стремление к новой, советской тематике...

Симпатии к Ракитину привлекало и его трудолюбие. Он много работал и как живописец и как книжный график; замечены были также некоторые его опыты в области театрального оформления. Товарищам Иван Никанорович нравился общительностью, желанием избегать резких столкновений. При встречах умел чаровать одинаковой ласковостью и маститых и только еще добивающихся признания. Улыбка редко сходила с его лица. Она была бы еще лучезарнее, если бы ее не портили маленькие, острые зубы.

Отношения Веденина с Ракитиным не носили близкого характера: сказывалась и разница возрастов и отличие живописных школ. Но Веденин соглашался с критиками, отмечавшими положительные тенденции в творчестве Ракитина: он действительно упорно работал над советской тематикой, не раз призывал к этому и своих сотоварищей по прошлому времени. Лишь иногда Веденина начинала раздражать чрезмерная благодушность Ракитина.

Так и сейчас. Опустившись в кресло рядом с Ведениным, он широко улыбнулся:

— Быть в Москве и не посетить Павла Семеновича? Никогда бы себе не простил! Рад вдвойне: вижу и Константина Петровича!.. Однако мешать не намерен. С наслаждением отдышусь. Экий жаркий день!

Веденин вернулся к своему поручению, стал излагать тематику картин, над которыми идет работа. Дойдя в этом перечне до имени Ракитина, остановился и спросил:

— Быть может, Иван Никанорович, вы сами расскажете?

— Охотно. Разумеется, в предварительном плане. Мое полотно посвящено заводу. Я беру кульминационный момент производственного совещания, тот момент, когда участники совещания гневно клеймят прогульщика. Понимаете, какую преследую цель? Раскрыть высокую сознательность, коллективную сплоченность советских рабочих!

— Правильная задача, — отметил Бугров. — Когда предполагаете закончить?

— Хвалиться не хочу. Впрочем... Если бы не приближался к завершению, не позволил бы себе сюда приехать.

— А у вас как обстоят дела, Константин Петрович?

Веденин помедлил. Что ответить? Признаться, что в работе, начатой полгода назад, все еще не найдено нечто решающее?.. И тут же подумал: «Но ведь теперь, когда вернусь, работа должна пойти по-другому...»

— Я тоже опасаюсь говорить преждевременно. Но приложу все силы, чтобы закончить во-время.

Беседа продолжалась. Бугров не только внимательно слушал, но и часто задавал уточняющие вопросы, снова и снова возвращался к отдельным художникам.

— А что же готовит Кулагин?

— Работает над картиной, которую условно назвал «Друзья по оружию». Красноармейская делегация на заводе, в гостях у шефов. Эскиз картины широко обсуждался и встретил полное одобрение.

— Да, — согласился Бугров, — от Кулагина можно ждать интересного полотна. Серьезно разрабатывает тему Красной Армии!.. Ну, а сам Владимир Николаевич? Ему ведь труднее, чем другим. Возглавлять такую организацию художников, как ленинградская, — дело сложное, хлопотливое.

— И все же сдаваться не намерен, — улыбнулся Веденин. — Не хочет отставать от учеников.

— Передайте Владимиру Николаевичу привет и обещание... Постараемся по возможности не отвлекать от творческой работы.

Едва Веденин закончил свой отчет, как Ракитин воскликнул:

— А мы на вас в обиде, Павел Семенович! Когда же наконец пожалуете к нам в Ленинград? Неужели товарищи в других центрах больше заслужили ваше внимание?

— Приеду обязательно, — сдержанно ответил Бугров. — Товарищи в других центрах действительно нуждаются иногда в большей помощи.

...Попрощавшись, Веденин вместе с Ракитиным вышел на улицу. На площадке перед зданием галереи попрежнему было шумно и многолюдно.

— Эх Москва, Москва! — вздохнул Ракитин. — Кипит, бурлит, подстегивает энергию!

— Вы надолго сюда, Иван Никанорович?

— Что вы! Два-три дня — и назад. Просто не знаю, как быть! Надо еще поработать над картиной, а тут набегают новые предложения. Сюда приехал по вызову одного заводского дворца культуры: хотят расписать фресками главный зал. И в Ленинграде получил заманчивое предложение — оформить массовое зрелище на Островах. Уж и не знаю, как быть! И времени мало и отказаться обидно!

Жалобно поморщился и снова заулыбался:

— Нет, поглядите, какая погода! Не пообедаем ли вместе? Можно проехать в парк...

Веденин отказался, сославшись на срочные дела.

— Если так, не смею задерживать. А в Ленинграде — милости прошу. Нам следует ближе быть друг к другу. Особенно теперь, когда мы члены единого союза, так сказать соратники.

Он ушел, кинув неизменно лучезарную улыбку, а Веденин задержался. И вдруг увидел девушку, рядом с которой стоял перед своей картиной.

— Куда же вы ушли? — спросила она, точно старого знакомого. — Нам столько еще показывали!

— Интересно было?

— Очень! — тряхнула она кудряшками. — Хотя, конечно, не все. Мне, знаете, какие картины нравятся? Такие, чтобы после было о чем подумать. Закрыть глаза и снова увидеть. Даже больше увидеть, чем на самой картине. А то бывает и так: все похоже, все на месте, а начнешь вспоминать — не о чем думать. Терпеть не могу такие картины!

— Я тоже, — серьезно согласился Веденин.

Девушке, видно, хотелось еще поговорить, но товарищи увлекли ее в сторону. Только прощально махнула рукой.

Веденин продолжал стоять. Мимо него непрерывным потоком шли посетители. Шли экскурсанты, шли москвичи и приезжие, шли люди самых разных возрастов и профессий. Светлые одежды, громкий говор, смех...

С жадной, обостренной пытливостью всматривался теперь Веденин в каждое лицо. Всматривался и повторял про себя: «Скорее в Ленинград! Скорее в мастерскую — к полотну, к работе!»

6

Вечером предупредил Нину Павловну:

— Возвращаемся завтра.

— Так скоро? Ты же, Костя, хотел пробыть здесь неделю?

— Хватит. В гостях хорошо, а дома лучше. — И признался: — Мне нужно... Очень нужно вернуться!

Вокзал и предотъездный вокзальный шум. Пришли Иваковы. Геннадий Васильевич осуждающе поглядел на Веденина:

— К чему такая спешка? Только приехали — и назад. Извините, не одобряю!

Взял Веденина под руку и отвел в сторону:

— Жена меня ругала. Дескать, целый вечер оглушал вас разговорами. Ну, конечно, это не так. Поговорили мы основательно. Одно было бы мне неприятно... Если помните, нападал я на некоторых художников. Надеюсь, не приняли на свой счет?

— Нет, не принял. А впрочем... Впрочем, Геннадий Васильевич, это и ко мне имеет самое непосредственное отношение!

Вокзал и предотъездный вокзальный шум. Целая группа молодежи провожала Зою.

— Знакомьтесь, товарищи: мой родитель. Это он виноват, что мы так быстро расстаемся!

Наспех произнесенные фамилии ничего не объяснили Веденину.

— Кто такие? — спросил он Нину Павловну.

— Ты же знаешь Зою... Удивительная способность всюду находить новых друзей!

Зоя стояла на верхней вагонной ступеньке. Шутки и смех не замолкали. Проводник — и тот улыбался, как сообщник. Но Веденину все представлялось иначе.

Ему казалось, что проводы не нужны, неуместны, Что из-за них-то отход поезда и задерживается... Тотчас скрылся в купе, как только позади остались фонари перрона.

Поднялся на верхнюю полку. Запыхавшись, лежал наверху и, прислушиваясь к движениям жены и дочери, думал, что, наверное, сейчас начнут распаковывать провизию и, хотя ужинали перед самым отъездом, снова начнется «жвачка».

Нина Павловна, как нарочно, ничего не распаковывала. Тогда рассердился на себя самого, на свою несправедливую раздраженность. «Воображаю, какая у меня брюзжащая физиономия!» И захотел убедиться, что это так.

Свесившись вниз, попросил у Зои зеркальце. Она стала рыться в сумочке, и он увидел коротко, по-мальчишески подстриженный затылок дочери, а затем девичье, беспорядочное содержимое сумочки: пестренькая пудреница, вышитый платочек, какие-то записочки, билетики, монетки... Зое никак не удавалось выудить зеркальце, тоненькие ее пальцы двигались растерянно.

Веденину стало жаль дочь. Потрепал ее за волосы.

— Папа! Прическа!..

Он улыбнулся. Раздражение отхлынуло. И тут-то Нина Павловна действительно распаковала провизию.

В соседнем купе ехали военные летчики. У них был патефон, и когда Зоя выглянула в коридор, они запросто ее пригласили:

— Мировые пластинки! Заходите послушать!

Веденин прислушивался к патефонным напевам, доносившимся сквозь тонкую перегородку. Громкий говор по временам заглушал музыку, можно было различить и Зоин смех. Потом, вернувшись, она пошепталась с матерью. Все затихло.

Ночь. Поезд, мчащийся через ночь. Невидимые во мраке, все дальше уходят назад подмосковные места.

Веденин следит за слабыми полосками света, пробегающими иногда по потолку купе. Он вспоминает все встречи этих дней.

— Ну вот, Москва позади. Доволен ли ты своей поездкой?

Ответить не успевает. Воспоминание, такое нежданное, что даже не уловить, откуда оно возникло, — горячей волной ударяет в грудь.

...Когда это было? В июне? Нет, вернее — в июле. Закончив учебный год в академии, он вместе с Андреем Симахиным бродил по Заонежью.

День был солнечный и звенящий. Тоненькие березки окружали цветистую поляну. С одной стороны к ней подступал дремучий лес, а по другую сторону, прорезая поля, извивалась речка.

Симахин первый выбежал на поляну. Огляделся по сторонам, радостно фыркнул и кинулся в высокую траву. Веденин растянулся рядом. Альбомы лежали в ногах, и чего-чего только не было в этих альбомах: карандаш жадно схватывал все впечатления, и первыми, первозданными впечатлениями раскрывалась жизнь.

— Костя! А Костя! — позвал Симахин.

— Да?...

Не было ответа. С корнем вырвав травинку, Симахин не спеша стал разглядывать ее на фоне бесконечно глубокого неба. Затем перекусил травинку и рассмеялся. И таким счастливым был этот смех, что Веденин даже не спросил, в чем его причина. Только откинул руку и коснулся нагретой солнцем ладони Симахина. Этого оказалось достаточно. Ладонь неожиданно сжалась, схватила руку Веденина, потянула к себе... И теперь, забыв об изнуряющем зное, друзья начали бороться, пробовать перетянуть друг друга.

Тихий кашель прервал борьбу. Над ними стоял маленький седенький старичок. Он улыбался, и морщинки бежали по сморщенному личику.

— Откеле вы? — спросил он, и так был хорош на этой поляне, так ей под стать, что Веденин даже подумал: не причудилось ли.

— А я тут неподалечку, — махнул старичок рукавом домотканной рубахи. И вдруг отступил, ушел назад в высокую траву.

Жаркое лето Заонежья. Цветистые его поляны, леса и луговины, петли речушек и ручьев, зеркальные промельки озер...

— Откеле вы? — повторяет Симахин, приподнявшись на колени.

Затем, встав во весь рост, снова оглядывается по сторонам, и лицо его, только что беспечное, становится строгим, проникновенным.

— Откеле мы?.. Ах, Костя, крикнуть бы так, чтобы всюду услыхали!.. Откеле мы? От этой родной земли!

Симахин замолкает. Шелестят березки, их шелест похож на тихий звон. Пчелы жужжат, трещат кузнечики... Но Симахин прислушивается, наклонившись вперед, — и кажется, будто слышит другое.

— Веденин, Костя! Смотри, какая она, наша земля. Громадина, красавица!.. А ведь там, в Петербурге, и такие людишки имеются: дела нет им до той земли, которая их кормит. Столоверчением в искусстве занимаются, пустоту выдают за искусство. До чего противно!.. Нет, окончим академию — двинемся в настоящую жизнь!

Симахин широко раскидывает руки, словно желая обнять и поляну, и лежащие за ней поля, и речку, и горизонт, залитый солнцем.

— Давай поклянемся. Сейчас же, вот здесь!.. Поклянемся никогда не отступать от родной земли, от народа, которому должна она принадлежать... Через всю жизнь пронесем нашу клятву!

Давнее лето Заонежья. Клятва, произнесенная молодыми голосами.

Ночь. Поезд, бегущий сквозь ночь.

Воспоминание отходит, меркнет, и тогда Веденин видит другого Симахина — того, о котором рассказывал Векслер.

— Но как же это могло случиться? Неужели могла оскудеть сочная симахинская кисть? Почему я не расспросил Бугрова?

Веденин пробует ответить себе, что помешал неожиданный приход Ракитина. И тут же отрицательно качает головой.

— Но ведь мог же я задержаться? Почему не задержался? Почему поспешил уйти вместе с Ракитиным?

— Потому что...

Веденин обрывает ответ, лежит затаив дыхание. Еще минуту назад он не думал, что должен будет ответить с такой беспощадностью.

— Потому что... Не потому ли, что боялся услышать не только об Андрее — и о самом себе?

— Неправда! Мне нечего бояться! Завтра же снова примусь за работу!

— Ну, и что же? А что, если твоя работа... Вспомни: «Реализм, да не тот. Плоскодонный, отображательский». И подумай, честно подумай... Не относится ли это и к тебе?

Приподнявшись на локте, Веденин отдергивает край занавески. За окном ничего не видно. Нина Павловна спит, подложив под голову локоть. Зоя откинула руку. На столике звенит стакан.

Затем по занавеске опять начинают проскальзывать отсветы. Они все сильнее, чаще. Веденин снова наклоняется к окну.

Словно торопясь выбраться из непроглядной ночи, поезд спешит навстречу крупной станции. «Бологое!» — произносит кто-то в коридоре. Станция все ближе. Движение поезда замедляется. Зарево станционных огней отгоняет мрак. Проплывает паровозное депо. Зарево над его стеклянной крышей становится почти багровым.

И этого достаточно, чтобы снова завязался узел воспоминаний, снова протянулась издалека их отчетливая нить.

...Год спустя после заонежских блужданий Веденин с отличием окончил академию. Он был награжден заграничной поездкой, оказался в Париже — в городе, который считали всемирным центром искусства.

День едва занимался, когда Веденин покидал жилье, Консьержка качала головой: «Какой неугомонный этот русский!» Быстрый завтрак в маленьком кафе — среди рабочих, спешащих на заводы (это был окраинный район, далекий от пышных, беззаботных бульваров). А затем улицы, на которых трудовой, нахмуренный Париж начинал свой нелегкий день. И снова зарисовки, этюды, акварели, стремление увидеть и запечатлеть ту жизнь, о которой не знали и не хотели знать в модных мастерских декадентствующих художников.

И какая уже тогда закипала непримиримость!.. Попадая в эти мастерские, глядя на полотна, и равнодушные и враждебные к живому человеку, подменяющие реальную жизнь миром зыбких, подсознательных ощущений, — глядя на эту призрачную живопись, Веденин все чаще вспоминал простые краски родной земли, клятву, произнесенную год назад.

...В тот вечер он поздно покинул выставочные залы Салона. Вечерние издания газет уже сообщали о неожиданном успехе молодого русского художника, «покорившего жизненной, суровой экспрессией самых искушенных парижан». Это была победа, но далась она нелегко.

Полотно, изображающее голодных детей предместья, копошащихся на городской свалке, с трудом получило доступ в залы Салона. Немало раздавалось голосов, возмущавшихся «низменным» сюжетом, грубоватой и резкой живописной манерой. Академия — и та прислала письмо, настоятельно советующее впредь выбирать сюжеты с большей осмотрительностью. Нет, победа далась нелегко!

Он долго не отходил в тот вечер от своего мансардного окна. Цвели каштаны. В свете газовых фонарей их белое цветение казалось праздничным убранством, в насмешку раскинувшимся в этих бедных кварталах. И такое же зарево, усиливаясь к ночи, горело над черными, прокопченными крышами...

«А потом? Что же было потом?»

Дальше шли дни и годы, наполняясь упорной, требовательной к себе работой. Были новые полотна и новые выставки, поездки по Европе и европейская известность, снова поездки — теперь уже из конца в конец по России, все более тесное знакомство с революционными кругами, картины, в которых все громче звучали негодующие гражданские мотивы.

«А потом? Что потом?»

Были зовы из-за границы после Октября семнадцатого года. Но сильнее всего была вера в справедливость нового мира, стремление всем существом, всеми творческими помыслами войти в этот мир, отдать свою кисть его строителям. Была борьба, сопротивление «левым» художникам, пытавшимся исказить лицо молодого советского искусства, завести его в тупик футуризма, конструктивизма, даже отказа от живописи. (И такие были поборники искусства. «Живопись как таковая — буржуазный предрассудок, — утверждали они. — Задача художника — делать полезные вещи. Ситец дороже картин!»)

И дальше работа. И дальше борьба. Борьба продолжалась, потому что под прикрытием многочисленных обществ еще существовали художники, сторонившиеся жизни, находившие в ней лишь повод для самоцельной живописной игры. По-разному именовались эти обшества: «Жар-цвет», «Бытие», «Круг художников», «Цех живописцев»... При всем различии именований, одним отличались эти группы: они не смотрели вперед, вчерашний день тяготел над ними... Потребность жить интересами сегодняшнего дня привела Веденина в Ассоциацию художников революционной России.

И снова поездки — Турксиб, Днепрогэс, Магнитострой... Снова картины, встречавшие положительную оценку.

И вот, на самом конце воспоминаний, последняя работа — картина, начатая для всесоюзной выставки.

— Ты утверждаешь, что теперь, вернувшись, с новыми силами возьмешься за нее?.. Но если бы ты верил в свою работу, разве мог бы от нее оторваться? Разве мог бы сбежать от нее хоть на несколько дней?

Эти вопросы Веденин задает себе уже под утро. И отвечает вслух, сердито повернувшись на бок:

— Довольно! Я сказал, что закончу картину. Должен закончить! А теперь довольно. Надо отдохнуть перед рабочим днем!

7

Приехав домой, сейчас же направился в мастерскую.

Никодим Николаевич услыхал шаги, обернулся и всплеснул руками:

— Константин Петрович! Как же так?.. А я рассчитывал встречать вас...

— Через неделю?.. Управился в более короткий срок.

— С благополучным прибытием! Надеюсь, съездили удачно?

— Вполне. У вас что нового?

— Все нормально. Копия, как видите, несколько продвинулась. И мастерскую привел в подобающий вид.

Веденин посмотрел по сторонам: порядок, чистота.

— Спасибо, Никодим Николаевич. Теперь-то поработаем!

Час спустя позвонил Голованову:

— Извини, Владимир Николаевич, что ограничиваюсь звонком. После Москвы особенно чувствую, как надо дорожить каждым часом.

И подробно передал все, что узнал от Бугрова о работе выставочного комитета.

— Громадную развернули подготовку. Что касается моей информации — Павел Семенович выслушал ее с большим вниманием. Кстати, при нашей беседе присутствовал Ракитин. Вот кому можно позавидовать: заканчивает уже картину.

— Еще не видел, — сказал Голованов. — Иван Никанорович до последнего момента предпочитает не показывать. Объясняет это скромностью, но, пожалуй, здесь больше хитрого расчета... Значит, доволен поездкой? Из старых друзей встречал кого-нибудь?

— Да нет... (Веденин запнулся. Понял, что ему не хочется говорить о Симахине.) Кого же встретишь? Лето. Все разъехались. А с Бугровым беседа была интересной. И о тебе расспрашивал. Сожалел, что союзные дела берут у тебя много времени. Обещал впредь по возможности не отвлекать.

— И на том спасибо, — ответил Голованов. — Только ты, Константин Петрович, не исчезай. Телефонный разговор считаю лишь предварительным отчетом.

Возвращаясь в мастерскую, Веденин столкнулся с Сергеем Камаевым: как видно, Зоя успела известить его о своем приезде.

— Здравствуйте, Сережа. Ну, а вы чем порадуете?

— Только хорошим. Мой шеф согласился возглавить одну постановку. Меня пригласил ассистентом. Репетиции начинаем в ближайшие дни.

Из многочисленных Зоиных знакомых Камаев нравился Веденину больше других, — нравился задорной, даже немного «петушиной» горячностью, неизменной готовностью спорить, отстаивать свой взгляды. В этом молодом режиссере ощущалась настоящая принципиальность.

— Поздравляю, Сережа. А пригласить не забудете на вашу постановку?

— Пусть попробует только забыть! — воскликнула Зоя.

После этого Веденин лишь три раза позволил себе оторваться от работы. Первый раз — посоветовать Нине Павловне не медлить с переездом на дачу, второй раз — справиться, когда же состоится переезд, а третий — попрощаться.

Прощались в прихожей. Зоя, с помощью Никодима Николаевича, втискивала в чемодан какие-то чуть не позабытые вещи. Нина Павловна отдавала домработнице Маше последние хозяйственные распоряжения. Потом обернулась к мужу. Он улыбался, но от заботливого взгляда Нины Павловны не могла ускользнуть горькая складка, притаившаяся у губ.

— Мне не хочется, Костя, уезжать.

— Напрасно, Ниночка. Грешно сидеть в такой духоте. Это мы с Никодимом Николаевичем... такая уж и наша доля!.. Прошу ни о чем не беспокоиться. Как только смогу — навешу вас. И еще хочу просить... Дело в том, что я еще не всем доволен в своей картине. Сейчас мне особенно важно сосредоточиться... Одним словом, не беспокойся обо мне, не приезжай.

Нина Павловна внимательно взглянула на мужа: никогда еще он не обнаруживал такого настойчивого желания остаться наедине.

— Хорошо, Костя. Если тебе это нужно...

— Надеюсь, Ниночка, ты не обиделась?.. Еще одна, последняя просьба. Пусть все считают, что я на даче. На всякий случай. Невинная конспирация, не больше.

...Проводил, вернулся в мастерскую и шагнул к мольберту, установленному против настежь раскрытого окна.

— Ну, а теперь, Никодим Николаевич, — вперед!

— Разумеется, Константин Петрович! Разумеется!

За окнами мастерской стояли палящие июльские дни. В сквере посреди площади никли деревья, пресыщенные солнцем. Даже в сумерки потускневшая, запыленная их листва не давала прохлады. Только клумба, от которой лучами расходились дорожки, продолжала гореть ярким узором цветов.

Впрочем, Веденин не замечал этого. Он смотрел на свою картину.

К ней, как и к предыдущим, он готовился основательно. Много раз выезжал на один из крупных ленинградских заводов, долгие часы проводил в сталелитейном цехе. Здесь зарисовывал он и мартеновскую печь, и рабочую площадку, озаренную яростным огнем, и черную рукоять завалочной машины, кормящей печь россыпью шихты... Когда же плавка заканчивалась, Веденин спускался на литейный двор, дальше следил за судьбой металла, за тем, как его судьба переходит из рук плавильщиков в руки литейщиков. Ослепительно белой струей изливалась сталь в широкий зев ковша, а потом, разлитая по формам, краснела, темнела, густела.

Постигая ход этого сложного и тонкого процесса, Веденин стремился найти самый образный, самый убеждающий момент — такой момент, который выразил бы всю мощь советской индустрии.

И вот теперь, вернувшись, смотрел на полотно — смотрел так же пристально, строго, как и в Москве, в Третьяковской галерее, на свою картину, написанную больше пятнадцати лет тому назад.

И все же чувствовал: сейчас смотрит по-другому.

Там, в Москве, какие бы долгие годы ни отделяли его от полотна, оно оставалось попрежнему кровно своим, плоть от плоти своим, настолько близким, как будто только что в последний раз притронулся кистью. А эта картина...

— Помните, Никодим Николаевич, наш разговор накануне моего отъезда? Я сказал, что никогда не был любителем внешних эффектов. А вы возмутились...

— Конечно, Константин Петрович! Я ценю вашу требовательность. Но не могу согласиться, не соглашусь...

Никодим Николаевич готов был произнести горячую речь. Веденин перебил его.

— По пути к Бугрову я зашел в Третьяковскую галерею. Не был с прошлого года. А ведь каждый раз смотришь по-другому... И вот что сказала мне одна девушка. Случайно как-то разговорились... Сказала, что ей такие картины нравятся, чтобы после было о чем подумать. Закрыть глаза и увидеть. Больше даже увидеть, чем на самой картине. Каково? Хорошо сказано?

— Вполне согласен. Однако мне кажется...

Веденин не услышал дальнейших слов. Все с той же прикованностью продолжал он смотреть на картину. И чем дольше смотрел, тем яснее понимал, почему работа над этим полотном не приносит той радости, без которой творчество становится тяжкой ношей.

— Да, это так! И дело здесь не во внешних эффектах... Правдоподобное в каждой детали, мое полотно — лишь плоская иллюстрация. Оно правдиво передает обстановку данного цеха на данном заводе, но и только!..

И снова ловил себя на том, что смотрит на картину глазами веселой, быстроглазой девушки.

— Как она сказала?.. Все похоже, все на месте, а начнешь вспоминать — не о чем думать!.. Верно! Ничтожна живопись, если довольствуется внешним отображательством, если бессильна обобщить в своих образах жизнь, стать самой жизнью, прочувствованной и понятой художником!

...Дни сменялись днями. Если не считать Никодима Николаевича, одной только Маше удавалось иногда проникать в мастерскую.

На все звонки она отвечала: «Дома нет. Уехали на дачу». Когда же приходила почта, Маша тихонько стучала:

— Константин Петрович! Газетки вам. И письма.

Нетерпеливо проглядывая почту, Веденин каждый раз надеялся найти письмо от Симахина. Но Андрей Симахин продолжал молчать. Часто зато приходили весточки от Нины Павловны: незамысловатые дачные новости, ласковые расспросы. «Дорогой мой, совсем ты нас забыл!..»

Затем, отрываясь от многочасовой работы, Веденин разворачивал газеты. Читал газеты, и ему казалось — он видит и смрадные отсветы берлинских факелов, и банды чернорубашечников, вопящих на улицах Рима о мировом господстве, и звериный зрачок японского захватчика, и тайные арсеналы фашистских хищников... Видел и родную советскую землю: вслед за первым пятилетним планом завершая второй, она подымала урожаи, раскрывала недра, радовалась обильным плодам созидательного труда... Шел тридцать пятый год, и все круче, двумя мирами, вздымалась жизнь — низостью и насилием, правдой и гордым человеческим достоинством.

И тогда, пытаясь сопоставить свой холст с тем, что происходит в жизни, Веденин испытывал почти физическую боль.

— То, что пишу, не может меня удовлетворить! Неизмеримо большее обязан давать сегодня художник!

— Большее?.. Значит ли это, что я ошибся, остановился на сюжете, который не может выразить того, что хочу?.. Нет, я избрал значительный сюжет!.. Но если это так, почему мне попрежнему холодно от этих слепящих искр, почему попрежнему ощущаю не жизнь — лишь плоскость холста?

Стиснув зубы, готовый возненавидеть свою работу, заставлял себя к ней возвращаться. Ничем не нарушалась тишина. Продолжалась работа — час за часом, от рассвета до позднего вечера.

Приглядываясь к Веденину, Никодим Николаевич ощущал все большее беспокойство. Он убеждался: нарушилось что-то, все напряженнее становится воздух мастерской... Несколько раз делал попытки вызвать Веденина на откровенный разговор. Ничего не получалось из этих попыток. Веденин или отмалчивался, или переводил разговор на другие темы.

Однажды сказал:

— Дорогой Никодим Николаевич, вам следует отдохнуть.

— Успеется, Константин Петрович. Закончу копию, и уж тогда...

— Нет, нет, — переутомляться не надо. Почему бы вам, например, не съездить на дачу? Нина Павловна будет очень рада. Кстати, в последнем письме просит кое-что ей привезти... Вы окажете мне большую услугу.

Веденин говорил так настойчиво, что Никодим Николаевич растерялся, не нашелся, что ответить.

— Вот и хорошо. Буду благодарен, если отправитесь завтра же. И прямо с утра, чтобы полностью использовать дачный день.

8

Год назад, окончив Театральный институт, Сергей Камаев получил диплом режиссера-постановщика.

— Прощай, институт, прощай! Прощайте, аудитории, заставленные дощатыми станками для репетиций. Прощай, сверкающий зеркалами гримировальный кабинет. И ты, просторный танцевальный зал. И ты, тесная, шумная раздевалка. Прощай, институт!

— Прощай, — сказал Сергей, провожая девушку, которую любил. Окончив актерский факультет, она уезжала служить в один из областных театров. Позади осталось и это — веселая дружба, обернувшаяся первой любовью.

— Прощай, Сережа. Будешь писать?

Он обещал. Попрощались легко, почти без грусти. А может быть, это еще не была любовь? Может быть, потому и нетрудно было расставаться, что все лежало впереди, что еще не знали слова «прошлое»?..

Да, впереди ждала самостоятельная работа. Первый год профессиональной жизни. Будущее рисовалось Сергею непременно удачным.

И действительно, начало было удачным. Руководитель мастерской, в которой занимался Сергей («мастер», как почтительно звали его ученики), сразу после выпуска предложил:

— Мне не хотелось бы, Сережа, терять вас из виду. Если вас устраивает работать со мной дальше...

Сергей радостно согласился и вскоре был зачислен в штат театра, где мастер был художественным руководителем.

Однако через несколько месяцев подкралась тревожная тоска. Зная и раньше, что молодым режиссерам не так-то просто добиться самостоятельной работы, Сергей твердо верил, что у него все сложится иначе. Теперь пришлось убедиться в обратном.

Дни проходили в присутствии на чужих репетициях, в праздных закулисных разговорах. Жалованье выплачивалось аккуратно, но расписываясь в ведомости, Сергей испытывал стыд.

В эту зиму, приглашенный на постановку в один из столичных театров, мастер часто выезжал в Москву. Из поездок возвращался не только утомленным, но и чуть надменным, даже щурил глаза, точно с усилием припоминая окружающее.

Перелом наметился лишь в феврале. Мастер почувствовал возрастающее недовольство молодежи. На собрании труппы он произнес самокритичную речь: признал, что молодые кадры используются недостаточно, и предложил подготовить специально молодежный спектакль.

Ход был безошибочный, «оппозиция» замолкла. Но вскоре мастер снова покинул Ленинград, затем выяснилось, что здание театра нуждается в срочном ремонте, ранней весной спектакли были перенесены на площадки домов культуры... О молодежном спектакле больше никто и не вспоминал.

Правда, всю эту зиму Сергей руководил драматическим кружком одного из крупных заводских клубов. Кружок был сильный, занятия проходили успешно, но полного удовлетворения не приносили.

Другого хотел Сергей — работы с опытными актерами, оснащенной сцены... Он стал подумывать: не уехать ли на периферию. Но тут обстоятельства переменились.

Мастера пригласили возглавить постановку массового зрелища в Центральном парке культуры и отдыха на Кировских островах. Все еще занятый московскими делами, он предложил Сергею быть сопостановщиком. И снова интересной стала жизнь.

Подготовительная работа почти целиком легла на плечи Сергея. Уточняя сценарий, инструктируя руководителей клубных кружков (зрелище было задумано как широкий показ ленинградской художественной самодеятельности), все отчетливее видел он контуры предстоящего. Кружки уже репетировали отдельные эпизоды.

В эти дни Сергей часто посещал мастера (сдав постановку, он недавно вернулся из Москвы, но все еще чувствовал себя утомленным и ограничивался лишь общими указаниями). Очередная встреча должна была состояться сегодня. Однако не мастер, а его жена встретила Сергея.

— Валентин Георгиевич звонил, что вынужден задержаться, — сообщила она. — Так жаль его! Совершенно не дают возможности отдохнуть!

И величественным жестом (когда-то собиралась стать трагической актрисой) пригласила в кабинет.

Это не было обиталище художника-искателя, творческое волнение которого неуловимо, но явно отпечатывается на всем окружающем. И мебель и все предметы стояли в каком-то безликом, отчужденном порядке. Глубокие, солидные кресла со строгой симметричностью возвышались по бокам громоздкого, похожего на гробницу стола. Бросался в глаза идеальный, прямолинейный порядок на книжных полках. В простенке между окнами, задрапированными тяжелыми портьерами из зеленого плюша, висел барометр в массивной медной оправе (весь этот месяц стрелка барометра показывала «великую сушь»).

Было время, когда, начиная свой путь, мастер отрицал всякое подчинение театра общественным задачам, проповедовал своего рода «отделение театра от государства», создавал постановки, в которых спорное и ошибочное обосновывалось откровенно формалистическими сентенциями: «Весь мир играет игру!», «Зачем вы это рассказали? — Чтобы рассказать!»

То время осталось позади. Даже фотографии тех постановок исчезли со стен кабинета. Даже устно мастер не вспоминал о тех работах. И все же, присутствуя на репетициях в театре, Сергей начинал иногда подозревать, что, припрятанное куда-то очень далеко, прошлое все еще живет для мастера, все еще, пусть и тайно, проникает в нынешние его постановки. Однако утверждать это было трудно. Мастер проявлял приверженность советскому репертуару, провозглашал, что в основе театрального искусства — жизненная правдивость сценических образов... Он заметно округлился, в голосе появилась баритональность, в движениях — степенность (повидимому, здесь сказывался и возраст).

Сильно запаздывал мастер, но это не огорчало Сергея. Он был свободен до вечера, и непредвиденная пауза казалась ему заслуженным отдыхом.

Сначала подошел к столику возле дивана и, улыбнувшись, подумал, что книги на этом столике разложены далеко не случайно. На заглавном листе одной из книг можно было прочесть: «Дорогому учителю с почтением и признательностью». Другая книга была раскрыта именно на той странице, где похвально расценивались последние постановки мастера. А третья — «Режиссерские этюды» — была написана им самим. Она открывалась портретом автора — холеное лицо и приподнятая бровь.

Чуть иронически отметив это все про себя, Сергей опустился в кресло, утонул в прохладно-податливой коже. Он чувствовал себя отдохнувшим, мысли бежали легко и быстро. Но вскоре, как и множество раз до того, они остановились на девушке, о которой Сергей не мог не думать.

...Впервые он встретил Зою Веденину в начале апреля. В городе проводилась весенняя декада художественной самодеятельности. Драмкружок Сергея получил приглашение выступить перед студентами Строительного института. Они показали себя не только радушными хозяевами, но и азартными критиками: обсуждение спектакля затянулось до позднего часа. Зоя была в числе самых требовательных критиков. В ответном слове Сергей отметил наивность ее замечаний, но девушка не сдалась, подошла «доругиваться». Вместе вышли из института, оказались попутчиками. Затем...

Затем, на другой же день, Сергей понял, что ему необходимо снова встретиться. Позвонил, пригласил в кино, провожал до дому. Встречи стали учащаться. Телефонные звонки и придумывания поводов к этим звонкам. Долгие прогулки по городу. Знакомство с родителями Зои (особенно понравился отец: несколько сдержанный, но без всякой позы). А затем...

Но тут Сергей оборвал воспоминания: они не могли утолить его, как и письма. И все же, поколебавшись, развернул последнее письмо. Без малейшей последовательности Зоя сообщала о своей дачной жизни, многие слова были лишь обозначены первым слогом, восклицательные и вопросительные знаки пестрели на каждой строчке... В этом письме не было ни нежных, ни любовных фраз (и ни слова об этом они не сказали друг другу). Однако даже сейчас, наедине перечитывая письмо, Сергей прикрывал его ладонью.

В это время наконец появился мастер.

— Заждались, Сережа? Прошу извинить. Ситуация так сложилась!

Развел руками и сел к столу. Началась работа над уточнением постановочного плана.

Эта работа давала мастеру возможность блеснуть чеканной цепью рассуждений и доводов. Иногда, для большей выразительности, он подчеркивал отдельные положения очень точным, почти скульптурным движением рук. И часто пользовался словом «я»: «Я считаю...», «Я полагаю...», «Я не сомневаюсь...»

Сергей вел запись, а мастер продолжал говорить. Цепь рассуждений разворачивалась дальше — еще одно звено, за ним другое, еще одно... Казалось, все было не только чеканным, но и логически безупречным. И все же, как и на репетициях в театре, Сергей вдруг снова почувствовал подозрение. Оно шевельнулось, исчезло, опять возникло...

Склонившись над записью, Сергей задал себе вопрос: что важнее для мастера — политический смысл зрелища или же его использование в качестве предлога, чтобы показать себя самого, развернуть изобретательную, но самоцельную игру?.. Чем настороженнее вслушивался он в рассуждения мастера, тем отчетливее начинал ощущать какую-то хитрую неправду.

— Превосходно! — откинулся наконец мастер на спинку кресла. — Мы значительно продвинулись. Остается внести ясность в вопрос о художнике. Я бы лично хотел, чтобы Ракитин дал согласие. Интересный художник. Мне уже приходилось с ним работать... Вы торопитесь, Сережа?

— В семь часов у меня занятие драмкружка.

— Что ж, можем тогда закончить на этом. Желаю, дорогой, успешного занятия.

Мастер встал и вместе с Сергеем двинулся к дверям. Услыхав шум шагов, заглянула жена:

— Я не успела сказать вам, Валентин... (она никогда не говорила мужу фамильярное «ты»). Вам звонил Ракитин.

— Ракитин? И что же он сказал?

— Просил, чтобы вы ему позвонили.

— Вот как! Добрый знак!.. Если Иван Никанорович сам подает голос...

С необычной живостью мастер поспешил к телефону, а жена, прошелестев складками платья, ниспадающего как античный хитон, стала за его спиной в позе богини-покровительницы.

Из разговора, который услыхал Сергей, было ясно, что Ракитин соглашается взять на себя оформление зрелища.

— Чудесно!.. Чудесно!.. — повторял мастер. — Иначе и не мог себе представить!.. Мы же с вами, Иван Никанорович, старые знакомые. Не забыли последнюю нашу работу?

И он засмеялся негромко, чуть конспиративно.

— Еще раз благодарю за согласие. Встретиться готов в любой удобный вам день и час. Буду ждать звонка.

Опустив трубку, мастер торжествующе обернулся:

— Слыхали, Сережа? Все устраивается как нельзя лучше. Участие Ракитина — это же козырь! У него такое артистическое чувство красок, такое утонченное ощущение пластичности... — И обратился к жене: — Помните, дорогая, когда мы в последний раз...

— Валентин, — сказала (почти пропела) жена. — Стоит ли вспоминать? Это было так давно.

— Вы правы, дорогая. Действительно, это было давно.

Мастер замолк, сделал короткий жест, будто что-то отбрасывая или пряча.

— Итак, Сережа, до следующей встречи!

Сергей откланялся и ушел. Всю дорогу до самого клуба он продолжал прислушиваться к голосу мастера, к его интонациям. И все казалось ему, что в этом баритональном голосе он услыхал какую-то постороннюю — скользящую и увертливую ноту.

9

Клуб, в котором Сергей руководил драматическим кружком, находился на Обводном канале. Место было шумное, привокзальное: трамваи, автобусы, вереницы грузовых машин, заводские гудки, свистки маневрирующих паровозов. Да еще до позднего часа, расчищая старое дно канала, скрежетала своими ковшами землечерпалка.

Снаружи здание клуба имело неказистый вид: уличная пыль густо покрывала фасад. Но внутри посетителей ждали светлые, хорошо оборудованные кружковые помещения, уютная библиотека, театральный зал, украшенный эмблемами производства. Еще один зал — физкультурный — находился в другом конце здания (на весь район славился Машиностроительный завод размахом физкультурной работы).

В тот час, когда Сергей приближался к клубу, заходящее солнце золотило тусклое зеркало канала, узкий мостик, перекинутый против клубного подъезда, чуть покачивал свое отражение в этой позолоте, а стены заводских корпусов пламенели вдвойне — и кирпичной кладкой и предзакатным багрянцем. В этот час Обводный канал хорошел. Даже трава на его землистых склонах казалась посвежевшей, скинувшей дневную пыль.

И еще раз, увидя эту картину, Сергей подумал о мастере. Как прекрасна жизнь в простых, самых будничных очертаниях! Почему же Валентин Георгиевич ей не доверяет? Разве она не сильнее самых хитроумных прикрас?..

Войдя в расцвеченный афишами подъезд, Сергей поднялся на второй этаж. Здесь драмкружку было отведено просторное помещение, имевшее единственный недостаток — соседство с «духовиками», с духовым оркестром. Впрочем, в этот день тубы и волторны молчали.

Ольга Власова, староста кружка, ждала у входа.

— Ребята собираются, — сообщила она. — Павликов и Гусева придут попозднее. Вызвали их в комитет комсомола.

Среди кружковых старост Власова была на первом месте: все у нее спорилось быстро, без суеты. Директор клуба, человек пасмурный, и тот как-то сказал:

— Определенно повезло вам, товарищ Камаев!

Не только организаторской стрункой отличалась Власова — была и способным исполнителем. Особенно удавались роли лирические, мечтательные. И до того менялся весь ее облик, что клубные зрители удивлялись: «Неужто Власова? Ольга Власова? Та, что в механическом?»

Но сейчас она стояла перед Сергеем в том виде, в каком привыкли видеть ее на заводе: плотная, коренастая, пышущая здоровьем. Веснушки, рассыпанные по округлому лицу, могли бы ему придать не только добродушное — попросту наивное выражение, если бы не резко очерченные губы и очень прямой, твердый взгляд. Этот взгляд делал Власову старше ее двадцати лет. Зато улыбка была незлобивой, почти ребяческой.

— Время еще есть, — кивнул Сергей, посмотрев на часы.

— А чем заниматься будем?

Сергей не успел ответить. Возмущенно охнув, Власова кинулась в сторону, наперерез высокому парню в замасленной спецовке.

Пройдя вперед, Сергей, встреченный приветствиями кружковцев, сперва не обратил внимания на спор, возникший у дверей. Однако вскоре этот спор сделался настолько громким, что все прислушались.

— Брось, Власова!

— Не брошу!

— А я говорю — отвяжись!

Обернувшись, Сергей увидал, как Власова загородила вход. Но парень, оттолкнув ее, проскочил сквозь двери и козырнул с развязной ухмылкой.

— Здрасте, приятели! Слыхали, чего еще требуют?

— Требую! — сказала Власова (пятна выступили на щеках, скрыв веснушки). — Как староста требую!.. Глядите, жених какой. Спецовка — тошно глядеть. Руки немытые, лицо немытое. Чего, Дорофеев, жалеешь — мыла или воды?

— Заткнись! — рванулся он. Но Семен Тихомиров, один из самых невозмутимых кружковцев, заставил его попятиться:

— Ну-ну! Потише!

Шум сделался общим. Сначала трудно было понять, на чьей стороне симпатии. Однако вскоре стало ясно: большинство не одобряет Дорофеева.

Выждав, пока шум немного утих, Власова громко сказала:

— Предлагаю Дорофеева к занятию не допускать.

— А на каком таком основании? Кто какое право имеет?

Сергей перебил эти вопли:

— Обсудим, товарищи, предложение старосты. Что касается меня — я совершенно согласен...

Видя, что почва уходит из-под ног, Дорофеев заскулил, сморщил измазанное лицо:

— Что ж это получается? Рабочего человека жмут!

— Жмут, говоришь? — послышался негромкий голос.

Сухонький, пожилой человек задал этот вопрос. Он стоял на пороге, не сводя с Дорофеева очень живого, пытливого взгляда.

— Смотри-ка, несправедливость какая! Рабочего человека, говоришь, жмут?

И прошел немного вперед, поклонившись Сергею.

— Илья Трофимович, — сказала Власова. — Тут дело такое... Одним словом, разногласие.

— Слыхал. Мимо как раз проходил и слыхал.

Это был Илья Трофимович Гаврилов, один из старейших рабочих завода, признанный мастер токарного дела. На торжественных собраниях он всегда избирался в президиум, заводская многотиражка не раз печатала его воспоминания... Несмотря на преклонный возраст, Илья Трофимович редкий день не бывал на заводе и никак не соглашался признать себя пенсионером.

— Разногласие, говоришь?.. С разрешения товарища кружковода разберемся в этом разногласии.

И спросил приветливо, почти ласково:

— Звать-то как тебя, рабочий человек?

— Дорофеевым.

— Дорофеевым?.. Припоминаю, будто ты из механического?

— Факт.

— То-то мне и помнится. Знакомое имечко. И еще помнится мне рисунок про тебя в стенновке: до того станок в обиде — слезами горючими заливается... Защитите, просит, меня от нерадивого токаря.

— К данному моменту не имеет отношения, — вспыхнул Дорофеев. — Не мешаться бы вам, папаша, в чужие дела!

— В чужие? — все так же ласково переспросил Гаврилов. — А тебе известно, сколько десятков лет я сам проработал в механическом? А знаешь про то, каким был цех тогда?

— Бросьте, папаша, агитировать! Сами нынче грамотные!

— Ах ты, соплячок! — вздохнул Гаврилов (разом сменилась приветливость жестким взглядом). — Тебя и в помине не было, когда мы эту грамоту своим горбом изучали. Ты когда явился?.. На готовенькое! И помещение тебе приготовили сухое, чистое, и вентиляцию по последнему слову, и станок такой... В галстучке, в рубашке маркизетовой стоять за таким станком! А ты... Рабочий, рабочий человек!.. Раз так — обязан всюду звание свое уважать!

Дорофеев не стал дальше слушать. Кинулся за дверь, с топотом скатился по лестнице.

— Вот ведь разговор какой!.. — укоризненно промолвил Гаврилов. Помолчал и одернул пиджак: — Не взыщите, товарищ кружковод. Как тут стерпишь?..

...Занятие началось, когда синевато-пепельные краски уже затушевали позолоту канала. Склоны берега померкли. Отражение мостика растворялось в темнеющей воде...

Вмешательство Гаврилова не помешало — наоборот, помогло занятию. Готовясь к нему, собираясь познакомить кружковцев с эпизодами зрелища, в которых они будут заняты, Сергей беспокоился: удастся ли найти такие ясные слова, чтобы каждый воочию увидел зрелище, увлекся им, независимо от собственной скромной роли?»

В этом и помог Гаврилов, заразив кружковцев искренностью своего чувства. И теперь, раскрывая сжатые строки сценария, Сергей ощущал — доступ к сердцам открыт, зримыми и близкими становятся для каждого образы зрелища.

— Мы живем на прекрасной земле. Мы говорим: наша земля, наш труд, наша жизнь. Мы хозяева жизни, а потому и хотим, чтобы стала она еще красивее, чище, светлее!.. Кто из нас не отдал бы все, чтобы защитить советскую жизнь?

Сергей говорил и видел лица кружковцев. Власова сидела, обхватив руками колени. С ней рядом Тихомиров. Иногда он вскидывал на Сергея глаза, потом опять задумчиво наклонял голову. Вошли запоздавшие Павликов и Гусева; Власова махнула им рукой, тихонько сели вдвоем на один стул. А неразлучные подружки Феня, Катя и Женя, вечно шушукавшиеся в углу, — даже они на этот раз сидели безмолвно, широко раскрыв глаза.

— Но у свободного человека много врагов. Враги подстерегают, чтобы напасть... Об этом и расскажет зрелище!.. Если борьба в труде должна будет смениться борьбой на поле боя — какой бы жестокой эта борьба ни была, она принесет врагам крушение!

...Из клуба Сергей вышел вместе с кружковцами. Они продолжали расспрашивать, объясняли, как им самим представляется зрелище. На перекрестке попрощались. Остались только Власова и Тихомиров.

— Что же с Дорофеевым? — спросил Сергей.

— Беда с ним! — нахмурилась Власова. — Думаете, потому только сцепились, что нынче явился грязным?.. Мы же и в цехе одном и в одной смене. Всюду грязь разводит!

— Точно, — подтвердил Тихомиров. — По-черному живет.

— Чем же объяснить, что в кружок записался?

— В кружок? Нужен ему кружок! — пожала Власова плечами. — Ему бы только крутиться, собутыльников вербовать... А это все на производстве отражается. В прошлом квартале по милости таких типов чуть в прорыве не очутились...

Она взяла Сергея за руку, наклонилась к нему:

— Вот вы говорите, Сергей Андреевич, — советский человек свою красоту в труде обнаруживает. Понимаю. Уважаю свою работу. А Дорофеев... Нет, у нас с ним не случайно столкновение вышло!

Несколько минут шли молча. Неожиданно Власова рассмеялась:

— Сеня, а Сеня, — сказать?

Заглянула Тихомирову в лицо (он только хмыкнул) и сообщила, понизив голос:

— Поздравить нас можно.

— Поздравить? С чем?

— Неужели не видно?.. Мы же расписались!

Сергей встретил ее застенчивый и счастливый взгляд, посмотрел на улыбающегося Тихомирова и, широко раскрыв руки, обнял обоих:

— Поздравляю! От всей души!

...Расстались у трамвайной остановки. Когда же трамвай тронулся, Сергей еще раз увидел молодоженов: тесно прильнув друг к другу, шли они по набережной канала.

Почему-то стало и радостно и беспокойно. И не захотелось дальше ехать в душном вагоне. Соскочив на повороте, Сергей вернулся назад, остановился перед решеткой моста.

Свистели паровозы, пытаясь разорвать мглу недолгой ночи. В этой светлой мгле проплывал беззвучный канал, и такие же беззвучные пузырьки выскакивали на его поверхность — выскакивали и тотчас исчезали. Небосклон был похож на тонкий матовый купол, сквозь который вот-вот пробьется заря.

Но время лишь миновало полночь. Город затихал. И ничто не мешало Сергею снова испытывать боль и радость, волнение, беспокойство, ликование... Мысли его были прикованы к девушке, которую он не видел многие дни и о которой не мог не думать.

10

Каждое утро, выглядывая на дачную улицу, Нина Павловна поджидала почту. Но и в этот день только Зоя получила письмо.

Она не сразу начала читать. Сначала, прищурясь, посмотрела против света. Потом взвесила на ладони. И только затем, быстрым движением разорвав конверт, пробежала письмо и тут же опять начала перечитывать, приговаривая: «Ах, вот как!», «Вот еще что!»

— Конечно, от Сергея» — спросила Нина Павловна.

— Конечно. Пишет, что репетиции начались. Тебе шлет привет.

— Благодарю.

— Не понимаю, мама, почему ты так относишься к Сергею? Разве он хуже других моих знакомых?

— Этого я не сказала. Но ты-то относишься к нему лучше, чем к другим?

— Как я отношусь?..

Сунув письмо в конверт, Зоя приняла самый равнодушный вид и начала старательно подметать веранду, пеструю от разноцветных стекол.

— Как отношусь? Обыкновенным образом. Не лучше, не хуже... А насчет отца ты напрасно, мама, беспокоишься. Не пишет? Значит, с головой ушел в работу. Я тоже была такой, когда начались зачеты. У нас с отцом одинаковый характер.

Это были резонные доводы. Нина Павловна могла припомнить, что и прежде муж иногда и умолкал и уединялся, захваченный работой. Но на этот раз... Нина Павловна снова видела его лицо в минуту прощания, ту горькую складку, которую не могла сгладить напускная веселость... Тяжко становилось у нее на душе.

Скрипучий звук калитки отвлек от этих раздумий. По дорожке шел коренастый человек в сером костюме, в белой косоворотке.

— С добрым утром! Могу я видеть Константина Петровича Веденина?

Нина Павловна кинула недоуменный взгляд. Но тут же вспомнила предупреждение: «Пусть все считают, что я на даче». Сделав Зое тайный знак, она ответила, что Константин Петрович лег спать очень поздно...

— Все это время он так много работает. До глубокой ночи. Я не решаюсь его будить.

— Нет, нет, ни в коем случае!

— Может быть, оставите записку. Или я передам на словах.

— Это не устроит. Хотел бы лично повидаться.

Человек вытер ладонью вспотевший лоб и обратился к Зое:

— Речушка какая-нибудь имеется поблизости?

— Не речушка, а река.

— Тем лучше. Давайте вот как условимся... Пусть Константин Петрович отдыхает спокойно, а я тем временем искупаюсь.

Не успела вторично отскрипеть калитка, как Зоя воскликнула:

— Любопытная ситуация!

— Тише! Он может услышать.

— А что ты скажешь, когда вернется?

— Скажу... Не знаю еще, что скажу. Во всяком случае мы не должны выдавать отца.

...Незнакомец вернулся через час.

— Чудесно освежился, — сообщил он, встряхивая головой (мокрые волосы прилипали ко лбу, влажные пятна просвечивали на косоворотке). — Ну как, на этот раз пришел удачнее?

Нина Павловна сокрушенно развела руками:

— Очень неприятно. Константин Петрович совершенно неожиданно должен был выехать в город. Едва вы ушли, как телеграмма, срочный вызов.

— Уехал? В город?

— Да. Просил извиниться перед вами.

Незнакомец нахмурился, посмотрел на часы.

— Следующий поезд когда отсюда?

— В тринадцать сорок семь, — ответила Зоя.

— Ой, долго ждать. Попробую изловить попутную машину.

И все бы кончилось благополучно. Но Зоя, пожалев незнакомца, начала подробно объяснять, как ближе выйти на шоссе. А в это время появился Никодим Николаевич.

Зоя первой его увидела:

— Никодим Николаевич! Какими судьбами?

— Вот... Приехал навестить вас.

— Но почему вы один? Почему отца не привезли?

— Константин Петрович велел кланяться. Он, к сожалению, не имеет сейчас времени. А вам, Нина Павловна, я привез...

Тут вмешался незнакомец.

— Ничего не понимаю, — вздохнул он шумно. — Где же наконец Константин Петрович? Отсюда уехал или сюда приезжает?

Воцарилась неловкая пауза. Зоя ее прервала.

— Отец в городе, — призналась она просто. — Он действительно много работает. А чтобы не отрывали, просил всем говорить, что он на даче. Теперь понимаете?

Глубокая складка перерезала лоб мена незнакомца, но тут же разгладилась.

— Теперь-то понимаю. Форменный спектакль!. А все же придется мне побеспокоить Константина Петровича!

Еще раз усмехнувшись, он откланялся и ушел.

— Кто такой? — спросил Никодим Николаевич.

— Право, не знаю, — ответила Нина Павловна. — Говорит, что непременно должен лично встретиться с Константином Петровичем. И как неловко вышло! Не иначе, Маша проговорилась, сообщила наш здешний адрес. Но что же вы стоите? Идите сюда.

Никодим Николаевич поднялся на веранду. Нина Павловна взяла у него из рук пакет и передала Зое.

— Мне надо поговорить с Никодимом Николаевичем. А ты займись пока обедом.

И встревоженно спросила, как только Зоя вышла:

— Что же происходит? Почему Константин Петрович не отвечает на письма? Он здоров? (Никодим Николаевич в ответ лишь кивнул.) Да говорите же! Я вижу, вы чем-то озабочены.

— Да, — признался, помолчав, Никодим Николаевич. — Я имею основания быть озабоченным. По дороге сюда я думал, следует ли мне говорить... Но с кем же, как не с вами, Нина Павловна, могу я быть откровенным?

Так, вполголоса, стараясь сдержать волнение, начал Никодим Николаевич свой рассказ:

— Вспомните, Нина Павловна, сколько лет уже работаю я помощником Константина Петровича? Двенадцать лет! Двенадцать лет исполнилось в мае этого года!.. Я всегда был счастлив, что судьба связала мой скромный труд с художником, талант которого я почитаю. Был счастлив, что копии, которые я исполнял с его картин, встречали одобрение, уходили в самые отдаленные уголки страны. Да, я был счастлив. Мастерская Константина Петровича превратилась для меня в родной дом... Тем тяжелее мне то, что сейчас происходит!

— Но что же происходит?

— Если бы я мог это понять! — горестно усмехнулся Никодим Николаевич. — Внешне, казалось бы, все идет попрежнему. Константин Петрович все так же много работает, позволяет себе лишь самые краткие передышки. Но эта работа... Она не приближается к завершению. Наоборот! Константин Петрович все время переделывает.

— Переделывает? Повидимому, он не всем еще доволен. Я помню, прощаясь, он сам мне сказал...

— Совершенно верно, Нина Павловна! Я сознаю, прекрасно сознаю — труд художника неотделим от поисков, от непрерывных, упорных исканий. Чем талантливее художник, тем взыскательнее относится он к своему труду. Однако то, что я сейчас наблюдаю... Вы были правы, Нина Павловна. Теперь я не могу не согласиться с вами. Константин Петрович действительно переменился. Сильно переменился. Особенно после Москвы... Он как будто все время спорит внутренне с самим собой. Как будто находится в каком-то разладе...

— А вы не пробовали поговорить, узнать, в чем дело?

— Пробовал. Ответа не получал. Мне даже кажется, Константин Петрович с трудом переносит мое присутствие... Не сочтите, что во мне говорит уязвленное самолюбие. Это не так. Меньше всего думаю о себе. Но как я могу безучастно смотреть на происходящее?.. Картина, которую Константин Петрович начал с таким мастерством... Она имеет все основания украсить выставку. Но она лишь переделывается, непрерывно переделывается. И не побоюсь сказать — переделки эти не идут ей на пользу!

В последних словах прозвучала неприкрытая душевная боль. Как ни была Нина Павловна сама встревожена, она почувствовала необходимость успокоить Никодима Николаевича:

— Не надо, дорогой. Не волнуйтесь. Вы правильно поступили, откровенно все рассказав.

И решительно поднялась:

— Мы вместе поедем. Константин Петрович просил не беспокоить его... Но теперь, когда я знаю, в каком он состоянии... Я поеду с вами в город!

— В город? — удивленно спросила Зоя (она остановилась на пороге с кастрюлькой в руках). — Что случилось, мама?

— Ничего не случилось, но я должна повидаться с отцом.

Однако в это решение вмешался человек с кожаной сумкой через плечо.

— Примите телеграмму, — сказал он, приоткрыв калитку.

Побежав навстречу (кастрюльку она сунула Никодиму Николаевичу), Зоя расписалась, развернула телеграфный бланк.

— От кого телеграмма? — крикнула Нина Павловна. — Зоя, что же ты молчишь?.. От отца?

— Ну да, мама... Только не тебе.

И она прочитала вслух:

«Зое Константиновне Ведениной. Жду завтра утром. Отец».

11

Знакомству Никодима Николаевича с Ведениным в самом деле исполнилось двенадцать лет. Оно произошло в мае 1923 года.

В тот день, проснувшись по-обычному рано, Никодим Николаевич старательно прибрал в комнате и принялся за завтрак. Завтрак был скудный, только разжег аппетит.

Вынув кошелек, Никодим Николаевич пересчитал наличные деньги. Конечно, можно было бы себе позволить... Но тут же вспомнил о недавно открывшейся выставке левых течений искусства. Значит, деньги потребуются и на входной билет.

Тоскливо поглядел Никодим Николаевич в угол: там лежали картины, написанные маслом на кусках фанеры.

Белая яхта на ослепительно лазурном фоне; избушка среди сугробов — огонек в окне и серп луны, окруженный звездочками; лебеди, плывущие по зеркальному пруду... Время было безработное, и Никодим Николаевич пробавлялся живописными поставками рыночным маклакам.

Правда, вначале он пытался обновить сюжеты фанерных своих произведений. Но маклаки предупредили — спроса не будет. Пришлось смириться и снова писать море и яхту, луну и лебедей... Впрочем, и это сбывалось туго. Вот почему необходимо было соблюдать строгую расчетливость.

И все же в это утро настроение Никодима Николаевича было превосходным. Что значат скудные средства, если впереди посещение новой выставки!.. Он допил чай и вышел на улицу.

Утро было солнечное, но пронизанное свежим ветром. Когда Никодим Николаевич (он жил на одной из тихих линий Васильевского острова) свернул на Университетскую набережную, навстречу устремилось облако пыли. Закрутились под ногами бумажки, что-то колючее попало в глаза. Никодим Николаевич полез в карман за платком, но нащупал конверт и отдернул руку.

Это было письмо от сестры, учительницы в далеком сибирском городке. Семь лет они не виделись, но переписывались регулярно.

В этом письме, полученном еще накануне, сестра писала:

«...Дорогой Никодим! Тебе уже за тридцать. Пора устраивать жизнь. Ты пишешь, что жизнь твоя принадлежит искусству, но тут же сетуешь, что приходится делать рыночные вещи. Я не хочу обижать, пойми меня правильно. Есть ли у тебя тот талант, который дает право занять в искусстве собственное, настоящее место? Нужен ли ты искусству, как оно тебе?»

Письмо расстроило Никодима Николаевича: никогда еще сестра не писала ему с такой жестокой откровенностью. Весь вечер просидел неподвижно, не зажигая света. Он сознавал — есть правда в словах сестры. Но знал и другое: немыслима жизнь без искусства.

Сестра писала: «Я присмотрела для тебя работу: здешнему рабочему клубу требуется библиотекарь. Вещей у тебя, вероятно, немного. Собирайся и приезжай. Петроград дал тебе мало радости, покинуть его тебе будет нетрудно».

Но тут Никодим Николаевич возмутился. Мысленно он начал писать ответ:

«Что ты называешь радостью? Деньги, успех?.. Этого я не имею. Но часы, которые провожу в Эрмитаже, в Русском музее, на выставках... Наслаждение, которое испытываю перед творениями Воронихина, Захарова, Росси, Растрелли... Нет, эту радость ни на что не могу променять!»

Ночью перечитал письмо. Конечно, жизнь сложилась неудачно.

С детства любил рисовать, знал наперечет великих живописцев, их жизнеописания, прославленные произведения... Жадно впитывал все явления искусства, но сам в искусство ничего внести не мог.

Конкурса в Академию художеств не выдержал. При поддержке сестры (родители к этому времени умерли) учился живописи частным образом. Но упорное трудолюбие, безупречное старание не могли заменить талант. Он стал неплохим исполнителем: грамотно копировал, знал рецептуру красок, способы грунтовки... Но и только. Была великая приверженность искусству, но отсутствовал внутренний огонь, зажигающий сердца, волнующий умы. Он бы погиб, если бы знал зависть. Но зависти он не знал.

Вот почему и сейчас, вспомнив, что идет на выставку, Никодим Николаевич забыл все невзгоды. Он вышел на набережную. Перед ним открылась Нева.

По временам на ее ширь с разбегу опускался ветер, — рождались волны, плескались о гранитные спуски. Нева казалась молодой рекой, только что влившейся в каменное русло.

На мгновение Никодим Николаевич остановился перед университетом: он любил это старинное здание, воздвигнутое для петровских коллегий. Затем, идя дальше, кинул любовный взгляд на белоколонный портик Академии наук, на восьмигранную башню Кунсткамеры. Все в этот день радовало его и волновало, как будто впервые шел по городу. И вот наконец, венчая округлый выступ острова, поднялись ростральные колонны...

— Ах, сестра, и ты зовешь меня покинуть это?..

Но особенную растроганность испытал Никодим Николаевич, когда, перейдя мост, поровнялся с Садом трудящихся.

Весна в этом году была поздней. Еще в середине мая деревья стояли хмурые, оголенные. Но достаточно было двух теплых дней, ласкового дождя, прошелестевшего ночью над городом, как все зазеленело со сказочной быстротой. И вот уже прутик с младенчески-нежными листиками просунулся сквозь решетку сада. Никодим Николаевич не мог не остановиться, не притронуться к этим первым листочкам...

Так добрался до Исаакиевской площади, пересек ее и вошел в подъезд углового особняка.

Здесь, под сводом вестибюля, чувство приподнятости достигло предельной силы. Купив билет, Никодим Николаевич благоговейно поднялся по закругленным маршам лестницы.

В первом выставочном зале, освещенном узким окном, было темновато. Именно этому Никодим Николаевич приписал неясность работ (ворчливый шепот сторожихи в углу: «Смотри, не смотри — толк один» — не коснулся его слуха).

На холстах и картонах преобладали пятна различных тонов. Иногда эти пятна отдаленно напоминали контуры человеческих тел либо предметов, знакомых в быту. Однако пятна растекались, набегали друг на друга.

— Потом разберусь, — решил Никодим Николаевич и прошел в соседний зал. Но здесь обычно бескровные его щеки лихорадочно вспыхнули.

По стенам были развешены рамы, но на этом и кончалось сходство с тем, что Никодим Николаевич привык считать живописью.

Он увидел черный квадрат идеально правильной формы — черный квадрат на белом фоне. Увидел и другие изображения: всевозможные комбинации прямоугольников, треугольников, кругов. Это походило на технические чертежи... Невольно отступив в сторону, Никодим Николаевич чуть не свалил подставку: на ней возвышалось гипсовое сооружение, так же скомпанованное из отвлеченных фигур и плоскостей.

— Супрематизм, — догадался Никодим Николаевич. Он имел общее представление об этом новейшем течении, но считал его «сумасшедшим бредом» и потому поразился, как смогла проникнуть на выставку такая бездушная геометрия.

Скорее отсюда! Скорее к настоящей живописи!

Однако попытка спасения превратилась в катастрофу. В третьем зале, прямо против входа, висел огромный холст, испещренный рыжими и багровыми мазками. К плоскости этого холста были прикреплены ножка венского стула, велосипедное колесо, куски изогнутой жести...

Никодим Николаевич даже не попытался прочесть под этим, что это означает. Инстинктивно кинулся к окну.

Садик посреди величавой площади зеленел. По дорожкам, играя в пятнашки, бежали дети. На скамейках сидели и переговаривались матери. Садовник развернул шланг, и над клумбами сверкнула струя воды...

Это был обыкновеннейший кусочек жизни, но Никодиму Николаевичу он показался сейчас драгоценным. Как хороша настоящая жизнь!

Позади послышались тяжелые шаги. Шла экскурсия, группа красноармейцев. Они остановились посреди зала, и костистый человек с галстуком бабочкой и узеньким шарфом, петлей перекинутым поверх пиджака, начал давать объяснения. Он мастерски делал вид, будто не слышит откровенных смешков красноармейцев.

— Мы, работники левого фронта искусств, — угловато жестикулировал человек, — мы объединены одним стремлением — изнутри раскрыть революционный космос, воплотить его в новых формах, новыми средствами. Мистерией красок, таинством живописных знаков — вот чем должно стать искусство пролетариата!

— Все ли понятно, товарищи? — спрашивал он по временам, и тогда проглядывало заискивание.

Впрочем, не давая времени задать вопросы, он тут же продолжал:

— Обратите внимание!.. Это полотно (оно называется «Вселенская буря») сработано художником Петром Векслером. Примечательна биография художника. Воспитанник Академии художеств, он порвал с традициями оскудевшего реализма, стал в ряды борцов за подлинное искусство Коммуны!

Здесь, оборвав свою речь, человек патетически воздел руки:

— Пользуюсь случаем представить вам самого художника. Петр Аркадьевич! Прошу сюда!.. Товарищи хотели бы услышать ваши собственные объяснения.

Векслер (в ту пору он только еще начинал полнеть) неторопливой поступью приблизился к красноармейцам.

Горделиво откинул голову, встряхнул волосами.

— Охотно, товарищи. К тому, что сейчас говорилось, мне остается добавить немногое. Мы больше чем художники, мы — освободители. В этом полотне я поставил своей целью раскрепостить живопись от низменного и вульгарного реалистического содержания, вернуть ей цветовую и световую первородность. Этим полотном я хотел...

Внезапно он прервал объяснения, увидя, что к нему бежит маленький человек с лысеющим черепом.

Никодим Николаевич (это был он) с неожиданной силой растолкал красноармейцев, вцепился Векслеру в рукав:

— Прекратите!.. Прекратите издевательство!..

Дальнейшее произошло молниеносно. Два распорядителя подхватили его под руки, сторожиха распахнула дверь... Никодим Николаевич (волосы растрепались, галстук съехал набок) почти висел на руках сумрачно-деловитых распорядителей.

12

Веденин получил приглашение на открытие этой выставки, но не пошел, не испытывая желания присутствовать при той демонстративной шумихе, которая, как он знал, подготовлялась. Однако, не считая для себя достойным пройти мимо с закрытыми глазами, собрался через несколько дней.

Он выбрал нарочно ранний час, чтобы спокойно, без толкотни и многолюдства и без всяческих взглядов — сочувствующих, насмешливых, злорадных — посмотреть, чем же живет пресловутый «левый» фронт. Нина Павловна захотела пойти с мужем.

Не успели осмотреть первый зал, как она шепнула:

— Костя, ничего не понимаю!

А в следующем зале издала приглушенный стон:

— Что это?

— Орфеисты, — объяснил Веденин.

— Кто?

— Орфеисты. От слова Орфей. Помнишь, был такой певец древнегреческий — еще на тот свет ходил за Эвридикой; художники этой группы хотят графически воспроизвести музыку.

Нина Павловна покачала головой. Веденин посмотрел на нее и невольно улыбнулся: глаза были обиженные, и брови были недовольно приподняты. Эту черточку — простодушную непосредственность — Веденин особенно любил в жене. Нина Павловна не была той спутницей художника, которая разбирается во всех тонкостях его профессии, она никогда и не пыталась показать себя сведущей в вопросах живописи. Но по-своему очень верно разбиралась, где искренность и где фальшь. Веденин не раз прислушивался к ее замечаниям, быть может наивным по форме, но подсказанным чутким сердцем.

Ему захотелось утешить жену: «Ну, ну, потерпи немного!» Но в этот момент в глубине зала появился один из администраторов выставки, немолодой уже человек, существовавший тем, что весь свой восторг поочередно отдавал самому последнему и модному направлению (поговаривали, что немалую роль в его преуспевании играли и ловкие антикварные перепродажи). Звали этого человека Роберт Каэтанович Бездорф. Веденину всегда казалось, что это не имя, а прозвище.

Сейчас Роберт Каэтанович был не один: с ним рядом шел Иван Никанорович Ракитин.

Увидя Веденина, Бездорф восторженно кинулся навстречу:

— Неожиданность! Какая неожиданность!

Изысканно склонившись, поцеловал руку Нины Павловны:

— Ну как? Ваши впечатления?.. А мы с Иваном Никаноровичем только что обменялись мнениями. Хотя Иван Никанорович и находится на иных творческих позициях, но не мог не согласиться, — многие вещи проникнуты полетом, дерзновением. Достаточно взглянуть на это полотно...

— Кто же автор этой комбинации? — спросил Веденин, притронувшись пальцем к велосипедному колесу.

— Не догадываетесь? — лукаво улыбнулся Бездорф. — Художник, с которым вы начинали вместе. Петр Аркадьевич Векслер.

— Петр Аркадьевич? — сокрушенно воскликнула Нина Павловна.

— Так точно, — подтвердил — Бездорф. — Смело можно сказать — вот у кого все впереди. Какая изобретательность в использовании фактуры, какая ломка плоскости холста!..

— Да, несомненно, — подтвердил Ракитин. При этом он кинул на Веденина скрытый взгляд, как бы означавший: «Дикая чушь! Но стоит ли обострять отношения?»

В зал вошла группа экскурсантов-красноармейцев. Уступая им дорогу, Веденин отошел в сторону, Бездорф — за ним.

— Почему же, Константин Петрович, не пожаловали на верниссаж? Такой был подъем, такая острота высказываний!

Веденин промолчал. Он увидел Векслера, остановившегося в дверях зала. Повидимому, и Векслер сразу его заметил: с полупоклоном шагнул вперед. Однако брезгливо двинув плечами, Веденин отвернулся, а экскурсовод угодливо крикнул:

— Петр Аркадьевич! Прошу сюда!

Вскинув голову, Векслер прошел мимо Веденина.

— Кстати, — продолжал Бездорф. — Вспыхнул на верниссаже спор и по вашему, Константин Петрович, поводу.

— Какой же я дал повод?

Бездорф ответил вопросом на вопрос:

— Это верно, что ваша картина «На пороге жизни» приобретена для Третьяковской галереи?

— Верно.

— Это-то и вызвало страсти. Многим нашим художникам подобный факт показался не только неожиданным, но и криминальным. Что меня касается... — рука Бездорфа обняла Веденина. — Лично я счел возможным стать на вашу защиту. Поскольку не все еще зрители созрели для восприятия нового, передового искусства...

Неизвестно, чем закончилась бы эта тирада, — Веденину остро захотелось скинуть нагловатую руку Бездорфа. Но вдруг она сама сорвалась.

Маленький человек бежал, размахивая руками. Растолкав красноармейцев, схватил Векслера за рукав.

— Прекратите!.. Прекратите издевательство!..

Его сейчас же увели.

Векслер принужден был откашляться, прежде чем продолжил свои объяснения. Ракитин улыбнулся с деликатностью гостя, старающегося не замечать скандала в доме хозяев, а Роберт Каэтанович, приобретя прежний апломб, уже хотел устремиться дальше:

— Позвольте теперь показать вам совершенно феноменальное!

Но Веденин круто остановился:

— Благодарю. Не знаю, как Иван Никанорович, а я... Боюсь, и меня смогут вывести ваши распорядители. Лучше сам заблаговременно уйду.

Вышли на площадь. Нина Павловна взглянула на мужа: левая бровь подергивалась — верный признак раздражения. Однако, сделав несколько шагов вперед, Веденин отрывисто рассмеялся:

— Экие разбойники!

— Я согласна, Костя. Но не слишком ли ты резко...

— Резко? Этих фокусников гнать надо помелом!

— А Петр Аркадьевич? Какое ужасное полотно!.. Кстати, ты не поздоровался?

— Не мог себя заставить. До какого падения надо дойти, чтобы тебя прославляли Бездорфы!

Глубоко вдохнул ветреный воздух и предложил (шли мимо садика): «Не отдохнуть ли?»

Едва завернули на дорожку, как Нина Павловна сжала мужу локоть: так делала, когда хотела привлечь его внимание.

На скамейке сидел маленький человек. Он покачивался из стороны в сторону, ладони закрывали лицо. Перед ним на нетвердых ножках стояло дитя. Дитя стучало песочной лопаточкой по колену человека. Колено подпрыгивало, но лицо оставалось закрытым.

— Это же он, — шепнула Нина Павловна, и Веденин узнал недавнего бунтовщика.

Мгновение поколебавшись, подошел, сел рядом (Нина Павловна тем временем вернула дитя мамаше).

— Молодой человек, — начал Веденин (почему-то ему казалось, что сейчас откроется очень юное, наивное лицо). — Молодой человек, я разделяю ваши чувства, но стоит ли так расстраиваться?

Тогда наконец ладони соскользнули, и Веденин увидел лицо, тронутое морщинами, и вздрагивающие губы, и глаза, полные слез.

— Как они смеют! — тихо сказал Никодим Николаевич. — Как смеют!.. Ведь еще жив Репин!

— Вы правы, — кивнул Веденин. — Я присутствовал при вашем... протесте. Не слишком рационально, но правильно!

И тростью начертил на песке размашистое «Правильно».

Только тут Никодим Николаевич разглядел неожиданного собеседника — высокого, худощавого, с лицом, освещенным строгой энергией. Спутница его, полная, приветливо улыбающаяся, присела с другой стороны. Она погладила Никодима Николаевича по плечу, и это помогло: дрожь прекратилась.

— Мы сами чуть не оказались с мужем в таком же, как вы, положении. Правда, Костя?

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Веденин. — Впрочем, что называть концом? Надеюсь дожить до того времени, когда сам народ скажет: «Прекратите лгать!» — И протянул руку: — Будем знакомы.

Он назвал себя, и Никодим Николаевич чуть не привскочил на скамейке. Так вот почему лицо собеседника сразу показалось ему таким знакомым.

— Веденин? Константин Петрович Веденин?.. Боже мой! Я же вас знаю, прекрасно знаю!

...Дети играли в пятнашки, потом в горелки. Ветер прибегал с Невы и снова убегал на речной дозор. Расплавленным золотом горел купол Исаакия.

Долгой была первая беседа. Долгой, полной откровенности. И все поведал Никодим Николаевич — все горести, все неудачи. Даже письмо сестры показал.

— Запишите наш адрес, — поднялся наконец Веденин. — Запишите и приходите обязательно.

А подходя к дому, задумчиво сказал:

— Хорошо помянул он Илью Ефимовича!

— Репина?

— Да.

Никодим Николаевич долго еще сидел на скамейке. Перед ним на дорожке было написано «Правильно». Прохожий чуть не наступил на эту надпись. Яростно преградил ему дорогу Никодим Николаевич. Он понял потом: не унести с собой надпись. Сам, нагнувшись, бережно сровнял песок и двинулся назад, на Васильевский остров.

Шел по бульвару Профсоюзов. Мальчишки крикливо торговали ирисом. Моряки из расположенного рядом экипажа прогуливались с девушками, пленяя их отменной выправкой. Клейкий запах молодой листвы плыл над бульваром, и, казалось, ветер заботливо расправляет каждый листик.

Зашел ли бы Никодим Николаевич к Веденину? Вряд ли. Не решился бы. Но спустя неделю, покупая в Гостином дворе кисти, столкнулся с Ниной Павловной (с ней была Зоя; девочка грызла вафлю).

— Как удачно! — обрадовалась Нина Павловна. — Почему не приходите? Только вчера вспоминали вас. Константин Петрович недавно закончил новую картину. Он хотел переговорить с вами относительно копии с этого полотна. И вообще вы не должны исчезать. Идемте, сейчас же идемте! Зоя, перестань сосать пальцы!

Затаив дыхание, Никодим Николаевич вошел в мастерскую.

— Ага! Скандалист! — двинулся Веденин навстречу. — Пожаловали наконец?..

Вот при каких обстоятельствах двенадцать лет назад Никодим Николаевич встретился с Ведениным и стал его помощником.

13

— Теперь ясно, кто поедет, — размахивала Зоя телеграммой. — Можешь не беспокоиться, мама. Я привезу самые свежие новости. А вы, Никодим Николаевич, будете охранять меня в дороге.

— Но я собирался, Зоечка, вернуться сегодня...

— Поедете завтра. Это решено!

Обсуждение телеграммы продолжалось и за обедом, сильно запоздавшим из-за утренних событий.

— Но почему Константин Петрович вызывает именно Зою? — спрашивала Нина Павловна. — И потом этот незнакомец...

— А что тут особенного, мама? Неужели отец не может захотеть увидеть собственную дочь? Что касается незнакомца... Очень симпатичный. Другой на его месте устроил бы такой скандал!

Зоя обедала с аппетитом. После двух тарелок бульона набросилась на курицу. Курица оказалась твердой, но от нее остались только косточки. Затем появилась земляника с молоком.

Глотая кисловатые ягоды, Никодим Николаевич поглядывал на Нину Павловну. Год за годом встречаясь с ней в одной и той же обстановке, он не замечал перемен. Теперь же, за дачным столом, видя Нину Павловну в легком светлом платье, Никодим Николаевич понял — прошло двенадцать лет, морщинки окружили глаза, кожа утратила свежесть... Это больно было видеть, этим нарушался бережно хранимый в памяти образ молодой женщины, которая села рядом и легким, ласковым прикосновением успокоила дрожь.

Только встали из-за стола, как у калитки появилась компания молодежи.

— Зоя! Иди скорей!

— Ладно, — крикнула она. — Сейчас!

Схватила Никодима Николаевича за руку и повлекла за собой.

— Знакомьтесь! Приглашайте в нашу команду!

Молодые люди были из соседнего дома отдыха. Здороваясь с Никодимом Николаевичем, они критически его разглядывали.

— Не разучились, папаша, в городки сражаться? — пробасил парень, загоревший до краснокожести.

Поняв, что ему угрожает, Никодим Николаевич пытался сбежать, но Зоя попрежнему крепко держала его за руку. А по пути в дом отдыха сообщила, какую якобы высокую спортивную категорию имеет Никодим Николаевич, в каких ответственных «городошных» соревнованиях завоеваны им первые призы...

— Да нет же!.. — попробовал Никодим Николаевич прервать эту буйную фантазию, но Зоя с обезоруживающей вкрадчивостью шепнула:

— Не возражайте, голубчик! Очень прошу!

Площадка для городков находилась в глубине тенистого сада, возле беседки, на столбиках которой красовались автографы многих поколений отдыхающих. Болельщики окружали площадку, физкультурник дома отдыха расставлял из чурок хитроумные фигуры.

Зоя первой вышла на черту. Встреченная подзадоривающими возгласами, предупредила, что не боится никакой «подначки». Затем, деловито поплевав на ладонь, нацелила палку... Р-раз!.. Три чурки выскочили из чужого городка.

Болельщики одобрительно зашумели, но Зоя даже не взглянула на них. Второй палкой выбила еще две чурки.

— Ну, папаша, дело за вами, — сказал краснокожий парень, а Зоя возвестила:

— Глядите-ка, сейчас что будет!

Минуту перед этим Никодим Николаевич проклинал и свою покорность и неуместную затею Зои. Теперь же, оказавшись на черте, вдруг испытал желание показать себя не хуже других. Палка была тяжелой, сучковатой. Все же старательно прицелился. Кинул палку и тотчас, вслед за сухим треском разбитой фигуры, услыхал взрыв аплодисментов.

— Пяток! — подсчитал физкультурник. Кто-то рядом почтительно свистнул. Зоя воскликнула: — Что я говорила!

Но успехи Никодима Николаевича на этом и закончились. Размахнувшись вторично, он не только не попал в чужой городок, но, наоборот, утратив всякую ориентацию, угодил палкой в самую гущу болельщиков. Они разбежались с воплями.

— Не обращайте внимания, — закричала Зоя. — Он хитрит, пробует скрыть настоящий класс!

Дальнейшего Никодим Николаевич не слыхал. Он бежал с территории дома отдыха.

«До чего глупо! И глупо и нелепо!.. Я не должен был покидать Константина Петровича. Оставил его одного, оставил работу над копией, а сам в это время...»

Погруженный в горькие думы, Никодим Николаевич не услыхал, как его догнали легкие шаги.

— Погодите!.. Погодите же!..

Обернулся. Зоя стояла раскрасневшаяся, прижав ладони к груди.

— Рассердились? Сильно рассердились?

— Я считаю... Считаю, что мой возраст... Да и вы уже не девочка...

Никодим Николаевич собирался произнести строгую речь, но как могла она получиться, если на него смотрели такие кроткие, широко раскрытые глаза, если в них читалось такое чистосердечное раскаяние. В эту минуту Зоя была похожа на прежнюю девочку, застигнутую в мастерской, куда забралась без спросу.

— Простите. Больше не буду.

Она погладила Никодима Николаевича по плечу, и это ласковое прикосновение снова напомнило ему и далекий майский день и встречу на Исаакиевской площади...

«Нет, — подумал он. — Взрослая. Взрослая уже. И как похожа на мать!»

Возвращались на дачу, мирно беседуя.

— Вы довольны, Зоечка, что поедете в город?» (С некоторых пор, несмотря на протесты Зои, Никодим Николаевич перешел с ней на «вы».)

— Конечно. Здесь мне нравится, но я люблю ездить. А потом это ведь первый раз, когда отец зовет меня... Именно меня!

Несколько минут шагала молча, задумчиво опустив голову:

— Как странно! Сейчас я подумала, что мы с отцом ужасно мало знакомы. Как бы вам объяснить?.. Он хороший, но как будто живет отдельно — в мастерской. А к нам только приходит.

— Зоечка, что вы говорите!

— Ну да. Иногда мне жаль маму.

Это был предзакатный час, и нежно-мягкий свет розовел на соснах. Высоко на дереве прощебетала птица. Зоя остановилась, откинула голову, вся, как струнка, потянулась вверх. Опять простодушно и доверчиво прощебетала птица. Зоя продолжала неподвижно стоять, закинув руки за голову, точно понимая, что говорит птичий голос...

Но вернулись на дачу — потребовала, чтобы Никодим Николаевич нарисовал «портрет» собаки, невзрачной дворняжки. Собака была покладистая, покорно сидела, отмахиваясь хвостом от мух. Можно было подумать, ей нравится позировать.

Когда же наступил вечер и Зоя убежала к соседям, а Нина Павловна занялась хозяйством, — Никодим Николаевич вышел за калитку.

Расходились по дворам медлительные и круглобокие, нагулявшиеся за день коровы. Проехал воз, шурша сеном, свисающим до земли. Вслед велосипедистам тявкали собаки — нехотя, сквозь зевоту. Зажигались первые огоньки...

Однако эта умиротворенность не могла успокоить Никодима Николаевича. Вернувшись в садик, он упорно начал ходить взад-вперед по дорожке.

«Нет, не так я поступил. Вместо того чтобы соглашаться на поездку, я должен был в упор спросить Константина Петровича — что происходит?.. И действительно, что означает эта телеграмма?»

— Никодим Николаевич, — послышался голос Нины Павловны. — Где вы?

— Я здесь. Прогуливаюсь.

Сели на скамейку.

— Я тоже буду откровенной, — негромко начала Нина Павловна. — Это время мне было тяжело. Мне начинало даже казаться, что Константин Петрович забыл нас, что семья ему стала в тягость... Что только не приходит в голову!

Тихо было вокруг. Засыпала дачная местность.

— Вы поедете с нами, Нина Павловна?

— Да, я хотела ехать. Но ведь Константин Петрович вызывает Зою — не меня. А потом...

Нина Павловна помолчала и вдруг улыбнулась:

— Не обижайтесь, дорогой. Я не хочу сказать, что вы преувеличиваете. Но вы же такой впечатлительный. А Константин Петрович... Помню, я в него поверила с первой же нашей встречи. И сегодня, несмотря ни на что, так же твердо верю. Он должен добиться своего!

Никодим Николаевич обернулся. Не было больше стареющей женщины. Голос Нины Павловны звучал молодо, уверенно.

— Не обижайтесь. Пусть Зоя пока одна поедет.

...Рано утром началась суетня.

— Мама, зачем бутерброды? Мы же будем в городе через два часа.

Завтракали наспех, а когда вышли на шоссе, Зоя приказала:

— Возьмите меня под руку, Никодим Николаевич. Как бы не опоздать.

На станционной платформе было оживленно. Заметив, что многие поглядывают на Зою, Никодим Николаевич горделиво приосанился.

Вскоре донесся тоненький гудок.

14

В то утро, когда Никодим Николаевич отправился на дачу, Веденин начал свой день как обычно: работой или, вернее, принуждением к работе.

Войдя в мастерскую, подумал: «Может быть, теперь, когда я остался наедине, мне станет легче?» Нет, ничего не изменилось. Работа попрежнему сопротивлялась, все так же отталкивала от себя.

В это утро, спустя столько лет, опять возник Роберт Каэтанович Бездорф.

Не смущаясь ранним часом, он позвонил и осведомился, дома ли Константин Петрович. Маша сказала: «Уехали на дачу» и захлопнула дверь. Бездорф обескураженно приподнял плечи.

Он уже собирался вниз, но заметил край открытки, высовывающейся из почтового ящика на дверях квартиры. Предприимчивость никогда не оставляла Бездорфа. Настороженный взгляд по сторонам, быстрое, кошачье движение... Открытка оказалась у него в руках. Он прочел ее внизу, в подъезде, и, сразу повеселев, прищелкнул пальцами.

Открытка была от Нины Павловны: «...Помня твое желание, я не приезжаю в город. Но неужели у тебя самого нет потребности поделиться своей жизнью, работой? Неужели не можешь позволить себе хоть малую передышку?»

— Так-так! — улыбнулся Бездорф, опуская открытку в карман. — Так-так! Запасемся терпением!

Вышел на площадь. Она пробуждалась. Дворники подметали мостовую. Им на смену, озабоченно урча, ехала поливочная машина: из-под крыльев машины сверкающими веерами лилась вода, а над ней дрожала мгновенная радуга... Бездорф стоял на мостовой, зорко карауля окна во втором этаже.

Поливочная машина забрызгала ему ноги. Дворник крикнул, проходя: «Посторонись». Бездорф продолжал дежурить. И он дождался своего.

Стоило Веденину близко подойти к окну, как услыхал громкий зов:

— Константин... Константин Петрович!

Человек на мостовой размахивал шляпой, сверху его фигура казалась коротконогой и сплющенной.

— Константин Петрович! Это я... я... Бездорф! Разрешите к вам на минуту!

Веденин усмехнулся. В интонациях Роберта Каэтановича что-то напоминало уже позабытые возгласы дворовых скупщиков: «Халат-халат!»

— Разрешите зайти!.. Имею небольшое дело!..

— Идите, — крикнул Веденин и, предварительно повернув мольберт к стене холстом, сам вышел отворить.

...Нет, человек, которого он впустил, мало чем был похож на «энтузиаста» самых левых течений, нагловатого администратора выставки двадцатых годов. Это был другой Бездорф, сильно сдавший, тщетно пытающийся воспроизвести былой апломб.

Он вошел развязно и непринужденно, но этим обмануть не смог. Измельчали жесты, в глазах появилась приниженная беглость, и странным казалось постаревшее лицо — будто пожелтевшая, потрескавшаяся кожа неряшливо была натянута на угловатый каркас.

— Вот и снова мы встретились, — начал Роберт Каэтанович. — Гора с горой не сходится, а человек с человеком...

— Чем обязан вашему приходу?

Бездорф покорно склонил голову;

— Оторвал от трудов? (Кинул пронырливый взгляд в сторону мольберта.) Прошу великодушно извинить. Если решился прийти так рано, то лишь из опасения не застать вас позднее дома.

Присев на край кресла, опустил на колени портфель. Этот порыжелый портфель сразу что-то напомнил Веденину. Что?.. Ах да, такой же в точности портфель видел в Москве у Георгиевского. Интересно, какая разница в содержимом?

Бездорф не торопился объяснить цель своего прихода. Прежде всего начал каяться в былых заблуждениях, в том, что ради обманчивой мишуры левых течений предал забвению (непростительному забвению) истинное, реалистическое искусство!

— Если бы знали, Константин Петрович, как тяжело оглядываться назад. Какое счастье, что наша живопись нашла в себе могучие силы преодолеть пустоту формализма, вернуться на столбовую дорогу реализма... Социалистического реализма!

— А как же вы понимаете, Роберт Каэтанович, этот реализм? — перебил Веденин.

Бездорф замялся и, не желая попасть впросак, хоть чем-нибудь не угодить, воскликнул:

— Ну как же, как же! Думаете, не читаю газет и журналов? Последнее время так много, так интересно пишут о социалистическом реализме!

Он снова принялся и каяться и отмежевываться, но у Веденина не было ни малейшего желания слушать эти фразы, припахивающие фальшью. Вторично оборвал Бездорфа:

— Теперь что делаете?

Роберт Каэтанович зажмурился, как будто удерживая навернувшиеся слезы:

— Нынешняя моя жизнь содержит мало хорошего. Пробовал обращаться в союз, беседовал лично с Владимиром Николаевичем Головановым. Как-никак могу считать себя специалистом выставочного дела. А сейчас, когда готовится всесоюзная выставка, когда ленинградские художники займут на ней подобающее место... Однако Владимир Николаевич дал понять, что в услугах моих не нуждается. Больше того, обошелся со мной сухо, неприветливо.

Бездорф вздохнул, открыл глаза, и опять в них мелькнули и приниженность и угодливость:

— Вот если бы вы, Константин Петрович, замолвили словечко... Вы же пользуетесь влиянием, с вами посчитаются. А я бы, со своей стороны, до гроба почитал бы себя должником. Собственно, и сегодняшний мой приход... Он тоже вызван желанием быть вам полезным.

Тут наконец Бездорф раскрыл свой портфель.

— Спрашиваете, что делаю теперь? Служу в комиссионном магазине, в отделе предметов искусства. Работа неблагодарная. Но иной раз — правда, редко — удается напасть на интересные произведения, доселе скрывавшиеся в частных руках... Прошу, Константин Петрович. Взгляните внимательно.

И достал небольшой лист, повидимому вырванный из альбома (на это указывали неровности левого края).

— Прошу взглянуть. Узнаете?

Веденин посмотрел и протянул порывисто руку:

— Как это к вам попало?

— В комиссионных магазинах не принято интересоваться жизненными обстоятельствами клиентов, — скромно потупился Бездорф.

— Но кто принес? Женщина?

— Нет, мужчина. Мужчина преклонных лет. Он сразу согласился с предложенной оценкой.

Веденин продолжал смотреть. Вспомнил так же ясно, как и тогда, на обратном пути из Москвы...

...Шли дни заонежских скитаний. Каждое утро выходили они с Симахиным, не зная, не загадывая, где кончится путь, где настигнет вечер.

Однажды шли вдоль капризно извивавшейся реки. Солнце все ниже клонилось над лесом, удлинялись тени... Давно пора было возвращаться, но река извивалась, манила нескончаемой сменой видов. Сколько верст прошли тогда вдоль берега, журчавшего на перекатах? Когда же наконец остановились, было ясно — не вернуться до темноты.

— Пойдем, Костя, прямо вперед, — предложил Симахин.

Так и сделали. Вскоре услыхали лай собак, вышли к сельской околице. Здесь, в избе учительницы, и нашли ночлег.

Она тосковала в глуши, жаловалась на тупость уездных властей, жадно расспрашивала о столичной жизни... Когда, прощаясь утром, предложили деньги за ночлег, покраснела, обиделась:

— Как не стыдно!.. Ну, если хотите, оставьте какую-нибудь память.

Веденин вырвал листок из альбома.

— Спасибо. Я буду хранить. Время придет — вы станете известным, признанным художником, а я приеду. Мне захочется вас увидеть. «Кто такая?» — сморщите вы лоб. Вместо слов я протяну акварель.

И вот эта акварель снова в руках Веденина. Где же теперь та учительница, как дальше сложилась ее судьба? В комиссионных магазинах не принято интересоваться жизненными обстоятельствами клиентов. Как прибило этот далекий заонежский листок к прилавку ленинградского комиссионного магазина? Его принес мужчина преклонных лет и сразу согласился с предложенной оценкой.

Заговорил Бездорф:

— Не правда ли, Константин Петрович, я заслужил...

— Цена? — спрашивает Веденин.

Бездорф хотел бы опять напомнить, что охотно перейдет работать в союз, что понимает — времена переменились и если Константин Петрович замолвит веское слово...

Но Веденин снова спрашивает:

— Цена?

И тогда, встретившись с ним взглядом, Роберт Каэтанович видит: нет, ничего не переменилось, так же как и тогда, когда он резко покинул выставку на Исаакиевской площади, — Веденин не пойдет ни на какую сделку.

— Цена?

Едва сдерживая злость, Бездорф называет непомерно высокую цену.

— Если вас не устраивает, сегодня же могу найти другого покупателя.

Но Веденин соглашается, отсчитывает деньги. И сразу затем распахивает дверь из мастерской.

— Извините. Не имею времени.

15

Акварель лежит на столе.

Наклонись, затаи дыхание, и тогда услышишь жужжание пчел, треск кузнечиков, шелест березок... Бесконечно глубокое голубое небо. Солнечные пятна на высокой траве. Звенящая цветистая поляна.

Веденин смотрит на акварель. Она перестает быть акварелью. Веденин снова там, на поляне, бок о бок с Симахиным.

— Откеле и куда мы? — слышит он снова. — От этой родной земли, от народа, которому должна она принадлежать!.. Веденин! Костя! Поклянемся, что никогда не отступим от этого!

Да, это было. Клятва была произнесена. С той поры, с того заонежского дня, не раз вспоминал Веденин молодую клятву. Шли годы, мужало мастерство, все пытливее становился глаз, с каждым годом требовательнее подступала жизнь... Иначе звучала и клятва. Не только приверженностью жизни, но и сознанием нераздельности творчества и борьбы — той суровой борьбы, в которой народ должен обрести свое счастье.

— Почему же эта акварель тревожит меня сейчас, как укор? Мне не в чем себя укорять!

Резко поднявшись, Веденин откинул акварель.

...Маша вздрогнула, услыхав необычно громкий стук захлопнувшейся квартирной двери. Выбежала в прихожую — шаги замирали внизу, в подъезде. Веденин шел напрямик через площадь, скрылся за углом.

Прежде он любил городское летнее пекло, горьковатый дымок асфальтовых работ, скрип лебедок, малярные брызги... Он любил эти жаркие дни, когда разгоряченные дома раскрываются всеми окнами и приметнее, ближе становится жизнь за каждым окном.

Сейчас же шел, не глядя по сторонам. Через полчаса был на заводе. Из бюро пропусков позвонил в заводоуправление.

— Говорит Веденин. Из Союза художников.

— Откуда? Кто?

— Веденин. Художник Веденин. Если помните, я неоднократно уже посещал завод. Мне нужен пропуск в сталелитейный цех.

Пропуск был выдан. Веденин прошел на территорию завода.

Приземистые, в прошлом веке сложенные из грубого камня, с почерневшими кирпичными наличниками; высокие, недавно отстроенные, с окнами, щедро вбирающими свет; переполненные металлическим лязгом, гулом станков и моторов, ударами молотов, вспышками автогенных сварок — тянулись корпуса, составляя улицы и кварталы (это был один из крупнейших ленинградских заводов — целый городок, раскинувшийся на берегу Невы).

Сталелитейный цех находился на самом краю территории. Дальше шли тупики подъездных путей, рыжие горы металлического лома, ограда, а за ней окраинные поля, небольшие рощи, пологие береговые склоны... Спокойная, почти что сельская картина тесно сближалась с цехом (и по эту сторону ограды мелькали желтые одуванчики). Но тем разительнее был контраст.

Веденин давно не приезжал на завод и сейчас, поднявшись на рабочую площадку мартена, невольно замедлил шаг: в лицо ударил гудящий и палящий зной.

Плавка еще не была закончена. Плавильщики — в широкополых войлочных шапках, в защитных очках, с длинными ломами — стояли на страже перед печными щитами. Они варили сталь, и она созревала под золотисто-белым покровом огнедышащего шлака.

— Давненько не заглядывали, — окликнул Веденина сменный начальник. — Чем на этот раз интересуетесь?

— Продолжаю работать над картиной. Иногда полезно освежить впечатления.

— А у нас тут такие дела!..

Не дожидаясь расспросов, начальник начал рассказывать о скоростных плавках, о том, как осваиваются новые, высоколегированные марки стали... Говорил он живо, увлеченно жестикулируя. И Веденин, хотя в прошлые приезды на завод не раз встречался с этим общительным человеком, вдруг почувствовал потребность еще о чем-то его расспросить. Но в этот момент начальника отозвали (плавка подходила к концу, из лаборатории доставили анализ последней пробы). Спустившись на широкий литейный двор, Веденин настороженно стал ждать той минуты, когда сверху, из пробитого в печи отверстия, польется металл.

Он полился, все вокруг преобразив отсветами, отблесками, сверканиями... Веденин продолжал смотреть напряженно и настороженно. То, что он видел, находилось в тождестве с его полотном. Но так же отчетливо убеждался — ничто не решается этим тождеством.

Выходя из ворот литейного двора, услыхал за своей спиной негромкий разговор:

— Это что за гость?

— Художник. Не первый раз приходит.

— Рисует, что ли?

— Слыхал, для картины материал собирает.

— Понятно. А то гляжу, что за незнакомый гость?..

Веденин обернулся. Рабочие, больше не глядя на него, свернули в сторону. Теперь они беседовали о чем-то другом. Веденину сделалось вдруг обидно, что он лишь промелькнул, не задержался в их разговоре, что, столько раз посещая завод, он остался для этих людей лишь случайным гостем, посторонним посетителем...

Проходя мимо соседнего, механического цеха, увидел токаря за раскрытым окном. Токарь вытачивал деталь. Затем, сняв ее со станка, проверил с помощью калибра... Задержавшись перед окном, Веденин смотрел на руки токаря, на деталь, на калибр.

Вышел на улицу. Домой возвращаться не хотелось.. Куда же итти? Снова долго итти, как и тогда в Москве?..

И сразу Веденин увидел себя в то утро, когда, пытаясь сбежать от встревоженности, покинул метро, приехал в Третьяковскую галерею, шел по музейным залам, смотрел на свою картину, а потом, остановившись у выхода, рассматривал листы репродукций.

Сейчас Веденин снова видел эти листы: «Есть Турксиб!», «На ударной стройке», «Первый выход комбайна»...

Однако это было не только воспоминанием о недавних московских днях. Теперь Веденин отдавал себе отчет: уже в тех картинах, задолго до нынешней, последней работы, — уже тогда возникало чувство неудовлетворенности.

— Да, возникало. Но я себя уговаривал: «Разве мои полотна не посвящены жизни, кипящей вокруг? Разве одобрительные отзывы не подтверждают правильность моего пути?»

...Прежде Веденину не приходилось бывать в этом переулке. Узкий, упирающийся в решетку канала, он напоминал тихую заводь, такую же тихую и неторопливую, как и вода в канале, подернутая зеленоватыми разводами. Другим концом переулок граничил с шумным проспектом.

А здесь клонилось к воде одинокое дуплистое дерево. Около дворовых ворот, пригревшись на солнце, дремала старушка. Две девочки прыгали по квадратикам, расчерченным на плитах тротуара. В доме напротив на балконе сушились пеленки, а за раскрытыми балконными дверями тренькал рояль: кто-то прилежно разучивал простенький мотив, доходил до одного и того же места, сбивался и начинал с начала.

Это был очень маленький, очень тихий мирок. Веденину он показался не только тихим — довольным своей немногосложностью, окунувшимся в себя самого, отгородившимся от всех забот.

И Веденину послышалось, будто этот мирок говорит:

— О чем тревожишься? Не надо, все обойдется. Ты закончишь картину, и никто ничего не заметит. Или боишься, что и тебя, как Андрея Симахина...

— Ничего не боюсь! Но я привык отвечать за свою работу. Так отвечать, чтобы не нужно было прятать глаза, Если же больше так не могу... Что ж! Кусок хлеба везде заработаю!

Так ответил Веденин мирку. И тут же себя опроверг:

— Ничего подобного! Никуда не уйду из живописи!

Стоило произнести эти слова, как все переменилось: совсем по-другому увидел переулок.

Старушка проснулась: прикрыв глаза ладошкой, посмотрела на солнце. Девочка, проскакав на одной ноге через все квадратики, захлопала в ладоши, обернула к Веденину сияющую мордашку. Молодая женщина, сняв с балкона пеленки, крикнула: «Наташа, обедать! И бабушку зови!» «Обедать, обедать!» — пропела девочка, помогая старушке встать. И даже мотив, все время сбивавшийся на одной и той же ноте, вдруг легко одолел эту ноту, прозвучал уверенно и красиво... Нет, переулок больше не казался отгородившимся от жизни. Он был самой жизнью — простой, обычной, но всегда удивительной.

Не оттого ли возникло ощущение одиночества? Не оттого ли, что снова, как и на литейном дворе, Веденин почувствовал себя случайным прохожим?.. Прежде не знал одиночества. Может быть, только в детстве: как-то старших детей повели на праздник, а его не взяли, весь вечер проплакал в темном углу...

Еще раз взглянув на девочку, вприпрыжку бежавшую впереди старушки, Веденин вспомнил Зою. Вспомнил такой, какой стояла на ступеньке вагона. «Знакомьтесь, товарищи, с моим родителем. Мы расстаемся по его вине!»... Захотелось увидеть дочь, приласкать. Подумал, что и видел-то ее очень мало. Сначала детские игрушки — медвежонок, матрешка. Потом угловатый худенький локоток, синие пуговки на школьном платье... Когда же успела вырасти, стать студенткой?

И еще, уже покинув переулок, подумал: «А что, если не там ищу ошибку? Что, если ошибка не на полотне — во мне самом?»

Но этой мысли Веденин не поверил. Зашел на телеграф, отправил дочери телеграмму. Двинулся дальше.

Он не удивился, увидав перед собой подъезд Союза художников.

16

Не успел подняться по широкой безлюдной лестнице (в помещениях союза царила летняя пустота) — кто-то тронул сзади за локоть.

— Никита?

— Насилу догнал, — улыбнулся Кулагин. — Вы так стремительно шагали, Константин Петрович...

— Стремительно? Скажете тоже. Куда нам, старикам.

Несмотря на всю свою озабоченность, Веденин с удовольствием оглядел подтянутую, мускулистую фигуру Кулагина.

— Ишь какой!.. Все еще юноша!

— Да что вы, Константин Петрович! Юноше стукнуло тридцать два!

— А мне пятьдесят два.

— Никак не дать.

— Благодарю. Обменялись комплиментами.

Оба поднялись по лестнице, подошли к дверям секретариата.

— Ох, ждет меня взбучка! — вздохнул Кулагин.

— Чем же заслужили? Напротив, Владимир Николаевич недавно говорил о вас...

— Послушайте, что сейчас будет говорить, — сказал Кулагин, пропуская вперед Веденина.

Голованов (он только что опустил телефонную трубку) поднялся навстречу:

— Ругать? Имею основания ругать!.. Где это видано — ни слуху ни духу!

Здороваясь с Ведениным, задержал его руку:

— Погоди, погоди... Выглядишь что-то неважно. Похудел, осунулся...

— Это кажется тебе, Владимир Николаевич. Разумеется, по сравнению с Никитой...

И оба обернулись к Кулагину. С непокрытой головой (так, невзирая ни на какую погоду, ходил он круглый год), в армейских сапогах, в гимнастерке, туго подпоясанной солдатским ремнем, — он производил впечатление пышущего здоровьем человека. У него были веселые с хитринкой глаза, широкий нос и упрямый, короткий подбородок.

— Этак и сглазить можно, — рассмеялся он. И добавил, снова став серьезным: — А я, Владимир Николаевич, попрощаться пришел.

— Попрощаться?

Вместо ответа Кулагин протянул Голованову письмо. Тот развернул письмо, быстро прочел и кинул на стол.

— Так, так!.. Когда же едешь?

— Сегодня.

— И надолго?

— На дальнюю границу ехать надо... Постараюсь уложиться дней в двенадцать, четырнадцать.

— Так, так! — повторил Голованов, не меняя ровного тона. — Значит, через полмесяца ждать?

— Это самое позднее.

— Понятно. Очень хорошо!

С этими словами Голованов схватил Кулагина за руку, с неожиданной силой подтолкнул к столу и заставил сесть.

— А теперь пиши. Пиши, пиши! Я тебе продиктую... Так и пиши: «Дорогие товарищи, приехать на ваш юбилей, к сожалению, не смогу, так как занят срочной работой. Сначала, по легкомыслию, собирался ехать, но товарищи отговорили...»

— Нет, — решительно отодвинулся Кулагин от стола. — Этого не буду писать.

— Не будешь? — все таким же ровным тоном спросил Голованов и вдруг взорвался: — Да как тебе не совестно, Никита! Неужели сам не понимаешь?.. Невозможно тебе отходить сейчас от холста! В другое время слова бы не сказал. А сейчас...

— Но вы поймите, Владимир Николаевич, — родная часть справляет юбилей.

— Понимаю. А у тебя картина. Тебе картину кончать для выставки надо!.. Сын у тебя растет. Какой пример даешь ему своим легкомыслием?..

— Сын? Он же еще годовалый.

— Все равно! Нельзя тебе ехать! — требовательно повторил Голованов и обернулся к Веденину: — Как тебе нравится? Я его на правлении ставлю в пример, а он...

Кулагин взглянул на Веденина, словно призывая его к заступничеству. Голованов перехватил этот взгляд:

— И не жди! Не будет Константин Петрович заступаться за тебя!

— Но ведь и я прерывал недавно работу, — осторожно начал Веденин.

— Это другое дело. Разве можно сравнивать?.. Никуда не поедешь, Никита!

— Нет, поеду, — тихо, но твердо ответил Кулагин.

И вдруг сердито повысил голос:

— Что же это такое, Владимир Николаевич! Вы так со мной разговариваете...

— Будто ты все еще мой студент? Будто не исполнится скоро десять лет, как окончил академию?

— Так разговариваете, точно я сам себе добра не желаю!.. А я все как есть рассчитал. И на юбилей попаду и картину закончу... Как же мне не поехать в родную часть? Ведь она для меня...

Сердитая складка на лбу Кулагина разгладилась, сменилась широкой улыбкой:

— Там, в части, до сих пор командиры служат, которые помнят, как я пришел... Мальчишкой, сиротой, беспризорником... В баню первый раз повели — чуть ли не лошадиным скребком отмывать пришлось. Потом жил при кухне, картошку чистил... Потом, в бою под Турецким валом, сам себе винтовку добыл. Красноармейцем стал!.. Как же мне не поехать на юбилей своей части? Все от нее получил. В жизнь, в академию путевку получил!

Кулагин замолк, разгладил письмо с треугольным армейским штампом и повторил:

— Путевку! Всем обязан тем командирам, которые в свой эшелон меня забрали!.. Нет, Владимир Николаевич, мне очень дорого, что вы ко мне попрежнему, как к своему студенту, относитесь. А только беспокоиться вам: не о чем... Вот увидите — превосходная получится у меня картина!

— Это мы еще посмотрим, — сдержанно ответил Голованов. — Константин Петрович постарше тебя и такие создал полотна, о которых пока тебе только мечтать... А вот он никогда не похваляется!

— А я разве хвалюсь? — спокойно возразил Кулагин. —Я лишь говорю, что напишу хорошую картину.

— Ладно. Тебя не переспоришь... В добрый путь!

Проводив Кулагина (Веденин тоже обменялся с ним крепким рукопожатием), Голованов и ласково и осуждающе посмотрел вслед бывшему своему ученику:

— Ну как не отругать?.. А картина у него действительно получается сильной, яркой!

И снова испытующе поглядел на Веденина:

— Не нравишься ты мне, Константин Петрович. Здоров ли?

— Мне нужно откровенно с тобой поговорить, — ответил после секундного колебания Веденин.

— Говори!

Голованов прошел к дверям, плотно закрыл их, вернулся:

— Говори!.. Что же ты молчишь?

Веденин как будто не услыхал вопроса. То, что он решил сейчас сказать, было подсказано всеми днями безуспешной работы, всем, что испытал сегодня с утра. И все же, входя к Голованову, Веденин не был еще уверен, что скажет это. Теперь же решился:

— Я пришел предупредить, Владимир Николаевич, что моя картина... Словом, не намерен дальше над ней работать.

— Не намерен?

— Постараюсь объяснить. Условимся только: я пришел не за тем, чтобы проливать никчемные слезы. Правда, час назад подумывал даже — не уйти ли из живописи. Глупости! Никуда не уйду!

— Хорошо. Условились, — негромко подтвердил Голованов. — Однако то, что ты сказал...

— А знаешь, Владимир Николаевич, что сказал мне недавно один человек?.. Сказал, что хотелось бы ему спросить некоторых художников — в чем их вклад, персональный вклад в борьбу советского народа?

— Правильно. Есть основания спросить об этом некоторых. Но ведь ты, Константин Петрович...

— Я ответил, что этот вопрос и ко мне имеет самое непосредственное отношение. Не мог иначе ответить!

— Продолжай, — все так же негромко сказал Голованов, и только пристальная настойчивость его взгляда усилилась, обострилась. — Продолжай!

— Хорошо. Все скажу!.. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что и прежде ловил себя на том, что работа перестает быть радостью. Припомни мои картины. И «Первый выход комбайна», и «Лесорубы соревнуются», и другие... Да, они имели успех. Но тебе никогда не приходило в голову, что успех этот адресован мне по ошибке, что он принадлежит не мне — самой жизни. Об этом не думал?

— Ты должен показать мне новую свою картину, — ответил Голованов.

— Ты видел эскиз. А самая картина... Нет, не покажу! Зачем?.. Плохую пытался написать картину. Фотографическую, лишь плоско иллюстрирующую тему... Разве сам не вижу всю ее несостоятельность?

Он встал и, тяжело наклонившись, большими шагами пересек кабинет. Вернулся назад, остановился перед Головановым.

— Сколько раз нам приходилось выступать против эпигонского, слепого натурализма, который кое-кому из ахрровиев представлялся почти что генеральной творческой линией... А теперь я сам оказался в этом же положении... Пойми, Владимир Николаевич, — больше не могу обманывать ни себя, ни других!

Голованов двинулся, точно намереваясь опровергнуть эти слова. Веденин его опередил:

— Еще не все!.. В Москве я снова увидел «На пороге жизни». Сколько лет отделяют меня от этой картины. Но увидел теперь и понял: все, что дальше делал, — хуже делал, слабее!.. Однако я предупредил — не собираюсь плакаться. Одного хочу — ясности!

— Какой же ясности тебе недостает?

— Многое, очень многое должен понять!.. Шестнадцать лет тому назад я написал «На пороге жизни»... Если же все, что делал потом, и хуже и слабее... Значит, лгал, приспособлялся?.. Это не так. Ты знаешь, что это не так!.. Но что же тогда со мной происходит?

И снова опередил ответ Голованова:

— Погоди! Я все скажу!.. Я должен понять, почему это могло сейчас со мной случиться... Сейчас, когда судьба человечества решается в нашей борьбе, в торжестве нашего строя... Сейчас, когда художник должен быть сильным, как никогда... Не забыть декабрьский черный день... Убийство Кирова, лютая ненависть врагов... Каким же оружием, разящим врагов, должен стать сегодня труд художника! Каким оружием и каким хлебом насущным! А я...

Веденин замолк. И Голованов не сказал ни слова. Все с той же пристальностью смотрел он на Веденина.

— Сегодня я был на заводе, — продолжал Веденин.— Сличал свое полотно с натурой. Да, правдоподобие соблюдено. Но только внешнее, ничего не решающее правдоподобие!.. Там, на заводе, я видел, как работает токарь. И позавидовал. Он может проверить свою работу по калибру. У него есть калибр, а значит, и уверенность в точности, в бесспорности своей работы. Ну, а наш труд, наше творчество — где, в чем его мерило?

— Стыдно! — ответил Голованов. — До чего же стыдно слушать тебя!

Этих слов Веденин не ждал. «Зачем я начал? Он не понял...»

Голованов еще раз крикнул:

— Стыдно!

— Извини, Владимир Николаевич. Я не хочу, чтобы даже ты...

Веденин повернулся к дверям, но Голованов загородил дорогу.

— Нет уж! Начали — договорим до конца!

Отступил на шаг, смерил Веденина жестким взглядом:

— Экое жречество поганое! Подумай только, что говоришь... Там, дескать, у простых, у рабочих людей — точный калибр, неизменная определенность. А ты, выходит, под гнетом изменчивого творчества?

— Твой тон, Владимир Николаевич...

— К черту тон! Я выслушал тебя? Изволь и ты!.. Определенности тебе не хватает? Но о какой говоришь определенности? Разве цель, которую поставил перед собой наш народ, коммунистическое наше завтра — разве эта цель не высшая определенность, ведущая каждого — всех и тебя?.. Неужели не понимаешь, как сам себе противоречишь? Ты говоришь — правильно говоришь! — что наше искусство должно дышать огромной силой. А сам выкидываешь флаг бедствия там, где народ, сокрушая врагов, идет на приступ.

— Флаг бедствия? Он касается меня одного.

— Еще ошибка. Ты не один. Ты живешь в большом, в нашем общем искусстве... Жаль! Жаль, что отказываешься показать свое полотно. Не могу судить... Но выслушав тебя, вижу другое...

Голованов подошел вплотную. Все таким же жестким был его взгляд, но ладони мягко опустились на плечи Веденина, и сгладилась, пропала отрывистость слов.

— Не допускаешь ли подмену? Правильно ли оглядываешься на старую работу?.. Не спорю, ты создал полотно, которое живет и будет жить. Но значит ли это, что сделанное дальше надо перечеркнуть.

— Я плохо работал, — упрямо повторил Веденин.

— Плохо? Нет, — честно, отдавая весь талант. Но перед тобой поднялись новые вершины — и выше и круче. Трудно? Всем нам трудно. И тебе, и мне, и младшим — таким, как Кулагин... Но разве путь советского художника может быть похож на укатанную дорожку — от столбика к столбику?.. И творчество напрасно обвиняешь, словно оно какое-то неподвластное тебе существо. Нет такого существа. И здесь еще одна твоя ошибка. Не творчество тебя покинуло — сам не можешь довольствоваться тем, что делал еще вчера. Не можешь, потому что сегодняшний день неизмеримо богаче вчерашнего!

Сняв ладони с плеч Веденина, Голованов отошел к столу, но тут же обернулся:

— Тон мой тебя оскорбил? Не смеешь обижаться. Слишком давно знаем друг друга. И тебе известно, Константин Петрович, как долго я не имел возможности по-настоящему взяться за кисти... Подпольная работа, слежка царских ищеек, переезды по заданиям партии, партийные клички — Амосов, Гришин, Васецкий... Ни минуты не раскаиваюсь, что отдал этому многие годы. Зато жизнь, в которой сейчас тружусь...

Голованов оборвал фразу, но лишь для того, чтобы продолжить с еще большей живостью:

— Знаешь, когда особенно это ощутил? Прошлым летом. Приехал в Москву в дни, когда открывался первый съезд писателей. Получил приглашение на открытие съезда. Мне и до того приходилось бывать в Колонном зале Дома Союзов, но никогда не видел его в такой торжественности... Делегации трудящихся, корреспонденты, зарубежные гости. В президиуме Горький, — орлиный взгляд из-под кудлатых бровей. А рядом с ним человек с удивительно спокойной, простой манерой держаться. И с такой улыбкой, — невольно хотелось дружески улыбнуться в ответ...

— Жданов?

— Да, Андрей Александрович. Он приветствовал съезд от Центрального Комитета. С какой проницательностью, с какой глубиной говорил он о задачах советской литературы...

— Я читал выступление Жданова, — перебил Веденин. — Однако эти задачи...

— Относятся только к литературе? Заблуждаешься! Столь же важны и для нас!.. Разве победа, окончательная победа социалистического строя в нашей стране не определяет по новому и работу живописцев?.. Тогда, на съезде, слушая Жданова, я особенно, всем сердцем ощутил, чего ждет от нас народ!..

С каждой фразой речь Голованова звучала все настойчивее:

— Мы спорим — что же такое социалистический реализм? Иные пытаются представить дело так, будто наш метод подменяет реальную жизнь утопическим изображением будущей жизни. Как же это назвать? Заблуждением, умышленным вульгаризаторством?.. Как может советский художник стать утопистом, если наше завтра зреет в сегодняшнем дне, в той гигантской работе, которой сегодня живет вся страна?.. Жданов призывал смотреть в наше завтра, видеть жизнь в революционном развитии. Это и есть, Константин Петрович, новая вершина!

— Ты прав, — ответил Веденин. — Но ты не понял меня. Я же предупредил, что не намерен расписываться в крушении. Не намерен. Дальше буду искать. И если найду, если найду калибр...

— Ты имеешь его!

Веденин порывисто подался вперед, точно требуя немедленного ответа.

— Имеешь! — громко повторил Голованов. — Говоришь — суровое и прекрасное время? Да, жизнь потому и прекрасна, что наши люди, советские люди, страсть и жажду вносят в свой труд. Потому и достойны большого искусства, что жизнь их велика, как никогда на земле!.. Хочешь знать, какой калибр?.. Человек. Наш человек. Все от него, и все для него!.. Не потому ли... Подумай, Константин Петрович, не потому ли отказываешься работать дальше, что этим калибром еще не овладел?

17

У подъезда поджидала Маша.

— Константин Петрович, он здесь.

— Кто?

— Мужчина тот самый. Вчера еще приходил. Уж такой настойчивый — на дачу пришлось отослать. А теперь воротился и не желает уходить. На лестнице дожидается... А я со двора выбежала предупредить.

Веденин строго посмотрел на взволнованную домработницу:

— Возвращайтесь и откройте дверь.

Войдя в подъезд, прислушался: ни звука. Может быть, ушел?.. Однако поднявшись на площадку второго этажа, увидел человека в сером костюме. Человек сидел на подоконнике, поза его говорила: «С места не сдвинусь, пока не дождусь!»

— Вы ко мне? — спросил Веденин.

— Константин Петрович?.. В таком случае к вам. Моя фамилия Рогов. Извините, что беспокою. Но у меня неотложное дело.

— Идемте.

Маша отворила и тотчас скрылась.

— Идемте, — повторил Веденин и провел посетителя прямо в мастерскую (солнце к этому часу ушло за крыши, предвечерняя тень затушевывала полотна).

Сев в предложенное кресло, Рогов с облегчением вздохнул:

— Убить мало вашу домработницу. Из-за нее на дачу прокатился.

Веденин промолчал. Не одобряя фантазии Маши (кто просил сообщать дачный адрес?), он не находил оправданий и этой чрезмерной настойчивости.

— Курить разрешите?

— Курите.

— Могу предложить?

— Спасибо. Не курю.

— Правильно поступаете. Никотин!

Рогов осуждающе взглянул на вынутую папиросу, но это не помешало ему с жадностью затянуться.

— Так вот, Константин Петрович, какое привело к вам дело...

Только сейчас Веденин заметил, с какой привычной простотой обращается к нему посетитель.

— Приходилось ли вам слыхать о таком городе — Крутоярске?

— Да, слыхал. Но лично мне не довелось...

— Понятно. Город молодой, недавний. От того городка, что значился на картах Российской империи, одно название сохранилось. Да и какой был городок? Село, большое купеческое село. Ну, а теперь...

Из внутреннего кармана пиджака Рогов вынул свернутую кальку. Она накрепко была перевязана шнурком, узел никак не хотел развязаться.

— Давайте-ка я попробую, — предложил Веденин.

Он все еще осуждал вторжение Рогова, но невольно отметил про себя размах его плеч, упрямый, даже чуть бодливый наклон скуластого лица, крупные пальцы мастерового.

— Ничего, ничего. Сам одолею. Можно сказать, специально для вас прихватил.

Шнурок поддался. Желтоватый лист с легким треском развернулся.

— Пожалуйста. Ознакомьтесь. Мне думается, для вас это немаловажно.

Веденин кинул недоуменный взгляд, но Рогов подтвердил свои слова кивком головы.

— В условных знаках разбираетесь? Сейчас объясню, ничего сложного!.. Итак, перед вами уже не городок, а город, краевой центр Крутоярск. В нынешней экономике Сибири занимает серьезное место. Еще бы! Разведаны и эксплуатируются богатейшие залегания ценной руды. О прежнем купеческом селе редко кто и помнит. Глядите-ка, все новые предприятия!.. Кстати, любопытно отметить, — и в кустарном деле наблюдается новизна. Резьба по дереву — давнишний крутоярский промысел. Но, посмотрите, и в этом промысле перемены.

Рогов протянул портсигар. Ветвистый орнамент на крышке был своеобразен, овальной цепью вился вокруг таежного пейзажа, пересеченного стройными фермами подвесной железной дороги.

— Правда, любопытный образец? А знаете, кто вырезал? Старый дед, лет за восемьдесят. Доводилось мне с этим дедом беседовать. Говорит, нынче по старым образцам резать грешно. Это, говорит, все равно, что людям глаза закрывать.

Веденину хотелось поближе разглядеть искусную работу резчика, но Рогов, отобрав портсигар, снова наклонился над планом города.

— Вот он, наш Крутоярск!.. Лежит к нему дорога через тайгу. Дикие места, но прекрасные: Сотни километров нетронутой чащобы. А потом — особенно красиво, если подъезжать на восходе солнца! — потом за рекой открывается город...

И Рогов с нескрываемой гордостью начал показывать проспекты и площади, сады, кварталы новых зданий. Здесь горный институт (в прошлом году открылся, на базе техникума). Здесь дома инженерно-технических работников. Горное управление (рудники расположены во всех направлениях от города). Дворец культуры с театральным залом на тысячу мест... Попутно Рогов рассказывал о тех, кто строил эти здания, кто сейчас в них живет, работает... Наконец ударил карандашом по кружку, нанесенному на пересечении двух уличных линий:

— Вот и добрались!..

Прислушиваясь к неторопливому рассказу Рогова, Веденин думал: странный человек!.. Говорит спокойно, не повышая голоса. Взгляд добродушный, улыбчивый. Но за этим угадывалось большее, чем уверенность, — напористость. И точно эта напористость все время наготове: попробуй не согласись!.. И еще удивило Веденина, что куда-то в сторону отодвинулась та разноголосица, с какой только что возвращался от Голованова.

— Все же я не знаю, какое вас привело ко мне дело?

— Одну минуту, — кивнул Рогов. — Дело, Константин Петрович, вот какое. Растет Крутоярск, и люди в нем растут: К нам — и в краевой комитет партии и в горсовет — приходят трудящиеся. Приходят не душу в приятной беседе отвести, а реальными своими предложениями поделиться. Народ желает культурно жить, и мы отвечаем: правильно! Старого Крутоярска нет, и жизни старой быть не может!

Рогов на мгновение замолк, задумался. Потом тряхнул головой:

— Возможно, думаете, что я, так сказать, патриот места своего рождения? Верно. Патриот. Только в Крутоярске работаю сравнительно недавно. Сам я калининский. Из бывшей Тверской губернии, — добавил он разъясняюще, но Веденин не заметил особого ударения, с каким это было сказано.

— И вот поднялся у нас вопрос о создании художественного музея. Говорилось об этом основательно и на пленумах, и наказы трудящихся в газете печаталась. Ну, а в прошлом году приступили к строительству музейного здания. Построили. Согласно правительственному решению, центральные музеи делятся с нами запасными фондами... И тут, Константин Петрович, я вплотную перехожу к делу, ради которого решился вас потревожить.

Раскрыв блокнот, опустив его на колено, Рогов набросал несколько схематических линий.

— Здесь у нас площадь. Здесь, прямо с площади, вход в музей. Сначала наружная лестница, а потом внутренняя, облицованная превосходными породами местного камня. А вот отсюда, с лестничной площадки, посетитель попадает в первый зал. Небольшой зал, но очень светлый, праздничный — как бы преддверие всего музея. И здесь, в этом зале...

Рогов приподнял карандаш острием кверху, выдержал небольшую паузу:

— Здесь должна быть картина. Только одна единственная картина. Но понимаете, какой должна она быть!

Вот когда наружу вырвалась напористость. Сдвинув в сторону и кальку и блокнот, Рогов встал, распрямился.

— Понимаете, какая должна быть картина!.. Думали мы о ней много и на теме остановились: советский человек. Трудная тема, ответственная. С тысячи сторон подойти к ней можно. Но потому и решили обратиться к вам.

— Ко мне?

Веденин даже отодвинулся. Это предложение показалось ему невероятным, идущим вразрез со всем происходящим.

— Да, Константин Петрович, потому-то и решили к вам обратиться, — повторил Рогов, не сводя с Веденина пристального, теплого взгляда. — О материальной стороне, разумеется, будем говорить особо. Сейчас же важно одно — принципиальное ваше согласие.

И добавил, понизив, голос:

— Я-то знаю — вы напишете, прекрасно напишете эту картину.

— Но почему вы так убеждены?

— Почему?.. Так ведь я же... Я брат, родной брат Алексея Рогова!

18

...— Верно, и вам, Константин Петрович, иной раз вспоминается детство?.. Как далеко мы ни уходим — оно удивительно сохраняется в памяти... Вспоминаю я детство, вспоминаю брата Алексея — и сразу вижу воскресный день.

Мать только еще на стол собирает, а мне не терпится, то и дело поглядываю на брата — дескать, пора выходить!.. Наконец выходим и сразу на речку. А там уже вся ребятня.

Сначала купались. Алеша нырнет, и нет его долго: точно утонул. Я испугаюсь, звать начну, а он где-нибудь у меня за спиной вынырнет и смеется: «Что, труса празднуешь?» Камешки кидали — кто всех дальше. И опять Алеша дальше всех кидал. Он старше меня был на семь лет, и я считал, что он все может, все умеет. Он нашу речку с разбегу перепрыгивал, а мне она представлялась большой рекой.

Потом, искупавшись, уходили в рощу. Алексей любил на деревья взбираться. Заберется и меня подтянет за шиворот. А тут, глядишь, остальные ребята лезут. Прямо-таки целый клуб!

Деревья в роще высокие — поселок виден как на ладони. Он при солнце сверкал, будто не на земле стоял, а на камнях-самоцветах. Это было битое стекло: наш поселок при стекольном заводе находился. Уж на что мы, мальчишки, ловкими были, а всегда ходили с порезанными ногами. По этой примете нас всюду узнавали: «Эй, вы, стекольщики, ноги резаные!»

Да, так вот... Устроимся удобнее среди ветвей, и начнет Алеша истории рассказывать. Интересные истории рассказывал. Они у него всегда по справедливости заканчивались. Иначе и не хотел кончать! Мы до самой ночи готовы были слушать, но он говорил: «Как бы мамани не заругались. Айда до дому!»

Шли назад. Я ни на шаг не отставал от Алексея, с гордостью на всех поглядывал. Шутка ли, брат у меня какой! На заводе работает, а с нами, с мелюзгой, как равный. Брат Алексей для меня был самый первый человек.

Помню и отца. Только сказать о нем могу не много. Уходил на заре, возвращался затемно, молча ел, молча ложился спать... Очень шумно спал, потому что работал трохальщиком, то есть выдувальщиком. Самой каторжной в то время считалась эта работа. Отец во сне так хрипел, точно булыжники на грудь навалили.

Когда он умер (чахотка, — кровью захлебнулся), стал Алексей единственным кормильцем. Только не захотел он дальше работать на стекольном заводе. «В Питер поеду. Не хочу помирать, как отец».

Я ревел, провожая. Матери тоже хотелось плакать, но она нарочно смеялась: «Чего ты, дурной? Чего заливаешься?» Когда же поезд тронулся, не выдержала, сама заплакала: «Экий ты дурной! Только меня расстроил!»

Устроился Алексей в Петербурге: поступил на Машиностроительный завод русско-французской акционерной компании. Деньги высылал аккуратно и писал, что в скором времени к себе заберет. Только иначе жизнь повернулась: четырнадцатым годом, войной.

Пришло письмо, что забрали Алешу в солдаты. Он до самого Октября семнадцатого года в армии пробыл. Много претерпел, но об этом мы узнали позже. А тогда письма приходили редко, и все казалось матери — пропал Алешенька, лежит без могилы на чужой стороне.

Трудно стало жить. Мать за всякую, самую грошовую работу хваталась. И я уже тогда пошел на завод работать. Там, на заводе, и узнал, что взяли власть в свои руки большевики.

Вдруг приезжает Алексей. Радости было!.. Вижу его как сейчас. Статный, стройный — всего двадцать два года. Однако приглядеться — куда старше.

Чуть не со всего поселка собрались слушать Алешу. Он разговаривает с народом, а мать ни на шаг. Рядом сидит и по руке тихонько гладит и в глаза заглядывает... Насилу дождалась!

И вот когда начал брат рассказывать, как три года вшей кормил в окопах, как с германцами сражался, а потом штык повернул против тех, кому наруку война... Как прибыл с фронта с мандатом солдатского депутата, как министров временных гнал, как Владимира Ильича Ленина слушал в Смольном... Понял я, почему старше своих годов выглядит брат.

Слушал его, и странно было подумать — неужели мы с ним на речку ходили, на деревья взбирались... Но он сам про это вспомнил. После, когда народ разошелся, предложил: «Сходим, Миша, в нашу рощу».

Давно я в ней не был, деревья мне показались уже не такими высокими. Отыскали любимое дерево, взобрались. Алеша взглянул на поселок и зажмурился: «Ишь, сверкает попрежнему!» А потом ко мне обернулся: «Вот что, Михаил... Завтра мне обязательно возвращаться. Знаю, мать загорюет, а иначе никак нельзя!»

Он на этот раз не выдуманные истории рассказывал, а о том, какой должна сделаться и сделается жизнь!.. И так хорошо, с таким жаром говорил, так горели у него глаза!

Вот и снова проводили Алешу. Всего день с нами пробыл. На станции обнял мать: «Теперь, мама, самое трудное позади. Наладится малость жизнь — к себе перевезу».

Только враг мирной жизни не дал. Поздней осенью девятнадцатого года объявили у нас на заводе запись в боевую комсомольскую дружину. Как же было мне в стороне оставаться?

Прихожу после работы домой, чтобы мать предупредить, что дружина наша завтра спешно на фронт уходит. Вхожу, а навстречу старая, незнакомая женщина. Прижалась ко мне и вся дрожит: «Убили Алешеньку! Нет больше Алешеньки!» Смотрит мне в глаза, вся дрожит, и я понимаю, что это мать, и вижу у нее в руках письмо...

Назавтра я ушел. Воевал до самого Крыма, тяжело ранен был под Перекопом. Лежал в полевом госпитале, потом долечиваться перевезли в Москву. Там и остался после демобилизации работать. И мать к себе перевез.

Очень хотелось мне дальше учиться. До фронта грамоту знал слабо. В армии, потом в госпитале немного подучился. Ну, а тут записался на вечерние курсы рабочей молодежи. В двадцать четвертом году направили на рабфак.

И вот как это случилось... Повели нас как-то, рабфаковцев, в музей. Это был музей живописи — Третьяковская галерея. Мне прежде не приходилось бывать в таком музее.

Руководительница подробно рассказывала нам о каждой картине. Но вдруг для меня все кончилось. Я увидел Алексея.

Не знаю, сколько времени провел в том зале. Наша группа далеко ушла вперед, а я продолжал стоять. Другая группа подошла, другая руководительница начала давать объяснения. Она сказала, что эту картину написал художник Веденин и что на ней изображен молодой питерский рабочий-красногвардеец, смертельно раненный в бою против Юденича. Тогда я убедился, что передо мной Алексей.

Ушла и эта группа. Я все еще стоял. Очень мне было больно. «Вот все, что осталось, —думал я. — Картина в музее. Даже надписи нет, о ком картина эта». Но я продолжал смотреть и видел лица тех, которые подходили. Видел — и для них картина перестает быть картиной, другими отходят от нее, точно Алексей сказал им какие-то верные, сильные слова.

И тогда мне подумалось, хотя рассудком не мог себе этого объяснить, что жизнь Алеши продолжается, что все эти годы продолжалась его жизнь, и стал он чем-то бо́льшим, чем Алексей Рогов, проживший на земле короткую, быструю жизнь.

На следующий день я сказал матери: «Пойдем». Она спросила, куда. Я ответил только: «Одевайся, мама».

Помню, как шли. Конец сентября, небо пасмурное, дождь. Мы медленно шли. Мать уставала, и мы останавливались. По дороге она еще раз спросила: «Куда же, Миша, идем?» Я ответил, что уже недалеко.

Про себя я подумал: зачем веду?.. Но мне казалось, что матери станет легче, когда увидит Алексея. Она о нем говорила редко, а ведь горе, если про себя его держать, — оно еще злее давит на сердце.

Пришли в Третьяковскую. Я собирался осторожно подвести и сказать: «Мама, гляди... Наш Алеша!»

Но она увидела раньше, чем я сказал.

Всплеснула руками, вскрикнула... Кинулась вперед. Она бежала через весь зал, бежала, точно он ждал ее на той стороне, точно руки к ней протягивал...

Подбежала. Покачнулась. Я успел только крикнуть: «Мама!»... И вдруг заголосила. Громко, по-деревенски: «Сыночек!» Опустилась на пол и заголосила: «Алеша!.. Сыночек!.. Сыночек ты мой!»

Это было очень страшно. Картины вокруг полны были жизни, а мать лежала на полу, упиралась в него ладонями, чтобы подняться, и продолжала причитать, как на краю могилы, как перед открытым гробом: «Алешенька!.. Сыночек! Родимый сынок!»

Сбежались отовсюду, обступили нас, и какой-то прыщик в пенсне крикнул: «Вывести надо. Сумасшедшая».

Я только глянул туда, где глаза у него были. Откатился.

Тихо стало вокруг. Мать поднялась, посмотрела на всех и сказала, прикрывая собой картину, как живого человека: «Мой сын».

Больше она не плакала.

И тогда, в том зале, рядом с братом и матерью, понял я, какой же силой может стать искусство!

Это вы, Константин Петрович, открыли мне, что такое искусство!

19

Рогов кинул за окно погасшую папиросу.

— Что же было потом? — спросил Веденин.

— Потом?.. Ну, тут история долгая. После рабфака вернулся на завод. Потом инструктором работал в райкоме... Однако мысль о дальнейшей учебе не оставляла. Направили в комвуз.

— А ваша мать?

— Умерла в двадцать восьмом. Совсем стала старенькой, а тут тяжело простудилась. Перед самой болезнью ходила смотреть картину. Часто, каждую неделю ходила. Пойдет, а вернувшись, скажет: «У Алеши была».

Рогов снова достал папиросу, но только покрутил между пальцами и сунул в карман.

— Если помните, Константин Петрович, я вам письмо посылал. Нескладное письмо, но мне хотелось выразить...

— Помню. Получил. И ответил. Но вы почему-то не писали больше.

— Нет. Все рассчитывал — приеду в Ленинград, лично смогу познакомиться. Действительно, дважды бывал в командировках: один раз заходил — оказались вы в поездке, а второй раз не успел, отозвали раньше срока. Ну, а дальше жизнь такой ход забрала... Первая пятилетка, коллективизация. Послан был на Урал, потом все дальше на восток — до самого Крутоярска.

— А сейчас вы на какой работе?

— В краевом комитете партии. Третьим секретарем. Работы много, очень много. Можно сказать, за всю свою крутоярскую жизнь впервые в отпуск выбрался. Хотели в санаторий отправить — Крым или Кавказ. Отказался категорически. Во-первых, никакой хворобы в себе не замечаю, терпеть не могу лечиться. А во-вторых... Как же не воспользоваться случаем, не побывать в Ленин граде, не походить по тем местам, где Алеша и работал и воевал?.. Вот и встретились наконец, Константин Петрович!

И спросил, пододвинувшись вместе с креслом:

— Каким же будет ваше решение?

Каким будет решение?.. Веденин не мог забыть слова, сказанные Голованову: «Больше не могу обманывать ни себя, ни других!» И те негодующие слова, которые услыхал в ответ. Но громче всех этих слов звучал сейчас для Веденина крик матери, как с живым встретившейся с погибшим сыном.

— Или заняты, Константин Петрович, другой работой?

— Нет. Никакой работой не занят.

— Если так, жду согласия.

Не затем ли, чтобы скрыть свое волнение, Веденин потянулся к столу, наклонился над бумагами.

— Разве мало других художников, способных воплотить эту тему?

— Возможно. Но ведь вы, Константин Петрович, — вы-то сами разве можете допустить, чтобы над этой темой работал кто-либо другой?.. Это ведь все равно, что начатое дело другому передать: пусть, мол, за меня довершает. Нет, вы сами должны!

— Довершить?

— Именно!.. Тут дело даже не в том, что кандидатура ваша одобрена, что я рад был принять поручение — договориться с вами... Нет, не в этом дело!

Вынув позабытую папиросу, Рогов чиркнул спичкой. Короткий отсвет очертил его лицо. Ничем, внешне ничем он не был похож на Голованова, и все же Веденина поразило сходство: такая же ясная, красивая улыбка преображала лицо.

— Помните, когда я впервые увидел «На пороге жизни», — мне тогда показалось, что брат не умер, что жизнь его продолжается. Я чувствовал это, но объяснить не мог. Знаю теперь — правильно чувствовал.

Нет, не на Голованова — на родного брата был сейчас похож Рогов.

— Правильно чувствовал. Не мог умереть Алексей, потому что дело, за которое пролил кровь, — оно и выше и больше той жизни, которая дается одному человеку. Разве может человек умереть, если жизнь его вошла в бессмертное дело?

Да, Рогов был похож на брата. Тот же взгляд, устремленный далеко вперед, горящий верой и силой... И Веденину вдруг показалось, будто снова ударил в лицо тревожный ветер девятнадцатого года.

Это были дни, когда белогвардейские части Юденича шли на Петроград. Дни, когда воззвания на улицах кричали языком набата, пулеметы стояли на перекрестках, артиллерийские орудия — за оградами садов. Дни, когда рабочий Петроград схватился за оружие, чтобы отбросить, разбить врага.

В то время Веденин преподавал на рабочих курсах за Нарвской заставой. Курсы недавно были открыты, лекторский их состав отличался пестротой: замешались и случайные люди, привлеченные пайком, и некоторые из тех, кто злобно выжидал, скрывая истинное свое лицо.

Один из таких преподавателей, в прошлом адвокат кадетского толка, обратился, осмелев, к Веденину: «Изволили слышать — наступление генерала Юденича развивается успешно. Каковы же ваши прогнозы относительно сроков крушения Совдепии?» — «Сроки? — переспросил Веденин. — Вполне достаточные, чтобы вами по заслугам заинтересовалась Чека!» Адвокат отскочил, как ошпаренный.

Вскоре занятия на курсах прекратились, — слушатели ушли на фронт. Да и сам Веденин в эти дни жил для фронта. В политотделе округа, куда он пришел, ему поручили работу над агитплакатами, потом направили на Путиловский завод, и там, посреди пустынного цеха, он вместе с группой молодых художников камуфлировал вагоны бронепоезда («Смерть капиталу!» назывался этот поезд).

Возвращаясь с завода, зашел на курсы. Увидел снующих санитаров, носилки в крови. Здесь же, кинутые у входа, лежали гипсовые слепки — пособия для уроков рисования. Веденин поднял их, чтобы отнести в один из классов. Но приоткрыл дверь и остановился...

Предзимнее солнце, вырвавшись из туч, освещало класс, превращенный в палату лазарета. За раскрытым окном проходили войска, и Веденин увидел человека, последним усилием приподнявшегося на койке...

...Рогов сказал (это было возвращением в сегодняшний день):

— В той картине вам удалось воспеть человека, отдавшего личную жизнь за огромную жизнь народа. Теперь же задача еще прекраснее. Вы создадите картину о человеке, который рожден огромной жизнью победившего народа!

И наклонился к Веденину:

— Это не громкие слова. Где бы я ни был за эти все годы... На самой различной находился работе, самых разных встречал людей... А вот приглядишься, как мыслит, как действует человек... Приглядишься и различаешь черты Алексея: твердость и прямоту, гордый, чистый характер... Потому и говорю, Константин Петрович, — в новой картине вы должны раскрыть дальнейшую, сегодняшнюю жизнь Алексея!

Это прозвучало почти приказом — строгим, одухотворенным.

— Советский человек!.. Задача труднейшая!.. Вы говорите, многие художники справились бы с такой задачей?.. Опровергать не собираюсь. Однако разные приходилось мне видеть картины. Видел, к сожалению, и такие... Написаны холодными красками.

— Холодными?

— Да, определил бы так. Вы, конечно, больше меня понимаете в живописи. Но ведь картины пишутся для нас, для простых людей. И вот смотрю я на некоторые полотна... Как будто обманул меня художник.

— О каких вы говорите картинах?

— О таких, когда художник столько же видит, сколько и я. Что же получается? Ничего мне художник не дает, меня самого повторяет. А бывает и хуже. Бывает, что меньше меня и видит и знает. И чувствует меньше. Тем ограничивается, что приходит со стороны и начинает писать холодными, посторонними красками... Так, посмотришь — будто все и похоже. И обстановка правильно изображена и фигуры человеческие показаны... Но в том-то и беда: фигуры, а не самый человек!..

Веденин резко приподнялся. Ему вдруг показалось, что Рогов знает о его неудаче, именно о ней и говорит... К чему же тогда весь этот разговор?

Но Рогов не заметил движения Веденина:

— Вы знакомы, Константин Петрович, с недавней речью товарища Сталина? С той речью, которую он сказал на выпуске академиков Красной Армии?

— Да, я читал.

— Замечательная речь! Если вдуматься, к каждому из нас обращена. Кадры решают все... Простые слова, а правды в них сколько! Кадры, люди... И это очень справедливо!.. Мы сами подчас не сознаем, как вырос наш человек. А ведь он потому и достоин такой любви, такой заботы...

И снова Веденин поразился сходству Рогова с Головановым. Это даже было не сходством: один продолжал мысль другого.

— Получилось так, что впервые я прочитал речь товарища Сталина без малого в ста километрах от Крутоярска, на руднике, только что пущенном в эксплуатацию. Прямо надо сказать — не уделяли мы своевременного внимания бытовым вопросам. Вот и пришлось, приехав, убедиться: скверно устроена жизнь горняков. На клубе — замок, на бане — замок, в бараках — антисанитария, в магазине — придумать такое издевательство! — чуть ли не одна парфюмерия. Спрашиваю администрацию: как дошли до жизни такой? Оправдываются: пока, мол, не до этого, технику надо сперва освоить. Ну, а технику, спрашиваю, кто осваивать будет?.. На следующее утро газеты свежие. Речь товарища Сталина. Читал я, перечитывал, и такое было чувство, как будто Иосиф Виссарионович сам на этом руднике побывал... Радостно было, потому что помощь пришла. Но уж и стыдно! Мы-то как недоглядели, недодумали?..

И, наклонившись совсем вплотную, спросил:

— Так как же, Константин Петрович? Работать будем?

...Медлить больше нельзя. Надо отказаться. Если потребуется — прямо ответить, чем вызван отказ. И вместе с тем, сознавая, что никакого другого решения быть не может, Веденин медлил.

— Я должен подумать, — сказал он наконец. — Ваше предложение настолько серьезно...

— Пусть так. Сколько требуется времени?

— День, два дня.

— Согласен. Условимся на послезавтра. И, если возможно, с утра. Хоть я и в отпуске, а всяких дел набирается... Нагряну к вам часов в девять. Не рано?

— Нет. Я встаю еще раньше.

Спустились в прихожую. Мимо прошмыгнула сконфуженная Маша. Рогов шикнул ей вслед и рассмеялся:

— А на даче у вас хорошо. Конечно, природа домашняя, без нашего таежного раздолья. А все же с городом не сравнить. И дочка ваша понравилась. Прямая девушка!

И напомнил уже из-за дверей:

— Значит, послезавтра, в девять утра.

20

А на Обводном канале жизнь шла своим чередом. И жизнь, и работа, и отдых после работы.

Попрежнему скрежетали ковши землечерпалки. Попрежнему из-под заводских ворот выходили машины, груженные продукцией. Шум станков, вырываясь в раскрытые окна, смешивался с шумом набережной. Солнце на закате золотило поверхность канала... Начинался вечер, а с ним и клубная жизнь — концерты, лекции, кино, кружки.

Попрежнему, дважды в неделю, занимался и драмкружок. Несмотря на летнее время, явка была отличной (предстоящее зрелище заинтересовало кружковцев). Один лишь Дорофеев не появлялся с того дня, когда попал под перекрестный огонь Ольги Власовой и Ильи Трофимовича Гаврилова.

— Говорят, досталось тебе? — подсмеивались над ним дружки.

Разговор происходил в буфете, под крашеными ветвями искусственной пальмы. Особыми достопримечательностями этот буфет не отличался, но находился на ходком месте — по соседству с районными банями. Весь вечер в углу играл баянист, а посетители, с вениками подмышкой, заворачивали прямо из бани прохладиться кружкой пива.

— Ты что же, девчонку приструнить не смог?

— Подумаешь! — сплюнул Дорофеев. И крикнул проходившему мимо официанту: — Еще по одной!

— Четыре раза по одной! — крикнул тот в свою очередь буфетчику.

Друзья сидели вчетвером. Уже не первый час сидели они вокруг столика — прихлебывая пиво, разглядывая посетителей, подпевая баянисту.

— Подумаешь! — повторил Дорофеев. — Провались он пропадом — этот драмкружок. Нужен он мне, как прошлогодний снег!

Всем своим видом Дорофеев старался изобразить полнейшее равнодушие. Однако внутри кипела злоба. История его изгнания из драмкружка получила в цехе огласку. Кто-то (не иначе как Гошка Павликов!) встретил Дорофеева на следующий день насмешливым возгласом: «Дорогу артисту погорелого театра!»

Возглас этот не был случайным. Действительно, среди своих приятелей Дорофеев имел кличку «артист». Так звали его за то, что умел жить в свое удовольствие, работой лишней не утруждался, как никто другой умел отлынивать. Ну, а уж если не представлялось другого выхода — отправлялся в заводскую поликлинику, где, жалуясь на всяческие боли, домогался освобождения от работы (это он проделал и в те напряженные дни, когда цеху угрожал прорыв и комсомольцы решили сверхурочно оставаться у станков). «Артист! Форменный артист!» — с восхищением говорили дружки.

Сейчас они и сидели вчетвером вокруг столика. Дорофеев был среди них самым старшим по возрасту. И работал на заводе дольше, чем они. Он нарочно подбирал себе таких дружков — недавно пришедших на завод, а еще лучше — недавно приехавших в город. Огромный цех, непривычный уклад производства — на первых порах все это пугало новичка. Тут-то и появлялся Дорофеев:

— А ну-ка, дружок, проведем совместно вечерок. Комсомольцы звали на собрание?.. У тебя от этих собраний изжога еще образуется!

Так и начиналась обработка новичка: буфет вместо клуба, веселый разговор за столиком, шутки да прибаутки, да старые погудки: «Работа не волк — в лес не убежит!», «Дураков работа любит!»...

Приятели удивились, когда узнали, что Дорофеев записался в драмкружок.

— Чего тебя надоумило?

— Сами же прозвали артистом... Хочу репутацию свою оправдать!

Так ли это было в действительности? Не хотел ли, наоборот, легким путем заработать себе другую репутацию? Слишком часто последнее время стали заговаривать о нем как о бракоделе, как о человеке, который и технику доверенную не бережет, и не желает жить по-культурному... Не хотел ли Дорофеев отвести глаза: «Глядите — и клуб посещаю и в кружке занимаюсь. Имеется во мне перелом!»

А вот теперь, в этот вечер, он сплевывал и пожимал плечами:

— Да провались они пропадом! Чего я там потерял?.. А насчет девчонки, насчет Власовой... Как бы вас она не приструнила!

— Ох, и скажешь! Ох, испугал! — захохотали дружки.

— Скажу! — упрямо мотнул головой Дорофеев. — Не маленькие. Понимать надо. Не видите, что ли, куда она гнет?

— А нам какое дело? Не начальник над нами.

— Мало ли, что не начальник.. А комсомольцы ее поддерживают. И администрация выделяет. Погоду в цехе делает!

— О какой погоде говоришь?

Дорофеев внимательно оглядел приятелей, усмехнулся:

— Эх, вы! Как щенки, без соображения жить хотите?.. А что запоете, ежели народ, вслед за Власовой, выработку начнет повышать, ежели новые нормы спустят в цех? Об этом не думали?

Играл баянист. Играл старый вальс «На сопках Маньчжурии». Седобородый рабочий, сидевший за соседним столиком, прислушивался к вальсу. Может быть, вспоминал свою горькую молодость, русско-японскую войну, себя самого в солдатской шинели...

— Меняй пластинку, — крикнул Дорофеев баянисту. И кинул скомканный рубль: — Веселое давай!

Но все равно веселее не стало. Все в этот вечер злило Дорофеева. Даже приятели.

— Все вам подсказывай, всему учи. Хотите знать, что надо делать? Интерес вызвать к тому, как Власова работает. Так, мол, и так — хорошо, конечно, что норму перевыполняет, а только не мешает разобраться — не играет ли администрация Власовой наруку?.. Поняли?

Приятели задумались. Один из них (самый молодой) неуверенно возразил:

— Сказать-то всякое можно, а вот доказать...

Это колебание еще сильнее озлило Дорофеева. Молча поднялся, молча расплатился. Отмахнулся от приятелей:

— Не по дороге!

И вышел на темнеющую улицу.

Давно не был в таком состоянии, как в этот вечер. Пожалуй, один только раз, пять лет назад, когда уходил из деревни. Уходил втихомолку, дождавшись темноты, и только отец провожал в дорогу.

— Самое время тебе уходить, — сказал отец. — Дожили до чего: всю деревню в руках держали, а нынче часа своего последнего дожидаемся. Ох, припомнить бы «товарищам» эту самую коллективизацию! Ну, не задерживайся!

Дорофеев обнял отца. Прежде между ними не было особой ласковости, но сейчас крепко обнялись.

— А может, остаться? Может, обойдется?

— На построение храмов жертвовал, а в божьи чудеса никогда не верил, — усмехнулся отец. — Ничего, кое-какие знакомые люди в городе еще остались. Помогут к нынешней жизни приспособиться.

Так и уехал Дорофеев в город. И приспособился, и на завод попал, и специальность токаря получил.

Сейчас, шагая по вечерней улице, припомнил они то, как ехал в поезде, как напротив сидела разбитная краснощекая девушка и как рассказывала на весь вагон:

— С кулачьем у нас в районе начисто покончено. Колхоз организовали — «Красный пахарь». Два трактора получили. Очень интересная предполагается жизнь!

Вспомнив об этой девушке, Дорофеев круто остановился. Ему показалось вдруг, что лицом она была похожа на Власову. И тут же спросил себя:

— А что, если попробовать?.. Вызвать и припугнуть, с глазу на глаз поговорить, без Тихомирова...

Свернув на набережную, двинулся в сторону заводского жилмассива. Пришел в общежитие. Постучал. Не дождавшись ответа, начал стучать все сильнее.

— Чего дверь ломаешь? Дома их нет, — вышла на стук Тася Зверева, соседка и подруга Власовой.

— Где же они?

— Не иначе — вышли тебя встречать, — фыркнула Зверева.

Она всего только на год была старше Власовой, но сильно от нее отличалась: имела склонность к полноте, двигалась лениво и смеялась по-особенному — беззвучно, запрокидывая голову.

— Ты зубы не скаль! — отрезал Дорофеев. — Как бы плакать не пришлось.

— Не собираюсь. Никакого не имею желания.

— Иногда и без желания слезы катятся.

— Слезы? Что хочешь этим сказать?

Дорофеев пристально посмотрел на Звереву:

— Сказал бы... Нет, не буду тебе настроение портить.

При всей своей неторопливости, даже сонливости, Зверева отличалась любопытством.

— А ну, скажи!..

Кончилось тем, что Дорофеев позволил себя уговорить. И когда, отведя Звереву в темную сторону коридора, сказал ей что-то вполголоса, она руками замахала:

— Врешь! Не поверю, чтобы Ольга...

— Не хочешь — не верь. Смотри только, чтобы потом на тебя подозрения не было. Как-никак подруга. Не могла не знать.

— Ничего я не знаю!

— Теперь ты знаешь, Зверева. А это тебе не шуточки — народ в заблуждение вводить!

Зверева смотрела испуганными, округленными глазами. Она раскаивалась, что начала этот разговор.

— Ладно, — кивнул Дорофеев. — Твое дело маленькое. Надо будет — еще поговорю с тобой. А пока молчи, виду не показывай... Власова вернется — поклон от меня. Так и скажи: Дорофеев велел кланяться. Просил не забывать.

Он ушел, а Зверева все еще стояла на пороге комнаты. Собиралась ложиться спать, а сейчас отшибло сон. И хотя Дорофеев был уже внизу, на лестнице, — крикнула вдогонку:

— Ничего не знаю! Ничего не слыхала!..

21

Ольга и Семен задержались в клубе. После драмкружка остались на второе отделение концерта (знакомая билетерша пропустила на балкон). Когда же, возвращаясь, подошли к общежитию, повстречался им Илья Трофимович Гаврилов.

Он был не один: рядом стоял незнакомый плечистый мужчина. Отсюда, со стороны ворот, была видна лишь его спина. Но судя по тому, как неотступно смотрел Гаврилов на этого человека, угадывалось, что и он отвечает таким же взглядом. Что-то такое и значительное и сокровенное было в этом взгляде, что Ольга и Семен, боясь потревожить, замедлили шаги.

Несмотря на поздний час (уже отзвучали кремлевские куранты), общежитие не умолкало. Доносились разговоры, смех, гитарный перебор. И в соседних корпусах еще шумела вечерняя жизнь, выплескиваясь на широкое, не остывшее от дневного жара пространство двора.

А эти двое стояли неподвижно, молча, прикованные друг к другу.

Наконец Гаврилов протянул руку:

— Не забывай ко мне дорогу, Михаил Степанович. В Ленинграде надолго?

— Побуду еще. Приду обязательно.

— Вот ты какой, — ласково произнес Гаврилов. — Крупнее брата, а все же похож. Ну, в добрый час!

Человек прошел мимо Ольги и Семена. Полоска оконного света упала на его взволнованное лицо. А Гаврилов, вглядываясь вслед, все еще продолжал стоять.

— Спать пора! — окликнула Ольга.

— Ах, это ты? (Казалось, Илья Трофимович не сразу ее узнал.) Вы чего полуночничаете?

— Из клуба. Концерт только кончился.

Вместе подымались по лестнице, пахнущей свежей, недавно просохшей краской (этим летом во всех корпусах жилмассива проводился большой ремонт). В коридорах хлопали двери, из умывалок доносился плеск воды. Особенно шумно было в верхних двух этажах, где помещалось молодежное общежитие. Гаврилов жил ниже. Остановились, чтобы попрощаться, но он предложил:

— Зайдемте ко мне.

Предложение было лестное: Илья Трофимович редко к себе приглашал, опасаясь, что гости нарушат порядок. Комната у него была небольшая, обстановка самая обычная, но повсюду — на столе, на стульях, даже на сундучке у входа — лежали кипы и папки старых бумаг. По заданию заводского партийного комитета Гаврилов разбирал архивные материалы для истории завода.

— Не поздно ли? — спросил Семен. — Верно, устали?

— Ничего. Заходите. Чайку попьем.

Отворил дверь, пропуская молодоженов вперед. Табачная пелена висела в комнате, блюдечко, приспособленное под пепельницу, заполняли окурки. Это было тоже необычным, потому что Илья Трофимович сам не курил и, не одобряя курильщиков, обычно выпроваживал их в коридор.

— Кто это навещал вас? — спросила Ольга. — Будто не с нашего завода?

— Нет, не с нашего. Присаживайтесь. Чайник поставлю.

Илья Трофимович убрал окурки, распахнул окно, и сизый дым нехотя поплыл из комнаты. Вскоре на столе появилась чайная посуда. Ольга предложила помочь по хозяйству, но старик отстранил ее: «Сиди уж, сиди!»

Потом, разлив по стаканам крепкий, до черноты настоенный чай, сказал, словно продолжая начатый рассказ:

— Похож на брата. Та же кровь.

Чувствуя, что не надо мешать расспросами, Ольга и Семен ничего не ответили. Илья Трофимович налил чай на блюдце, но только пригубил — и отодвинулся от стола.

— Шестнадцать лет уже прошло. В ту осень генерал Юденич на Питер двинулся. Самого Юденича нам, красногвардейцам, повидать не пришлось, хотя и были друг от друга близко. Мы на Пулковской горе окопы занимали, а он, рассказывают, в царскосельском парке донесения ждал, что открыта на Питер дорога. Однако не дождался... В том бою, где заставили Юденича назад покатиться, смертельно ранили моего товарища, Алексея Рогова. Снаряд разорвался близко. Грудь навылет пробило осколком...

Гаврилов замолк, перевел дыхание. Рядом, за стенкой, тоненько плакал ребенок, и женский голос, укачивая, напевал что-то жалостливое, протяжное.

— Еще в четырнадцатом году встретились мы с Алексеем. Он тогда на завод пришел, и сразу в наш механический цех. И отец твой, Оля, в нашем цехе тогда работал... Вскоре забрали Алексея в солдаты. Вернулся — точно школу прошел. Серьезная школа — солдатская. Из этой школы как раз к Октябрю вернулся. В Смольный совесть его привела... А через год питерским большевикам снова за винтовки пришлось взяться: Юденич. Мы к Алексеем в одном взводе были. Одну шинель стлали под себя, другой накрывались. Корку последнюю делили пополам. На много лет он был меня моложе, а ведь бывает так — сдружились. Я был уже седой, морщинистый. «Дедом» он звал меня, а я его «сынком». Так нас и прозвали: дед, сынок... И все он мечтал, какой станет жизнь, когда последнего врага уничтожим. Точно крылья от этой мечты у него вырастали. Первым шел под огонь.

— Брат его к вам приходил? — догадался Семен.

— Брат. Из Сибири в отпуск приехал. Попались ему мои воспоминания — вот и решил отыскать. А я поведал ему, как Алеша с жизнью прощался...

— Жизнь!.. — Точно прислушиваясь к этому слову, Гаврилов наклонился вперед. — Ну, а что такое жизнь?.. Вот мы работаем, отдыхаем, спим, едим, опять работаем. Жизнь это?.. Жизнь!.. А что же, спрашивается, одну жизнь от другой отличает? Насекомое тоже ведь живет: усиками пошевеливает, ползает... И люди есть такие — как насекомые... Нет, не так прожил Алексей свою жизнь!

Илья Трофимович закрыл глаза. Куда сейчас перенеслась его память? Не в тот ли окоп, из которого рядом с Алексеем Роговым кинулся в бой?.. А рядом, за стенкой, напевая что-то протяжное, бессловесное, мать укачивала ребенка, и он утих.

— Тяжело умирал Алексей. Мучился, едва мог дышать... Помню, в детстве, когда я хворал, мать надо мной приговаривала: «Болезнь, болезнь, не трогай сынка, перекинься лучше на меня!»... Ну, а смерть — смерть-то как уговоришь?..

— Он знал, что умирает? — чуть слышно спросила Ольга. Она не сводила с Ильи Трофимовича широко раскрытых глаз, губы ее чуть дрожали.

— Знал. Матери кланяться велел. И брату. Очень любил младшего брата... Потом в лазарет перевезли, за Нарвскую заставу. Пришел в себя. Посмотрел я на него и сдержаться не смог, отвернулся. А он заметил: «Чего ты, дед? Разве со мной кончается жизнь?»

Умирал в то утро, когда наши части через заставу с победой возвращались. Снежок выпал. Небо чистое: фабричные трубы почти и не дымили. Алеша велел окно раскрыть. Сестра милосердная, воспротивилась было: нельзя — верная простуда. А я ей шепнул: «Теперь уже можно». Настежь раскрыли окно.

Приподняли мы Алексея. Жар такой — сквозь рубашку жгло ладони. Идут наши части, марш гремит... А ему минуты жить оставалось. Тут и солнце выглянуло. Вижу, Алеша что-то сказать хочет. Наклонился к нему и слышу: «Солнце-то... Солнце какое!» Точно не смертью, а солнцем прикрыло ему глаза.

Гаврилов встал. Сухонький, сжавший бескровные тубы, он в эту минуту как будто снова стоял над телом товарища.

— Старый я человек. Много жизней прошло передо мной. Видел, много видел людей, которые ни на что жизнь свою не разменивали, в целости проносили, в чистоте. Видел и таких — проползали через жизнь... Многое видел. Но никогда не забуду, как сказал Алексей, прощаясь с жизнью: «Разве она кончается со мной?»

...Далеко за полночь Ольга и Семен ушли от Гаврилова. Тихо было на лестнице, безмолвным был коридор, слабо освещенный дежурной лампочкой.

Когда подошли к своей комнате, из соседних дверей выглянула Тася Зверева.

— Где это вы так задержались, ребята?.. Тут тебя, Оля, Дорофеев дожидался.

— Чего ему надо от меня?

Зверева как будто что-то хотела рассказать, даже шагнула вперед, но потом, передумав, пожала только плечами:

— Почем я знаю? Кланяться велел. Пусть, говорит, не забывает.

— Ладно. Как-нибудь не забуду. А ты бы, Тася, не утруждалась такими поручениями.

Зверева ничего не ответила. Не то вздохнула, не то зевнула. Скрылась за дверью.

Семен, повернув ключ в замке, удивленно обернулся: Ольга стояла, не тронувшись с места.

— Чего ты, Олюшка? О чем задумалась?

— Насекомое! — ответила она с гадливостью.

22

Утром (Веденин только успел подняться) позвонил Голованов:

— Не слишком рано беспокою, Константин Петрович? Впрочем, ты ведь не любитель залеживаться. Как самочувствие?

Веденин нахмурился: смысл звонка показался ему слишком прозрачным. Председатель союза обнаруживает заботу, старается ободрить.

— Спасибо за внимание. Самочувствие? Без изменений.

— Нет, я не потому звоню, — сказал Голованов, точно отгадав подозрение Веденина. — Вчерашний наш разговор не был таким, чтобы после перекидываться незначащими словами. Скажи, а сегодня... Сегодня не передумал?

— О чем говоришь?

— О тебе. О твоей работе. Попрежнему не хочешь показать?

— Нет, не хочу. То, что я вчера сказал...

— Однако потом ты выслушал и меня.

— Помню. И не могу об этом не думать. Но тем более не вижу оснований...

Веденин замолк: ему показалось, что разговор прервался. Но затем снова послышалось:

— Все же, Константин Петрович, хочу повременить, не сообщать пока в Москву о твоем отказе.

— Не хочешь пятнать ленинградский мундир?

— Не хочу, чтобы даже в самые трудные свои дни ты забывал о наших дружеских отношениях. Разве они позволяют так скверно истолковывать мои слова?

— Извини, Владимир Николаевич. Не хотел обижать. Но почему же ты не хочешь...

— Потому что убежден: выход найдешь. Настоящий, творческий выход. Если же не переменишь решение... В скором времени обещает приехать Бугров. Тогда и скажем. Хорошо?

Позднее появилась Зоя. Вбежав в мастерскую, крепко обняла отца:

— Покажись как следует. Ну, конечно, мама зря беспокоилась. Она вообразила, что твоя телеграмма...

— А как у вас? — прервал Веденин. — Все в порядке?

— Только не по утрам. Каждое утро мама ждет твоих писем.

И снова Веденин поспешил переменить разговор:

— Ого, как ты загорела!

— Это что! На соседней с нами даче девушка живет... Если б видел, как она обжарилась!

Затем, кинув внимательный взгляд на мольберт, отодвинутый в угол, Зоя сказала:

— А теперь покажи свою картину. Никодим Николаевич утверждает, что ты целыми днями от нее не отходишь... И мама поручила мне посмотреть.

— После, успеется, — ответил Веденин. — Надеюсь, не торопишься? Приехала на весь день?

— Я к тебе приехала, отец. Никодим Николаевич был моим провожатым, но я его прямо с вокзала домой отослала. Сегодняшний день мы должны провести вместе, вдвоем...

Зоя вспрыгнула на подоконник. Ноги не доставали до пола, и она, вытянув их вперед и раскинув руки, раскачивалась, как на качелях.

— Вместе, вдвоем!.. И ты обязан сегодня исполнять все мои желания.

— Они исполнимы?

— Вполне. Прежде всего хочу мороженого!

...По нескольким ступеням спустились в кафе. Солнце жгуче пробивалось сквозь опущенные шторы. Маленький фонтан у входа ронял скупые, на лету высыхающие капли. Швейцар вытирал влажное, распаренное лицо.

Во втором зале было прохладнее: гудел вентилятор. В нишах, на фоне арктических пейзажей, стояли белые гипсовые медведи. Абажуры над столиками кидали голубоватый, льдистый свет.

Заказав мороженое, Зоя сказала:

— А теперь рассказывай, зачем меня вызвал?

Зачем?.. Веденин вспомнил тихий переулок, белые квадратики на панели, девочку, проскакавшую через все квадратики... Вспомнил и зябко повел плечами: после этого переулка был союз, разговор с Головановым...

Не дождавшись ответа, Зоя пересела поближе:

— А ведь ты изменился. Твой вид мне не нравится. Здоров ли?

И эти слова тоже напомнили Веденину начало разговора с Головановым... Не найдя, что ответить, перевел взгляд в сторону. И вдруг, увидев кого-то на пороге зала, громко крикнул:

— Андрей! Андрюша!..

Многие обернулись на этот возглас. И увидели, как два человека, в волосах которых приметна седина, сошлись на середине зала, протянули друг другу руки, крепко обнялись.

— Когда же ты приехал? — спросил Веденин, усаживая Симахина рядом. — И не ко мне? И не предупредил о приезде?

Ответу помешала Зоя:

— Здравствуйте, Андрей Игнатьевич!

— Как, и наследница здесь? Здравствуйте, наследница! Что хорошего в студенческой вашей жизни?

— Перешла на второй курс.

— Второй уже курс! Уже большая!.. А я попрежнему помню вас приготовишкой с мышиными косичками!..

Принесли мороженое, но Веденин не притронулся. Он не спускал с Симахина любовного взгляда, и сперва ему показалось: не изменился, ничуть не изменился старый товарищ. Все те же живые глаза под черными бровями, все такая же открытая улыбка.

— А я ведь к тебе заходил, Андрей, в Москве.

— В Москве? — переспросил Симахин, и в его глазах как будто промелькнуло беспокойство. — Давно ли был в Москве?

— В конце прошлого месяца. Стучал, стучал в двери мастерской, а потом узнал, что ты выехал в творческую командировку.

— Верно. Несколько дней всего как вернулся из командировки. За работу надо приниматься. Вот и решил, пока еще не начал...

— Но где остановился? Перебирайся ко мне.

— К сожалению, Костя, сегодня же должен возвращаться. Собственно, и выбрался не по своим делам... Да, ты же еще не знаешь! Крепился, крепился — и вдруг, на старости лет, свил семейное гнездо. Вот... Прошу любить и жаловать. Варвара Степановна.

Симахин протянул фотографию. Женщина в белом халате стояла, наклонившись над микроскопом, профиль был зорким и пытливым.

— Она у меня биолог. Руководит лабораторией.

— Поздравляю, Андрей. Однако ты мог сообщить об этом раньше. Почему так внезапно умолк?

И снова на лице Симахина отразилось беспокойство или волнение:

— Верно, Костя. Виновен и оправдываться не собираюсь. Последнее время до того закрутился... Ну, а Нина Павловна как здравствует?

— Жена на даче, — ответил Веденин. — Все собираюсь навестить, и все работа не отпускает...

Но Зоя, точно не удовлетворившись этим ответом, точно требовалось защитить мать от какой-то несправедливости, подробно начала рассказывать Симахину о дачной жизни, о том, как живет с матерью на даче...

— Я тоже только сегодня приехала. Какая здесь в городе духота!.. Кстати, отец, приходил к тебе мужчина? Не знаю, как звать. Коренастый такой, в сером костюме. Приходил?

— Да, вчера был у меня.

— И, верно, ругал нас? Такая глупая история разыгралась!

Зое хотелось рассказать о дачном происшествии, но Веденин не поддержал разговора. Продолжая все так же внимательно смотреть, он теперь убеждался: что-то изменилось в облике Андрея Симахина. Да, конечно, — и открытая улыбка, и бодрый голос, и фотография жены, и слова о предстоящей работе — это все, казалось бы, свидетельствовало, что Симахин все тот же, каким Веденин знал его долгие годы. И все же это было не так.

Разве прежде, приехав даже на самый короткий срок, Андрей не поспешил бы прежде всего встретиться с другом? Разве эта встреча могла бы произойти случайно, на перепутье, у столика кафе? И разве разговор не начался бы сразу о главном — о живописи, о работе?

К этому Веденин и попытался повернуть разговор:

— В Москве я побывал у Павла Семеновича Бугрова (на этот раз в глазах Симахина отразилось не только беспокойство — явная встревоженность). Он подробно ознакомил меня с работой выставочного комитета. Действительно, подготовку развернули огромную!.. А ты, Андрей, что готовишь для выставки?

Симахин точно не услыхал вопроса. Взглянул на часы и торопливо поднялся:

— Извините. Должен бежать.

Вместе вышли на проспект.

— Полдень, — озабоченно сказал Симахин. — А я еще не приступал к поручениям Варвары Степановны. Здесь, в Ленинграде, живет ее родня. Предстоят мне родственные визиты.

Но Веденин не поверил этой торопливости:

— Я недоволен, Андрей, нашей встречей. Прежде мы никогда еще так не встречались.

— Правильно, Костя, — отвел Симахин глаза. — Надеюсь, когда в следующий раз приедешь к нам в Москву...

Веденин решительно перебил:

— Ты не о том говоришь, Андрей. Ты сам это знаешь... Не о том! Неужели я должен узнавать о тебе стороной?

Эти слова попали в цель. Веселость исчезла с лица Симахина. Настороженным, замкнутым сделалось лицо.

— И что ты узнал? От кого?

— От Векслера. Он разыскал меня и зазвал к себе.

— Что же рассказывал Векслер?

— Рассказывал, что твоя картина недавно обсуждалась...

— Правильно! Обсуждалась на секции живописцев... Разумеется, Петр Аркадьевич не преминул сообщить со всеми подробностями, какому подверглась она обстрелу?.. Правильно! Так и было!.. Устроили из обсуждения предметный урок!

— Но о каком же ты говоришь уроке?

Дальнейшее было необычным. На проспекте, до боли в глазах залитом солнцем, на раскаленном, опустевшем тротуаре (пешеходы предпочитали теневую сторону), начался долгожданный разговор. И настолько был он долгожданным для Веденина, настолько трудным для Симахина, что оба они забыли о Зое. Она стояла чуть поодаль, удивленно прислушиваясь к отрывистым фразам.

— Правильно! Не соврал Петр Аркадьевич!.. Правильно! Картину признали несостоятельной!

— Ты согласился с критикой?

— Я ничего не ответил. Слишком было неожиданным... Ты же знаешь, сколько отдал я сил этому полотну. И знаешь — всю жизнь одинаково были мне ненавистны и нищий натурализм и формалистические выкрутасы. Но то, что я услышал по своему адресу...

— В чем же тебя обвиняли, Андрей?

— Ты прав — именно обвиняли! Чего не записали только на мой счет: и плоское изображение человеческого образа, и неумение проникнуть в характер советского человека, и то, что мне незнаком его внутренний мир, его устремления!.. Ты спрашиваешь, что готовлю для выставки? Но как же дальше работать, если не вижу, не понимаю — где, в чем ошибка?

В этих словах прорвалась такая неприкрытая боль, что Веденин на миг забыл о себе, о собственной своей тяжести.

— Но ведь в нашей работе, Андрей, бывают не только удачи. Быть может, лишь это полотно...

— Нет! — перебил Симахин. — Я и сам сначала пытался в этом себя убедить. Но это не так!.. Ты разве не слышишь: с каждым днем все настойчивее разговоры о новом творческом методе. А я не понимаю этих разговоров. Я не теоретик, не искусствовед... Живопись — вот мое дело. Живопись и жизнь. Жизнь, какая она есть!

— Но хорошо ли мы видим жизнь, какая она есть? — негромко, словно себя самого, спросил Веденин.

Симахин кинул почти враждебный взгляд:

— По-твоему, разговор о методе, о социалистическом реализме прибавляет хоть что-либо к жизни?

— Хорошо ли мы видим жизнь? — повторил Веденин.

— Вот ты о чем?.. Вот в чем сомневаешься? — медленно, ожесточаясь с каждым словом, сказал Симахин. — Думай как угодно, а я никогда... Слышишь, я никогда не чурался жизни! И никогда не забывал заонежскую нашу клятву!

— Постой, Андрей. Мы не должны так расставаться. Нам нужно о многом, откровенно поговорить. Кончай свои поручения и приходи ко мне.

— Зачем?.. Видно, и ты, Константин, перестал меня понимать... Или счастливее меня!

Веденин лишь горько усмехнулся.

— Папа, умираю от жары, — напомнила о себе Зоя.

— Сейчас! — кивнул Веденин и повторил торопливо: — Вечером буду ждать. Приходи в любое время. Слышишь? Я буду ждать!..

— Что с ним? — спросила Зоя, глядя вслед Симахину. — Таким был веселым, и вдруг...

— Откеле и куда мы?.. — внезапно произнес Веденин.

— Что это значит, отец?

— Были, дочка, когда-то такие слова...

— Когда-то? А сейчас?

— А сейчас... — он попытался улыбнуться. — Сейчас нам следует припасти чего-нибудь к вечеру.

И снова, уже подходя к магазину, Зоя напомнила:

— Ты так и не ответил — вызвал меня зачем?

Веденин посмотрел на дочь ласково и прямо:

— Вызвал, потому что почувствовал...

Девушка, стоявшая у витрины, помешала закончить фразу. Окликнула:

— Зоя!

— Веруська? Все еще в городе?.. Знакомься. Мой отец.

Однако поток покупателей не дал подойти друг к другу. Познакомиться удалось лишь тогда, когда добрались до прилавка.

Прежде Веденин не видел Веру, хотя в мастерскую иногда и доносился ее немного ленивый, низкий голос. Вера на несколько лет была старше Зои. И крупнее, выше. Толстая черная коса обвивала голову.

— Даже не представляешь, Зоя, как противно торчать в городе. Еще в первых числах наша экспедиция должна была быть уже на месте. А что получается? Со дня на день задерживаемся из-за инструментов... Такая злющая хожу — Наташа окрестила «кусачкой».

— Наташа тоже здесь? — обрадовалась Зоя. — А Виктор с Кириллом?

— Здесь. Звонили третьего дня.

— Слушай, Веруська! Что, если сегодня нам собраться? А то до самой осени разъедемся...

Вера охотно согласилась:

— Надо только сейчас же ребят обзвонить.

— Конечно. Я и Сергею Камаеву позвоню. Пусть тоже приходит.

Вышли из магазина, и Зоя нагрузила отца покупками:

— Мы идем звонить по автомату. Если задержусь — обедай без меня.

Оглянувшись, Веденин увидел, как девушки, схватившись за руки, перебегают проспект. И сам зашагал торопливо: скорее бы вечер, настоящий разговор с Андреем!..

23

После обеда начал готовиться к встрече. Сам командовал уборкой. С помощью Маши выдвинул стол на середину мастерской. Когда же стол был накрыт, придвинул к нему большое, удобное кресло.

Маше нравилась суетня, сменившая квартирную неподвижность. Но хлопот было много, потому что внизу, в столовой, Зоя тоже готовилась к вечеру.

Закончив приготовления, окинув взглядом празднично прибранную мастерскую, Веденин спросил себя: нужно ли это? Не противоречат ли эти приготовления тому разговору, который предстоит?.. Нет! Пусть Андрей знает, что всегда, при всех обстоятельствах он желанный гость.

Заглянула Зоя:

— У тебя, отец, тоже все готово?.. А что, если Андрей Игнатьевич не сможет прийти, если его задержат?

— Нет, он придет. Он должен прийти.

Зоя приблизилась к столу и увидела на его середине акварель:

— А это что такое?.. Погоди, я, кажется, вспоминаю!

Придвинув к себе акварель, наклонилась над ней, сдвинула брови:

— Погоди, погоди! Ну, конечно, я здесь была!

Веденин покачал головой, но Зоя упрямо повторила:

— Была! Знаешь, когда? В детстве. Ты с нами тоже жил тогда на даче. Мама велела мне далеко не уходить, а я не послушалась, убежала в лес. И чуть не заблудилась. И перепугалась... А потом вышла из лесу на эту поляну. Сразу стало светло. Помню как сейчас: я остановилась посреди поляны и слово себе дала — ничего не бояться, не плакать, никогда не терять дорогу... Значит, и ты, отец, побывал на этой поляне?

Вместо ответа, Веденин спросил:

— А как же слово? Тебе удается его держать?

Зоя села против отца, провела пальцем по ободку тарелки и поморщилась.

— Что такое?

— Так... Тебе неинтересно.

— А все же? Разве я не могу быть советчиком?

— Советчиком?.. — Помолчала и снова сморщила нос: — Одним словом, я недовольна, совсем недовольна. И собой. И тем, как время трачу.

— Но ты же сама выбрала будущую свою специальность?

— Выбрала. И сейчас не говорю, что специальность плохая. Но ты пойми...

Глубоко вздохнув, Зоя продолжала торопливым полушепотом:

— Окончу институт, получу диплом... Казалось бы, всё правильно. А у меня глаза разбегаются. Столько других интересных, полезных специальностей!.. Вот и хочется всем овладеть, сделаться и строителем, и металлургом, и химиком, и актрисой... Даже морским капитаном!

— Ого, диапазон!

— А ты не смейся. Я еще в прошлом году, когда мы всем институтом ходили встречать челюскинцев, думала об этом. Почему бы я не могла стать капитаном ледокола или полярным летчиком? Тоже всех челюскинцев сняла бы со льдины!.. Разве не стыдно, что я до сих пор не нашла главную свою дорогу?

— Главную дорогу?.. Она дается, Зоя, большим трудом.

— Конечно. Не думай, что я просто так фантазирую. Конечно, без труда ничего нельзя достигнуть. Но уж если достигнешь... На днях я читала в газете рассказ парашютистки Степановой. Совсем молодая девушка, чуть старше меня. А совершила ночной прыжок, прыгнула с высоты семисот метров. И вот она рассказывает, что так радостно стало во время полета, что даже запела... Ты только представь себе, отец!.. Звездное небо, купол парашюта в лунном свете, а девушка летит и поет. Она добилась своего. А я... Нет, я должна как можно скорее во всем разобраться. Время-то ведь бежит, уходят годы!

Жалоба прозвучала комично, но Веденин не улыбнулся.

— Это даже хорошо, что ты вызвал меня, отец. Обсудим вместе. Я пробовала как-то и с мамой говорить, но она не понимает. Ей кажется, что у меня ветер в голове.

— Хорошо, обсудим, — кивнул Веденин.

Зоя еще раз посмотрела на акварель, задумчиво обогнула стол и отошла к окну.

— Я жду, — напомнил Веденин.

— Сейчас. Собираюсь с мыслями.

Все так же задумчиво она наклонилась над подоконником и вдруг замахала рукой:

— Веруся! Веруся!.. Почему ты одна? А Наташа где?

Веденин не расслышал ответа. Но Зоя сразу заторопилась вниз, обещав на ходу:

— После поговорим. У нас еще будет время.

Веденин продолжал сидеть у стола. Время близилось к восьми. Вот и вечер. С минуты на минуту может появиться Симахин.

Вспоминая все, что утром произошло в кафе, Веденин вернулся к последним словам Симахина. Как он сказал? Сказал, что я счастливее?.. Что ж, сейчас он придет и все узнает. «Видишь, Андрей, нас постигла одинаковая участь!»

Эту фразу Веденин повторил про себя несколько раз: «Одинаковая участь... Нас постигла одинаковая участь!» Но ведь Андрей и сейчас убежден, что видит жизнь такой, какая она есть. Ну, а я... Потому и не могу работать дальше, что знаю, убедился — жизнь не пришла на мое полотно!

Однако этой мысли Веденин не дал разворачиваться дальше. Ему показалось, что, рассуждая так, он изменяет другу, оставляет его в трудную минуту.

Снизу донесся звонок. Веденин вскочил, поспешил навстречу. Нет, Андрей, я тебя не оставлю!.. Но это был Сергей Камаев. Шагнув на площадку лесенки, Веденин услыхал его заразительный, громкий смех.

Не прошло десяти минут, как снова раздался звонок. Теперь-то Андрей! Конечно, он!.. Но и на этот раз веселый говор заставил Веденина остановиться.

Сильно задерживался Симахин. Половина девятого... девять... Неужели все еще наносит визиты? Или умышленно задерживается?.. Не может этого быть! Он не меньше меня нуждается в ясности!

Веденин снова вернулся к разговору с другом:

— Мне так же трудно, как и тебе. Твою работу признали несостоятельной. Я сам убедился в несостоятельности того, что делал. Ну, а дальше? Упорствовать или опустить руки?.. Это не выход!

Все еще не было Симахина. Четверть десятого... половина десятого... Бедный Андрей! Не иначе, как его задерживают новоявленные родственники.

Бедный! Томится он сейчас среди каких-нибудь словоохотливых родственников жены, поглядывает на часы украдкой, а его ни за что не хотят отпустить: «Куда же вы, Андрей Игнатьевич? Так приятно познакомиться. Когда же приедете с Варюшей?»

— Довольно! — вмешивается Веденин в этот воображаемый разговор. — Довольно! Слышите, немедленно отпустите!

Ему показалось, что этот окрик помог: родственники смущенно отступили. Симахин попрощался с ними. Вот он уже на улице, уже приближается... Продолжим, Андрей, наш разговор.

— Ты говоришь, что никогда не забывал нашу клятву. И я не забывал. Но как же ты не понимаешь, что год за годом жизнь вносила в нашу клятву все более четкое, суровое содержание?.. Сегодня наша клятва иначе звучит!

Вторично заглянула Зоя.

— Ты все еще один?

— Повидимому, где-то задержался, — начал Веденин оправдывать друга. — Вечная история, когда приезжаешь на короткий срок. Спешка, беготня!

— Спускайся к нам, — предложила Зоя.

Он согласился и попал в разгар игры.

— Ги-по-те-ну-за! — сосредоточенно повторял Камаев, обкусывая кончик карандаша. — Не могу! Не получается!

— Что за игра? — спросил Веденин, здороваясь.

— Очень полезная игра, — ответила Наташа, круглолицая девушка с завитой челкой — подруга Зои еще по школе.

— Что в ней полезного? — фыркнул Камаев.

— А как же! Сообразительность тренируется. Берется многосложное слово — такое, чтобы букв побольше. А потом из этих букв составляются новые слова.

И с превосходством взглянула на Камаева:

— Не получается, когда человек подумать не хочет. А у меня из одной «гипотенузы» до тридцати слов получается!

Но Зоя вмешалась:

— Предлагаю другую игру. В замечательных людей на одну букву.

Играли на букву «Д».

— Давид, Докучаев, Джотто, Державин, — записывал Веденин. — Данте, Домье, Добролюбов, Диккенс...

— Минута осталась, — предупредила Вера.

— Дени, Донателло, Дефо, Джордоне...

— Кончено! У кого больше?

Веденин оказался на последнем месте. Он забыл Достоевского и Дидро. Сергей Камаев ревниво напомнил об артистах — Давыдове, Дункан, Дузе. А у Наташи оказался записанным некий Дидяев.

— Дидяев? Кто такой Дидяев?

— Очень способный, — обидчиво объяснила Наташа. — Мой сосед по квартире. Инженер, молодой изобретатель.

— Но о нем никто не знает?

— О нем узнают! — покраснев, но твердо ответила Наташа.

Все же Дидяева отвергли.

— Даже смешно, — рассудительно сказала Вера. — Если так рассуждать, — мы тоже, наверное, не зря свой век проживем. Давайте запишем авансом свои имена.

— А почему бы и нет? — воскликнул Сергей, ероша волосы. — Затеют потомки эту же игру и начнут припоминать: Вера Фролова — знаменитый геолог, Зоя, Веденина — выдающийся градостроитель...

— Капитан ледокола, — поправил Веденин.

— Папа! Как не стыдно!..

...Игра продолжалась, но Веденин больше в ней не участвовал. Он сидел в стороне. Неужели так и не придет Андрей?..

И еще раз поднялся Веденин, услыхав запоздалый звонок. Но это были Виктор с Кириллом.

Виктору на вид было лет двадцать пять (на самом деле двадцать два). Большелобый, плосконосый, он ходил раскачиваясь, как моряк при корабельной качке. Значок ленинградского яхт-клуба украшал борт пиджака. Кирилл старался во всем подражать приятелю, но солидности не получалось: фигура была мальчишески тонкой, голос ломался, и неукротим был хохолок на макушке (Зоя прихлопнула его ладонью, но хохолок снова взвился).

Игру оставили. Виктор (Зоя познакомилась с ним на спортивной базе института) рассказывал о только что состоявшемся состязании яхт. Речь его густо была пересыпана морскими терминами. При всей их туманности было ясно одно: яхта, на которой шли Виктор с Кириллом, заняла далеко не первое место.

— Ветер подвел. Но погодите, еще возьмем реванш!

...Телефон прозвенел, когда садились за стол. Веденин не тронулся с места, но Маша позвала.

Голос донесся из какой-то дали, с трудом пробиваясь сквозь назойливо пульсирующее гудение.

— Костя?.. Сердишься?..

— Андрей?

— Не сердись. Не так получилось. Поручение жены — только повод. Ехал, чтобы встретиться с тобой.

— Но почему не пришел?

Снова трубку заполнило пульсирующее гудение. Потом гудение притихло. Веденин услыхал:

— Я собирался, вышел уже... А потом подумал — и ты меня не понимаешь!

— Где ты сейчас?

— На вокзале... пятый вагон...

— Я приеду!

Сейчас же позвонил в бюро такси:

— Вышлите машину. Мой адрес...

— Машин свободных нет. Оставьте номер телефона...

Не отвечая, кинул трубку. Успел заметить: молодежь столпилась у дверей.

— Отец, ты куда? На вокзал?

Только кивнул. Лестница, подъезд, площадь... Быстро двинулся вперед. Потом побежал.

24

Хорошо, что стоянка такси находилась близко: Веденин с трудом переводил дыхание.

Но и здесь (был час театральных разъездов) свободных машин не оказалось. Пришлось занять место в многолюдной, нетерпеливой очереди. Закинув голову, все еще прерывисто глотая воздух, Веденин посмотрел на освещенный циферблат башенных часов. Вез семи двенадцать. Тридцать семь минут до отхода поезда. Конечно, можно поспеть.

Одновременно подъехали две машины, за ними еще одна. Но очередь почти не уменьшилась. Часы на башне отбили двенадцать ударов. Ничего, времени достаточно — отсюда до вокзала недалеко. Еще, одна за другой, три машины... Восемь минут первого... Не страшно, успею!.. Еще машина... Впереди оставался мужчина с квадратной, плоской спиной. Веденин тронул его за локоть:

— Я очень тороплюсь. Ели разрешите...

Мужчина круто обернулся (пахнуло спиртным):

— Все торопятся!

Вызывающе поглядел, но Веденин ничего не ответил. Четверть первого. Зачем же ехать? Для настоящего разговора все равно не остается времени. А я так ждал тебя, Андрей!..

Покинув очередь, Веденин медленно двинулся назад. Подойдя к затихающей площади, услыхал раскаты рояля. Догадался — молодежь принялась за танцы. Однако даже притворно он не мог бы сейчас присутствовать при этом веселье. Свернул в противоположную сторону, к скверу. И тогда...

Теперь, когда позади осталось взволнованное ожидание встречи, когда не удалась, не состоялась встреча, — теперь, как бы ни было горько, Веденин вдруг почувствовал облегчение. Точно перегорело внутри. Или же, после тяжкой сумятицы, вернулась сосредоточенность.

Никогда еще Веденину не удавалось видеть себя с такой полной, обличающей очевидностью. Увидел себя в Москве — в тщетной попытке сбежать от растущей неудовлетворенности. Вернувшимся в Ленинград — пытающимся упорной работой подавить тот протест, который в нем самом вызывала эта работа. Еще раз приехавшим на завод — случайным гостем среди сталеваров...

Круг за кругом огибая ограду сквера, Веденин продолжал себя обличать.

И снова увидел себя. Встревоженно склонившимся над акварелью... В горестной исповеди перед Головановым... Не смеющим ответить Рогову...

В четвертый или пятый раз он шел вокруг ограды и только теперь заметил, что цепь, скрепляющая створки ворот, достаточно широка. Остановился, оглянулся по сторонам, подтянул к себе одну из створок. Цепь лязгнула и отошла, образовалась щель. Веденин наклонился и проник в эту щель, оказался внутри ночного сквера.

И тотчас, едва успел сделать несколько шагов, мысль устремилась дальше.

— Нет, Андрей, твой отъезд ничего не меняет. Если не с тобой, то все равно, без тебя, — я должен закончить наш разговор!

Продолжали доноситься звуки рояля. Они звенели и рокотали, казались волнами, которые подкатываются к ногам.

— Видишь, Андрей, я ничем не счастливее. Отказался обманывать и себя и других. Бросил работу. Дошел до предела.. И все же, как ни сходно наше положение, понять тебя не могу... Ты утверждаешь, что для тебя, живописца, разговор о творческом методе чужд и не нужен. Но как же итти вперед, если не отдаешь себе ясного отчета, какой тобою избран путь для достижения цели, каким вооружен калибром, чтобы сверять эту цель с самою жизнью?..

А вокруг простиралась июльская ночь. Позади остались белые ленинградские ночи, приближалась звездная августовская темень. И все же ночь была еще прозрачной. Дорожки лежали лишь прикрытые голубоватой дымкой, деревья и кусты выступали осязаемыми контурами, а клумба на середине сквера казалась костром, который притушен, но копит огонь, чтобы разгореться с новой силой.

Всего же сильнее был запах земли. Придавленная громадами зданий, замурованная под асфальтом мостовых — здесь, этой ночью, в этом сквере, земля прорвалась наружу, обнажила себя и глубоко дышала... Ровное, глубокое дыхание земли!

Веденин услышал это дыхание, ощутил этот густой и сильный запах... Память снова устремилась вперед.

Он вспомнил теперь, как однажды возвращался из поездки. Это было несколько лет назад, когда работал над картиной «Первый выход комбайна». Еще до поездки наметил картину в эскизе: поле налившейся ржи, комбайн, выходящий на поле, праздничная толпа, провожающая его в первый путь... Затем, в колхозе, сделал множество этюдов, зарисовок. А в последний вечер, направляясь на станцию, шел мимо убранного поля.

Вспомни этот вечер и это поле. Наклонившееся к реке, точно припавшее к ней после жаркой страды, оно дышало с глубокой успокоенностью. Запах земли был таким же сильным, густым, как и сейчас, в этом безмолвном сквере... Ты остановился, вдыхая этот запах. Оглянулся и увидел комбайнера.

Вспомни!.. Догорающее облако уходило за кромку леса. Пролетали птицы, курлыкая и всплескивая розовыми крыльями. Ветер мягко перебирал тростинки камыша... Но ты забыл обо всем, увидев лицо комбайнера, обветренное, обожженное солнцем, с припухшими глазами. Гордо скрестив на груди измазанные мазутом руки, комбайнер стоял как хозяин, озирающий землю, принадлежащую ему.

И вспомни — ты почувствовал, что твоя картина должна быть другой. Иначе увидел землю — глазами этого человека. Проник в его воспаленный, но радостный взгляд, ощутил неуемную силу в его руках. И понял: этот образ неизмеримо богаче заранее придуманной композиции... Но ты торопился на станцию. Ты торопился и предпочел довольствоваться прежним эскизом... Но как же ты позволил себе пренебречь той настоящей человеческой правдой, которую тебе протягивала жизнь?..

Так этой ночью допрашивал себя Веденин. В глубине одной из дорожек он отыскал скамью, полузакрытую кустом. Опустился на скамью и дальше продолжал себя допрашивать:

— Почему же я так поступил? Не потому ли, что поддался благополучному, устроенному образу собственной жизни? Меня называли в числе ведущих живописцев, картины мои заняли почетное место в музеях, позади осталось время, когда свою правоту приходилось отстаивать в непрерывных схватках... Видишь, Андрей, что случилось! Успокоенность собственной жизни я перенес на творчество, растворил в этой успокоенности волю к поискам...

Голубоватая дымка прикрывала и сквер и площадь. Но она не могла помешать той пристальности, которую обрел наконец Веденин. И звуки рояля не отвлекали, не успокаивали — наоборот, обостряли мысль.

— Ты говоришь, Андрей, что знать ничего не хочешь, кроме жизни — жизни, какая она есть. Но неужели не понимаешь, что она лишь тому открывается во всей глубине, кто обладает зорким зрением?.. Если сегодня мне тяжело, то именно потому, что утратил зоркость, стал довольствоваться лежащим на поверхности... Нет, мы никому не можем передоверить разговор о творческом методе. Это наше кровное дело, Андрей!

Веденин напряженно замолк. В эту минуту он забыл, что вокруг простирается ночь, что поезд давно ушел, все дальше уносит Симахина... Веденин продолжал неподвижно сидеть. Но с каждой секундой все настойчивее пробуждалось в нем нетерпение, потребность куда-то итти, взглянуть в чьи-то лица, вслушаться в чьи-то голоса...

С удивительной ясностью он вдруг увидел перед собой и ту молодежь, которая окружала его в Третьяковской галерее, и военных летчиков, пригласивших Зою в поезде послушать патефон, и сменного начальника в цехе, и токаря за раскрытым окном, и тех рабочих, которые на ходу перекинулись короткими фразами: «Говорят, художник. — А я-то думаю, что за гость?»

Все больше людей видел сейчас Веденин. Нескончаемой вереницей они проходили перед его внутренним взором — люди, с которыми встречался в поездах и на стройках, люди, которые прокладывали новые дороги, воздвигали плотины, подымали домны... И Веденину слышалось, будто каждый из них его упрекает: почему не остановился возле меня, не разглядел мою жизнь, не узнал, чем я живу?..

Их голоса так отчетливо, так явно звучали сейчас для Веденина, что в первое мгновение он даже не удивился, когда рядом, за его спиной, прошелестели ветви и девичий голос произнес:

— Как тихо!.. Вот бы аукнуть!

— Попробуй, — отозвался мужчина. — Сторож найдет нас и прогонит.

— Сторож? Да что ты, Сеня. Он спать давно ушел. Кроме нас, в садике никого и нет.

Голоса умолкли. Тихонько обернувшись, Веденин увидел край скамейки, выглядывающий с другой стороны куста. Больше ничего разглядеть не удалось, но Веденину почему-то представилось, что девушка встала сейчас со скамьи и широко раскрытыми глазами смотрит вперед — сквозь предрассветную мглу.

— Сеня, а Сеня, — снова послышался голос. — Ты почему такой скучный?

— А чего мне веселиться? Думаешь, не вижу, как ты переживаешь.

— Ничего не переживаю.

— Будто бы? Почему же весь вечер в углу просидела? Стоило на танцы итти!.. И, главное, из-за кого? Все из-за Дорофеева!

— А ты считаешь... — Девичий голос стал громче, зазвенел обидой. — Считаешь, что ничего не случилось?

— Я же, Оля, не говорю...

— Нет, говоришь! Не то говоришь!.. Дорофеев заявил: «Власова ради премии выслуживается». По-твоему, на такую клевету можно не обращать внимания?

— Но ведь его призвали к порядку.

— Еще бы не призвать!.. Ох, и вредный же он!

Голоса опять умолкли. Веденин подумал, что следовало бы встать и уйти. Хорошо ли подслушивать?.. Но что-то удерживало.

— Верно, Сеня. Я эти дни переживаю. Всю ночь после совещания не могла заснуть. И на другой день все думала — есть ли хоть какая-нибудь правда в словах Дорофеева?.. Никакой! — Голос еще раз прозвенел и перешел на полушепот: — Казалось бы, легче жить по-дорофеевски: думать только о себе, заботиться только о себе, ни во что не вникать... А я не могу так! Мне иначе кажется!.. Знаешь, как кажется? Будто получила подарок. Такой большой, такой огромный — стыдно пользоваться одной, со всеми поделиться надо... Сеня, ты почему на меня так смотришь?

— Хорошая ты, Олюшка!

— Хорошая?.. Нет! Илья Трофимович правильно говорит: по-разному можно жизнь прожить. А я как живу? Что успела сделать?

Тут Веденину показалось, что он услышал поцелуй.

— Ну, вот! Я серьезно, а ты... Всегда не во-время!

— Разве всегда?

— Конечно! Мы же не дома. Еще увидит кто-нибудь...

— Но ты же сама говорила, что мы одни в садике, что все уже спят...

— Нам, Сеня, тоже пора уходить.

— Завтра выходной. Куда торопиться?

— Нет, хватит. Посидели, отдохнули, а теперь пора. Интересно, который час?

Ольга хотела встать, но Семен привлек ее, обнял, и она опустила голову ему на плечо. Но тут же, услыхав шаги, поспешила отодвинуться.

Перед скамейкой стоял высокий пожилой человек.

— Сейчас без двадцати четыре, — сообщил он. — Даже без восемнадцати... Мои часы отстают на две минуты.

25

Наступило неловкое молчание. И Ольга и Семен удивленно смотрели на неожиданно появившегося перед ними незнакомца.

— Без восемнадцати? — переспросила наконец Ольга. — Спасибо большое. Никак не думала, что так поздно.

Опять наступило молчание.

— А вы... Вы давно здесь? (Ольга пригляделась к незнакомцу, и ей понравилась его улыбка.)

— Да, порядочно, — ответил Веденин.

— А как же вам удалось попасть?

— Вероятно, таким же способом, как и вам. Я заметил, что цепь на воротах достаточно широка.

— Верно. Мы точно так же. Я бы не додумалась, а Сеня сразу сообразил...

Окинув Веденина доброжелательным взглядом, Ольга подвинулась, освободила край скамейки:

— Отдыхайте... Надо же, как интересно! Сидим, думаем, кроме нас, никого нет, и вдруг...

Рассмеялась и чуть лукаво посмотрела на Семена:

— Вот видишь! Оказывается, не все спят в это время!

Семен промолчал. Но Ольга, как будто окончательно признав Веденина, сказала:

— Будьте знакомы. Это Семен. Мой муж.

Когда же знакомство состоялось, снова воскликнула, все еще удивленная неожиданной встречей:

— Нет, надо же!.. И как вам удалось разглядеть, что можно попасть через запертые ворота?

— Профессиональная зоркость, — улыбнулся Веденин.

— Профессиональная? Вы кто же по специальности?

— Художник. Живописец.

— Художник? — обрадовалась Ольга. — Слышишь, Сеня?

И, доверчиво наклонившись, сообщила не без гордости:

— Сеня тоже рисует. Всю прошлую зиму в кружке, в заводском нашем клубе, занимался.

— А вы на каком заводе?

— На Машиностроительном. На Обводном канале. Сюда мы случайно попали. Одна из моих подруг на клубный вечер к себе пригласила. Прежде у нас работала, а теперь перешла на другое предприятие.

— Ну, а у вас специальность какая?

— Мы токари. Оба токари... Ой, Сеня, погляди, — совсем уже светло!

Да, ночь кончалась. Рассвет подымался над площадью. Ольга увидела клумбу на середине сквера — опять узорчатую, яркую, полную оранжевых, пунцовых, золотистых цветов...

— Сеня, сорви вон тот цветочек.

— Не разрешается, — ответил он строго, но взглянул на жену и покорно вздохнул, сорвал цветочек.

Продолжали сидеть, вглядываясь в светлеющее небо. Подымался рассвет, и все вокруг подчинялось его прибывающей, свежей силе. Даже звуки рояля доносились с особой полнозвучностью.

— А ведь верно, Олюшка, — сказал Семен. — Не пора ли по домам?

Но Веденину не хотелось расставаться. Вероятно, он даже не мог бы ответить, что привлекало его к этой молодой паре. Может быть, тот разговор, который он невольно подслушал. Или то, что этот разговор как бы продолжил доносившиеся, зовущие голоса... Так или иначе, не хотелось расставаться.

— Нет, — возразил Веденин. — В такое утро грешно торопиться домой!

И поднял руку, призывая к вниманию:

— Слышите... Рояль... Там веселятся, танцуют до упаду. Почему бы нам не присоединиться?

— Присоединиться? — поразилась Ольга. — Но ведь там незнакомые люди?

— Что с того? Час назад и мы не были знакомы.

Однако Ольга решительно отказалась. Тогда Веденин обратился к Семену:

— Уговорите жену. Так и быть, беру на себя всю ответственность.

Никогда бы сдержанный Семен не согласился на такое диковинное предложение. Но вокруг подымался рассвет. И, как видно, этот рассвет — голубой, розовеющий, прозрачный до хрупкости — имеет силу менять обычный ход мыслей.

— А почему бы, Оля, не пойти? Чем мы рискуем?

— Нет, не хочу!.. Куда это годится?

Ольга кинула осуждающий взгляд, но Семен встал, потянул ее за руку:

— Ты же любишь танцевать?

— Мало ли что! Одно дело в клубе или когда заранее приглашают...

Попробовала вырваться, но Веденин взял за другую руку:

— Никаких разговоров! Решено!

...Снова лязгнула и натянулась цепь. Снова образовалась щель.

Некоторое время Ольга молчала. Потом спросила чуть язвительно:

— И часто вы так по ночам путешествуете?

— По ночам? Разве это ночь?

Высокие, прямые, безмолвно гулкие, расходились улицы от площади. Восходящее, еще невидимое солнце зажигало окна верхних этажей. В небе накапливалась густая синева.

— Какая же это ночь?

Кошка переходила площадь — не спеша, потягиваясь, с задумчивым достоинством переставляя лапки. Навстречу ей вылетел первый, только что проснувшийся воробей. Опустившись на мостовую, задорно чирикнул: «Попробуй! Поймай!» Но, точно привороженная красотой рассвета, кошка двинулась дальше, даже не взглянув на задиристого воробья.

— Какая же это ночь?

Ольга не ответила. Наклонила голову, и будто облачко набежало на лицо. Догадавшись, о чем она думает, Веденин тихо спросил:

— А этот рассвет не входит разве в подарок?

— В подарок? В какой?

— В такой большой, что со всеми хочется поделиться!

— Ах, вот вы о чем! — рассмеялась Ольга. Взгляд ее снова стал ясным, лучистым. А навстречу — все ближе, все громче — из раскрытых окон доносился веселый шум вперемежку с быстрыми тактами рояля.

На мгновение Веденин поймал себя на том, что и сейчас — подспудно, но неуклонно — продолжает разворачиваться мысль. Ничем ее не прервать, не остановить. Она должна найти свой итог. Должна, потому что наступает утро, потому что скоро придет Рогов. Какой же дать ему ответ?..

— А может быть, назад повернем? — оробел Семен, когда подошли к самому дому.

Но тут из-под ворот появился дворник — общительный бородач, даже в летнюю пору не расстававшийся с теплой мохнатой шапкой.

— Веселье у вас, Константин Петрович!

— Так это у вас?..

...Все изменилось к этому часу.

Ковер был отброшен к окнам. Стулья громоздились по углам. И стол, переполненный посудным беспорядком, отодвинули в угол. Лампа под потолком еще горела, но свет ее был бесполезен.

Танцы продолжались. Виктор и Кирилл танцевали, скинув пиджаки, засучив рукава (у Виктора на руке синела татуировка: якорь, вокруг которого обвивалась змея). Сергей, не спуская с Зои глаз, изображал взмыленного тапера. Наташа (туфли жали) танцевала в одних носках, а Вера, запыхавшись, приводила в порядок прическу (шпильки в зубах и коса через плечо).

И действительно, рассвет, становящийся новым днем, как видно, способен все делать простым, допустимым, возможным...

Никто не удивился, когда Веденин подтолкнул вперед Ольгу и Семена.

— Внимание! Я привел своих друзей!

Один лишь Сергей, обернувшись, удивленно оторвался от клавиш:

— Молодожены? Какими судьбами?

— Сергей Андреевич?.. Мы случайно...

— Случайно?.. Ладно, успеем разобраться. Имею честь представить: Ольга Власова, Семен Тихомиров. Молодожены, передовые производственники и оба из моего драмкружка. Музыка — туш!

Он сам изобразил этот туш. И снова вальс — Вера с Семеном, Ольга с Виктором, Наташа с Кириллом... Молодой и стремительный, головокружительный вальс!

Зоя подсела к отцу:

— Успел проводить?

— Нет. Но мы еще встретимся с Андреем Игнатьевичем!

Тут заметил, что Зоя курит: прежде при нем никогда не курила.

— Это еще что такое?

Зоя покраснела, потушила папиросу.

А вальс продолжался. И солнце, появившись над крышами, уже освещало верхушки деревьев в сквере. И первые, еще одиночные прохожие пересекали площадь, словно разведывая ее простор.

Подойдя к окну, Веденин думал: «Вот и утро. Рогов скоро придет за ответом... Что отвечу ему?»

26

Вернувшись в город, Никодим Николаевич собирался вместе с Зоей отправиться к Веденину. Но она воспротивилась:

— Отец вызвал меня, а не вас. Идите домой!

— Но поймите, Зоечка, мне крайне важно...

— Давайте не ссориться. Берите бутерброды. Кушайте на здоровье. Вот и ваш трамвай.

Дома, чтобы заполнить время, Никодим Николаевич занялся уборкой. Навел порядок в ящиках стола, потом в комоде, а затем, вооружившись тряпкой, извлек из угла запыленные холсты и картоны. Когда-то они причиняли боль. Сколько ни вкладывалось в них труда — не приносили счастливого озарения... Но это было давно.

Закончив уборку, Никодим Николаевич выглянул из окна (несколько лет назад он переехал с Васильевского острова на Загородный проспект).

Внизу, в глубине дворового колодца, грузили подводу порожними бочками. Даже сюда, на шестой этаж, доносился крепкий запах селедочного рассола. Лошадь стучала копытом, бочки глухо ударялись одна о другую, а возчик, окруженный любопытными детьми, потрясал накладной и переругивался с завмагом. Когда же он рванул лошадь под уздцы, кто-то из детей испугался и выпустил из рук цветной воздушный шар.

Немного взлетев, шар нерешительно покачался, а затем быстро стал набирать высоту. Он пролетел так близко, что Никодим Николаевич даже протянул руку. Но в это мгновение воздушной струей шар оттолкнуло в сторону.

Внизу, на дворе, плакал ребенок, лишившийся игрушки. А шар летел все выше, выше. Вскоре превратился в едва различимую точку. Секунда — скрылся за соседней крышей.

Переведя взгляд на свое жилище, Никодим Николаевич позавидовал шару, парящему в поднебесье: комната была небольшой, тесной. И решил прогуляться. Любовь к прогулкам никогда его не покидала, и часто эти прогулки уводили очень далеко — к былым окраинам, где теперь подымались кварталы нового Ленинграда.

На этот раз Никодим Николаевич не думал о том, куда приведет его прогулка. То убыстряя, то замедляя шаги, а иногда и останавливаясь, он безжалостно себя упрекал:

— С какой стати я подчинился Зое?.. Нет, довольно! С завтрашнего дня начну действовать решительно, самостоятельно. Завтра же с утра добьюсь откровенного разговора с Константином Петровичем!

Поток пешеходов Увлекал Никодима Николаевича все дальше. Невдалеке от шумного перекрестка он вдруг заметил человека, идущего впереди со связкой пакетов. Не только спина этого человека, но и костюм, и походка — все показалось удивительно знакомым. Быть не может! Неужели Веденин?

Никодим Николаевич заторопился вперед, но дорогу преградила грузовая машина, медленно выползавшая из-под арки ворот. Наконец она уехала. Но человек тем временем исчез.

Впрочем, Никодим Николаевич не огорчился:

— Обманчивое сходство — не больше! Ведь Константин Петрович никуда не выходит...

Вернувшись домой, столкнулся с соседкой:

— Пляшите, Никодим Николаевич! Нет, я серьезно говорю. Иначе не дам телеграмму!

Пришлось изобразить подобие танца... Прочитав телеграмму, Никодим Николаевич вскрикнул, стремительно обнял соседку и так же стремительно кинулся на кухню. Самый тихий и незаметный в квартире, он ворвался на кухню и ликующе возвестил среди пыхтения примусов:

— Радость, радость-то какая! Сестра едет ко мне!

Жильцы поздравляли, телеграмма переходила из рук в руки. Отобрав ее, Никодим Николаевич еще раз прочитал — громко, вслух:

— «Встречай двадцать пятого. Поезд четырнадцать. Александра».

Александра, Сашенька, сестра! Она уже в пути, с каждым часом, с каждой минутой все ближе!..

— Однако я не знаю, когда приходит поезд. Надо сходить на вокзал.

Соседи отговорили: проще позвонить с ближайшего автомата.

Справочная Московского вокзала ответила:

— Поезд номер четырнадцатый прибывает по нечетным в восемь восемнадцать.

— В восемь восемнадцать? Это точно?.. Весьма признателен!

Повесив трубку, подумал — не позвонить ли еще Веденину, не поделиться ли и с ним этой радостью?.. Нет, лучше отложу до завтрашней встречи!.. Однако, точно приезд сестры был тому порукой, Никодим Николаевич не сомневался больше в успешности предстоящего разговора.

На углу невпопад улыбнулся усатому чистильщику. Тот стукнул щеткой о щетку: — Почистим, гражданин?

В ботинках зеркального блеска, Никодим Николаевич вошел в парикмахерскую. Закончив бритье, мастер спросил: — Одеколон? Компресс? — Даже в этом вопросе Никодиму Николаевичу послышалось тайное доброжелательство.

...Но что еще предпринять, чтобы как можно лучше встретить Сашеньку?

На глаза попалось старое, продранное кресло. Занялся его починкой. Потом застелил постель свежим бельем. Взбил подушки, разгладил одеяло. Удобно ли будет Сашеньке? Не покажется ли ей постель твердой?

Сам же, хотя до приезда сестры оставались две ночи, перебрался на кушетку. Она была ровесницей кресла — такая же скрипучая, с выпирающими пружинами. Однако Никодим Николаевич лежал в полном блаженстве. По временам, приподымаясь, он перечитывал телеграмму: «Встречай двадцать пятого...» Господи, как долго еще ждать!

Со двора доносились вечерние звуки. Женский возглас: «Мишка, домой, а то уши надеру!» Патефонный напев: «Полюшко-поле, полюшко, широко поле!. .» Хрипловатые голоса репродукторов: «Последние известия... Концентрация итальянских войск на абиссинской границе... Ракоши приговорен венгерским судом к пожизненной каторге... Пятьсот тысяч демонстрантов-антифашистов на улицах Парижа...»

Никодим Николаевич лежал и прислушивался:

«Новые успехи строителей канала Москва — Волга... Ромэн Роллан среди советских композиторов... Комсомольцы Электрозавода совершили поход по боевому пути Щорса... Пионерский праздник в Артеке...»

В полночь кремлевские куранты, торжественные звуки Интернационала. Тишина... Только соседка за перегородкой продолжала строчить на швейной машине.

Этот монотонный стук приблизил дремоту. Никодим Николаевич повернулся на бок (взвизгнули пружины), закрыл глаза... И тотчас, начиная сон, раскинулась равнина, пересеченная рельсами. Поезд мчался по этой равнине. Он все мчался и мчался, мелькали вагоны, и в каждом у окна стояла Александра... Это был сон глубокий, но беспокойный — полный ожидания, нетерпения.

...Рано утром Никодим Николаевич поспешил на улицу. Он не обольщался. Возможно, и на этот раз Константин Петрович попытается отмолчаться, избегнуть откровенного разговора. Все равно! Я прямо спрошу:

— Что же происходит с вами? Неужели я не заслужил вашего доверия?

Войдя в подъезд, остановился, перевел дыхание. Затем разом одолел оба этажа.

Дверь квартиры была приоткрыта. Ах, Маша, Маша! Как можно быть такой забывчивой!.. Никодим Николаевич запер за собою дверь и направился в мастерскую. Поднявшись на площадку лесенки, удивленно прислушался. Веденин был не один. Два голоса доносились из мастерской.

И все же, преодолев секундное колебание, Никодим Николаевич решительно шагнул вперед.

27

Наконец захлопнули крышку рояля.

Утомленная танцами, молодежь расположилась вокруг Сергея. Он был в ударе, рассказывал смешные театральные истории. Веденин заметил, что иногда, под взрывы общего смеха, Сергей кидал на Зою быстрые взгляды, и она отвечала тем же.

С ней рядом сидела Ольга. Вот кто слушал и смеялся без малейших тайных помыслов. Когда же Сергей закончил очередной свой рассказ, Ольга встала и подошла к Веденину:

— Правда, как интересно?.. А вот если рассказать, как мы познакомились... Тоже интересная история. Только никто не поверит!

— Отчего же?

— Уж больно чудно́!.. И вот ведь странно. Давно ли познакомились, а я уже чувствую себя почти как дома.

— Так и должно быть, — улыбнулся Веденин. — И странного ничего в этом нет. Жизнь часто бывает причудливой, неожиданной...

— И трудной, — вздохнула Ольга.

— Какие же у вас могут быть трудности?

Она промолчала. Веденин и сам понимал, что обстановка не располагает к беседе (теперь Сергей уморительно подражал какому-то известному актеру, и все покатывались от хохота).

— Не хотите ли, Оля, посмотреть мою мастерскую?

Так сказать, в порядке обмена производственным опытом.

— Хочу. Конечно, хочу!

Увлеченная рассказом Сергея, молодежь не заметила, как Веденин и Ольга выскользнули из столовой.

— Это и называется мастерской? — спросила Ольга, шагнув за порог.

Она увидела просторную, высокую комнату, стены которой были завешены полотнами в рамах и без рам, самых разных размеров. Некоторые были просто прислонены к стене. И еще виднелись полотна на деревянных подставках. В углу дощатый помост. Около него что-то вроде тележки с красками, палитрами, кистями... А свет так обильно вливался в окна, точно это было не раннее утро, а полуденный час.

— Да, это называется мастерской. Здесь я работаю.

— И это ваши картины?.. Ой, как много!

Ольга начала рассматривать полотна, расспрашивать об их содержании. Потом увидела мольберт, отодвинутый в угол.

— А эту картину почему отставили?

— Еще не закончена, — ответил Веденин. И тут же поправил себя: — Она не удалась. Случилось то, что на заводском языке называется браком.

— Очень неприятно, когда обнаруживается брак, — сочувственно кивнула Ольга. — Все же у вас, Константин Петрович, положение легче. Забраковали работу, отставили в сторону — и все!

— Ошибаетесь, — ответил Веденин. — Это еще не все!

И взглянул на часы: приближалось время прихода Рогова.

Затем, осмотрев все полотна, Ольга обратила внимание на стол, накрытый посреди мастерской.

— Здесь и питаетесь?

— Нет. Ожидал вчера друга, но он не пришел.

— Понапрасну хлопотали? Не знаю, как вы, а я терпеть не могу неаккуратность!

— Я тоже... Давайте, Оля, посидим. Какие же, интересно, у вас трудности?

— Трудности?

Опустившись в кресло против Веденина, Ольга протянула руку, точно пытаясь схватиться за тонкий солнечный лучик, скользивший на стене.

— Как бы вам объяснить? (Опустила руку, охватила ладонями колени.) Специальность у меня хорошая, тонкая. И завод не чужой, — отец еще на нем работал. Старики до сих пор «власовской дочкой» меня зовут... Семейная жизнь? Тоже не могу пожаловаться. Семен хоть и тихий, но честный, основательный... А все же дальше так жить не могу!

Солнечный лучик точно подстерег мгновение — ударил Ольге в лицо. Зажмурилась, но не отодвинулась:

— С вами, Константин Петрович, так не бывало? Предположим, разговариваете с человеком... Он отвечает внушительно, громко, а вы прислушиваетесь — чего-то недоговаривает. С вами так не бывало?»

— Кто же этот человек?

— В том-то и дело, что не человек!.. (Ольга наконец отодвинулась, лучик прыгнул с лица на плечо.) С человеком — конечно, не со всяким — договориться легче. А я вот со своим станком договориться не могу!

Снизу, из квартиры, продолжали доноситься взрывы смеха, но Ольга, казалось, не слышала. Откинувшаяся в кресле, все еще не разомкнувшая ладони, она была сейчас именно такой, какой представлялась Веденину в сквере, за несколько минут до знакомства.

— Родители Семена хорошо ко мне относятся, а своих я потеряла давно. Отец в гражданскую войну погиб, а мама... Голодно было, поехала в деревню за продуктами, а по дороге схватила сыпняк... Попала я в детдом. Разные мастерские при нем были: швейная, столярная, переплетная... А мне токарная приглянулась. Даже вспомнить смешно, какие старые стояли в ней станки!.. Я об этом вспомнила, когда из фабзавуча в цех пришла. Поставили меня к станку последней отечественной марки. Возможно, слыхали — есть такой станок, называется — ДИП. Догнать и перегнать!.. Не спорю, первоклассный станок. А только теперь я пригляделась и чувствую — не все договаривает, бо́льшую обязан выработку давать!

И, вскочив, повторила с вызовом:

— Бо́льшую! Определенно бо́льшую!.. Я это вижу, угадываю, а за какую-то ниточку все еще не могу схватиться. Потому и настроение такое...

Вздохнула и передернула плечами:

— Наверное, думаете: какая же путаница у нее в голове. Нет, Константин Петрович, я своего добьюсь. Есть еще у нас в цехе такие — не хотят вперед смотреть... А я так не могу! Стыдно так!

И спросила, блеснув глазами:

— Речь товарища Сталина знаете? (Веденин кивнул и подумал: вторично задан этот вопрос). Исключительная речь! У нас на производственном совещании эту речь читали. Я крепко запомнила: люди решают все!.. Ну, а какие же люди? Да самые обыкновенные — такие, как мы с Семеном, как наши сменщики... Вот и посудите. Товарищ Сталин думает обо мне, как о человеке, на которого положиться можно, а я... Куда годится? До сих пор в потемках хожу!

В эту минуту Ольга была хороша. Исчезли и наивность и угловатость движений. Наоборот, в каждом жесте сквозила такая порывистость, точно Ольга стояла на ветру. Веденину на короткий миг так и показалось, — ему показалось, что он видит волосы, спутанные ветром, платье, охватившее колени...

— Вот сколько наговорила, — смущенно сказала Ольга и опять опустилась в кресло. — Между прочим, и вы должны к нам в гости приехать. Давайте адрес запишу.

Она записала адрес в протянутый блокнот и вдруг обернулась, услыхав шум раскрывшейся двери. Обернулся и Веденин.

Никодим Николаевич стоял в дверях. Он еще не произнес ни слова, но лицо его выражало такую взволнованность, что Веденин шагнул навстречу:

— С вами что-нибудь случилось?

— Нет... Ничего не случилось... Мне необходимо... Прошу вас, Константин Петрович, уделить мне время для разговора.

...Как только Ольга ушла из мастерской, Никодим Николаевич прошел вперед:

— Вы должны выслушать меня, Константин Петрович! Я прошу об одном — будьте откровенны. Неужели вы думаете, что я способен безучастно смотреть на вашу озабоченность, подавленность?

Никодим Николаевич прервал свои слова, но тотчас снова заговорил, словно боясь услышать отказ:

— Я не забыл, как в свое время вы пришли мне на помощь. Вы стали для меня, Константин Петрович, настоящим другом. Но разве теперь — теперь, когда вам тяжело... Разве я не могу быть таким же другом?.. Скажите же, что происходит с вами, с вашей работой?..

Дальнейшие его слова обогнал звонок. Веденин взглянул на часы: ровно девять.

— Хорошо, Никодим Николаевич. Сейчас я все скажу!..

...Утомленная хлопотами, Маша сладко спала, уткнувшись лицом в кухонный стол. Она не услыхала, как позвонил Рогов. Немного подождав, он снова позвонил. Послышались легкие шаги. Зоя отворила дверь и чуть смущенно отступила назад.

— С добрым утром, — сказал Рогов. — Надеюсь, на этот раз Константин Петрович никуда не уехал?

— Однако вы злопамятный, — улыбнулась Зоя. — Входите.

Он вошел, поднялся в мастерскую, и не успела за за ним закрыться дверь, как Зоя услыхала:

— Так ка́к же, Константин Петрович? Какое приняли решение?

28

Все, что произошло дальше, для Никодима Николаевича было неожиданным. Мог ли он думать, что его разговор с Ведениным прервет тот коренастый человек, которого видел мельком на даче? И мог ли предполагать, что при виде этого человека лицо Веденина озарится не только волнением — жгучей решимостью?

— Здравствуйте, Михаил Степанович. Я вас ждал. Но прежде чем ответить...

Веденин замолк, но тут же заставил себя закончить фразу:

— Прежде хочу показать одну работу... Показать и услышать ваше мнение.

— Охотно посмотрю, Константин Петрович.

И снова для Никодима Николаевича (он незаметно отошел в глубину мастерской) было неожиданным то, что произошло дальше.

Быстрыми, даже стремительными шагами Веденин пересек мастерскую, подошел к мольберту, стоявшему в углу, и резким движением выдвинул на середину, холстом к окну.

— Вот полотно, которое я написал для выставки «Индустрия социализма». Оно не закончено. Но не в этом суть!

И обнажил полотно.

Три человека скрестили на нем свои взгляды. Никодим Николаевич, продолжавший стоять в глубине мастерской. Веденин — в жесте его руки сохранилось порывистое движение. И Рогов — он стоял наклонившись вперед, обеими руками опершись о край стола.

— Разрешите быть откровенным? — спросил наконец Рогов.

— Да, только так!

— Ваша картина, Константин Петрович... Возможно, на чей-нибудь вкус она и яркая и красивая... Мне не по душе!

Никодим Николаевич вздрогнул. Для него, дорожившего каждой новой работой Веденина, каждый раз переживавшего все этапы ее зарождения, создания, эта оценка показалась грубой и оскорбительной. Конечно, можно критически подойти... Никодим Николаевич и сам не был доволен многочисленными переделками... Но допустимо ли так резко говорить о картине, которая еще на мольберте, которую художник еще не отделил от себя?

Медленно обогнув стол, сделав два шага вперед, Рогов еще раз оглядел полотно и повторил:

— Нет, Константин Петрович, не по душе!.. Вот я смотрю и думаю: что же вы изобразили?.. Сталелитейный цех? Понимаю. Сталь идет из печи? Понимаю... Однако у меня такое впечатление, будто вы этот цех увидели посторонними глазами. Шли мимо цеха и заглянули мимоходом...

Веденин резко обернулся. Рогов понял это как протест:

— Еще раз прошу извинить за откровенность. Я ведь не сомневаюсь, что вы провели самую серьезную подготовку. И прошу не думать, что возражаю против содержания картины... Но в том-то и беда — написана она снаружи, не изнутри!

— И холодными красками? — отрывисто спросил Веденин (странно прозвучал вопрос: в нем было больше утвердительного, чем вопросительного).

— Да, и холодными красками.

Никодим Николаевич почувствовал, что невозможно дальше оставаться безучастным свидетелем:

— Я думаю, что прежде чем выносить подобную оценку...

— А вы несогласны? (Казалось, Рогова нисколько не удивило это внезапное вмешательство. )

— Прошу познакомиться, — сказал Веденин. — Никодим Николаевич, мой помощник. Михаил Степанович Рогов.

Они поздоровались, и Рогов снова спросил:

— Значит, несогласны?

— Я слишком дорожу творчеством Константина Петровича, чтобы решиться...

— Нет, — перебил Рогов. — На такую точку зрения стать не могу. Если человек мне дорог, если его работа мне дорога... Как видно, разные у нас понятия о дружбе.

И обратился к Веденину:

— А вы?.. Вы-то сами, Константин Петрович, как относитесь к этой работе?

Веденин ответил:

— Когда вы пришли в прошлый раз... Когда предложили написать картину для крутоярского музея... Я не солгал, ответив, что никакой работой сейчас не занят. Да, не занят, потому что прекратил работу, потому что окончательно убедился... Не только это полотно, но и те полотна, которые написал за последние годы, — они не могут меня удовлетворить!

Кинув быстрый взгляд, Веденин встретился с внимательным взглядом Рогова. И добавил — отрывисто, на одном дыхании:

— Я решил никому, никогда не показывать эту последнюю работу. Но вы брат Алексея Рогова... Вам не могу не показать!

Сказано все. Веденин принудил себя к полной откровенности. И услыхал в ответ:

— Но вы так и не сказали, Константин Петрович, почему вас самого не удовлетворяет эта картина?

В этих словах, как и во время прошлой встречи с Роговым, Веденин ощутил и неуступчивость и настойчивость. И понял — разговор не окончен. Только еще начинается разговор.

...Три человека стояли возле стола, на середине которого лежала солнечная, молодая акварель. Невдалеке возвышалось полотно, озаренное льющимся металлом... Но Веденин был сейчас в пути: шаг за шагом, за годом год, он снова проходил тот путь, который вел от заонежской поляны к сталелитейному цеху.

— Я не был среди тех, кто воспринял революцию как крушение. Наоборот, я увидел в ней рождение жизни, утверждение высшей справедливости!.. По-разному встретили живописцы новую, советскую жизнь. Не все вошли в нее с открытой душой. Некоторые продолжали кричать о «чистом» искусстве, скрываться в нищем мирке нейтральных натюрмортов, вчерашних пейзажей. Другие же — те, что себя именовали «левыми», — они пытались сварить свою похлебку на чужом огне, выдать ее за искусство революции. Лгали и те и другие. Разве народ, начавший новое летоисчисление, — разве мог народ утолиться пресной водой или же уродливым варевом?

Веденин резко махнул рукой и обратился к Никодиму Николаевичу:

— Я не забыл, как мы встретились в первый раз. Я помню, как вы сказали: «Репин жив».

— А вы, Константин Петрович... Вы ответили...

— Правильно, — кивнул Веденин (это было и воспоминанием и подтверждением). — Правильно! Репин был жив. И какой бы кругом ни раздавался шаманский вой, как бы нас ни травили, я остался с теми, кто не изменил реалистической живописи. Тогда я был прав!

— Тогда? — переспросил Рогов.

— Да, я был прав. Прав, потому что советская жизнь, впервые пришедшая на землю, колотилась в наши двери, требовала ее воплотить. Прав, потому что, воплощая зримую, осязаемую жизнь, мы защищали искусство от тех, кто пытался его выхолостить, противопоставить жизни. Тогда я был прав!

— Тогда? — снова переспросил Рогов.

В этом вопросе Веденин услыхал: «А теперь?» И ответил:

— В прошлый раз вы напомнили мне слова товарища Сталина. Эти слова я знал, но только теперь начинаю понимать... Не потому ли ушли от меня и радость и убежденность творчества, что я не разглядел, как изменилась жизнь в самой своей основе — в человеке? Не потому ли это смогло произойти, что, продолжая считать себя преданным жизни, я успокоился на достигнутом, утратил, успокоившись, зоркость и пытливость?

Теперь Веденину не приходилось искать слов. Вырвавшись наконец наружу, мысль безотказно их протягивала — точные, прямые слова.

— Жизнь, наша огромная жизнь, требует, чтобы художник был открывателем, а не копировщиком. Рудокопом, а не регистратором. Требует, чтобы художник занял место в боевой разведке, а не в обозе. И здесь моя ошибка. Не подымаясь вровень с сегодняшним человеком, я оказался ниже уровня жизни... Потому и написал холодными красками!

На этот раз сказано все. Замолкнув, Веденин услыхал глубокий, облегченный вздох Рогова:

— Спасибо за откровенность!.. Утешительных слов произносить не собираюсь: польза в них малая. Единственно, что хочу сказать... Вы напишите, Константин Петрович, картину для нашего музея.

— Как?.. После того, что вы увидели, что я вам открыл...

— Именно! Именно теперь убежден — вы напишете картину для нашего музея!

Покачав головой, Веденин обернулся к полотну.

— Несостоятельный довод, Константин Петрович. Прошу не думать, что мною руководит опрометчивый риск. В том-то и дело, что вы уже обнаружили ошибку.

— Только еще обнаружил.

— Мне кажется... — мягко возразил Рогов. — Может быть, не сумею правильно выразить... Мне кажется, творчество не всегда бывает прямой, кратчайшей линией. Понимание ошибки — это уже движение. Движение вперед.

И, словно все решено, протянул Веденину руку:

— С какой же полнотой раскроется перед вами советский наш человек!

Не сразу протянулась в ответ рука Веденина. Но Никодим Николаевич увидел, как постепенно боль и горечь сходили с его лица. Снова пробуждалось зоркое лицо художника — художника, который смело смотрит вперед, хотя и знает, что ему предстоит вступить на трудный, новый путь.

Стук в дверь разъединил рукопожатие.

— Папа, — заглянула Зоя. — К тебе.

— Кто пришел?

— Незнакомый какой-то. Говорит, прямо с поезда.

Спустившись вниз, Веденин невольно задержался на пороге.

Векслер стоял посреди прихожей, широко раскрыв объятия.

— Ругай, милый Костя, ругай! Хотел предупредить телеграммой, да передумал. Чего доброго, поспешил бы встречать. Хлопоты лишние, беспокойство!

Подошел к Веденину и обдал свистящим дыханием:

— Вот я умник какой! Обещал навестить — и тут как тут!.. Впрочем, Костенька, не к тебе одному приехал. Хочу посмотреть, как старые мои знакомые к нынешней жизни прилепились. Хочу и камням поклониться, исхоженным в младости. Полюбуйся, даже чемодан отыскал стародавний.

И Веденин увидел этот чемодан — бесформенно разбухший, для большей надежности обмотанный веревкой, с медным замком, разъеденным зеленью...

— А это, верно, дочь твоя? Красавица, невеста!

Церемонно поклонившись, задержал Зоину руку в своей ладони:

— Надеюсь, папаша рассказывал обо мне? Мы же старые, закадычные друзья! Векслер — моя фамилия, а звать Петром Аркадьевичем.

Тут заметил и остальную молодежь (как раз собирались расходиться; Ольга — она стояла впереди — разглядывала Векслера с нескрываемым удивлением).

— Что я вижу? Молодость царит в твоем доме, Костенька?.. Приветствую вас, юные друзья!.. Но что же ты, Костя, молчишь? Обрадован моему приезду? Или, как знать... Может быть, не ко двору пришелся?

— Входи, — ответил Веденин.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Вернувшись в мастерскую, Веденин застал одного лишь Рогова. Однако Никодим Николаевич был невдалеке. Он вышел вслед за Ведениным и, никем не замеченный, остановился в темном закоулке между лесенкой и прихожей.

Раздавались прощальные возгласы молодежи. Хлопнула квартирная дверь. Зоя сказала: «Идемте, Петр Аркадьевич. Я вас устрою». Затем все стихло. И тогда отчетливо донеслись голоса из мастерской.

Впрочем, Никодим Николаевич остановился не для того, чтобы прислушиваться к деловому, рабочему разговору, начавшемуся между Ведениным и Роговым. Внимание его было сейчас приковано к другому — к той беспощадной критике, которой Веденин подверг себя и свою работу.

Вспоминая все, чему он только что был свидетелем, Никодим Николаевич испытывал двойственное чувство. Работа Веденина всегда была для него образцом безукоризненного мастерства. И даже последняя картина, несмотря на все переделки, продолжала казаться Никодиму Николаевичу значительным полотном. Но ведь Константин Петрович сам признал... Однако не слишком ли он к себе жесток? Неужели справедливо все, что сказал Рогов?.. Никодим Николаевич ощутил необходимость самому разобраться, проверить собственную точку зрения.

Еще немного постояв, вышел из квартиры. «И все же, — подумал он, — все же сейчас мне спокойнее, чем когда шел сюда утром. Константин Петрович снова будет работать. Сашенька завтра приедет... Все хорошо!»

...Едва ушел Рогов, как явился Векслер.

— Ну и дочка, Костенька, у тебя. Пригрела, приголубила. Настоящая хозяйка!

Увидел накрытый стол и низко поклонился, стараясь рукой коснуться пола:

— Гостеприимство твое умиляет!

— Со вчерашнего дня осталось, — объяснил Веденин. — Симахин приезжал...

— Андрюша? Вот как? И в каком же он состоянии?

— Приезжал от поезда до поезда, — сдержанно ответил Веденин. — Дел у него было много, торопился... Зайти не успел.

— Вторично встреча сорвалась? Обидно! — вздохнул сочувственно Векслер. — Что поделаешь, теперь ведь не жизнь, а сплошные темпы! Впрочем, поскольку природа не терпит пустоты, вполне законно, чтобы место Андрея Игнатьевича занял Петр Аркадьевич. Возражений не имеется?

И сел за стол, повязался салфеткой.

— Между прочим, Костенька, договоримся о дальнейшем. Ты, поди, думаешь — свалился как снег на голову, возись с ним... Нет, нет! Петр Аркадьевич растроганно принимает твое гостеприимство, но в тягость быть не собирается... Бедный Петр Аркадьевич! Нет у него в бумажнике солидного аккредитива, а потому и придется брать на абордаж здешние редакции: время летнее, отпускное — авось, найдется какой-нибудь промысел. К тому же, как уже сообщал, намерен повидаться со старыми знакомыми. Правда, и в Москве случались встречи, но все на бегу, второпях... Теперь же хочу посмотреть не спеша, так сказать — анатомическим глазом.

Отведал всего, что было на столе, аккуратно вытер губы и поднялся:

— Чего-то в дороге не спалось. То ли бессонница застарелая, то ли приятную встречу с тобой предвкушал, милый Костя... Если не посетуешь, пойду прилягу.

Ведении охотно его отпустил. Кликнул Машу, она убрала со стола, и стол придвинули назад к стене, и кресло водворили на обычное место.

Перед обедом зашла Зоя.

— Так и не ложился? А я превосходно выспалась. Хочу возвращаться с четырехчасовым.

— Почему торопишься?

— Обещала маме не задерживаться. Что передать от тебя?

— Передай... Одним словом, чтобы ни о чем не беспокоилась, что все в порядке.

— Ты правду говоришь?.. Мне вчера показалось, что это не так. Что не все в порядке.

Помолчав, Веденин сказал:

— Когда я ездил на строительство Турксиба, мне пришлось видеть, как бурили почву в песчаной, выжженной солнцем местности. Долго бурили, многие дни, и наконец показалась вода — ржавая, прогорклая. Бурили дальше. Вода стала прозрачнее, но она была еще мертва, еще не могла утолить жажду. Люди не остановились. Они очень устали, но не захотели довольствоваться тем, чего достигли. Люди дальше продолжали вгрызаться, пока не ударил фонтан ледяной и прозрачнейшей, живой воды. Эту воду пили, как вино, а ночью я слушал, как звенит на камнях молодой ручей...

— Зачем ты мне об этом рассказал? — спросила Зоя. Пристально посмотрела на отца и, прежде чем он успел ответить, протянула руку: — Давай дружить.

— Разве мы не были друзьями?

— Были. Только не так...

— А как же ты хочешь?

— По-настоящему. По-взрослому. Чтобы все знать друг о друге и помогать друг другу и чтобы ты всегда был с нами.

Веденин что-то хотел возразить, но Зоя перебила:

— Отец, не надо спорить. Я понимаю — у тебя много работы, много забот... Я маме так и объясняю, чтобы ее успокоить. Но ведь между собой мы можем говорить откровенно?.. Ты не всегда с нами. Бывает и так, что лишь приходишь на время, со стороны!

Встретились взглядом. Веденин почувствовал волнение. Обнял дочь, заглянул ей в глаза, большие, серьезные. Заметил, что она почти одного роста с ним.

— Андрей Игнатьевич назвал тебя большой. Верно, уже большая... Хорошо, Зоя. Я все тебе скажу... Да, мне было трудно. Я принужден был отказаться от дальнейшей работы над картиной.

— Отказаться?.. Но ты так долго над ней работал?

— Долго. Но в том-то и беда — довольствовался малым. Когда же понял это... Я пережил тяжелый час. И вдруг почувствовал себя одиноким и подумал: у меня есть дочь, а я до сих пор как следует ее не разглядел.

— А теперь? Теперь разглядел?

Веденин кивнул. Они ходили взад-вперед в обнимку.

— Нет, отец, — доверчиво, нежно прижалась Зоя. — Ты не должен чувствовать себя одиноким. И мама и я... Если бы ты знал, сколько раз за день мы вспоминаем тебя, думаем и говорим о тебе. И очень любим!.. Ты должен как можно скорее к нам приехать. И писать нам должен. Обещаешь?.. Кстати, кто же этот мужчина, который утром был у тебя?

— Его зовут Роговым. Михаил Степанович Рогов. Он из Сибири, из Крутоярска. Мы не встречались прежде, но знакомы давно. Михаил Степанович предложил мне новую работу.

— Новую картину? И ты согласился?.. О чем же будет картина?

— Я тебе ее покажу, — ответил Веденин. — Покажу, как только закончу эскиз.

...Сразу после обеда Зоя начала прощаться.

— Когда же снова увидим вас, Зоя Константиновна? — спрашивал Векслер. — Кланяйтесь матушке от меня. Так и передайте — приехал Векслер, Петр Векслер, тот самый Векслер, который бывал еще на Васильевском острове. О, прошедшее время — время мечтаний и надежд!

— Ладно, передам, — кивнула Зоя и не без насмешливости присела в реверансе.

— Чем же займемся, милый Костя? Признаться, к делам не расположен. Присутственные места, визиты — это все отложим на завтра. А сегодня... Не пройтись ли по городу?

Вышли, и Векслер сейчас же повернул влево. Квартала не прошли, а Веденин уже догадался, знал наверняка, куда должна привести прогулка.

Разговор был пустым, случайным. Петр Аркадьевич сетовал, что и в Москве досаждает жара, ругал оформление витрин. Однако во всем, что он говорил, угадывалась какая-то нервозность.

Дошли до Адмиралтейства и, обогнув его, вышли к Неве.

...Буксир — черный мускулистый карлик — тянул две длинные баржи. Поровнявшись с мостом (любопытные прильнули к перилам), буксир дал гудок, густой, басистый, несоразмерный с малой своей величиной. И сейчас же, словно повинуясь этому гудку, от Университетской набережной отчалил белый, поблескивающий на солнце пароходик. Вдали коробочки трамваев переползали мост лейтенанта Шмидта. Во всем этом была стройная жизненная согласованность, но Векслер ее не замечал. Остановившись у парапета, он смотрел в одну только точку, туда... Знакомым куполом высилось над Невой здание Академии художеств.

С этой минуты Векслер не произнес ни слова. Дальше двинулись — через мост. Векслер шагал все быстрее и быстрее, точно к нему вернулась юношеская подвижность.

Веденин начал уже задыхаться, когда остановились наконец перед дверями академии. Но и здесь Петр Аркадьевич не нарушил молчания. Словно забыв, что он не один, приоткрыл тяжелую дверь. Она впустила его и захлопнулась с коротким сердитым стуком.

Мимо академии бежали трамваи, спешили пешеходы, новые буксиры бороздили Неву... На будничном фоне поведение Векслера казалось трудно объяснимым. И все же Веденин попытался его объяснить: может быть, зашел навести какую-нибудь справку, разузнать позабытый адрес?.. Но в это не верилось, и Веденин почему-то представил себе: Петр Аркадьевич, проживший в искусстве неправедную и путаную жизнь, стоит сейчас на коленях посреди пустынного, гулкого вестибюля, низко кланяется каменным плитам.

Векслер отсутствовал несколько минут. Вышел и прикрыл ладонью глаза. В этом жесте читалась душевная боль. Затем, все так же молча, не отнимая ладонь, двинулся вперед, к широкому спуску набережной. Здесь, с двух сторон охраняя гранитные ступени, возвышались сфинксы — громадные изваяния, сонно вытянувшие львиные лапы.

— Сфинкс!— отрывисто произнес Векслер. — Сфинкс! Помнишь меня?.. Вот какой вернулся. Вот каким вернулся!..

Плечи Векслера вздрогнули: он как будто старался сдержать готовые прорваться рыдания. Но в это мгновение Веденин опять увидел его глаза — пустые, холодные стекляшки. И отвернулся, не поверив в искренность происходящего.

Над водой, взмахивая удочками, теснились дети. Пожилой рыболов (холщовая сумка через плечо, консервная банка с червями) стоял между ними, как наставник, умудренный жизнью. А детям все чудилось, что рыба клюет. Они нетерпеливо выдергивали лески, насаживали новую приманку, снова закидывали... Глядя на их суетню, на зеленые и голубые переливы воды, на быстрые кружки, разбегающиеся от закинутой лески, Веденин не заметил, как Векслер протянул к нему руку.

— Пойдем, Костя. Пойдем.

Шли назад, все еще не начиная разговора. Петр Аркадьевич шагал теперь устало, поникнув головой. Лишь на середине моста взглянул по сторонам.

Солнце клонилось к закату. Отражения набережных лежали в зеркальной четкости. Точно боясь к ним притронуться, Нева проплывала мимо и плавно и осторожно. Краски неба были мягкими, затаенными. Только лента пляжа, опоясывающего выступ Петропавловской крепости, горела все той же полуденной пестротой.

— Пастель или масло? — тихо спросил Векслер.

— Пастель, — ответил Веденин, и сразу стало легче, будто и вправду окончился фальшивый спектакль.

— Пастель, только пастель, — подтвердил, улыбнувшись, Векслер.

Это было воспоминанием о том далеком времени, когда, гурьбой возвращаясь к концу дня из академии, молодые художники горячо спорили о каждом встречном пейзаже: в каком запечатлеть ракурсе, какими красками.

— Да, только пастель!..

Медленно идущие дальше по набережной, Веденин и Векслер могли показаться со стороны добрыми друзьями. Но это было не так: Веденин был сейчас от Векслера в неизмеримой дали. И как бы ни были светлы воспоминания о годах молодости — молодости и академии, — они лишь сопутствовали главному и решающему, тому, чем полон был сейчас Веденин, что заставляло смотреть его вперед, только вперед, — снова вспыхнувшей жажде к поискам, к работе. И все время слышался ему ручей, звенящий на камнях...

Когда же, утомившись, присели отдохнуть на площади Жертв революции, Векслер вдруг приподнялся:

— Смотри! Видишь, вон там, с правой стороны... еще правее... Это же твоя дочь!

— Нет, — ответил Веденин. — Ты обознался.

Про себя же подумал: «Это она».

2

Возвращаясь домой, Сергей чувствовал себя так радостно, точно произошло что-то особенно хорошее. Что же произошло?.. Была вечеринка — веселились, танцевали. Зоя? Почти не имел возможности поговорить с ней наедине. Правда, они перешли наконец на «ты». А прощаясь, условились, что Зоя днем заедет в клуб. Но и в этом, казалось бы, не было ничего особенного. «Ладно, — обещала Зоя, — постараюсь заехать перед поездом».

Репетиция была назначена на два часа, но дома не сиделось. Сергей пришел в клуб на полчаса раньше.

Обнаружив, что кружковцы уже собрались, он удивился такому рвению, но Ольга объяснила:

— А как же! Гостей встречаем.

Действительно, репетиция предстояла необычная. Сергей потому и назначил ее на выходной день, чтобы собрать не только свой кружок, но и драмкружки соседних предприятий, свести их вместе в одном из центральных эпизодов зрелища. Не только кружковая комната, но и клубная сцена была мала для такой массы участников. Сергей решил репетировать в физкультурном зале.

Этот зал был полон соблазнов. Шведские стенки, параллельные брусья, кольца... Молодежь не теряла времени. Только «старички» — старейшие участники кружка — соблюдали степенность.

— Что-то гостей не видать, — переговаривались они. — Не та у них дисциплинка!

Подоплека этих слов была понятна Сергею. Уже не первый год на всех олимпиадах и смотрах с его кружком соперничал драмкружок соседней ткацкой фабрики. Сегодня «конкурентам» предстояло впервые встретиться в общей работе.

— Куда им! Дисциплина не та!

Однако все явились без опоздания. Репетиция началась точно в назначенное время.

Но и этот просторный, залитый светом зал казался Сергею тесным. Много раз в этом месяце он ездил на Кировские острова, часами бродил по Масляному лугу. Обрамленный с одной стороны дворцовой колоннадой, с другой вековыми деревьями, толщу которых до самого взморья прорезала прямая, как стрела, аллея, Масляный луг действительно был превосходной сценической площадкой. Даже сейчас, только приступая к репетициям, Сергей ясно представлял, как величественно развернется зрелище посреди огромного овального луга.

Сначала репетиция шла с холодком. Приглядываясь друг к другу, кружковцы держались обособленными группами. Постепенно холодок рассеялся. Когда Сергей объявил перерыв, многие удивились: как быстро прошло время. Этим перерывом Сергей воспользовался, чтобы позвонить мастеру, согласовать с ним ближайшие репетиции.

— Сережа? Удачно позвонили, дорогой. Знаете, кто сейчас у меня? Иван Никанорович Ракитин. Ознакомившись с нашим постановочным планом, Иван Никанорович высказал ряд интереснейших мыслей. Я имел возможность лишний раз убедиться, что оформление зрелища станет ярким событием... Необходимо, Сережа, чтобы теперь между вами и Иваном Никаноровичем установился непосредственный контакт.

Возникла короткая пауза. Сергею показалось, что мастер, прикрыв трубку ладонью, что-то тихо сказал Ракитину. Затем послышался ласковый голос.

— Сергей Андреевич? Сожалею, что первая встреча произошла без вашего участия. Надеюсь в самое ближайшее время познакомиться с вами. Прошу без церемоний, прямо ко мне в мастерскую. Запишите адрес.

Сергей записал. Условились встретиться через несколько дней, как только Ракитин закончит предварительные эскизы.

— Итак, до скорой встречи. Передаю трубку Валентину Георгиевичу.

Мастер расспросил, как идут репетиции.

— Нет, нет, эти эпизоды целиком доверяю вам. Продолжайте. Желаю удачи.

Возвращаясь в зал, Сергей увидел Ольгу. Она сидела на перилах лестничной площадки, а перед ней, как завороженные, стояли три подружки — Феня, Катя и Женя.

— Сидим в саду, — рассказывала Ольга. — Вдруг, откуда ни возьмись, длинный, худущий старик. И вот такая белая борода. Выскочил из кустов и требует, чтобы шли за ним...

— Ой, страсти! — пискнула Феня.

Семен, стоявший поблизости, смущенно кашлянул, но Ольга прикрикнула на него: — Не мешай!

— А дальше-то что? — взволновались подружки. — Дальше рассказывай!

— А вот что... Мы, конечно, не растерялись, пошли за стариком. Водил он нас, водил. Подходим к какому-то дому. Музыка как грянет, двери как распахнутся...

Но тут вмешался Сергей: — По местам!

А на ходу тихо спросил Ольгу:

— Значит, белая борода?

— Сергей Андреевич, так же интереснее рассказывать!

...Репетиция окончилась в пять часов. Зал опустел. Задержались лишь Ольга и Семен. Сергей подумал, что им хочется обменяться впечатлениями о неожиданной ночной встрече. Однако Ольга заговорила не об этом.

— Явились-то как сегодня... Все как один!

— Разве? Что-то я не видел Дорофеева.

— Ну, это другой разговор, — нахмурилась Ольга, — Я же вам объясняла, какие у него интересы... Вот в цехе у нас третьего дня производственное совещание проводилось — там он себя показал. И до таких договорился пакостей!..

Ольга повела плечами и спросила с неожиданным вызовом:

— А вы как считаете — можно к искусству с нечистыми руками подходить? Нет, нельзя! Пусть у нас и маленькое дело, а ведь не для пустой забавы собираемся!..

Спустились вниз. Галдела детвора, расходясь с дневного киносеанса. Буфетчица, готовясь к вечеру, тащила ящик лимонада. Остановилась, опустила ящик на пол, вслух пересчитала бутылки.

— Теперь и выспаться можно, — улыбнулся Семен. — Такое было утро — никак не заснуть.

— Приятных снов, — попрощался Сергей. — Я немного задержусь.

Он упомянул об этом с деловым видом, но в действительности причина для задержки была одна: с минуты на минуту ожидал Зою.

Она пришла и сразу спросила:

— Куда двинемся?

— Зайдем ко мне.

— Зачем?

— Просто так. Посмотришь, как живу.

— Пойдем, — согласилась Зоя. — Только ненадолго. И так задерживаюсь.

Квартира была пуста: один сосед в командировке, другой в санатории. В коридоре по-летнему сухо потрескивал паркет.

— Вот здесь и обитаю, — сказал Сергей, раскрыв дверь в свою комнату. — Нравится?

— Не очень, — призналась Зоя. Шагнула за порог и возмущенно остановилась: — Совсем не нравится! Как ты можешь так жить?

Только теперь Сергей обнаружил, какой в комнате беспорядок. Вещи были раскиданы, кровать едва прикрыта скомканным одеялом... Он хотел объяснить, что из-за ежедневных репетиций редко бывает дома. Но Зоя все так же возмущенно покачала головой.

— Я бы часу не смогла так прожить. Это что еще такое?

Под потолком, от стены к стене, висели пестрые театральные плакаты.

— Не обращай внимания. Пусть висят.

— Но зачем?

— Я давно их развесил, еще когда в Театральный институт поступал. Мне казалось, от этого вокруг праздничнее, ярче.

— А теперь?

— Теперь сниму, когда найдется свободное время.

Закинув голову, Сергей еще раз посмотрел на эти бумажные гирлянды и вспомнил о мастере, который предпочел убрать со стен своего кабинета все следы прежних постановок.

— Ошибочные, формалистические были постановки. Казалось бы, Валентин Георгиевич поступил вполне последовательно. Зачем сохранять память о том, что тобой самим осуждено? Но мне почему-то представляется, что и сейчас, оставаясь наедине, он достает те эскизы и фотографии из какого-нибудь потайного места — достает и тешит себя воспоминаниями.

— Но ты же говоришь, что он сам осудил прежние свои постановки?

— Да, осудил. Ошибок как будто не допускает. И авторитет завоевал. А все-таки, нет-нет, и в нынешних его работах проскальзывают былые хвостики... Нет, дело даже не в этом. По-моему, Валентин Георгиевич неправильно живет. Он работает прежде всего напоказ. Так, понимаешь, работает, чтобы был обеспечен немедленный успех.

— Что же тут плохого? Разве каждый не стремится достигнуть в своей работе успеха?

— Нет, Зоя, я говорю о другом. Правильно, если твой успех достигнут тем, что добилась наибольшего в своей работе. Это одно. А другое — если так подготовляешь работу, чтобы сорвать легкую похвалу. Успех и похвала — не всегда равнозначные понятия. Валентин Георгиевич не желает авансировать искусство — он работает только за наличный расчет!

Сергей оборвал свои слова. Ему стало неприятно, что он так резко говорит о мастере.

— Разумеется, даже при этих недостатках, Валентин Георгиевич обладает таким большим опытом...

Но Зоя перебила:

— Давай снимать!

— Что снимать?

— Твои плакаты.

Пришлось принести стремянку. Зоя сама вскарабкалась на нее. Вниз полетели плакаты, хлопья пыли. И сразу в комнате стало светлее, просторнее. Соскочив, Зоя протянула ладони:

— Стыд какой! Разве тебе не стыдно?

...Вышли на улицу. Заходящее солнце ударило в глаза. Булыжник так нестерпимо сверкал, что Зоя зажмурилась, велела вести ее, как «безглазую». Но вскоре, не утерпев, открыла один глаз, потом другой, начала расспрашивать об Ольге и Семене.

— Ольга способная, — отвечал Сергей. — Ты же видела ее весной в спектакле. И вообще способная. Недавно я был на заводе, заходил в механический цех и видел, как она работает. Красиво работает!.. Ну, а Семен Тихомиров... Тут характер другой. Все больше молчит. Однако тихоней не назовешь. Если потребуется — скажет. Прямо скажет, веско. Кстати, Семен исполняет обязанности нашего кружкового художника. Любит рисовать.

— Хорошо рисует?

— Показывает неохотно, но то, что я видел, — удачно.

— А ты как раньше жил? — неожиданно спросила Зоя. — Ты о себе расскажи. Как ты раньше жил?

Об этом труднее было рассказать. Детство Сергея прошло в недружной семье, сразу распавшейся после смерти матери. Старший брат работает на Дальнем Востоке, отец вторично женился.

— Даже не знаю точно, где он теперь. Ведет себя как чужой. Ты, Зоя, счастливее. Конечно, счастливее. У тебя настоящая семья.

Она ничего не ответила, а Сергей остановился:

— Смотри, какой закат!

Они шли через площадь Жертв революции. За Невой лежала широкая закатная полоса. Оранжевая, с багряной каемкой, она казалась противоположным берегом реки. И казалось, все спешат на тот берег — люди, машины, трамваи...

Зоя притихла. «Зачем понадобилось мне обманывать отца? Сама предложила дружить и тут же притворилась, будто тороплюсь на дачу. Зачем понадобилось мне скрывать эту встречу?»

Не найдя ответа, хмуро взглянула на Сергея, точно он был повинен в обмане.

— Мне пора на поезд.

— Успеешь.

— Нет, самое время.

— Хочешь поеду с тобой, провожу до самой дачи?

— Зачем?..

Ехали на площадке трамвая. Проезжали мимо городских садов. Казалось, густые ветви деревьев вот-вот заденут трамвай.

Еще говорили о чем-то у входа на платформу. «Мне не хочется расставаться, Зоя! Когда приедешь опять? Пиши мне, пиши!..» Глядя на огорченное лицо Сергея, Зоя продолжала спрашивать себя: «Но почему же мне понадобилось скрывать эту встречу?..» А затем обнаружили, что до отхода поезда осталась одна минута. Бежали по платформе. Зоя едва успела вскочить в последний вагон.

3

Дачный поезд, в котором ехала Зоя, шел медленно, останавливался часто. А ей казалось, что он летит. Даже воздух — сизый, тяжелый воздух вагона «для курящих», — и он казался пронизанным хвойной, смолистой свежестью.

Рядом сидела толстая женщина, то и дело толкавшая соседей большой корзинкой. В другое время Зоя не стерпела бы: «Гражданка, вы поосторожней!» Сейчас не обращала на толстуху никакого внимания.

«Почему я не захотела, чтобы Сергей проводил меня до самой дачи? Ну и что тут особенного? Не в этот раз — в другой проводит!..»

Так ласково посмотрела на очкастого пассажира, сидевшего напротив, что он встрепенулся, готовый завязать беседу. Но Зоя больше на него не взглянула. Ей хотелось высунуться из вагонного окна и крикнуть так громко, чтобы услыхал машинист на паровозе:

— Скорее, еще скорее! Не надо никаких остановок!

Однако когда поезд добрался до предпоследней дачной платформы, Зоя, неожиданно для себя самой, поднялась, протиснулась в тамбур и выпрыгнула из вагона.

Шоссе. Прямое. Гладкое. Гудронированное шоссе, отделенное от железнодорожного полотна бесконечной цепочкой белых столбиков, окаймленных сверху двумя узкими черными полосками. Над шоссе узловатые ветви сосен. По краям шоссе высокие цветные щиты: «Берегите леса от пожаров!», «Не забудь застраховать имущество!»

Зоя зашагала вперед. Легковые машины обгоняли ее без конца. Поезд скрылся за выступом леса. Однако Зое все равно казалось, что она самая быстрая. Шла и улыбалась: любопытно, смешно!

Обогнал велосипедист. Обернулся и что-то крикнул. Не разобрала, но кивнула: «Ага»... Велосипедист — совсем молодой, почти мальчишка — отнял руки от руля и минуты две, картинно балансируя, ехал так перед Зоей. Но Зоя уже забыла о нем. Любопытно, смешно!

В эти слова она вкладывала свой особый смысл. Любопытно — значит, интересно, достойно внимания, подумай хорошенько. Смешно — значит, нравится, удачно и опять же интересно.

Куст разросся на самом краю шоссе. Сорвала ветку и двинулась дальше. Ветка шелестела листьями, сквозь нее просвечивало заходящее солнце... А по обочине шоссе, словно ни на шаг не желая отставать от Зои, все бежали и бежали белые столбики. Начала их отсчитывать быстрыми взмахами ветки. Услыхала за спиной сигнал автобуса. Обернулась, подняла руку: «Захватите!» Автобус пронесся, не замедляя хода. Ну и пожалуйста! Очень мне нужно!

Шоссе взбежало на пригорок. Здесь гудел одинокий телеграфный столб. Зоя прижалась ухом к столбу, и ей послышалось, будто весело перекликаются многие голоса.

А затем, спустившись вниз, шоссе повернуло влево. «Вот я почти и дошла». Белые столбики остались в стороне. Зоя свернула на дачную улицу.

Она провела в городе всего-навсего два неполных дня, но сейчас, отворив калитку, осмотрелась по сторонам и поняла: очень давно не была здесь.

Нет, серьезно, у нее такое было чувство, точно отсутствовала не дни, а годы. Казалось бы, за это время ничего не изменилось: тот же лопух у калитки, та же прореха в заборе, тот же пронзительный плач младенца в даче напротив... Зоя все узнавала, но словно издалека, словно глядя в перевернутый бинокль. Любопытно!..

На дверях веранды увидела приколотую записку: «Ушла к соседям».

Зое не хотелось итти к соседям. Сложила ладони рупором:

— Мама! Слышишь, мама!

Нина Павловна быстро пришла:

— Наконец-то! Как ты задержалась. Рассказывай.

— Об отце? Как я и думала — просто соскучился. Сначала тебя собирался вызвать, а потом не захотел беспокоить.

— И он здоров?

— Совершенно здоров. И настроение превосходное. И работает с утра до ночи...

— А картина?.. Отец показывал тебе картину?

— Как же! По-моему, очень хорошая картина, — сочинила Зоя (ей не хотелось тревожить мать). — Да, могу еще успокоить. Тот таинственный незнакомец, который сюда приезжал, — он оказался вовсе не таинственным. Фамилия — Рогов, приехал из Сибири. Отца разыскивал, чтобы предложить ему новую работу. И отец согласился.

— Согласился? — удивилась Нина Павловна. — Но ведь он же занят?

— Занят... конечно... — на секунду смутилась Зоя. Но тут же нашлась: — А вот закончит картину для выставки, тогда и сможет новой работой заняться... Одним словом, Никодим Николаевич оказался бессовестным паникером.

— А к нам отец не собирается?

— Обязательно! Только сейчас ему еще труднее выбраться. Векслер приехал к нему из Москвы.

Сели ужинать. Зоя продолжала по порядку отчитываться о своей поездке. Нина Павловна перебивала, допытывалась подробностей. Обычно Зоя не любила расспросов (может быть, это напоминало ей детство: где ты была? куда уходишь?). Но сейчас рассказывала охотно. Только о последнем разговоре с отцом попрежнему ни слова не сказала. И о Сергее сообщила лишь вскользь: «Он тоже был на нашей вечеринке».

— А Петр Аркадьевич велел тебе кланяться, мама. Просил передать, что приехал Векслер, тот самый Векслер, который бывал еще на Васильевском острове.

— Да, он приходил к нам, — кивнула Нина Павловна. — И был тогда еще совсем молодым...

— А теперь какой старый! И старый, и толстый, и как будто все время какую-то роль разыгрывает... Интересно, в молодости он был другим?

— В молодости?.. Я хорошо помню, как он пришел к нам в первый раз, — задумчиво сказала Нина Павловна. — Мы только что поженились с отцом и приехали в Петербург. До этого я из своего уездного городка ни разу не выезжала. А тут оказалась в огромном, шумном городе, и все кругом чужое, незнакомое... Отец снимал комнату в двух кварталах от академии. Лестница крутая, ступеньки скользкие, вонь кошачья... В первый же вечер, едва мы устроились, нагрянули молодые художники, друзья отца.

— И Векслер пришел?

— Да, пришел и он. Подвижной, худощавый, с длинными волосами. Отец уже тогда его недолюбливал, а я... Я ведь ровным счетом ничего не понимала в живописи... Петр Аркадьевич сначала мне понравился. Спорил горячо, откидывал волосы, глаза блестели... Он и в тот вечер сразу затеял спор. Пришли нашу свадьбу отпраздновать, а начали спорить — обо всем забыли. И такие страсти разгорелись. Помню как сейчас: что́ в основе искусства — творимая легенда или реальная жизнь?

— Чудаки! — соболезнующе усмехнулась Зоя. — О чем же тут спорить? Для того и живем в реальной жизни, чтобы ее творить. И чем же закончился этот спор?

— Я задремала, не дождавшись конца. Проснулась — солнце взошло, а они все еще спорят. Особенно Векслер. Он-то и нападал на отца, называл его живопись «мужицкой». И на Симахина тоже нападал... А в последний раз я видела Петра Аркадьевича на одной из выставок в двадцать третьем году. Конечно, он был уже не таким... Но если бы ты знала, какую ужасную выставил он тогда картину! Отец возмутился, не захотел здороваться... Только теперь, в Москве, возобновили знакомство.

Нина Павловна умолкла. И Зоя больше ни о чем не расспрашивала. Она пристально смотрела перед собой, и теперь ей казалось, что бинокль опять перевернулся — то, что видела издалека, вдруг приблизилось вплотную.

Взглянула на мать (Нина Павловна убирала ко стола) и впервые так ясно ощутила: мать... отец... живет в семье... Прежде никогда не задумывалась об этом. А как же иначе?.. Ну да, конечно — живу с отцом и матерью, живу в семье... Сейчас же в первый раз подумала: но ведь потому у нас и семья, что когда-то отец и мать встретили друг друга, полюбили друг друга...

Муж... Жена... Какие необычные, еще незнакомые слова!..

— Спокойной ночи, мама. Я пойду спать.

Лежала и не могла уснуть, следила за своими мыслями. Дала им полную волю: делайте что хотите!

Мысли толпились, каждой не терпелось опередить остальные, выбежать вперед. Одной удалось — стала самой первой. Зоя думала о Сергее.

Сергей Камаев. Мой знакомый. У меня ведь много знакомых — и по школе и по институту. Значит, Сергей один из многих моих знакомых? Нет, это не так!

Вот уже полгода, как мы познакомились. С ним хорошо. Он и веселый, и говорит лишь то, что думает, и думает по-своему... Он хороший? Он настоящий!

Зоя улыбается, поворачивается на бок, некоторое время лежит не шелохнувшись.

— Я заснула?.. Не знаю.

Но это был не сон, только дремота, и Зоя легко ее отогнала.

Быстро приподнявшись, села на кровати. Прислушалась: рядом, за перегородкой, ни звука. Тогда, осторожно встав, подошла к столику у окна, беззвучно выдвинула ящик.

Зоя! Что ты делаешь, Зоя!.. Ночью, украдкой, на краю подоконника ты перечитываешь письма. Вспомни, недавно еще ты подсмеивалась над ними, небрежно их пробегала.

Это же письма Сергея Камаева, одного из многих твоих знакомых. Вот это, на обрывке клубного календаря, написано в перерыве репетиции. В этом жалобы на мастера, интересующегося лишь показной стороной работы. А вот это написано рано утром. Оно так и начинается: «Доброе утро, Зоя!»

Но сейчас до утра далеко. Гудок проникает сквозь ночное безмолвие. Идет последний поезд. Поздно уже, он проходит почти пустой. Пусто и на станциях. Сонная тишина над дачами, над соснами, над шоссе...

Зоя, спать пора! Слышишь, Зоя!..

Но и рядом нет сна. Нина Павловна тоже не спит. Сначала ей показалось, будто скрипнула Зоина кровать. Потом донесся гудок, замирающий перестук колес. Этот стук привычно вызвал мысли о городе, о муже... Но ведь Зоя вернулась с хорошими вестями. Может быть, и в самом деле это была лишь облачная тень — тень, которая уже позади?.. Я желаю тебе, дорогой, самой полной удачи. Но если бы ты знал, как мне тоскливо без тебя, дорогой!..

...Зоя перечитала все письма — медленно, серьезно. Опустила обратно в ящик стола, легла и в последнее мгновение, когда уже приблизился сон, вдруг поняла, почему ни отцу, ни матери — никому не может рассказать о Сергее. Потому что в ее дружбе с ним что-то изменилось... Что-то? Но что же изменилось?.. Ничего не ответив, спрятала лицо в подушку.

Спи, Зоя, спи!

...Проснулась рано, вскочила. Чувствовала себя так бодро, точно кто-то бросил в лицо пригоршню ледяной, колючей воды. Прямо из окошка прыгнула в садик. Из-под крыльца вылезла дворняжка, сладко потянулась, помахала хвостом.

— Почему не спишь? — строго спросила Зоя.

Схватившись за верхнюю перекладину крыльца, она подтянулась на ней, как на гимнастическом снаряде. Потом раскачалась и, минуя ступени, прыгнула на дорожку. Ей захотелось побежать вперед — навстречу подымающемуся солнцу.

Но разбежавшись, распахнув калитку, Зоя изумленно остановилась.

Перед калиткой стоял Сергей.

4

Река сильно высохла, и мостки, перекинутые на тот берег, не по-обычному высоко выступали над водой. На том берегу до самого леса шли огороды, а по эту сторону, сбоку от мостков, возвышался холм, похожий на курган.

Зоя любила здесь бывать, Взобравшись на самую вершину, подолгу лежала с книжкой, отсюда сбегала купаться. Она заботилась о холме: после воскресных нашествий горожан приводила его в порядок.

С этого начала и теперь:

— Помоги, Сережа. Опять напакостили!

Дребезжа, покатились вниз пустые консервные банки, им вслед полетели промасленные бумажки, корки, яичная скорлупа. Потом, растянувшись на траве, Зоя сказала:

— Ты тоже ложись.

Сергею было хорошо. Мог ли он думать, провожая вчера Зою, что через полчаса узнает о переносе репетиции, что в его распоряжении окажется целый свободный день?.. И вот уже утро, и поезд, и Зоино изумление, и десятки вопросов, которыми они закидали друг друга, и половина этого превосходного дня — уже позади. Зачем так быстро убегает время?

Зоя угадала его огорчение:

— Ты поедешь в 22.46. Есть еще поезд в 0.28, но тогда не выспишься. Завтра рано тебе вставать?

— Завтра подряд две репетиции. Теперь с каждым днем труднее будет. Через неделю собираемся перенести репетиции в парк. Вот бы приехала!

— Постараюсь. Только так, чтобы и мастера твоего посмотреть. Любопытно, похож он на твои рассказы?

Внизу, под холмом, раздались голоса:

— Айда, Зинуша, за реку!

— К чаю не опоздаем?

— Чай!.. Велика важность!

Мужчина и женщина вышли на берег. Поднявшись на узкие, прогибающиеся мостки, женщина первой двинулась вперед. Она пугливо взмахивала руками, а на середине мостков покачнулась, вскрикнула. Мужчина обнял ее.

— Хитрая! — шепнула Зоя. — Для того и притворилась, чтобы обнял.

Спрыгнув с мостков, мужчина и женщина направились к лесу. Шли они в обнимку, лицом к лицу. Сергею вспомнились Ольга и Семен, — они так же возвращались с репетиции.

— Влюбленные, — почему-то сурово объяснила Зоя. — Тут их много. Из дома отдыха.

И вдруг приподнялась:

— А ты когда-нибудь уже любил?

Он хотел ответить отрицательно, но вокруг была такая ясная, правдивая тишина...

— Расскажи, — приказала Зоя и все так же сурово повторила: — Расскажи!

Сергей стал рассказывать, а Зоя слушала, продолжая следить за влюбленной парой (на опушке женщина со смехом бросилась вперед, мужчина кинулся догонять, скрылись среди деревьев).

— Ну, а потом мы окончили институт. Вскоре она уехала.

— И она приходила к тебе? Часто бывала в твоей комнате? Как ее звали?

— Зина.

— Зина... Так же, как эту... (Зоя кивнула на лес, из глубины которого доносились аукающие голоса). Где же она теперь?

— Далеко. На Урале. Служит в областном театре.

— Переписываетесь?

— Сначала переписывались, а сейчас очень редко.

Решив, что вопросы исчерпаны, Сергей ласково опустил ладонь на руку Зои. Она отстранилась:

— Погоди. Ты говоришь, что была любовь. Почему же расстались? Поссорились?

— Нет.

— Но ты любил? Значит, она должна была остаться или ты с ней уехать!

— Как бы, Зоя, объяснить. Мы любили, но, понимаешь, не такой уж сильной была эта любовь. Любовь ведь бывает разная.

— Не понимаю! — горячо воскликнула Зоя. — Зачем ты это мне рассказал?

Быстро вскочив, она побежала вниз по крутому склону. Сергей догнал ее на берегу.

— Что с тобой? На что рассердилась?

— Вовсе не сержусь. Ты говоришь совсем не то.

— Ты же сама хотела...

— Ничего не хочу! Молчи, только молчи!

Молча шли до самой дачи. На крыльце Зоя объявила:

— Ты поедешь в 18.45.

— Я не хочу так рано!

— Поедешь! — И крикнула: — Мама, Сергей пришел прощаться.

— Почему, Сережа? Разве вы торопитесь?

— Да... У меня дела...— ответил он, запинаясь (Зоя тем временем скрылась, хлопнув дверью).

— Что ж, кланяйтесь городу, — сказала Нина Павловна. — Вас не затруднит захватить баночку варенья? Крыжовник, любимое варенье Константина Петровича.

— Охотно, — ответил Сергей и отправился на поиски Зои.

Он нашел ее на дворике за дачей, под навесом дровяного сарая.

— Все еще сердишься?

— Я не сержусь. Как ты не понимаешь?.. Просто мне нужно остаться одной. Я провожу тебя до станции, и пожалуйста не воображай, что мы поссорились.

Баночка варенья оказалась увесистой, но Сергей готов был бы везти дюжину таких банок, лишь бы вернулись хорошие дневные часы. Они не вернулись. И хотя по дороге на станцию Зоя ничем не напоминала о недавней вспышке, разговор был натянутым, то и дело прерывался.

Проводив Сергея, двинулась назад, но не проезжей дорогой, а извилистой тропинкой, выходившей к реке и почти терявшейся среди камышей. В одном месте камыши расступились, и Зоя увидела в береговой воде свое отражение: нахмуренный лоб, сдвинутые брови... Кинула в воду большую корягу. Еще нетерпеливее пошла вперед и наконец добралась до своего холма.

Она решила немедленно во всем разобраться. Только честно, ничего не придумывая!

И вот о чем думала Зоя:

«Мне грустно, очень грустно. Мне тяжело. Но почему? Я же действительно не ссорилась с Сергеем».

— А Зина? — вслух спросила она у себя.

— Зина?.. Что ты хочешь этим сказать? Что я ревную?.. Но ведь та любовь позади, и Сергей любит...

— Постой. А откуда ты знаешь?..

— Знаю! Он любит меня.. Но почему же тогда мне тяжело?

Река потемнела, как будто снова сделалась полноводной. На огородах зажгли костер. Быстрые язычки огня проскальзывали сквозь дым.

— Нет, я не ревную, — ответила Зоя. — Мне другое больно: у нас неравная любовь. Он ведь так и сказал: любовь бывает разная. А я не хочу, не хочу такой любви!

Долго еще сидела Зоя на вершине холма. Внизу проходили дачники, знакомые из дома отдыха. Многие окликали, звали присоединиться... Зоя не отзывалась. Она все так же пристально смотрела на разгоревшийся костер, на черные фигурки людей, мелькавшие перед огнем... Вечер был таким же хорошим, как и вчерашний, когда вернулась из города. И все же он был другим. Ни разу за этот вечер Зоя не сказала: «Любопытно, смешно!»

Ей было грустно. Очень грустно.

5

В ночь перед приездом сестры Никодим Николаевич почти не спал. Рядом с кушеткой он поставил будильник, но все равно то и дело прислушивался: что, если будильник остановился?.. Под утро возникла новая тревога: правильно ли расслышал час прихода поезда?.. Представив себе, что сестра, быть может, уже приехала, тщетно разыскивает его на перроне, Никодим Николаевич вскочил, торопливо начал одеваться.

...Расписание у вокзального входа подтвердило, что поезд № 14 прибывает в восемь восемнадцать. Пришлось отправиться в зал ожидания.

Здесь была в разгаре уборка. Шеренгой, от стены к стене, двигались уборщицы. Они кидали пригоршни опилок и тут же сметали их широкими взмахами метел. Маленький старичок с младенческим пухом по краям лысого черепа, точно спасаясь от этих взмахов, подсел к Никодиму Николаевичу и словоохотливо поведал, что встречает внучку: год всего, как окончила вуз, а уже работает инженером на большом строительстве.

— Ерофей Павлович! — сказал старичок, округлив глаза. — Ерофеем Павловичем — вот как станция называется, откуда внучка едет. И так эта станция далеко — десять суток надобно ехать!

И повторил не то восхищенно, не то укоризненно:

— Десять суток!.. Вот как!.. Делов-то сколько за это время можно сотворить!

Затем, наклонившись к самому уху Никодима Николаевича, старичок признался, что железную дорогу никогда не любил, пользоваться ею остерегался, а между тем за свои семьдесят шесть лет живет уже в третьем городе.

— Именно в третьем! Петербург, Петроград, Ленинград!

Зал ожидания наполнялся. Многие приходили с цветами. Сразу забыв о старичке, Никодим Николаевич сокрушенно вскочил: где же в этот час достать цветы?

На соседней скамье сидела молоденькая девушка. Она старательно расправляла большой букет и пугливо прикрылась им, когда подбежал Никодим Николаевич.

— Я хотел бы... Извините... Не уступите ли вы цветы?

— Но я не продаю.

— Конечно, конечно!.. Но я, понимаете ли, встречаю сестру и не успел...

Он окончательно смутился, а девушка, поколебавшись, отделила часть букета:

— Возьмите. Просто так. Я тоже встречаю... Только не брата, — добавила она чуть задорно.

Никодим Николаевич начал благодарить, но тут, услыхав паровозный гудок, девушка кинулась на перрон. Это никак не мог быть поезд № 14. Однако Никодим Николаевич тоже побежал.

— Откуда? — спрашивал он. — Откуда поезд?

— Из Вологды. Вологодский.

Вскоре раздался новый гудок. За ним еще, еще... Целых полтора часа пришлось провести в беспокойном ожидании.

Ровно в восемь восемнадцать поезд № 14 прибыл ко второму перрону.

— Смогу ли я сразу узнать Сашеньку? Столько лет... Да ведь и я изменился. Узнает ли?

Толпа встречающих отнесла его уже к шестому вагону, когда позади послышалось: — Никодим!

Он обернулся и сразу узнал сестру.

Долгие годы не видели они друг друга: с девятьсот шестнадцатого столько воды утекло!.. Но в эту минуту они забыли разлуку. Они не расставались.

— Здравствуй, Сашенька! Здравствуй, родная!.. Где твои вещи?

— Все такой же, — улыбнулась Александра. — И такой же суматошный. Верно, мне принес цветы?

Отобрала букет и обернулась:

— Ребята, в вагоне ничего не забыли?

Только теперь Никодим Николаевич обнаружил, что их окружает группа юношей и девушек в клетчатых куртках, в дорожных сарафанчиках. Они дружелюбно улыбались Никодиму Николаевичу.

— Погляди, какой выводок! — кивнула Александра. — Двенадцать душ. Школу кончают через год, а все еще озорные. Знакомьтесь, ребята. Это Никодим Николаевич, мой брат.

Двенадцать юношей и девушек сказали хором:

— Здравствуйте, Никодим Николаевич!

— А теперь в дорогу! — скомандовала Александра.

На ходу она рассказала брату, что краевой отдел народного образования премировал экскурсией в Ленинград лучших учеников ее школы.

— Я согласилась поехать за няньку. Я очень соскучилась по тебе.

Вышли из вокзала. Молодежь притихла, разглядывая шумную площадь Восстания.

— Надеюсь, Сашенька, тебе удобно будет у меня. Я все приготовил...

— Но как же я их оставлю? — возразила Александра. — Куда они — туда и я. Но ведь ты не бросишь провинциалов, поможешь добраться до Дома туриста?

В трамвае без конца пришлось отвечать на вопросы молодежи, стремившейся сразу все рассмотреть, узнать. Никодим Николаевич отвечал, не сводя глаз с сестры.

Темное платье с высоким воротником. Волосы, гладко зачесанные назад, — седые волосы, разделенные прямым пробором. Кожа морщинистая, желтоватая. И только глаза — все те же добрые глаза сестры.

— Берегись, — рассмеялась Александра. — Ребята тебя замучают!

В Доме туриста было шумно. В коридорах причудливо перемешивалась и украинская речь, и грузинская, и казахская... Туристы, приехавшие со всех концов Союза, окружали консультантов, изучали огромную карту Ленинграда, переписывали в свои блокноты календарь предстоящих экскурсий.

Александра отправилась к диспетчеру, а затем, воротясь, сообщила:

— Все в порядке. Приезд наш оформлен. Сдавайте вещи, и идемте завтракать.

— И твои вещи сдать? — спросил белобрысый юнец в сиреневой майке.

— Сдай. Не забудь только вынуть мыльные принадлежности.

— Кто этот мальчик? — поинтересовался Никодим Николаевич, удивленный таким фамильярным обращением школьника.

— Сын, — ответила Александра после мгновенной паузы. — Мой сын. И не называй мальчиком. Вася без пяти минут студент.

Никодим Николаевич посмотрел оторопело.

— Удивлен, что у тебя обнаружился такой большой племянник? Однако это так.

И все же он решил, что Александра шутит. Снова начал уговаривать:

— Тебе спокойнее было бы у меня.

— Нет, Никодим, я останусь здесь. А вечером приду. Загородный проспект? Когда-то бегала там по урокам. Заезжать за мной не надо. До вечера, дорогой.

Он опечаленно попрощался (весь этот день собирался неразлучно провести с сестрой). Но вышел, окунулся в уличное движение, и стало легче.

«Ничего, ничего! Право, грешно огорчаться. Ждать недолго!»

Тут Никодим Николаевич вспомнил, что вот уже три дня как не работает над копией.

— Никуда не годится! До вечера есть время... Я должен наверстать упущенное!

6

Веденин с утра в этот день чувствовал себя превосходно. Состояние приподнятости, чуть беспокойной веселости настолько овладело им, что даже появление Векслера ничего не могло изменить.

— Прости, милый Костя, что вторгаюсь. Забежал попрощаться перед началом делового дня. Как говорится — кони взнузданы, рога трубят.

— Счастливого пути.

— Спасибо, Костенька, за доброе напутствие. Впредь, как условились, персоной своей обременять не буду. Дозволь лишь иногда заглядывать, так сказать, для душевной координации.

Здесь бы разговору и кончиться. Однако, взявшись за ручку двери, Векслер остановился и стыдливо фыркнул:

— А мы-то с тобой хороши! До чего вчера расчувствовались!.. Что поделаешь! Как бы далеко позади ни осталась академия, как бы лично у меня ни разошлись с ней в дальнейшем дороги — ушедшая молодость всегда вызывает вздохи. Не правда ли?

Веденину показалось, что это говорится неспроста, что Векслер пробует задним числом найти оправдание своему вчерашнему поведению.

— Впрочем, Костенька, зачем возвращаться к этому? Сентименты стоят нынче дешево, день предстоит деловой, кони взнузданы... Вскакиваю, в галоп!

Он ушел, и Веденин тотчас о нем забыл. Снова нахлынуло веселое беспокойство. И солнечный день за окном точно звал: выходи, иди скорей!..

«Куда?» — спросил Веденин. И увидел блокнот: он лежал раскрытым на той странице, где записала свой адрес Ольга.

— Иди скорей! Тебя приглашали. Тебе оставили адрес.

— Мало ли что! Представляю, как удивилась бы Ольга... Вчера только виделись — и уже приехал. Да и кто ходит в гости с утра, к тому же в рабочий день?

Ответ был рассудительный, но Веденин себя перебил:

— А почему бы, собственно, не съездить? Знакомство наше с самого начала получилось необычным. Что мешает продолжить его в том же духе?.. Вернее всего, вообще никого не застану!

...Однако Ольга в это утро была дома. Проводив Семена (он ушел на завод пораньше, чтобы оформить цеховую стенгазету), решила заняться уборкой.

На дворе, продолжая ремонт жилмассива, перекликались маляры. Под карнизом соседнего корпуса покачивались люльки, подымались и опускались кисти, жирные полосы тотчас высыхали, и все шире становилась плоскость свежевыкрашенной стены.

Не только со двора доносились многоголосые звуки. У кипятильника, в конце коридора, судачили девушки. В красном уголке работал настройщик — он монотонно ударял по одному и тому же клавишу пианино. А в соседней комнате вздыхала Тася Зверева: муж уехал к родным в деревню, и Тася скучала.

— Выше голову, Настасья! — крикнула Ольга, постучав в перегородку. — Не сегодня-завтра получишь письмо!

И, подоткнув подол, приступила к уборке: летом от пыли никак не убережешься.

Осторожный стук в дверь прервал ее хлопоты. Подумав, что это Тася, Ольга отозвалась:

— Входи. Не стесняйся.

Но вошла не Зверева, а Дорофеев, умытый, принаряженный, ничем не напоминающий неопрятного парня в замызганной спецовке.

— Здорово, Власова, — сказал он миролюбиво. — Хорошо у вас. Подходяще устроились!

— Не жалуемся, — кивнула Ольга. Она насторожилась, но решила не высказывать удивления и с особой старательностью начала обтирать выдвинутый на середину комнаты шифоньер. Потом, поставив его назад к стене, не утерпела:

— Никак вторично приходишь? А зачем? Не такие уж мы друзья...

— Все ждешь от меня одну только подлость? — вздохнул Дорофеев. — Напрасно, Власова!.. Пришел, потому что не хочу лишних раздоров. Повстречал сейчас на заводе твоего Семена и решил воспользоваться — с глазу на глаз поговорить.

Слегка вздернул отутюженные брюки и сел неподалеку от Ольги (она продолжала стоять):

— Что верно, то верно! На совещании зря тебя обидел. Готов признать ошибку. Еще какие претензии?.. Станок не всегда содержу в порядке? Пожалуйста! И станок буду передавать в ажуре, и на кружок являться в аккуратном виде... Затем и пришел, чтобы со всей ерундой покончить. А то, что же получается? И на предприятии одном и в цехе одном...

Ольга слушала и все так же внимательно смотрела на плоское, со вздернутым носом лицо.

— За этим, Власова, к тебе и пришел. Неужто не можем столковаться?

— Столковаться?

— Факт!

Дорофеев ухмыльнулся, пододвинулся ближе:

— Смотрю на тебя и не понимаю. Молодая, самое время для веселья. И зарабатываете вы с Тихомировым неплохо и устроились — дай боже! Чего еще тебе надо?

Вместо ответа, Ольга спросила:

— А зачем ты в драмкружок записался?

— Это с какой стороны к разговору относится? — удивленно приподнял он брови.

— Нет, ты отвечай. Зачем записался?

— Зачем, зачем... Артистом стать хочу мировым. Чтобы на руках носили.

В этих словах промелькнула насмешка, но Дорофеев спрятал ее в добродушной улыбке.

— Ладно. Насчет кружка успеем поговорить. Ты лучше скажи — хочешь подобру столковаться?

Ольга продолжала смотреть все таким же пристальным, немигающим взглядом. Дорофеев наконец не выдержал:

— Ты чего уставилась?

— Хочу разглядеть... Интересуешься, значит, чего еще мне нужно?

— Вот-вот! Давай поближе к делу!

— Ну, а тебе чего нужно?

— Мне-то?.. Одного: чтоб все спокойно было. Вот и желаю договориться: сама работай как знаешь, а других не касайся. Поняла?

Ольга и на этот раз ничем себя не выдала. Только сузились глаза и пальцы так стиснули тряпку, что вода просочилась, капнула на пол.

— А ты как собираешься работать?

— Ну, тут уж дело хозяйское. Хочешь знать — без доски ударников как-нибудь проживу. Смену олгрохал, в норму уложился — и точка. А чтобы выработку повышать, чтобы агитацию всякую слушать — этого не желаю!

И протянул размашисто руку:

— Так что же, порешим?

Ольга отступила. Выражение ее лица так явственно изменилось, что Дорофеев поспешил отдернуть руку.

— Так вот зачем ты пришел?

— Учти, Власова, — для твоей же пользы пришел. А то ведь и мы ославить можем!

— Кто это «мы»? За кого говоришь?»

...«Кто это «мы»? За кого говоришь?» — услыхал Веденин напряженно-звонкий голос Ольги (отыскав номер комнаты, он постучал, но не дождался ответа и приоткрыл дверь).

Ольга стояла против дверей, но не заметила Веденина. Она не спускала глаз с высокого парня, сжимавшего и разжимавшего за спиной кулаки.

— Брось, Власова, изображать наивность! Тут тебе не драмкружок и не общее собрание!.. Думаешь, только тем народ и дышит, как бы план заводской перевыполнить? Держи карман шире! (Снова сжались кулаки.) Последний раз добром спрашиваю: будешь жить по-мирному?

— Нет! — ответила Ольга. — По-твоему жить не буду. Все у нас с тобой разное. А за других не смей говорить. Зачем народ обижаешь?

— Смотри же! Не просчитайся!

Парень скверно выругался, кинулся к дверям. На секунду Веденин увидел побагровевшее, перекошенное злобой лицо. Душное дыхание обдало Веденина. Еще раз взмахнув кулаком, парень выскочил из комнаты. Шаги прогрохотали по коридору, затихли на лестнице...

— Здравствуйте, Оля.

— Константин Петрович?..

Только теперь увидя Веденина, Ольга обрадованно подбежала к нему. И тут же вспыхнула, закрыла лицо ладонями.

— Ой, Константин Петрович! Стыд какой!..

— Что за гость к вам приходил?

— Не гость. Из нашего цеха. Договариваться приходил, чтобы я не выставляла его, лентяя и шкурника, людям напоказ... Вот вы, Константин Петрович, вы человек незаинтересованный... Скажите, можно ли не по-человечески жить?

— Как вы сказали, Оля? Не по-человечески?

— Ну да. Ведь у нас, у токарей, какая в цехе работа? На самых точных, самых ответственных операциях заняты. Весь завод в наших изделиях нуждается. Весь завод, тысячи людей во всех цехах!.. А этот Дорофеев.... (Веденину вспомнился разговор, услышанный в ночном сквере.) Нет, слабо ему ответила! Не так еще должна была ответить!

Босоногая, с подоткнутым подолом, Ольга возмущенно ходила вперед-назад, и столько порывистости было в каждом ее движении, что Веденину, как и в прошлый раз, показалось, будто окружает ее стремительный ветер.

Затем спохватилась, остановилась смущенно:

— Как же я так?.. В таком виде!.. Как раз убиралась...

Скрылась за шифоньером:

— Я сейчас. Погодите минуточку.

— Вы, верно, Оля, удивлены, что я так быстро откликнулся на ваше приглашение?

— Почему же? Нормально. Жаль только. Сеня ушел на завод. Огорчится, когда узнает... А Зоя где? На дачу вернулась? И правильно. Погода такая хорошая... Нравится наша комната?

Веденин осмотрелся по сторонам. Стены были окрашены светлой масляной краской. На подоконнике горшок с кактусом. Над кроватью самодельный коврик. В углу на столике — зеркало в рамке-подкове, две гребенки из пестрой пластмассы, цветочный одеколон. Над столиком, приколотые кнопками, фотографии киноартистов: Жарова, Ильинского, Орловой.

— Хорошая комната, — ответил Веденин.

— Правда?.. А сколько пришлось добиваться и в завкоме и в заводоуправлении. У нас в общежитии мало семейных комнат.

Ольга переоделась: вышла в легком платье с короткими рукавами. Протянула руку:

— Еще раз здравствуйте. Уж извините, что такая встреча получилась...

— Признаться, думал, что не застану вас.

— Нет, мы в вечернюю работаем. Времени еще много. Садитесь, пожалуйста. (Веденин понял, что Ольга хочет показать себя примерной хозяйкой.) Чем же угостить вас, Константин Петрович?

— Спасибо. Ничего не нужно.

— Так нельзя. Подушечки с фруктовой начинкой любите?.. Кушайте, пожалуйста. Вот эти повкуснее — полосатенькие.

И снова на веснушчатом лице упрямо обозначились губы:

— А с Дорофеевым жить по-мирному никогда не буду! Сами посудите... Если бы с вами рядом оказался человек, который ведет себя...

— Не по-человечески? — подсказал Веденин.

— Точно! Могли бы мимо пройти?

— Нет, — ответил Веденин. — Мимо пройти нельзя!

7

Прежде чем подняться в мастерскую, Никодим Николаевич зашел на кухню к Маше. Она готовила обед и не заметила устремленного на нее укоризненного взгляда.

— Уважаемая Маша, — сказал Никодим Николаевич. — Вчера, рано утром, я обнаружил квартирную дверь открытой.

— А я при чем? Столько было гостей...

— Не могу признать ваше оправдание уважительным. Впредь прошу быть внимательнее.

Вместо ответа, Маша сердито передвинула кастрюли. Несмотря на свой добродушный характер, она относилась к Никодиму Николаевичу с некоторой неприязнью. Эта неприязнь объяснялась тем, что Никодим Николаевич неохотно допускал ее в мастерскую, сам производил всю уборку. Маша видела в этом ограничение ее домашних прав.

— Спокойнее, Маша. Не надо терять равновесия.

— Ох, сказала бы я вам, Никодим Николаевич...

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас не имею времени... Константин Петрович у себя?

— Дома нет. С утра ушел.

— Хорошо. Я дождусь его в мастерской.

Несколько минут спустя Никодим Николаевич уже стоял перед незаконченной копией. Сменив пиджак на рабочую блузу, приготовил краски на палитре, взялся за кисти... Но остановился, вспомнив вчерашний разговор с Роговым.

Как он сказал? Не изнутри, а снаружи, холодными красками написана картина...

Повторяя эти слова, Никодим Николаевич продолжал сосредоточенно стоять перед копией.

Снаружи, холодными красками?.. Предположим, не все удалось в последней картине Константина Петровича. Предположим... Но «Лесорубы соревнуются» — ведь это полотно на прошлогодней выставке встретило самое положительное отношение. Значит, к этому полотну оценка Рогова не может относиться?

Никодим Николаевич перевел взгляд на оригинал картины. И вдруг поймал себя на странном, необычном желании. Ему захотелось вдруг, чтобы лесоруб, наклонившийся в Центре полотна над только что сваленным деревом, распрямился, открыл свое лицо. Захотелось ближе разглядеть и остальных лесорубов... Пожалуй, на месте Константина Петровича я больше выдвинул бы их на первый план, именно на них развернул бы композиционный центр картины...

Но тут Никодим Николаевич сердито оборвал свои размышления. Что это мне вздумалось?.. Прекрасное полотно. И какая тонкая, одухотворенная передача пейзажа!

Веденин явился часа через полтора.

— Добрый день, Никодим Николаевич. Куда же вы так внезапно вчера исчезли?

— Мне казалось, Константин Петрович, что я могу быть лишним...

— Напротив, — улыбнулся Веденин.

Подошел к Никодиму Николаевичу и окинул его долгим, теплым взглядом.

— Я в долгу перед вами. В большом долгу.

— Вы?..

— В большом долгу!.. Подлая штука бывает в человеке: ожесточается на себя, а вымещает на близких... Нет, я не только ценю вашу дружбу — я в ней убежден!

Дружба!.. Никодим Николаевич просиял. Отбросив кисти, соскочил с подставки. И, счастливый, переполненный всеми впечатлениями этого дня, начал рассказывать, как получил телеграмму, как готовился к приезду сестры, как встречал ее сегодня...

— Мне хотелось, чтобы Сашенька у меня остановилась. Конечно, понимаю — не может оставить своих учеников! Такие шустрые!.. Но сегодня весь вечер проведет у меня...

— Жаль, — сказал Веденин. — Жаль, что не предупредили раньше. Вместе пошли бы встречать. Во всяком случае, передайте большой привет и — милости просим. Очень рад буду познакомиться.

— Конечно, конечно! Сашенька тоже будет рада!

Никодим Николаевич продолжал рассказывать, припоминая все детали утренней встречи. Не забыл рассказать и о маленьком старичке, и о девушке, которая великодушно поделилась цветами...

— Погодите! — шутливо пригрозил Веденин. — При первой же встрече донесу Александре Николаевне, каким разбойничьим способом добываете вы цветы. А старичка так и бросили? Не сдали внучке на хранение?

Веденин с удовольствием слушал Никодима Николаевича. В бесхитростном его рассказе мелькали зримые черточки жизни. И Веденин видел поезд, пришедший издалека, дорожную пыль на вагонах, нетерпеливую толпу встречающих...

Брат встречает сестру... девушка — любимого... Старичок разглядывает внучку (как выросла за год, как возмужала), а школьники гурьбой покидают вокзал, и перед ними раскрывается огромный город...

Огрызок карандаша оказался под рукой. Схватив огрызок, Веденин наклонился над столом, над листом бумаги.

— Я слушаю. Продолжайте!

Несколькими штрихами набросал старичка, семенящего под руку с высоченной внучкой... Строй уборщиц, вооруженных метлами... Самого Никодима Николаевича, бегущего с букетом...

Дальше рисовал и не мог остановиться.

Профиль спящего сфинкса... Рыболов, под удочкой которого проплывает пароход... Какая-то тучная фигура над перилами моста...

— Кстати, известно ли вам, что ко мне пожаловал гость? Петр Аркадьевич Векслер!

— Векслер?.. Тот Векслер, который...

— Именно!.. Тот самый Векслер, с которым когда-то я кончал академию, которому вы однажды по заслугам испортили на выставке настроение...

И основа рисунки — на листах бумаги, на газетных полях. Больше не на чем было рисовать. Теперь Веденин рисовал прямо на доске стола.

Никодим Николаевич удивленно наблюдал за этим неистовством карандашного огрызка.

Контур девушки возник под карандашом — девушки, окруженной порывом ветра: спутанные волосы, колени, охваченные легким платьем... С ней рядом Веденин набросал вторую фигуру — фигуру человека, скрестившего на груди сильные, мускулистые руки, горделиво поднявшего голову...

Все!.. Теперь наконец Веденин остановился. Отбросил карандаш и с минуту сидел неподвижно, настороженно прислушиваясь к чему-то, вглядываясь в какую-то даль. Затем, снова схватив карандаш, провел под двумя последними рисунками прямую и острую, заключающую линию.

— Вчера... Вы были вчера, Никодим Николаевич, свидетелем моего разговора с Роговым. Я все сказал. Все объяснил. Казалось бы, то, что я сказал, исключает возможность новой работы. Однако я принял предложение Рогова. Знаете ли, почему?

Никодим Николаевич ничего не ответил, но Веденин покачал головой, как будто услыхав неправильный ответ.

— Нет, не потому! Сто тысяч раз можно перечеркивать свои ошибки, но это еще не начало пути. Здесь не могу согласиться с Михаилом Степановичем!.. Работать немыслимо, пока не обнаружена ошибка, но обнаружить ошибку — это далеко еще не все!

Веденин снова устремил свой взгляд вперед. В этом взгляде была такая осязаемая зоркость, что Никодим Николаевич невольно посмотрел в ту же сторону.

— Я вижу, — очень тихо произнес Веденин. — Вижу человека, перед которым раскрыты безмерные пространства. Жизнь, как жестокая, мучительная ноша, веками, тысячелетиями давила человека. Но он победил. И вот он стоит, озирает землю, руку заносит над ней — властную руку хозяина. И человек говорит: «Ничего не должно оставаться от прежней, подъяремной жизни. Не хочу, чтобы новая моя жизнь ограничивалась маленьким, слепым благополучием. Я лишь тогда буду счастлив, когда все, что открою, узнаю, найду, — станет всеобщим. Я неразделен с теми, кто идет рядом со мной!»

Резким взмахом ладони Веденин прочертил перед собой линию — такую же острую и прямую, как та, которой заключил наброски.

— Я вижу этого человека... Советский человек! Поистине гигантская тема!.. Но разве образ, который я вижу, — разве он не раскрывает, не воплощает эту тему?.. Потому и ответил согласием!

8

Окончив хлопоты со своими питомцами, Александра вышла на улицу. Хотела сесть в трамвай, но раздумала, пошла пешком. Вечерний город звал взглянуть на себя. Александра поддалась этому зову, и тотчас со всех сторон надвинулись воспоминания.

...Второй год она занималась на Бестужевских курсах, когда разрушилась жизнь семьи. У отца, мелкого департаментского чиновника, отыскался приятель, служивший в одной из банкирских контор. Узнав, что отец откладывает про черный день сбережения, приятель уговорил его испробовать счастье в биржевой игре. Отец рискнул и, раза два испытав удачу, доверил приятелю все деньги.

Александра так и не узнала точно, как произошло несчастье: вернее всего, приятель жестоко отыгрался — подсунул свои обесцененные акции.

Отца внесли в квартиру, когда смеркалось. Упал у самого дома, в сознание не приходил.

Хоронили на Волковом кладбище, дроги ехали через весь город, и такой в этот день стоял туман, что даже серая гимназическая шинель Никодима едва виднелась в двух шагах.

Когда же, месяц спустя, снова шли Александра и Никодим за дрогами, казалось им — продолжаются первые похороны. Мать слегла после смерти отца и больше уже не вставала.

Отсюда начинается жизнь Александры — от угрюмого, топкого кладбища, равнодушных вздохов далеких родственников, двух тесно прижатых друг к другу могил... От разговора с горько плачущим братом.

— Не плачь, Никодим. Мы остались вдвоем. Ты же способный, талантливый. Папа мечтал, что ты станешь большим художником. Я обещаю все сделать для этого. Не надо, не плачь!

Распродали обстановку, переехали в небольшую комнату на Песках, в один из бедных городских районов. Сослуживцы отца собрали небольшую сумму, скоро она иссякла. Тогда пришлось забыть и отдых и спокойный сон.

Продолжая заниматься на курсах, Александра давала частные уроки. Звонки у чужих дверей, тоскливые занятия с переростками — этим заполнилась жизнь.

Ее жалели, оставляли после урока обедать или во время урока приносили чай. Хотелось отказаться от этих подачек, но обедала, пила чай.

Иногда ученики упрямились, издевались над ее стараниями или родители бесцеремонно вмешивались. Вспыхивало самолюбие: надо встать, уйти!.. Оставалась.

Александра похудела. Чуть ли не каждый вечер старательно чинила, штопала свою одежду. Стала очень расчетливой. Каждую копейку берегла для брата. На чем бы еще сэкономить?..

Она не жаловалась, зная, что теперь на ней одной лежит обязанность вывести Никодима в люди. И хотя, окончив гимназию, он не выдержал конкурса в Академию художеств, так была уверена в способностях брата, что устроила его заниматься частным образом.

Теперь, ночами напролет готовясь к занятиям, Александра иначе видела город. Мутный, жестокий виднелся он за окном комнатушки. И так напряжены были нервы, что все ощущала почти физически — и склизкое дерево бочек, сваленных в углу двора, и белье, топорщащееся за чердачными люками, и прогорклый чад соседней кухмистерской, и грубые выпуклости булыжника, по которым грохотали ломовики... Свистела паровая конка, и Александра вздрагивала: ей казалось, ее зовут.

Никодим восторгался прославленными петербургскими памятниками, но она, проходя мимо, не могла ощутить их красоту. Она возненавидела город, за все возненавидела — за гибель отца, за могилу матери, за то, что рядом и Никодим из сил выбивается, за то, что неоткуда ждать помощи.

Как-то встретила художника, учителя Никодима. Он пригласил зайти к нему.

Художник говорил медленно и мягко, выбирая осторожные слова:

— Я знаю, Александра Николаевна, какое значение вы придаете занятиям брата. Да, в моей студии он один из самых трудолюбивых. Но позволю себе быть откровенным. Я полагаю, что способности вашего брата...

Художник остановился, со вздохом скинул пепел с папиросы:

— Полагаю, способности эти не чрезмерны. Боюсь быть пророком, но не возлагайте излишних надежд.

Возвращаясь, переходила мост через Фонтанку. Остановилась и долго смотрела вниз. Выпал снег, вода в обрамлении белых набережных казалась черной, густой. Рядом, сразу за мостом, сиял гирляндами огней цирк Чинизелли, толпа шумела под пестрым навесом.

— Что же делать? Что же делать теперь?..

Но пришла домой и ничего не сказала брату. Он продолжал старательно заниматься, и Александра уговорила себя: еще разгорится, вспыхнет талант!

Незадолго до окончания курсов попала на собрание одного студенческого кружка. Разнородный по составу, кружок не придерживался определенной программы, шумно дискуссировал различные модные течения. Однако, продолжая его посещать (все сильнее давило одиночество), разглядела людей, тесно сплоченных общими взглядами: это была большевистская группа, умело использовавшая, в целях конспирации, безобидную вывеску кружка.

Издерганная, переутомленная, Александра плохо разбиралась в политических вопросах, но что-то подсказывало — правда здесь. Незаметно для себя самой сблизилась с участниками этой группы, помогала прятать и переправлять литературу. Иногда помогал и Никодим.

Когда же, после окончания курсов, начала искать работу, на всех ее прошениях появлялась резолюция: «Отказать». Она была лишена политической благонадежности.

Пробовала бороться, ходила на прием к градоначальнику, подавала новые прошения. Работы не было ей нигде.

Отдаленный преуспевающий родственник, о котором Александра вспомнила в минуту отчаяния, даже сперва ее не узнал, так изменилась. Он предложил использовать свои связи в провинциальном торговом мире и устроил Александру учительницей в далекий захолустный городок.

Прощалась с братом:

— Мы попрежнему, Никодим, будем жить душа в душу!

Увидела слезы в его глазах и шепотом солгала:

— Я же верю, очень верю в тебя, дорогой!

Поезд тронулся, замелькали продымленные пригородные брандмауеры, и в эту минуту Александра дала себе клятву:

— Никогда не вернусь!

Спустя несколько лет попыталась нарушить клятву, приехала навестить Никодима, суеверно боявшегося покинуть город, пока не добьется успеха.

Петроград девятьсот шестнадцатого года, разгульная военная столица — он показался еще гаже. Уехала через несколько дней и повторила: — Навсегда уезжаю! Навсегда!

...Вот и все. Здесь конец воспоминаниям. Но плотной стеной окружив Александру, они не хотят ее оставить, продолжают преследовать, и тогда она убыстряет шаги. Может быть, снова из конца в конец города спешит она на уроки, или на курсах ждут экзаменаторы, или еще не все вернули назад прошения... Снова воспоминания гонят Александру по петербургским улицам. Снова в тумане расплываются газовые фонари и этот мокрый туман слепит глаза. Снова загулявшие приказчики в засаленных картузах загораживают дорогу: «Разрешите, барышня, пригласить?.. Ах, гордая! Не по одежке гордость!» Снова она бежит. Снова загнана.

И вот останавливается наконец перед домом на Загородном проспекте. Смотрит по сторонам, прислушивается. Сердце колотится, как и тогда, резкими, колющими толчками. Но теперь, настороженно прислушиваясь, она различает в шуме города совсем другой — сильный, убежденный, трудолюбивый голос. Нет, она бежала не из этого города!

Вздохнув глубоко и облегченно, точно скинув с плеч тяжелый груз, Александра входит в подъезд.

9

Сколько писем написали они за эти годы!.. Это были даже не письма — частые, долгие беседы. Такие частые, что исчезало разделяющее пространство. Такие долгие, что, казалось, в них отражается каждая мысль, каждый поступок.

Но встретились и поняли — письма были лишь слабым подобием бесед. Только теперь началась настоящая встреча.

Больше часа сидели за столом (Никодим Николаевич настоял, чтобы Александра прежде всего подкрепилась). О чем же шел разговор? Это был первый разговор, в нем не было стройности.

— Уже смеркается, — сказала Александра. — Как быстро прошел день... Ты, кажется, Никодим, так и не поверил, что у меня есть сын?

И кивнула в ответ на его вопросительный взгляд:

— Да, у меня есть сын.

— Но ты никогда не писала...

— Нет. Даже трудно объяснить, почему. Много раз собиралась, потом откладывала.

Никодим Николаевич продолжал недоверчиво смотреть на сестру. Ополоснув чашки, прикрыв их полотенцем, она обернулась:

— Помнишь, какой я уехала?.. Мне казалось, Петербург отнял все мои силы, выпил всю кровь... Но я ведь была еще молодой. Время прошло, и мне захотелось жизни. Я стала ее искать.

Александра говорила об этом, закрыв глаза. Может быть, так ей легче было разглядеть минувшее.

— Какую жизнь могла я найти в этом купеческом городишке, затерянном среди сугробов?.. Не было жизни! Только ворота на засовах, тупое, жадное существование. Даже дети... подрастая, становились похожими на родителей, такими же расчетливыми, черствыми... Я долго искала. Я хотела встретить хоть одного человека — живого, чувствующего. Потом мне показалось, что я нашла.

Александра открыла глаза и, сдвинув брови, посмотрела на брата:

— Он служил конторщиком. Тосковал, томился за торговыми книгами. Мечтательный был человек, о красоте мечтал. И был очень тихим, робким, потому что все вокруг издевалось над его мечтаниями. Больше всего любил читать — запоем читал, а потом воображал себя героем прочитанного... Нет, Никодим, он не был похож на тех товарищей, с которыми я познакомилась в свой последний петербургский год. В нем не было воли к борьбе, к сопротивлению. И все же он был добрее, лучше тех, кто меня окружал... Жена была у него, я с ней подружилась. Она его любила, заботилась, но особых жизненных запросов не имела. Как же она могла поддержать его мечты? В девятнадцатом году умерла. В том году была эпидемия. Остался годовалый ребенок и отец, прибитый утратой. Я взяла на себя заботу о них.

Александра говорила медленно, как будто стараясь ничего не упустить в своем рассказе. Рассказ ее был правдив, хотя и мог прозвучать по-другому. Александра могла бы признаться: «Я так привыкла заботиться о тебе, Никодим, что не могла дальше жить, ни о ком не имея заботы».

Но этого она не сказала.

— Я старалась чаще бывать с ним, утешить его. Привязалась к нему, а потом поняла, что он мне дорог. Мы стали жить как муж и жена.

— Ты была счастлива?

— Была ли счастлива?.. Да, он меня любил. И мальчик стал называть матерью. И все-таки не было у нас семьи. А мне так хотелось, Никодим, семьи — той семьи, где все поддерживают друг друга, вместе живут и печалями и радостями каждого... Он слишком был слаб. А вскоре открылся туберкулез, в двадцать третьем году похоронила. На руках остался сын. Видишь, как все произошло.

Никодим Николаевич лишь молча наклонил голову. Александра крепко сжала ему руку:

— Тогда я подумала, каким же должен стать мой сын?.. Большое утешение, если можешь сказать: «Я выращу сына похожим на отца». Нет! Я сказала иначе... Я сказала: «Мальчик не будет похожим на отца. У меня будет сильный и смелый сын, знающий, зачем живет, уверенный, что все его мечты осуществимы, влюбленный в свой труд». Такого сына решила вырастить. Теперь он взрослый или почти взрослый. Окончил десятилетку, здесь останется дальше учиться. Я тебе его поручу. Хорошо?»

— Конечно! — ответил Никодим Николаевич. — Конечно, Сашенька! Все, что смогу, сделаю для племянника!

Он впервые произнес это слово, и оно показалось ему удивительно теплым.

— Конечно! Все сделаю для племянника.

— Я тебе его поручу, — повторила Александра.

Она взглянула на Никодима Николаевича. Нежность и любовь выражало его лицо. Но словно опасаясь, что к этой любви может примешаться хоть капля грусти, Александра твердо сказала:

— Мы испытали много горя. Но это горе позади. Навсегда позади. Больше не хочу возвращаться к прошлому!

И услышала громкий звонок.

— Пойди же, Никодим. Открой.

Он медлил, и Александра повторила:

— Открой. Наверное, это Вася. Я условилась, что он зайдет за мной. Мне хочется, чтобы вы поближе познакомились.

Никодим Николаевич вышел, отворил и увидел Васю — белобрысого юнца, на которого еще утром обратил внимание.

— Здравствуйте, — сказал Вася. — Мама здесь?

Дядя и племянник вошли в комнату, и Александра обняла их:

— Вы должны стать большими, преданными друзьями!

Она начала расспрашивать Васю, где он был. Он гулял по городу. Вступительная беседа и первая экскурсия завтра, а сейчас он просто гулял.

— И где ты успел побывать?

— Везде, — ответил Вася и тут же признался: — Даже не знаю где. На разных улицах.

— И надо думать, наш турист проголодался? — шутливо вставил Никодим Николаевич.

— Нет, я не голоден, — покраснел Вася, точно его заподозрили в какой-то слабости.

Однако Никодим Николаевич настоял на своем, усадил Васю за стол, окружил всеми припасами.

Сначала Вася ел неохотно, то и дело озираясь на мать. Но потом (аппетит разыгрался) отдал должное всему, что незаметно придвигал Никодим Николаевич.

Поглядывая на племянника (все еще повторял он про себя это новое слово), Никодим Николаевич ласково примечал мальчишеские черты. Нет, Васю с большой натяжкой можно было назвать взрослым. Он выглядел юнцом, именно юнцом, которому трудно усидеть на одном месте, не терпится все вокруг посмотреть, потрогать. Руки были в царапинах, и Никодим Николаевич догадался, что Вася любит мастерить, сколачивать, конструировать. Сандалии и майка с развязанным на груди шнурком тоже подчеркивали возраст — благодатную пору роста, угловатости, неуклюжести.

Но еще больше заинтересовало Никодима Николаевича другое. Вот сидит перед ним желторотый провинциал. Казалось бы, только что приехав в огромный, ему еще незнакомый город, провинциал должен быть растерян, даже оглушен всем, что впервые увидел. Ничего подобного! Вася держался с большим спокойствием, всем своим видом он говорил: «Ленинград вовсе не чужой мне город. Просто я не имел до сих пор времени приехать. Ну, а теперь разгляжу, разберусь!»

Встав из-за стола, подошел к окну, выгнулся над подоконником и даже присвистнул:

— Ой, мама, как глубоко!

Он все время обрашался только к Александре, но это ничуть не обижало Никодима Николаевича. («Ничего, ничего! Наша дружба еще впереди!»)

— Пора собираться, — поднялась наконец Александра. — Завтра у нас первый экскурсионный день. А ты, Никодим, завтра занят?

— Я заканчиваю сейчас копию с одной из картин Константина Петровича. Но, разумеется, всегда могу освободить время...

— Может быть, присоединишься к нам завтра?

— Охотно, Сашенька!.. Между прочим, Константин Петрович был огорчен, что я заранее его не предупредил о твоем приезде. Кланяться велел и передать, что обязательно ждет.

— Спасибо! Навещу в ближайший день... До завтра, Никодим!

— Вот и дождались сестрицу, — выглянула соседка, едва затворилась наружная дверь. — А что за мальчик еще приходил?

— Мальчик? Какой же это мальчик? — с достоинством поправил ее Никодим Николаевич. — Племянник. Родной мой племянник.

10

Векслер сдержал обещание: лишь изредка заглядывал в мастерскую.

День Петра Аркадьевича начинался с обхода редакций. В одни двери он входил с апломбом, с развязной напористостью, в другие — простодушным балагуром или же наивным, неприспособленным к жизни чудаком. Он учитывал, кто лучше поддается заискивающей почтительности и на кого вернее действует тон грубоватого панибратства. Разборчивости не обнаруживал, брался за любую работу. Так проходила первая часть его дня.

Однако отдыхом она не вознаграждалась. Сразу затем Векслер устремлялся на поиски старых знакомых. Это было и охотой и священнодействием — вернее, охотой, которой он предавался с пылом священнодействия.

...Как-то раз, исчезнув перед этим на три дня, Петр Аркадьевич вошел в мастерскую, слегка пританцовывая, таинственно пряча руки за спину.

— Можно, Костенька? Не помешаю?.. А у меня что-то есть, что-то есть для тебя!

Выдержал паузу и протянул небольшую плетеную корзинку:

— Прошу! Скромный дачный презент. Знаешь, откуда? Третьего дня зашел к Ракитину... Я ведь знаком с ним еще по дореволюционным выставкам... Зашел к Ракитину, а он на дачу к семье собирается. Я и присоединился. А назад возвращаюсь сегодня утром — девчонка у станции ягодами торгует. Вот и захотелось тебя побаловать... Ты только погляди: простая ягода, а какая сочная, густая цветовая гамма! Так и тянет писать натюрморт!

И тут же, опустив корзинку на стол, составил натюрморт: ягоды, подсвечник, книга в пестром переплете.

— Как находишь?

— Передвинь подсвечник влево, — подсказал Веденин.

— Правильно. Тень упадет по диагонали. Черная тень, вонзающаяся в алое пятно!

Векслер казался искренне увлеченным. Передвинул подсвечник, отошел, прищелкнул пальцами.

— А как твоя картина? — спросил Веденин.

— Картина? Какая?

— Та, о которой ты говорил еще в Москве.

— Верно. Говорил... Ну, и что же?

И вдруг изменился в лице:

— Не веришь? И ты не веришь, что напишу?

Отбежал и с отчаянным упорством взмахнул руками:

— Знаю!.. Не верите!.. Все вы не верите!..

Неприкрытая истеричность была в этих выкриках. Казалось, Векслер для того и кричал, чтобы еще сильнее себя взвинтить.

— Перестань, — оборвал Веденин. — Сейчас же перестань!

Окрик подействовал. Петр Аркадьевич осекся, перевел хриплое дыхание:

— Извини, милый Костя... Сам не пойму, что нашло на меня. Возраст сказывается, пошаливают нервы... Ну, а над картиной тружусь потихоньку, исключительно для собственной услады. Зачем же мне торопиться?.. Ямщик, не гони лошадей!

И, окончательно овладев собой, опустился в кресло:

— Да, так вот... Отправились мы с Ракитиным на дачу. По дороге все жаловался на чрезмерную занятость. Действительно, работает много. Для выставки картину заканчивает. Какое-то массовое зрелище оформляет. Собирается заняться фресковой живописью. Да к тому же делает еще иллюстрации к новому изданию «Манон Леско». Говорит, особенное издание готовится: со всеми комментариями и на бумаге сумасшедшего качества. Словом, преуспевает на всех фронтах!

Это все рассказывалось с удивительным доброжелательством. Обычно рассказы Петра Аркадьевича звучали по-другому. Он ухитрялся как-то так сопоставлять и истолковывать факты, что получалось — все норовят оторвать от жизни самый сочный кусок, ни один ни перед чем не останавливается, лишь бы почувствовать вкус этого куска. Если же Веденин пробовал возразить, Векслер разводил руками:

— Ты меня не понял, Костенька. Наоборот! Сердечно радуюсь за других!

Однако сейчас он рассказывал все более и более благодушно:

— Чудесно отдохнул у Ивана Никаноровича. Дача комфортабельная, сервировка за столом изысканная, жена тюльпаны выращивает, дети, под присмотром гувернантки, стрекочут по-французски... И о тебе, Костенька, справлялся Иван Никанорович: почему показываешься редко, как работа твоя идет?

Веденин промолчал.

— А ты ведь, Костенька, хитрец!.. О моей картине спрашиваешь, а про свою ни гу-гу?.. Кстати, при мне к Ракитину нагрянули его студенты. Что я узнал от них?.. Оказывается, ты уже несколько лет не преподаешь в академии. Но кому же тогда передашь святое свое искусство?

— Святое?

Векслер вздохнул, потупил глаза:

— Не взыщи, милый Костя. Терминология у меня отсталая, а ты ведь у нас передовой, с эпохой в ногу шагаешь!.. Да, кстати, от Андрюши Симахина это время не получал каких-нибудь известий?.. Как-то живется ему? Бьет себя в грудь или потрясает кулаками?

— Я думаю, он работает, — ответил Веденин.

— Работает? Дай-то бог! Только бы синяки не мешали!.. Ну, не буду, Костенька, больше мешать. Всем нам надо работать. Тебе над картиной, а мне... Подвернулся спешный один заказик. Отведай ягодок, а я пойду.

Он ушел. Проскрипели ступени лесенки... Круто повернувшись, Веденин откинул корзинку, разрушил натюрморт. И вернулся к холсту.

Этот холст был сейчас средоточием всей его жизни. Многие дни работая над эскизом новой картины, Веденин радостно ощущал, как все увереннее приближается к полноте воплощения образа. Это даже была не работа — жизнь, прикованная к холсту, слившаяся с холстом. И каждый раз, возвращаясь к эскизу, Веденин испытывал такое чувство, словно перед ним раскрывалось утреннее солнечное окно.

В створках этого окна простирался сияющий мир — голубой, как весеннее небо, алый, как молодая кровь. Синий ветер мчался над зелеными просторами, черные тучи, спасаясь от солнца, бежали за горизонт, каждая пядь земли звала ступить на нее, поднять ее, проникнуть в недра. А над землей, обернувшись к ветру лицом, стоял человек. Горделивая радость хозяина озаряла его лицо. Он стоял, подняв над миром руку — тяжелую и легкую руку творца.

Веденин спешил. Он сам определил срок окончания эскиза. И не потому лишь, чтобы успеть показать Рогову до его отъезда в Крутоярск... Веденин не мог не спешить, охваченный упоением работы. Еще недавно чужие, кисти повиновались малейшему движению. И краски были послушны — живыми, трепетными мазками ложились на холст.

Выбравшись на короткий час в союз, встретился с Головановым. Тот сразу сказал:

— Константин Петрович, ты пришел с хорошими вестями.

— Почему так думаешь?

— Не думаю. Вижу. У тебя счастливое лицо.

— Счастливое?.. Рано, Владимир Николаевич, говорить о счастье. Но я опять работаю.

— Нашел наконец решение картины?

— Нашел свою ошибку. И должен тебя благодарить: отчитал меня жестоко, но правильно. Что касается «Сталелитейного цеха» — сейчас мне тяжело к нему вернуться. Если позднее и вернусь — это не будет возвращением. Заново напишу!.. А сейчас работаю над другой картиной. По договору с крутоярским краевым музеем.

— И какая тема?

Взглянув на Голованова, Веденин вспомнил его слова: «Хочешь знать, какой калибр?.. Наш человек!»

— Трудная тема, Владимир Николаевич. Да и можно ли сказать, что это тема?.. Поставил своей задачей воплотить образ советского человека.

— Да, задача труднейшая, — согласился Голованов. — Но есть ли другая задача, которая столько открывала бы художнику?.. Хочу одного, Константин Петрович: чтобы твоя работа стала общей нашей радостью. Чтобы перед тем, как попасть в музей, украсила бы всесоюзную выставку!.. А теперь скажи — разве я не был прав, когда решил повременить, не сообщать в Москву о твоем отказе. Между прочим, сегодня получил от Бугрова письмо. Подтверждает приезд. И от Никиты письмо. Поездкой доволен, командование встретило радушно... А все же побаивается меня, обещает вернуться без задержки.

— А Бугров когда обещает приехать?

— В ближайшие дни. Тогда и скажем ему — но совсем другое, обнадеживающее.

— Рано, рано говорить, — возразил Веденин. — Только еще заканчиваю эскиз.

И все же он не сомневался, что на этот раз ему удается именно то, что утратил в предыдущих работах. Человек? Да, новый человек — плоть и основа жизни. Человек, который идет, чтобы сделать жизнь радостным своим достоянием!

Веденин думал и об Андрее Симахине. Если бы он был сейчас рядом! Если бы можно было поделиться с ним этим счастливым приливом сил, этой вспыхнувшей внутренней зоркостью!.. Что делает сейчас Андрей? Вернулся ли к работе?

...Поздно вечером, проходя по коридору, Веденин снова увидел Векслера. Дверь в комнату была приоткрыта. Векслер сидел за столом. Спасаясь от духоты, он сидел обнаженный до пояса. Рубашка, брошенная на спинку стула, свисала рукавами до полу. Векслер работал. Но вот он полуобернулся, и открылось лицо. Это было лишь физическое подобие лица — маска, лишенная и мысли и волнения. У этой маски были пустые глаза, губы, готовые сложиться в протяжную зевоту. И наконец, отстранив рисунок, Векслер так и зевнул — протяжно, равнодушно. Зевнул и снова нехотя придвинул работу. Все это было промыслом, ремеслом. Даже воздух в комнате был пропитан ремесленной затхлостью...

Казалось бы, так и должно было быть. Разве при каждом удобном случае Векслер не спешил подчеркнуть, что у него все в прошлом, что больше в искусстве ни на что не претендует, что штучная, прикладная работа — вот нынешний его удел... Таким и сидел сейчас за столом.

Но увидя это, Веденин впервые этому не поверил. Не смог поверить, потому что сразу вспомнил утренние истерические выкрики: «Не веришь?.. Не веришь, что напишу картину?..»

И Веденин спросил себя, отходя от дверей:

— А что, если рядом с Векслером — штукарем и ремесленником — существует другой, скрытый Векслер?.. Достаточно ли я знаю человека, которого впустил в свой дом?

11

Чуть ли не каждый день Никодим Николаевич спешил в Дом туриста.

— Здравствуй, Сашенька!.. Хорошо ли отдохнула?..

Едва успевал поздороваться с сестрой, как их окружала нетерпеливая молодежь: пора было выходить на очередную экскурсию.

Симпатии молодежи Никодим Николаевич завоевал очень скоро. Школьникам пришелся по душе его непосредственный, немного восторженный характер. Так и получилось, что Никодим Николаевич стал тринадцатым питомцем Александры, таким же любознательным, готовым с утра до вечера изучать все красоты и богатства Ленинграда.

Только Вася держался особняком. Иной раз Никодиму Николаевичу начинало даже казаться, что Вася исподлобья, неприязненно за ним наблюдает.

— Да нет же, не может этого быть. Мы еще успеем подружиться!

Очень хотелось Никодиму Николаевичу, чтобы сестра скорее познакомилась с Ведениным.

— Сегодня Константин Петрович снова спрашивал, Сашенька, о тебе. Снова приглашал.

— Но ты же видишь, — разводила Александра руками. — Каждый день экскурсии, да еще столько поручений.

Действительно, поручений было много — целый список всевозможных «зайти», «узнать», «забросить письмо»... И все же не из-за этого медлила Александра.

Не опасалась ли она, что встреча с Ведениным причинит ей боль? Брат всегда писал о Константине Петровиче с большой привязанностью, писал, что счастлив работать в его мастерской. Все равно! Александра не могла заглушить обиду — обиду на жизнь, так щедро одарившую Веденина, а Никодиму предоставившую лишь скромную, незавидную роль помощника.

Обида была несправедливая. Александра сама это понимала:

— Разве Константин Петрович виновен? Да ведь и брат давно примирился...

Но стоило подумать об этом, как опять видела гимназистика, рыдающего на кладбище, опять вспоминала свое обещание все сделать для него. И тогда опять, спустя столько лет, вспыхивал протест и разжигалась мечта — увидеть брата большим, настоящим художником.

Вот почему, под предлогом всяческих дел, со дня на день она откладывала встречу. Большинство этих дел труда не представляло, но одно оказалось неожиданно трудным.

Когда, за несколько дней до отъезда в Ленинград, Александра была в Крутоярске, в своем краевом центре, заведующий крайоно снабдил ее объемистым пакетом.

— Не сочтите за эксплуатацию. Вы ведь, кажется, знакомы с товарищем Роговым? Он сейчас как раз в Ленинграде. Правда, отбыл в отпуск, не следовало бы делами обременять. Однако Михаил Степанович всегда проявляет такую заботу о школьном строительстве... Сделайте милость, вручите это послание.

Александра познакомилась с Роговым незадолго до того, в дни учительской конференции. Он приветствовал делегатов от имени краевого комитета партии, и, хотя его речь была краткой, она на всех произвела впечатление и серьезной осведомленностью и точной постановкой вопросов.

В те дни в Крутоярске начиналась весна. Александра вышла из зала конференции на улицу, и сразу ее охватил удивительно свежий, душистый воздух. Под ногами звенели хрупкие льдинки, над почерневшими дорожками городского парка неистово кричали галки, а снег, прижавшийся к ограде, был голубоватым, источенным дневной капелью.

Прислушиваясь и приглядываясь к признакам весны, Александра шагнула вперед и, поскользнувшись (к вечеру подморозило), чуть не упала. Чья-то рука поддержала во-время:

— Чур, соблюдать равновесие!

Это был Рогов. Познакомились, разговорились, и он проводил Александру до самого общежития делегатов. Оно находилось близко, каких-нибудь четверть часа ходьбы, но Рогова то и дело останавливали по всяческим делам.

— Без меня давно бы дошли, — извинился он у подъезда.

— Сколько у вас забот, — посочувствовала Александра. — И самые разные.

— Ну, пожалуй, это не так. Дела одни — советские дела.

Потянувшись к карнизу, отломил длинную сосульку. Она мгновенно растаяла на ладони.

— Весна — сказал Рогов. — Воздух-то какой! Тайга от спячки пробуждается... — И со вкусом повторил: — Весна!

Однако отыскать Рогова в Ленинграде оказалось нелегким делом. Много раз звонила Александра в гостиницу, и каждый раз коммутатор сообщал: «Сто семнадцатый не отвечает». Спустя несколько дней наконец повезло.

— У телефона, — ответил сто семнадцатый.

Александра назвала себя.

— Помню, конечно помню. Здравствуйте, землячка. Пакет ко мне? Как говорится, согласен на все варианты. Могу заехать, рад и к себе пригласить. В самом деле, может быть пожалуете?

Александра согласилась. Она непрочь была отдохнуть от шумного Дома туриста.

— Входите и не пугайтесь беспорядка, — встретил Рогов. — У меня не номер, а целый склад.

И верно — Александре сразу бросилось в глаза множество ящиков, пакетов, коробок.

— Ничего не поделаешь, — улыбнулся Рогов. — Не забывает Крутоярск отпускного товарища. Вот, полюбуйтесь, — кивнул на фанерный ящик в углу. — Это относится непосредственно к вашему уважаемому крайоно. Пособия для школьных физических кабинетов.

Усадил Александру:

— Чаю хотите?

— Что вы! В такую жару?

— Именно. Меня узбеки на одном строительстве приохотили. Освежает великолепным образом.

Но Александра отказалась. Передала пакет.

— Горе мне, горе! — сказал Рогов, быстро прочитав письмо (казалось, он читал не строчку за строчкой, а сразу всю страницу). — Еще с десяток поручений.

Подчеркнул два-три места карандашом и поднял голову:

— Впрочем, что толку плакаться? Москва слезам не верит — не поверит и Крутоярск!.. Нет, поручения меня не пугают. Досадно лишь, что иногда, по вине сверхосторожных товарищей, лишнее время теряется. Вопрос стопроцентно решен, резолюция имеется исчерпывающая, а такому товарищу все еще мало — ему еще требуется увязать, снестись, дополнительно согласовать... Великий будет праздник, когда последний волокитчик отойдет в небытие. Согласны?

Александра кивнула. Она чувствовала себя легко. Дверь на балкон была открыта, воздух мягко шевелил края портьеры.

— Между прочим, о Крутоярске начинаю скучать, — вздохнул Рогов. — Иной раз даже во сне беспокойство берет — как то, как другое?.. Когда в последний раз в Крутоярск приезжали, не обратили случайно внимание — кончили асфальтировать Первомайскую?

— Кончили. Автобусы уже курсируют. Но разве такие дела входят в круг ваших забот?

— Как вам сказать... Формально говоря, ответственность несет коммунальный отдел. Однако не всегда можно разграничивать. Так и в данном случае. Первомайская улица выходит к нашему художественному музею.

Он на мгновение задумался и продолжал, понизив голос:

— Спрашиваю себя иногда... Разве правильно, чтобы встреча с искусством заканчивалась сразу за порогом музея? По-моему, иначе быть должно. По-моему, вокруг музея должна быть создана особая — не знаю, как и назвать, — художественная, что ли, зона. Понимаете?

— Не совсем.

— А вы представьте... Решил человек побывать в музее. Пришел, идет по залам, смотрит... В нем гордость накапливается. Он же видит, сколько красивого, честного в нашей жизни. Потом уходит. А разве таким уходит, каким пришел? Другим!.. Мыслей-то сколько прихлынуло — может, таких, о которых еще вчера не подозревал. Человеку, может, без помех обдумать надо все, что увидел, почувствовал. Вот и требуется обстановку создать соответствующую. Пусть будут у человека на дороге и сады, и бульвары, и цветники...

— Оказывается, Михаил Степанович, вы мечтатель.

— Не отрекаюсь. Как-то одному приезжему товарищу высказал эти же соображения. Тоже мечтателем назвал. Только по-иному — не без иронии. И дал понять, что, дескать, имеются более первоочередные задачи. Правильно, имеются! Ну, а искусство наше разве этим задачам не служит?

— Вы любите искусство?

— Я верю в него. Это огромная сила!

Александра, продолжая сидеть в кресле у окна, следила за длинными золотистыми прямоугольниками. Заходящее солнце, ударяясь в оконный переплет, отбрасывало прямоугольники на паркет, и они скашивались, вытягивались, скользили у ног... Двигаться не хотелось.

— Я вас не задерживаю, Михаил Степанович?

— Отдыхайте, землячка. До восьми часов совершенно свободен.

Он стал расспрашивать, как проводит она ленинградские дни, где успела побывать. В этих вопросах была все та же искренняя заинтересованность, которая так понравилась Александре при первой встрече. И потому охотно начала рассказывать и о туристской жизни и о своих учениках.

— Я ведь почти каждого знаю с первых школьных его шагов. Как растут ребята! Были детские фантазии — наивные, противоречивые. А постепенно им на смену приходят продуманные, устойчивые стремления. Приглядываюсь к ребятам и стараюсь заглянуть вперед... Сколько даст им жизнь и сколько от них получит!

— А ведь много, Александра Николаевна, прошло через ваши руки этих ребят?

— Много. Очень много.

— Наверное, всех и не запомнить? Окончили школу, разбежались во все стороны... Где всех запомнить?

— Нет, Михаил Степанович, это не так. Каждый ученик уносит с собой частицу долгого нашего труда...

— Это так. Понимаю. Однако приходят новые ученики... Неужели вы могли бы сразу узнать ученика, с которым попрощались, скажем, восемь или десять лет назад?

— Конечно, узнаю.

— Это точно? — чуть загадочно улыбнулся Рогов.

— Узнаю, — повторила Александра. — Такие встречи особенно дороги. Радостно убедиться, что человек достиг того, к чему стремился. И радостно снова заглянуть с ним вперед...

— Оказывается, Александра Николаевна, вы тоже мечтатель?

— Оказывается, — согласилась она. — А нынешних своих ребят я нисколько не идеализирую. Напротив, часто из терпения выводят своим озорством. Но видели бы, какая в них жадность к новому, с какой любознательностью осматривают город!

— Да, — кивнул Рогов. — Город прекраснейший. Сегодня с утра подымался на вышку Исаакиевского собора. Смотрел на панораму города и думал — сколько же надо дней, чтобы все увидеть, узнать.

— Присоединяйтесь к нам, — предложила Александра. — Хоть завтра.

— Боюсь, не смогу сойти за школьника.

— Не обязательно. Мой брат старше вас, а вместе с нами бывает на экскурсиях.

— Брат? Он с вами приехал?

— Нет, он здешний старожил.

— И тоже педагог?

— Нет, Он... художник.

— Вот как! Охотно познакомился бы. Правда, к искусству не имею прямого отношения, но, как уже говорил... И чем же занимается ваш брат? Он живописец?

— Да, — ответила Александра и добавила после короткой паузы: — Он работает в мастерской художника Веденина. Возможно, вам приходилось слышать это имя?

— Веденин?.. (Александре показалось, что Рогов взглянул на нее как-то по-особенному.) Как же, имя известное. И вы лично знакомы с Ведениным?

— Нет, еще не успела. Он приглашал меня, но столько дел...

— Да, большой художник, — задумчиво произнес Рогов. — Думается, много еще даст нашей живописи.

И переменил разговор:

— Какая же экскурсия намечается завтра?

— По плану Дома туриста, завтра нет экскурсий. Но мне хочется самой показать ребятам город. Я ведь училась здесь, провела молодость... Возможно, моей экскурсии не будет хватать методической стройности. Зато постараюсь, чтобы ребята еще сильнее почувствовали, как отличается их юность от того, что мы испытали...

— Понимаю, — сказал Рогов. — Если обстоятельства позволят, примкну к вам. В котором часу собираетесь?

— В десять часов. Приходите прямо в Дом туриста.

— Значит, принимаете в число своих учеников?

— На несколько часов вам придется стать четырнадцатым моим питомцем, — улыбнулась Александра. — Двенадцать школьников, мой брат и вы!

12

Из гостиницы Александра вышла вместе с Роговым. Он проводил ее до угла и, взглянув на часы, извинился.

— Должен попрощаться. Меня ждут.

Могла ли думать Александра, что Рогова ждет не кто иной, как Веденин.

...Как и во время работы над «Сталелитейным цехом», Веденин снова с утра до ночи не выходил из мастерской. Но все было иначе. Не было принуждения к работе. Наоборот, не покидало радостное нетерпение.

— Побойтесь бога, Никодим Николаевич! Вы же зверски меня обгоняете!

— Что вы, Константин Петрович! Это ведь только копия...

Когда же копия была закончена и принята заказчиком (ей предстояло отправиться в один из шахтерских клубов на Донбассе), Веденин сказал:

— А теперь, Никодим Николаевич, вы действительно заслужили отдых. Передаю вас в полное распоряжение Александры Николаевны.

И рассмеялся: — Надеюсь, обо мне вам больше незачем беспокоиться?

— Я хотел бы, Константин Петрович, увидеть ваш эскиз.

— Покажу. Но лишь тогда, когда он будет готов окончательно. Разрешите мне быть суеверным!

...За все это время Рогов позвонил только раз: осведомился, как идет работа.

— Хорошо, Михаил Степанович. Остаются последние доделки. Прошу пожаловать через неделю.

Неделя прошла. Приближался час, условленный для встречи. Последний раз взглянув на холст, Веденин почувствовал большее, чем радость.

— Вот полотно, в котором я убежден, которому отдал все, что мог, что имел... Теперь судите сами!

Однако встретив Рогова, обменявшись с ним крепким рукопожатием, сразу ощутил, как рядом с убежденностью возникло волнение.

Что ты скажешь, увидя этот мир, раскрывшийся в утренних, сияющих красках? Пробежит ли искра между тобой и полотном, тобой и замыслом? Почувствуешь ли, как себя самого, эту гордую и сильную человеческую фигуру?..

— Вот и снова мы встретились, — сказал Рогов, входя в мастерскую. — Я старался не беспокоить вас, Константин Петрович, какими-либо напоминаниями. Однако не скрою, с большим нетерпением ждал вашу работу.

— Она еще впереди, Михаил Степанович. Сегодня я могу показать только эскиз. Вот он. Смотрите!

Что ты скажешь, увидя эту землю, жаждущую встретить человека всеми своими богатствами, всей красотой? Что скажешь об этой земле и о человеке, которому она должна принадлежать отныне?..

— Кто же этот человек? — спросил Рогов.

— Он — Человек. Человек с большой буквы.

— Понимаю. Что же еще мы знаем о нем?

Веденин ответил (он не заметил промелькнувшей настороженности):

— Это человек, победивший вековое рабство. Веками труд был не смыслом жизни, а тяжкой расплатой за жизнь. Веками не труд принадлежал человеку, а человек труду. Но победив, впервые взяв жизнь в собственные руки, человек приходит на землю, чтобы сделать ее обиталищем новой жизни — той жизни, в которой труд становится творческой потребностью, свободным утверждением человека.

Рогов молча кивнул. Солнце, близкое к закату, золотыми отсветами падало на холст, и краски горели — злая, синяя, изумрудная... Не отводя глаз, Рогов снова спросил:

— Разрешите попрежнему быть откровенным?

— Разумеется, — ответил Веденин и вдруг почувствовал, как где-то в глубине шевельнулась тревога. «Неужели он не понял, не увидел того, к чему я стремился?»

— Правильная, справедливая мысль руководила вами, Константин, Петрович. Однако самый эскиз...

Все еще не отрывая глаз от холста, Рогов отступил на несколько шагов.

— Не обижайтесь, но мне кажется, что эскиз беднее мысли. Беднее, потому что вы ограничились формулой.

— Формулой?

— Именно. А ведь формула, как бы она ни была верна, нуждается в доказательстве.

— О каком доказательстве вы говорите? — неприязненно спросил Веденин («Нет, ты не понял, не увидел!»).

— Константин Петрович! Я прекрасно сознаю, чем для вас является эта работа. Но именно потому и должен все сказать.

— Говорите, Михаил Степанович. Не бойтесь обидеть или сделать больно. Но пока я понять вас не могу... Формула? В чем вы видите формулу?»

— Да, — подтвердил Рогов. — Иначе не назвать. Вы ведь что изобразили? Мир — вообще, человека — вообще...

— Неправда! Это новый мир, новая земля. И эта земля раскрывается перед новым человеком.

— Вижу. Готов согласиться. Но разве и то и другое не нуждается в доказательстве... в жизненном воплощении?

Веденин строго взглянул на Рогова. Столько дней готовясь к этой встрече, он ожидал услышать другое. Всем существом Веденин сейчас сопротивлялся Рогову. Но поборол себя и лишь повторил:

— Говорите... Говорите до конца!

— Новая земля, новый человек... — задумчиво произнес Рогов. —Кто же с этим будет спорить?.. Но ведь мы живем не на отвлеченной какой-то земле, а на такой земле, имя которой знает все человечество — Союз Советских Социалистических Республик. А наш человек — он не потому лишь новый человек, что имеет паспорт нашего государства, но прежде всего потому, что обладает советским характером, собственным, советским взглядом на жизнь... Вот этого-то я и не вижу!

— Нет, не могу согласиться с вами, — резко, почти враждебно ответил Веденин. — Человек, которого я изобразил...

— Погодите, Константин Петрович. Хочу, чтобы вы правильно поняли меня!.. Вспомните девятнадцатый год. Разве тогда, когда вам довелось стать свидетелем последних минут Алексея Рогова, — разве тогда вы увидели лишь рядового питерского солдата, отдавшего жизнь в бою под Пулковом?

— Я увидел неизмеримо большее.

— Правильно!.. Потому и написали сильнейшую картину. Написали картину, идея которой воплощена в простом и близком человеке. Ну, а вот в этом эскизе... Здесь нет живого человеческого лица. Вы только вслушайтесь — наш человек, советский человек!

Сильным движением Рогов протянул руку вперед. В этом движении было нечто схожее с жестом человека на холсте. Но Веденин увидел не сходство, а различие. И невольно, несмотря на всю напряженность своего состояния, почувствовал зависть художника к этой жаркой, живой неповторимости.

— Наш человек!.. О нем мечтали, его предвещали Маркс и Энгельс. Он был чудесной, но далекой мечтой. Сколько смелых, честных жизней было отдано, чтобы приблизить его рождение!.. Этот человек рожден нашим строем, нашим временем. Он уже не далекая мечта — он пришел на землю, живет на ней, трудится. И подумать только, как трудится!

Казалось, пальцы Рогова — крупные, узловатые пальцы мастерового — не только выискивали самые точные слова, но и накрепко подгоняли слово к слову, фразу к фразе.

— Наш человек!.. Это его приветствовал Ленин на первых субботниках. Это он грудью встретил, разбил интервентов. Это он, едва окончив гражданскую войну, поднял хозяйство страны, разрушенное, искореженное. Это он как высшую задачу жизни принял сталинские пятилетние планы. Это он каждый день, каждый час поражает весь мир своим упорством, своим дерзновением в преодолении всех преград. И это к нему обращает Сталин свои слова: человек — прежде всего!.. Да, воистину, наш человек — человек с большой буквы. Но прежде всего — живой человек!

— Но в чем же противоречие между нами, Михаил Степанович? Разве мой замысел...

— Ваш замысел?.. Он представляется мне лишь мечтой о грядущем. Вы изобразили человека, который только еще идет на землю, только еще заносит руку над ней... Но ведь это же не так! Потому и высится наше государство неприступной крепостью, потому враги и ненавидят нас люто, потому и боятся смертельно, что мы живем, что мы в работе, что мозоли с наших рук не сходят, что устали нет в наших руках!

Пальцы Рогова сжались в кулак. Замолк и опять повернулся к холсту.

— И все же не могу согласиться! — воскликнул Веденин. — Мечта, далекая мечта?.. Нет! Сегодняшняя жизнь подсказала мне замысел!

— А по-моему... — Рогов обернулся и окинул Веденина долгим взглядом. — По-моему, это не так. Как бы яснее объяснить?.. Вы взяли от жизни одну лишь мысль, первородную мысль. Но жизни самой не доверились, не пустили ее на свое полотно.

— Другими словами, опять неудача?

— Вы же сами сказали, Константин Петрович, что работа над картиной еще впереди. О какой же можно говорить неудаче?

Рогов помолчал и добавил с неожиданной мягкостью:

— Наш человек прекраснее всякой мечты. Да разве сама мечта не прекраснее, если уже воплотилась в доподлинную жизнь, сделалась нашей с вами жизнью?.. Нет, Константин Петрович, путь вы избрали правильный. Все дело лишь в том, что остановились на дальних подступах. Значит, надо дальше итти. И дальше, и вперед, и смелее!.. Неужели мне ни в чем не удалось вас убедить?

— Дешево стоила бы моя работа, — ответил Веденин, — если бы при первом же возражении я с легкостью мог ее перечеркнуть... Я должен подумать, разобраться. Во всяком случае... Спасибо за откровенность. Что поделать, она иногда бывает горькой... Но жить без нее нельзя!

13

Зою точно подменили.

Кончились и прогулки на холм, и купанье, и городки. Она никого не хотела видеть. Все ее раздражало — разноцветные стекла веранды, дворняжка, солнце. Пробовала читать, но не могла — книги полетели в угол.

Пришло письмо от Веры. Она писала, что экспедиция наконец добралась до места. «Красота невыразимая! Палатки разбиты у входа в ущелье, рядом гремит водопад. Завтра выходим на изыскания»... Зоя равнодушно скомкала письмо.

Так продолжалось многие дни. Затем, ранним утром, крикнула:

— Мама, я ухожу!

Вышла на шоссе, но сегодня и оно ей не понравилось: чистенькое, прилизанное. Свернула на проселочную дорогу.

Дорога тянулась через поля, пахло сеном, и клочья сена на окаменелых, растрескавшихся колеях показывали, что здесь недавно проехали возы. Из ручья, превратившегося в лужу, вылезали гуси. Старый гусак изогнул длинную шею и зашипел. Зоя свирепо зашипела в ответ — гусак позорно бежал.

Слепень привязался, долго, назойливо гудел над ухом. Спасаясь от него, ушла в лесок. Села на пень и сняла туфли. Ящерица выглянула из-под камня и тотчас юркнула назад: Зоя погрозила ей туфлей. Вскочив, двинулась дальше.

Земля была теплая, и ноги легко уходили в теплую пыль. Лесок, продолжая бежать рядом с дорогой, превратился в густой и тенистый, даже немного таинственный лес. Однако, прислушавшись, услыхала стук топоров. Добрых полчаса уходила от этого стука. Снова прислушалась: топоры остались далеко позади.

И все же не остановилась. Может быть, за эти дни накопились силы, которые нужно было израсходовать? Или же хотела добраться до самой необитаемой земли и воображала, что обнаружит эту землю?

Тенистый лес опять превратился в лесок. Опять потянулись поля, плавные, волнообразные. Остановившись наконец, Зоя посмотрела по сторонам. Сейчас она была вдали от всякого жилья. Деревни лежали у самого горизонта. Трещали кузнечики. Солнце стояло в зените.

Присев в нескольких шагах от дороги, подумала, что прошла не менее шести километров, что не позавтракала перед уходом, что глупо сидеть на солнцепеке в сарафанчике. Сняла его, точно явилась загорать. И тут же досадливо отогнала эти праздные мысли. Думать надо о другом! Но о чем же? Разве я не все решила?

Действительно, после отъезда Сергея, после вечерних раздумий на холме Зоя сказала: «Все ясно! Сергей оказался не таким, каким я его представляла. Значит, нечего больше думать о нем!»

Однако из этого ничего не получалось. Сергей продолжал неотлучно присутствовать в мыслях. Зоя принуждена была чистосердечно признаться себе в этом. Призналась и жалобно поморщилась. Нехорошо! Если решение принято — должна выполнять. Или ты превратилась в размазню, в бесхарактерную тряпку?

Зоя нарочно себя стыдила, но и это не могло помочь.

— Что же мне делать дальше?

Вокруг расстилались светлозеленые и желтые поля. Иногда над ними пробегал ветер, быстрыми тенями проходили облака, птицы парили на горделиво распростертых крыльях. Около дороги, на сарафанчике, который сверху мог показаться пестрым лоскутком, лежала Зоя — две Зои, спорящие между собой.

Первая рассудительно убеждала:

— Собственно говоря, что тебе еще нужно? Ты же знаешь, что Сергей любит тебя. Какое тебе дело до того, что было прежде?

Но вторая перебивала:

— Как ты не понимаешь! Он же сказал, что любовь бывает разная. Такая любовь у него и была — маленькая, на год. А я не хочу такой любви. Хочу единственной, огромной!

Первая насмешливо щурила глаза:

— А что, если на самом деле нет такой любви? Что, если ты сама ее придумала? Может быть, надо довольствоваться меньшим?

— Меньшим?..

Зоя вспомнила свой последний разговор с отцом, его рассказ о людях, которые вгрызались в землю, пока не хлынула живая, прозрачная вода...

— Замолчи! Никогда не соглашусь довольствоваться меньшим!.. И как ты смеешь говорить, что нет такой любви? А моя?

Солнце отвесно падало на землю, и она меняла окраску, покрывалась знойной дымкой. Ветер затих, затихли и кузнечики... Это был полуденный час.

Но девушки на краю дороги продолжали спорить:

— Вот ты и призналась, что любишь — любишь, несмотря на все свои решения. Подумай лучше, не слишком ли много запрашиваешь?

— Ничего не запрашиваю! Я требую только то, что должна иметь по праву. Как же иначе жить? Довольствоваться любовью, до которой была уже одна и после которой могут быть другие?

— Тогда забудь о Сергее.

— Я забыла.

— Нет, не можешь забыть.

Спор продолжался, пока, решительно вскочив, его не оборвала третья Зоя:

— Говорите что угодно, а только я все равно никогда не буду довольствоваться меньшим. Но я люблю Сергея и не могу не любить!

Без помех, до самого горизонта, далеко за горизонт уходила земля. Зоя увидела над собой птицу, парящую на распростертых крыльях, и ветер, точно он подстерегал это мгновение, подбежал и рванул сарафанчик из рук.

— Я люблю Сергея! — вызывающе обернулась Зоя в сторону ветра. — И я хочу, чтобы у него была моя любовь!.. Если же он оказался не таким, каким я, его представляла, — хочу, чтобы он стал таким. Хочу!

Пошла назад через поля, низкорослый лесок, тенистый лес... Ей показалось, что вдруг в чаще деревьев промелькнула солнечная поляна, на которой побывала в детстве, которую видела на отцовской акварели. Только промелькнула. Но Зоя повторила обещание — не бояться, не плакать, не терять дорогу!

Вернулась и предупредила:

— Мама, я поеду в город.

— В город? Опять?

Нина Павловна обеспокоенно посмотрела на Зою. Все последнее время она чувствовала, что с дочерью что-то происходит.

— Что с тобой, Зоя? Почему ты не хочешь быть откровенной?

— Ну зачем ты, мама, расспрашиваешь? Еду — значит, нужно, Пожалуйста, ни о чем не расспрашивай!

14

Сергей в это время был в гостях. Позвонив Ракитину, сговорившись о встрече, он меньше всего ожидал, что эта деловая встреча примет «гостевой» характер.

— Милости просим! — воскликнул Ракитин и обеими руками привлек к себе Сергея. — Вот вы какой. Еще моложе, чем я думал. Валентин Георгиевич так тепло отзывался о вас...

Улыбка — не только ласковая, но и нежная — сопровождала эти слова.

— Прошу чувствовать себя как дома. Правда, дом мой сейчас опустел. Семья на даче, да и сам я частенько туда спасаюсь... Разрешите пригласить прямо в мастерскую.

И он провел Сергея в мастерскую — высокое помещение, похожее на оранжерею: вечнозеленые растения обвивали раму широкого, занимающего всю стену окна. С одной стороны от окна стоял манекен, задрапированный в парчовую мантию, сверкающий латами крестоносца. С другой стороны, тоже в окружении растений, виднелся низенький диван: подушки, разбросанные по дивану, были расшиты причудливыми орнаментами. Такие же орнаменты были на коврах: они висели на стенах до самого потолка. И еще по стенам, вперемежку с картинами, висели длинноствольные кремневые пистолеты, изогнутые сабли с инкрустированными рукоятками, опахала из многоцветных перьев... Мастерская имела нарядный вид. Хотя на ее середине возвышался мольберт и все вокруг мольберта указывало на только что прерванную работу — прежде всего в глаза бросалась подчеркнутая декоративность обстановки.

Ракитин заметил удивление Сергея:

— В далекие годы, еще до революции, мне довелось совершить экзотическую поездку. Дамаск, Иерусалим, Мекка. Затем, через Красное море — в Африку... Вот эту раковину мне преподнес царек одного из негритянских племен. Прислушайтесь — в ней все еще рокочет далекий прибой Аденского залива!

Сергей приложил ухо к перламутровой расщелине и действительно услыхал шум, похожий на рокот волны.

— Это было давно, — вздохнул Ракитин. — То время позади. И время другое пришло, и мы теперь другие... А раковина — она продолжает звучать. Собственно, такой же отдаленный шум сохраняется и в человеке. Только мы иначе его называем — памятью. И сохраняем во имя памяти знаки того, что уже прожито, пережито. Впрочем (ласковый взгляд снова остановился на Сергее)... Впрочем, в вашем возрасте трудно понять, какую горькую и сладостную власть имеет память над человеком.

— Да, мне не приходилось этого испытывать, — признался Сергей. — Но если, как вы говорите, память имеет такую власть... Не становится ли она...

— Грузом, который сковывает ноги?

— Примерно так.

— К великому своему счастью, человек обладает противоядием, — ответил Ракитин. — Не только память ему дана, но и умение переключаться, ассимилироваться... Вспоминаю, после африканской поездки я попал в Париж. Каскады огней, блеск бульваров, безудержное веселье в кабачках Монмартра. Как-то, в самом разгаре веселья, мне вдруг припомнился пустынный берег, пальма над золотистым песком. Только раз, каких-нибудь полчаса провел я на том берегу. Отдыхал под этой пальмой и думал: «Человек подобен пылинке. Первый же порыв ветра может его унести в неведомую даль!» Тогда я завидовал пальме, неподвижности, лежавшей вокруг... А в Париже, в тот канканный вечер, я себе возразил: нет, человек счастливее. Пальма так и простоит всю свою жизнь, прикованная корнями к полоске прибрежного песка, а человеку... человеку дано и отчаливать, и причаливать, и менять берега, и всюду находить свой новый дом, и всюду...

— Корни пускать? — подсказал Сергей.

Ракитин (не уловил ли он чуть заметной насмешливости?) кинул быстрый взгляд и рассмеялся, обнажив маленькие, острые зубы:

— Боюсь, что это вам неинтересно. Молодость — и это так понятно — живет другим. Садитесь же, Сергей Андреевич!

Усадив Сергея на диван, достал из шкафчика хрустальный графин, рюмки, вазу с фруктами. И наполнил рюмки:

— Надеюсь, не откажетесь? Коньяк исключительного, коллекционного букета... За предстоящую нашу работу!

Сергей глотнул и чуть не закашлялся: коньяк был обжигающей крепости.

— Ну как? — провел Ракитин языком между губами. — Не правда ли, напиток богов?.. Я не сторонник винных излишеств, но иногда, в часы напряженной работы, один-другой глоток способен подстегнуть.

В откровенности, с какой Ракитин рассказывал о себе, сквозило и стремление сделать знакомство более интимным, и желание показать себя душевно расположенным к гостю. Казалось, каждым жестом и каждой фразой Иван Никанорович старался убедить: «Видишь, как приятно иметь меня в друзьях!»

Однако именно эта настойчивая ласковость начинала мешать Сергею. Он не имел времени разобраться в своих ощущениях, но все сильнее чувствовал какую-то раздражающую чрезмерность. И попробовал избавиться от нее:

— Мне не терпится, Иван Никанорович, увидеть эскизы.

— Сейчас, — кивнул Ракитин. — С моей стороны можете не опасаться задержки. Я не принадлежу к тем капризным натурам, которые ждут, когда снизойдет вдохновение. Наоборот, умею держать его в крепкой узде. И не считаю, что нужно отличать художника от делового человека. Договорные сроки, материальная сторона — это все равноправно входит в творческую работу.

Действительно, Ракитин в эту минуту преобразился. Улыбка сохранилась, но лицо сделалось суше, сдержаннее.

— Если угодно, перейдем к деловой части. Прошу лишь учесть: эти эскизы не следует воспринимать как нечто законченное. Пока я добиваюсь одного: найти основные красочные пятна — те пятна, которые, обеспечивая праздничность зрелища, вместе с тем гармонировали бы с окружающей фактурой. Я подразумеваю плоскость Масляного луга, ампирные объемы дворцовой колоннады на заднем плане, барельефность окружающей луг листвы.

Пройдя в глубину мастерской, Ракитин вернулся с несколькими большими листами.

— Итак!.. Первый эскиз — шествие свободного труда. Второй — отражение вражеского нападения. И третий (я сделал два варианта) — всенародное победное торжество. Интересно услышать ваше мнение. Лично мне кое-что представляется любопытно найденным!

Сергей не ответил. Внимательно рассматривая эскизы, он старался не только уяснить изображенное, но и представить себе, как это может быть воплощено в действительности.

— Возможно, вас смущает некоторая пунктирность? — продолжал Ракитин. — Однако я вас уже предупредил — на данном этапе меня прежде всего интересовала чисто тональная задача. Крайне важно нащупать тот синтез цвета и света, который гармонировал бы...

— А вы хорошо знакомы со сценарием зрелища? — неожиданно спросил Сергей.

— Разумеется. Чем вызван ваш вопрос?

— Еще один вопрос, Иван Никанорович. Разве живописца, когда он работает над полотном, интересует не столько самое полотно, сколько та рама, в которую оно будет вставлено?

— Простите, не понимаю. У вас какой-то странный ход мысли.

— Нет, вполне логичный. Луг, колоннада, деревья — это ведь и есть та рама, в которой будет разыграно зрелище. Но разве от этого зрелище станет прилагательным к своему окружению?.. Я думаю, это не так. Зрелище имеет собственную жизнь, в собственных своих образах должно раскрыть большую политическую тему. Это главное. Из этого надо исходить.

— Ах, вот вы о чем! — воскликнул Ракитин, и снова его улыбка приобрела удивительную ласковость. — Теперь понимаю. Однако между нами нет расхождений. То, о чем вы говорите — так сказать, локальные, тематические краски, — это еще впереди. Сначала я должен отобрать первичные изобразительные элементы, а уж затем...

— Извините, Иван Никанорович, опять у меня вопрос. Не получится ли так, что сперва вы будете отыскивать какую-то отвлеченную, абстрактную первичность, а потом подгонять ее, приспосабливать к зрелищу. Не правильнее ли с самого начала исходить прямо из идеи зрелища?

На короткий миг Ракитин нахмурился, искоса взглянул на Сергея. Затем рассмеялся:

— Ах, молодость, молодость! Сам когда-то был таким же!.. Надеюсь, последующая работа убедит вас, что идея зрелища для меня столь же дорога. И еще открою маленький секрет: вчера ко мне заходил Валентин Георгиевич. Он видел эти листы и выразил полное одобрение.

Это было сказано мягко и доверительно, но Сергею послышалось: «О чем ты споришь? Все уже решено!»

— Но почему вы помрачнели? — спросил Ракитин. — Неужели обижены, что Валентин Георгиевич вас опередил?

— Нисколько.

— В таком случае, Сергей Андреевич, поменяемся ролями. Мне нужно уточнить с вами некоторые монтировочные вопросы. Не угодно ли предварить их глотком коньяка?..

...Как бы ни был конкретен дальнейший разговор, Сергей, попрощавшись с Ракитиным, не мог отделаться от странного ощущения. Была ли эта встреча деловой? Нет, Сергею казалось, что он принял участие в легкой, ни к чему не обязывающей беседе. Хозяин учтив, старается ни в чем не перечить гостю, но, проводив его, остается при прежнем мнении.

А гость?..

Припомнив нарядную обстановку ракитинской мастерской, Сергей не мог не сравнить ее с тем, что видел, побывав однажды в мастерской Веденина. Нет, у Константина Петровича все было иначе — просто и строго, без орнаментов. И не было разговоров о человеке, счастье которого в том, что он умеет менять берега, прикрепляться корнями к разной почве...

— Однако эскизы не лишены яркости, колоритности, — прервал себя Сергей. — И Валентин Георгиевич их одобрил... Посмотрим, что будет дальше!

15

Вернувшись от Рогова, Александра пожалела, что пригласила его на завтрашнюю экскурсию. «И ребята будут чувствовать себя стесненно, и мне труднее будет... Не надо было приглашать!» Она досадовала бы на себя еще сильнее, если бы в глубине души не надеялась, что Рогов не придет, не найдет свободного времени.

Однако он пришел. Пришел так точно, что даже опередил Никодима Николаевича.

— Как видите, Александра Николаевна, четырнадцатый ученик показывает пример дисциплинированности. А где остальные тринадцать?

Александра показала на ребят. Столпившись невдалеке, они с любопытством разглядывали Рогова. Он шагнул к ним, и тогда одна из школьниц сказала:

— А мы вас знаем, товарищ Рогов!

— Но где же мы встречались?

Школьница (подруги подтолкнули ее вперед) густо покраснела:

— Забыли? А еще снимались с нами... Вы были у нас в гостях на пионерском слете.

— Ах, вот оно что! Вспоминаю!.. Только, кажется, ты была тогда стриженой?

— Нет, вы путаете, — огорченно возразила школьница, но ее перебила стоявшая рядом подруга:

— Это я после скарлатины была стриженой! И тоже ездила на слет! И тоже снималась с вами!

— Ну вот, окончательно разобрались, — улыбнулся Рогов и тут увидел Никодима Николаевича, только что вошедшего в вестибюль: — Наконец-то! Вас одного дожидаемся!

— Вы знакомы? — удивилась Александра.

— Об этом после расскажем, — уклончиво ответил Рогов. — Не будем задерживать экскурсию!

Вышли из Дома туриста. Александра шла впереди, между Роговым и братом. Школьники шумной гурьбой рассыпались вокруг. В обычное время Александра призвала бы их к порядку, но сейчас ей самой все представлялось необычным — и эта экскурсия, и участие Рогова, и то, что он оказался знаком с Никодимом.

— Мама, мы куда идем? — спросил, забежав вперед, белобрысый юнец.

— Немного терпения, — сказала Александра. И объяснила Рогову: — Мой сын. Окончил школу, собирается стать ленинградским студентом.

— Вот как? Куда же решили поступать? — обратился Рогов к юнцу.

— В Строительный институт.

— Доброе дело! А затем — к нам, назад. Крутоярск только еще начинает строиться!

Так, в разговоре, миновали площадь Восстания, прошли вперед еще три квартала и свернули на Полтавскую улицу. Для ребят (они продолжали итти все такой же нестройной гурьбой) эта улица была лишь одной из многих. Но Александра взглянула на брата, и он ответил кивком и бережно взял ее под руку.

— Остановимся здесь, — сказала Александра, когда подошли к большому дому, тупым углом выдвигавшемуся на перекресток.

— Когда-то мы жили с Никодимом Николаевичем в том доме. Я была тогда молодой, а город был старым — он назывался Петербургом. Тогда и городские районы назывались иначе. Этот район именовали Песками. Здесь жили бедные люди. Иные были так бедны, что могли снимать только угол. Их много было в этом доме — угловых, подвальных, чердачных жильцов.

— А вы где жили? — спросил один из школьников.

— Мы жили под самой крышей. Видишь крайнее окошко?.. Комната была узкая, сырая. Стены зимой промерзали.

— Вы тоже были бедными?

Александра кивнула. Она с обостренным вниманием смотрела по сторонам, стараясь отыскать следы минувшей жизни. Этих следов оставалось мало: облупившаяся пожарная каланча, тяжеловесный фонарный столб на углу.

— Да, мы были бедны. Брат учился. И я училась. Надо было вносить плату за обучение, надо было жить... С утра я бежала на курсы, потом до самого вечера давала частные уроки... Ночью готовилась к занятиям. Лишь под утро могла позволить себе заснуть.

Александра говорила об этом негромким голосом, а Никодиму Николаевичу хотелось крикнуть: — Сашенька, зачем ты вспоминаешь прошлое? Ты же сама сказала, что ушла из него навсегда!

— Это было давно, — продолжала Александра, как будто отвечая брату. — Иногда мне кажется, что это было в другой жизни. Конечно, в другой!.. Зачем же я вспоминаю? Потому что иначе вижу теперь прошлую жизнь!

И снова двинулась вперед: — Идемте в дом!

По крутой и тесной лестнице поднялись на самую верхнюю площадку. Давно ли Александре казалось, что присутствие Рогова будет ее стеснять. Сейчас забыла об этом.

— Мы жили вот здесь, за этими дверями. Отсюда я утром спешила в город... Мне хочется рассказать вам, ребята, об одном из прошлых моих дней.

Александра закрыла глаза. Когда же снова посмотрела на школьников, они вдруг увидели ее помолодевшей.

— Представьте утро. Воскресное утро. Из этих дверей выходит девушка-курсистка. Накануне вечером, когда она была на студенческом кружке, ее попросили передать по указанному адресу коробку конфет. Девушка согласилась. Ее спросили, кто может помочь. «Мой брат», — ответила она. «Хорошо, — сказали девушке. — Вашему брату передадут на улице эту коробку, он вам передаст, а вы доставите». И вот девушка-курсистка выходит утром из дому...

Отсюда и начала Александра свою экскурсию — от дверей на верхней площадке лестницы. Отсюда — с улицы на улицу — повела ребят.

— А улицы? — спрашивали они. — Улицы были такими же?

— Нет, другими, — отвечала Александра. — Здесь, на этом месте, стояло угрюмое здание ночлежного дома. Только начинало смеркаться, как собиралась беднота. Под дождем, на морозе часами дожидались, когда откроются двери... Здесь находилась швейная мастерская.

Хозяйка берегла свет, до позднего часа молоденькие ученицы работали при одной керосиновой лампе. У них были красные, воспаленные, слезящиеся глаза... А здесь была казенка — питейное заведение. Под зеленой вывеской с царским орлом спаивали бедноту. Сюда, чтобы хоть на час забыться, бедняки несли последние копейки...

Александра шла с улицы на улицу и силой своих воспоминаний преображала эти улицы, заставляла видеть их такими, какими были они в то утро, когда проходила по ним девушка-курсистка.

...В то утро, глядя со стороны, можно было подумать, что она вышла на прогулку. Не спеша направилась к перекрестку. Там, под полосатым навесом кофейни, ее поджидал гимназист (Никодим два года как окончил гимназию, но продолжал донашивать старую шинель).

Городовой, стоявший на перекрестке, видел: гимназист с учтивым поклоном протянул девушке коробку, перевязанную розовой кондитерской лентой. Потом, нежно взяв девушку под руку, свернул на боковую улицу.

— Никто за тобой не следил? — шепотом спросила Александра.

— Нет, Сашенька. По-моему, никто.

— Ты немного меня проводишь. Дальше пойду одна.

...Школьники слушали Александру, боясь проронить хоть слово. Она подвела их к воротам, за которыми виднелся длинный двор.

— Никодим Николаевич проводил меня до этих ворот. Я была уже на середине проходного двора, когда услыхала за собой шаги. Обернулась и увидела человека в хорошем пальто, котелок на голове, трость в руках... Но все как будто с чужого плеча. И шел он крадучись, выгнув голову... Он почти догнал меня, но в это время старьевщик перерезал ему дорогу своей тележкой. Я успела нырнуть в темную подворотню, спряталась под этой лестницей... Потом услышала, как человек пробегает мимо...

— Это был сыщик?

— Да, агент охранки... Через четверть часа я вышла на улицу. Еще немного переждала в соседнем подъезде. Агент, как видно, потерял мои следы...

И дальше повела Александра школьников — через проходной двор, на улицу, которая ничем не напоминала о прошлом. Но ребята шли настороженно, тесно окружив Александру, точно охраняя ее — девушку-курсистку с конфетной коробкой в руках.

...— Я уже несколько раз доставляла сюда пакеты. Кто принимал их у меня — не знала. Один раз — студент в университетской форме, в другой раз — старик, похожий на часовщика. А в это утро меня встретил человек средних лет, в очках, с небольшой острой бородкой.

— Выходит, страшно заниматься политикой? — спросил он, когда я объяснила, из-за чего задержалась.

Я сказала, что далека от политики.

— Так ли? — прищурился человек. — Насколько мне известно, ваш студенческий кружок обсуждал вчера реферат «Учение философа Ницше». И некоторые из выступавших прославляли это учение, утверждающее, что общество немыслимо без господ и рабов, высших и низших, приказывающих и повинующихся... А вот вы конфеты принесли. Известно ли вам, какого сорта эти конфеты?

Он разорвал ленту и открыл коробку. В ней лежала толстая пачка прокламаций. И на каждой прокламации сверху было напечатано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Вот вы что принесли... Только негодяи могут проповедовать культ сверхсильного человека, подавляющего других. Только тогда человек обретает свою настоящую силу, когда он товарищ рабочих людей, их соратник в борьбе за лучшую жизнь!

И сказал, пристально глядя мне в глаза:

— Далеки от политики?.. Но разве вас привела сюда не любовь к справедливой жизни, к той жизни, которая уничтожит и тьму и кабалу? Разве есть другой путь к этой жизни, кроме жестокой борьбы?.. Любите жизнь и любите людей в их борьбе!

Больше я не встречала этого человека, но навсегда запомнила его слова.

...Нет, не о своей прошлой жизни рассказывала Александра. Она лишь затем начала рассказ о себе, чтобы ввести ребят в ту жизнь, в которой — окруженные слежкой, подвергаясь арестам, тюрьмам, каторге — смелые люди, преданные рабочему классу, боролись за грядущую его победу.

Все шире становился рассказ Александры. Она говорила о прошлом, но смотрела вперед. Она обращалась и к школьникам, и к брату, и к Рогову... Все шире и шире становился рассказ. Он вел на Охтенские заводы, на Выборгскую сторону, на Шлиссельбургский тракт, за Нарвскую заставу — всюду, где работали и боролись большевики.

И наконец Александра сказала:

— Вот почему, оглядываясь назад, я по-другому вижу прошлую жизнь. Вижу в ней не только нишету, унижение, бесправие. Вижу и борьбу, в которой зрела сегодняшняя наша жизнь!.. Но я хотела бы, чтобы никогда вы не испытали того, что я чувствую, вспоминая то время. Тогда я слишком мало сделала. Много должна еще сделать, чтобы оплатить этот долг!

...Когда вернулись назад, на площадь Восстания, Рогов обратился к Александре:

— Не закончить ли нашу экскурсию поездкой за город?

— За город?..

Посмотрев на ребят, Александра поняла, что они попросту взбунтуются, если их отвести сейчас в Дом туриста.

— За город? Но куда?

— Я предложил бы... Отправимся в Пулково. Дорога автобусом займет не больше часа.

...Автобус мчался по Международному проспекту. Сначала узкий, сдавленный старыми домами, проспект широко раздвинулся за Обводным каналом. Не только раздвинулся — зазеленел садами, бульварами. Это был новый Ленинград — город обильного воздуха, просторных перспектив, архитектурной стройности. Это была гигантская строительная площадка нового Ленинграда, уходящего к югу от невских низин, не желающего мириться с вековой петербургской скученностью.

Затем проспект остался позади. Автобус бежал среди пригородных полей. Наконец остановился у подножия Пулковского холма.

Покатый, прикрытый густыми кронами старых деревьев, среди которых белели раздвижные купола обсерватории, холм вплотную подступал к шоссе.

Но Рогов (руководство экскурсией незаметно перешло к нему) повел ребят не в сторону обсерватории, а дальше — к той волнистой гряде, которая, продолжая холм, уходила в поля.

— Здесь и остановимся. Разве не хорош отсюда город?

Город лежал в далекой перспективе, охватывая собою весь горизонт. Он лежал, прикрытый легкими облаками, уходившими к Финскому заливу. Виднелись бесчисленные заводские трубы, сверкающий на солнце купол Исаакия, стрельчатые краны Торгового порта...

— Красиво как!..

— Да, красиво, — кивнул Рогов (Александре показалось, что он уже не раз бывал здесь). — А теперь располагайтесь кружком... Александра Николаевна рассказывала вам о прошлой жизни. Я же хочу рассказать об одном из тех, кто с винтовкой в руках защищал новую жизнь... Здесь, на этих высотах, шестнадцать лет назад, смертельно был ранен мой брат.

И школьники услыхали еще один рассказ — рассказ о жизни и смерти молодого питерского рабочего, солдата революции, большевика Алексея Рогова. Рассказ о том, как погиб он, но остался среди живых.

Очень просто рассказывал Рогов. Просто и скупо. Он рассказывал о том, как встретил брата, запечатленного на картине, как пришел затем с матерью в музейный зал и как мать, увидев картину, кинулась к ней: «Алешенька!.. Родимый сынок!»

Школьницы, еще когда подымались на гряду, набрали ромашек, начали плести венки, а сейчас забыли о них. И школьники, обычно стыдившиеся высказывать свои чувства, сейчас не скрывали волнения... Ветер трепал их волосы. Заходящее солнце освещало юные лица.

Когда же Рогов замолк, Александра наклонилась к ему:

— Вы были у Константина Петровича?

— Был. У него в мастерской и встретился с вашим братом.

И вдруг напомнил:

— А ведь вы говорили, что Константин Петрович приглашал вас? Почему бы вам его не навестить?.. Правда, Никодим Николаевич?

— Разумеется! Я сам не раз уже говорил Сашеньке...

— Решено, — сказал Рогов. — Сегодня же надо навестить!

Когда вернулись в город, проводил Александру до Дома туриста.

— Спасибо за экскурсию. Четырнадцатый ученик не был слишком обременительным?.. Однако не будем откладывать. Позвоним Константину Петровичу.

Телефонный сигнал повторился несколько раз, прежде чем Александра услыхала голос Веденина. Назвалась, попросила разрешения зайти.

— Буду рад, Александра Николаевна.

— Не помешаю вашей работе?

— Нет. Я не работаю... Буду ждать.

— Нам по дороге, — сказал Рогов, когда Александра повесила трубку. — Теперь понимаете, почему я так верю в силу искусства?

16

У подъезда остановились.

— Вы разве не зайдете, Михаил Степанович?

— Нет. Я был совсем недавно. Это раз. А во-вторых... Идите одна, но учтите: есть превосходное чувство — называется чувством локтя. Бывает так, что человеку необходимо испытать это чувство.

Войдя в подъезд, поднявшись на второй этаж, Александра не сразу позвонила.

Все еще была она под впечатлением рассказа Рогова. Все еще слышала крик матери, как с живым встретившейся с погибшим сыном... Какими ничтожными казались сейчас Александре причины, из-за которых медлила прийти.

Веденин сам отворил:

— Добро пожаловать!

Улыбаясь, придвинул кресло, сел напротив, начался разговор. Но уже через несколько минут Александра поймала себя на ощущении не то разочарования, не то досады.

Она ожидала увидеть другого Веденина. Не внешне. Внешне представляла его именно таким. Однако могла ли она предполагать, что Веденин окажется суховато-замкнутым, внутренне отсутствующим.

И разговор казался ей таким же. Он развивался гладко, но был случайным, лишенным сердцевины.

— А где же Никодим Николаевич? — спросил Веденин.

Александра ответила, что брат принимал участие в дневной экскурсии, а затем отправился домой (про себя же подумала, что и этот вопрос Веденин задал лишь затем, чтобы как-нибудь заполнить возникшую паузу).

Возможно, так бы и расстались, не встретившись по-настоящему (Александра уже взглянула украдкой на часы). Но в это мгновение Веденин упустил нить разговора. И в это кратчайшее мгновение Александра поняла — нет ни сухости, ни холодной замкнутости. Она увидела взволнованное лицо.

Веденин попытался начать новую фразу, но Александра перебила:

— Я вам мешаю, Константин Петрович? Скажите откровенно.

Он растерянно замолк и вдруг увидел очень мягкие и вместе с тем проницательные глаза. Больше не было собеседницы, с которой надлежит поддерживать учтивый разговор.

— Простите, Александра Николаевна. Хотел иначе встретиться. Но сейчас...

— Что-нибудь произошло?

— Произошло? — усмехнулся Веденин. — Нет, все попрежнему, если не считать, что пришла вечерняя почта...

Обернувшись к столу, он кинул взгляд на распечатанное письмо. Снова повернулся к Александре, встретился с ней глазами. И, решительно встав, протянул письмо:

— Вот что мне пишет товарищ. Читайте!

Александра читала письмо:

«Дорогой Константин! Дорогой, старинный мой друг! До последней минуты я поджидал тебя у вагона. Но поезд тронулся, встреча не состоялась, и тогда я подумал: так лучше. Сам должен во всем разобраться, все понять!.. Мне и сейчас, Костя, очень трудно. И все же не хочу выслушивать соболезнования тех, кто рад был бы изобразить меня жертвой, втянуть в свой озлобленный лагерь...»

Читая эти строки, Александра не могла уяснить, чем взволновали они Веденина. Вопросительно взглянула, но он повторил:

— Читайте! Дальше читайте!

«Не сердись, что за все это время ни разу тебе не писал. Да и это письмо лишь заявка. Настоящее письмо впереди. Но сегодня мне захотелось послать тебе хоть эти несколько слов. Встретив Бугрова, узнав, что он собирается в Ленинград, а значит, увидит и тебя и твою работу для выставки, я позавидовал ему. Может быть, втайне позавидовал и тебе, не знающему той тяжести, которую испытывает сейчас любящий тебя Андрей Симахин».

Александра дочитывала последнюю строчку, когда Веденин воскликнул:

— Если бы это было так!

— Но ведь вы, Константин Петрович, работаете над новой картиной? Брат говорил мне...

— Нет, не работаю. Сначала прекратил работу над одной картиной. Потом взялся за другую, закончил ее в эскизе... А вот вчера...

Веденин остановился, но лишь для того, чтобы перевести дыхание. И дальше продолжал так же отрывисто, торопливо:

— Дело не в том, что приедет Бугров. Председатель выставочного комитета имеет право узнать, как идет работа. Но я попрежнему все еще нуждаюсь в ясности!

— Что же мешает найти эту ясность? — тихо спросила Александра.

— Что мешает?.. Вчера я закончил эскиз. Работал над ним убежденно, радостно. Но показал одному человеку... (Не Рогову ли? — подумала Александра.) Этот человек дал беспощадную, опровергающую оценку!

Веденин оборвал свои слова. Отошел от Александры и сдержанно сказал:

— Извините. Мне не следовало занимать вас своими делами. Они не настолько интересны, чтобы при первой же встрече...

Но Александра покачала головой:

— Разве первая встреча должна состоять из общих, ничего не значащих фраз?

И неожиданно для себя самой попросила:

— Покажите эскиз.

Веденин шагнул к ней и остановился в нерешительности. Он видел эту женщину в первый раз. Полчаса назад встретился с ней впервые. Но ее глаза были такими живыми, проницательными... Веденин поднял Александру с кресла, подвел к мольберту:

— Смотрите!.. Я хотел написать картину о советском человеке. О человеке, который приходит на землю, чтобы преобразить ее в свободное свое обиталище!

Александра смотрела на эскиз. Он был ярок, в красках его читалось горячее чувство, даже большее — страстная жажда утверждения мысли. Александра не могла не видеть живописного мастерства. Но чем больше вглядывалась, тем сильнее ощущала и другое: какую-то неосязаемость, отвлеченность.

— Прошу забыть, что вы в мастерской художника, что перед вами всего лишь эскиз, — сказал Веденин. — Не опасайтесь говорить чистосердечно.

— Я настолько не искушена в вопросах живописи... — неуверенно начала Александра.

— Не играет роли!.. Что можете сказать?

— Я скажу... (Александра сделала усилие, чтобы найти слова, которые наиболее точно выразили бы ее мысль.) Я бы сказала, что художник пытается осуществить неосуществимое.

— Неосуществимое?.. Продолжайте!

— Да, неосуществимое. Разве можно выразить жизнь, минуя жизнь?.. Простите, Константин Петрович, но у меня впечатление, что вы изобразили не самую жизнь.

— Не жизнь? Но что же тогда?

— Нет, не жизнь. Лишь мысль о жизни.

Веденин нахмурился, сгорбил плечи. Затем спросил (так резко, точно допрашивал):

— Другими словами, эскиз напоминает вам отвлеченную формулу?

— Пожалуй, так.

— И вы считаете, что эта формула еще нуждается в жизненном воплощении?

— Да, конечно! — сказала Александра и с облегчением подумала, что Веденин сам уже достиг той ясности, которой ему недоставало, и теперь лишь хочет проверить себя.

Но он покачал головой:

— Вы во многом повторили то, что я услышал вчера. Разные слова, но тот же смысл. И все же я продолжаю спрашивать себя — так ли это в действительности. Не в том ли дело, что от меня ждут более простого, легкого, доступного?

В этих словах Александра различила и боль и упорство. Но не смогла, не захотела покривить душой:

— Вы неправы, Константин Петрович! Я могу ошибаться в вопросах живописи, но не в этом... О какой вы говорите легкости? Наоборот, минуя жизнь — сложную, трудную, полную борьбы, — вы облегчили, обесценили свою задачу!

Веденин смотрел на пожилую женщину и в эти минуты видел ее другой. Вдруг иссякли и теплота и мягкость, голос звучал строго, почти сурово:

— Вы ограничили, вы обеднили себя!

И, как бывает в напряженные мгновения, Александра увидела жизнь: жизнь открылась перед ней вереницей неразрывных явлений.

Увидела мать, прикрывающую собой картину, как живого сына, и людей, которым картина сказала сильные слова, и Васю — сына — среди этих людей, и Рогова, продолжающего дорогу брата, и его товарищей — тех, кто с ним рядом строит новые города, и эти города, и необозримые просторы, через которые мчался поезд из Крутоярска... Увидела и школьников — такими, какими слушали они Рогова, а ветер, набегавший на Пулковские высоты, трепал им волосы...

— Я люблю жизнь, — призналась Александра. — Вот вы, Константин Петрович, изобразили какую-то цветисто-сказочную землю, какую-то богатырскую фигуру на фоне этой земли... Мне, признаться, дороже обыкновенная, простая наша земля. Мне дороги ее леса и перелески, весенние луга, желтые листопады, осенние дождики, снежная пороша... Городок, в котором я живу, сильно разросся за эти годы. Все же он во много раз меньше Крутоярска. Улицы деревянные, фонари расставлены редко... Но как хорошо, возвращаясь морозным вечером из школы, поровняться с фонарем и встретить человека, тоже закончившего свой рабочий день... Простого, рядового человека!

Александра взглянула на Веденина, и ей показалось, что он все еще упорствует.

— Константин Петрович! Ведь вы написали «На пороге жизни!»

И добавила, точно призывая на помощь сотоварища:

— Михаил Степанович Рогов тоже участвовал в Нашей сегодняшней экскурсии.

— Михаил Степанович? — с неожиданной живостью переспросил Веденин. Что-то еще хотел сказать, но дверь в мастерскую раскрылась, вошла Зоя:

— Отец, ты здесь? Почему сидишь в потемках? (Ни Веденин, ни Александра не заметили, как начало смеркаться.)

Повернув выключатель, Зоя увидела рядом с отцом пожилую женщину.

— Здравствуйте, Зоя, — сказала женщина. — Меня зовут Александрой Николаевной. Брат часто писал мне о вас.

— Александра Николаевна? Здравствуйте!

Веденин спросил:

— Я не ждал тебя... Когда же приехала?

Зоя должна была бы ответить, что уже несколько часов находится в городе. Но тогда пришлось бы объяснять и зачем приехала и как провела это время... Звонок в прихожей прозвучал очень кстати.

— Я отворю, — сказала Зоя и быстро вышла.

Отворила и чуть не захлопнула тут же дверь, увидев Сергея.

— Ты?..

Словно в оправдание, он протянул какой-то пакет.

— Что это?

— Варенье.

— Варенье?

— Ну да. Любимое. Крыжовник. До сих пор не успел. По две репетиции за день.

— Входи, — сурово сказала Зоя и отобрала варенье. —Я к тебе заходила днем. Тебя не было дома.

Сморщив лоб, она старалась припомнить все, что должна, что решила сказать Сергею. Но прежде чем вспомнила, он схватил ее за руки:

— Зоя! Я не могу так больше!

— Тише!.. Уходи!..

— Пойми, я больше так не могу!

— Уходи! (Он не тронулся с места.) Завтра приеду к тебе на репетицию. Завтра когда репетиция?

— В шесть вечера. Первый раз будем репетировать в парке.

— Хорошо. К шести я приеду в парк.

Закрыла за Сергеем дверь. Прислушалась — шагов на лестнице не было слышно, и Зое показалось, что Сергей продолжает стоять на площадке, что даже сквозь запертые двери доносится частый стук его сердца.

Рядом с вешалкой висело зеркало. Зоя посмотрела в него и как будто увидела не свое отражение, а чье-то другое — счастливое и встревоженное лицо.

Она все еще стояла перед зеркалом, когда сверху, с порога мастерской, донесся голос отца:

— Нет, Александра Николаевна, я не в обиде. Теперь и вы убедились: мне не в чем завидовать. Мне тоже трудно, очень трудно. Но руки опускать не собираюсь... Дальше буду искать! Жить и искать! Работать и искать!

17

Ночью, когда замирает уличный шум, становятся отчетливыми тонкие вокзальные гудки. Далеко разносясь в ночном безмолвии, они напоминают о больших пространствах, о начинающихся путешествиях, о быстроте движения... Перекликаются паровозы на привокзальных путях, и кажется, что еще один последний гудок — и весь город двинется в путь... Ночью город принадлежит вокзалам.

Зоя стояла у окна. Она прислушивалась к зовущим гудкам и думала: каким же был этот, только что закончившийся день?

Прямо с поезда отправилась к Сергею. Не застав его, решила навестить Наташу. Обычно подруги болтали безумолку, спешили обменяться всеми новостями. На этот раз Зоя молчала, равнодушно слушала подругу. Вскоре ушла.

Теперь, по порядку, следовало бы вспомнить приход домой, неожиданное появление Сергея. Но об этом предпочла не вспоминать.

Продолжали доноситься гудки, и Зоя спросила себя: «Ну, а завтрашний день? Каким он должен быть? Каким он будет?»

Выглянув из окна, увидела дворника (давно была с ним знакома, еще девочкой помогала ему убирать снег). Позвала:

— Дядя Петя!.. Я с дачи сегодня приехала, дядя Петя!

— Ну и хорошо. Устала, значит, с дороги. Спать, значит, надо.

— А мне не хочется. Ни капельки не хочется.

— И чего вам, граждане, не спится? — ворчливо сказал дворник. — Гляжу — и у папаши твоего в окнах свет!

...Веденин тоже не спал. И тоже спрашивал себя: какой же день остался позади?..

Постучала Зоя:

— Можно, отец, с тобой посидеть?.. Я не с пустыми руками. Смотри, любимое твое варенье.

— Спасибо! — попробовал улыбнуться Веденин. — Кстати, я еще ни о чем не успел расспросить тебя. Что нового у вас на даче? Как мама?

— Попрежнему ждет твоих писем, — укоризненно сказала Зоя. — А ты попрежнему не пишешь. И приехать не хочешь. И мы ничего о тебе не знаем... Разве так можно, отец? Или забыл, что мы с тобой решили дружить? И обо всем откровенно говорить друг другу?

— Нет, не забыл. А ты... Ты тоже не забыла?

— Я?.. Что ты хочешь сказать?

— Мне вспомнился занятный случай, — ответил Веденин. — Когда ты в прошлый раз уехала на дачу, мы вышли с Петром Аркадьевичем погулять. И вот на площади Жертв революции... Это было под вечер, ты была уже на даче... Мы вдруг увидели девушку, поразительно похожую на тебя. Бывает же такое сходство!

Зоя так вспыхнула, что Веденину стало ее жаль. Он уже хотел великодушно переменить разговор, но неожиданно Зоя всхлипнула и уткнулась головой ему в колени.

— Что с тобой, дочка? Ты о чем?

Мотнув головой, она заплакала еще громче.

— Ну, не надо, не надо! Ну, что с тобой?

Глухие рыдания послышались в ответ. Веденин гладил дочь по вздрагивающей спине и почему-то повторял про себя: — Цыпленок!.. Цыпленок!..

Наконец подняла голову. Глаза покраснели, нос распух, и даже губы еще раз прерывисто всхлипнула:

— Мне тоже трудно сейчас, отец!

— Тоже?

— Ну да! Я слышала, как ты, прощаясь, сказал Александре Николаевне, что тебе трудно. А мне... Просто не знаю, как дальше жить!

Сейчас она не знала даже, почему разрыдалась. Во всяком случае, не из-за того, что отец уличил в неправде. На Веденина смотрело залитое слезами лицо обиженной девочки, но взрослая складка пролегла между бровей. Затем, нахмурившись, Зоя резко откинула со лба прядь волос.

— Мне даже стыдно перед мамой. Это время я была такая сердитая. Но я не могла иначе. Мне нужно было все обдумать... Господи! До чего же я глупо рассуждала! Помнишь, жаловалась еще, что глаза разбегаются, что до сих пор не нашла главную свою дорогу...

— Помню. И ты хотела советоваться со мной.

— Хотела. А потом поняла, что сама должна обдумать. И вот я думала, думала... Нет, дело не в том, кем стать — химиком, металлургом или строителем! Не в этом дело!

— А в чем?

Тонкие руки взметнулись и легли Веденину на плечи:

— Я очень плохо жила до сих пор, отец! Так вела себя, точно пришла в гости. Мне казалось, что все специально для меня приготовлено, что все мои желания должны сейчас же исполняться... Не чувствовала собственной ответственности!

Скинув руки с отцовских плеч, Зоя быстрыми шагами ходила теперь по мастерской.

— Не думай, что я часто плачу. Я случайно расплакалась... Но как же найти свой главный путь, если не жить всерьез, по-настоящему, по-человечески?

Веденин услыхал последние слова и вспомнил Ольгу. Сходство было не только в словах. Порывистые движения Зои, быстрые ее шаги, звенящий голос — все напоминало Ольгу.

Веденин встал и крепко обнял дочь.

...Еще перекликались вокзальные гудки, но с каждой минутой они доносились все более глухо. Сумерки, встретившие ночь, вернулись ее проводить. Предутренние сумерки глядели в окна мастерской.

— Но почему же, отец, тебе трудно? Или не удается новая картина?

— Я только что закончил ее в эскизе.

— Ты мне покажешь? Ты же обещал показать!

— Хорошо. Покажу.

...Зоя сосредоточенно смотрела на эскиз. Слезы высохли на ее лице, только веки оставались припухшими и красноватыми. Она стояла не шевелясь, а на холсте перед ней горели краски — синяя, алая, изумрудная...

— Как красиво! — воскликнула Зоя.

— Не торопись. Смотри внимательнее.

— Нет, я серьезно говорю. Красиво, очень красиво! Совсем как в сказке!

— Как в сказке?..

Голос Веденина дрогнул, но Зоя этого не заметила:

— Ну да! Бывают такие сказки — волшебные земли, молочные реки, кисельные берега... А кто же этот человек? Он тоже из волшебного царства?

Веденин не ответил. Зоины вопросы звучали чистосердечно, но с каждым из них ему становилось все больнее.

— Почему же тебе трудно? — снова спросила Зоя. — Разве ты не доволен этим эскизом?

Вместо ответа Веденин задумчиво произнес:

— Надо дальше искать! Жить и искать! Работать и искать!

...Зоя ушла, когда новый день уже заполнял мастерскую. И не доносились больше паровозные гудки. И снова завязывался уличный шум. И дворник, скрежеща метлой, подметал под окнами...

На пороге Зоя остановилась:

— Мне мама рассказывала, как ты привез ее в Петербург. Как в первый же вечер к вам пришли художники. И Векслер был среди них.

— Правильно, Зоя. Мы проспорили до самого рассвета, а потом я просил у мамы прощения: не дали ей с дороги отдохнуть.

— Скажи, отец, — ты маму полюбил с первого взгляда? Она сразу показалась тебе самой лучшей?

— Мы горячо полюбили друг друга, — ответил Веденин. — Но почему ты спрашиваешь об этом?

— Потому что...

Зоя помедлила. Затем сказала негромко, но твердо:

— Потому что тогда, когда ты увидел меня на площади, — я впервые подумала тогда о любви!

...Оставшись один, Веденин вернулся к эскизу. Он долго смотрел на эскиз, вспоминая все, что сказали Рогов, Александра, Зоя. И теперь ему казалось, что с того момента, когда Рогов остановился перед мольбертом, прошло не два коротких дня, а множество дней, наполненных раздумьями, суровыми вопросами, заданными себе самому...

«Как красиво! Как в сказке» — припомнилось ему восклицание Зои.

— Нет, я не этого хотел! Этого не хочу!..

И, точно оборвав какую-то последнюю нить, Веденин взялся за шпатель.

Взмах за взмахом мелькала в его руке узкая металлическая лопатка. Взмах за взмахом, сдирая краску с холста, Веденин уничтожал эскиз — зеленый простор, небесную синеву, человека с горделиво поднятой рукой...

Наконец, облегченно вздохнув, отбросил шпатель.

18

Подступая к Кировским островам, Ленинград теряет каменную силу. Между высокими, многоэтажными домами возникают деревянные постройки дачного вида. Они еще занумерованы как городские дома, но палисадники, веранды, трава на дворах — все напоминает окраину. Плотно сдвинутый городской пейзаж начинает распадаться, его дробят речные рукава.

Все приметнее убывает каменная сила. Все больше деревьев, зеленой земли, пологих берегов. Широко открывается небо, и облака проходят двумя грядами — в небе и, отражениями, по воде. И движение здесь другое: оно еще частое и шумное, но перегоны по-загородному длинные. Улицы превращаются в дороги между разноцветными изгородями стадионов и водных станций. И вот наконец мост, украшенный флагами, — в них ударяет ветер со взморья, и флаги трепещут. За этим мостом ЦПКиО — Центральный парк культуры и отдыха.

Поднявшись на мост, Зоя осмотрелась. Невдалеке, в круглой беседке, играл оркестр. Было рано (Зоя приехала раньше шести), только детские стайки мелькали кое-где в аллеях, и казалось, оркестр играет для самого себя. Берег Елагина острова был виден далеко, до самой Стрелки. Там начиналось взморье, прочерченное острыми парусами яхт.

Дневная жизнь парка заканчивалась: он готовился к вечеру, к наплыву гуляющих. Пустынно было и на Масляном лугу. Зоя обошла луг и решила пока что пройтись (ей не хотелось первой встретить Сергея).

Серебристые стрелки указателей повели ее из аллеи в аллею. Она проходила над прудами, перебегала выгнутые мостики, заглядывала в беседки. На одной из аллей увидала скамью под густым лиственным сводом. Присела и сейчас же удивленно поднялась. По аллее, окруженный подростками, шел Никодим Николаевич.

Зоя выглянула из-под ветвей и кашлянула — громко, нарочно. Никодим Николаевич обернулся:

— Зоечка? Какими судьбами?

— А вы почему здесь?

— Но вы же знаете: приехала моя сестра. На экскурсию, со своими школьниками. Вон их сколько!.. Ну, а я заменяю сегодня Сашеньку. Она утомилась, пусть отдохнет немного...

Тут Никодим Николаевич понизил голос:

— Поглядите. Юноша в сиреневой майке... Мой племянник!

— Сын Александры Николаевны? — удивилась Зоя (Никодим Николаевич прежде никогда не говорил, что у него есть племянник).

— Ну да!.. Очень дельный, самостоятельный юноша. Собирается последовать вашему примеру, поступить в Строительный институт!.. А теперь идемте, я вас познакомлю...

Но в это время над аллеей раздался громкий радиоголос:

— Внимание! Потерялась девочка Зоя Веденина. Слышишь, Зоя? Тебя ждут у входа на Масляный луг. Внимание! Повторяем...

Зоя не стала ждать повторения.

...Сергей действительно ждал у главного входа.

— Что за глупая выходка? — еще издали крикнула Зоя (ей казалось, что после вчерашнего Сергей должен вести себя иначе).

— А что? Разве плохо придумано? — рассмеялся он. — Я заявил на радиоузле, что у меня пропала дочка. Идем скорей. Я устрою тебя рядом с режиссерским мостиком.

— А где твой мастер?

— Должен сейчас приехать.

Со всех концов города собирались кружковцы, преврашая луг в шумную площадь.

Сергей посадил Зою возле небольшого дощатого помоста. Оглянулся и торопливо сказал:

— Вот и Валентин Георгиевич. Сейчас начинаем.

Мастер шел через луг в сопровождении приятно улыбавшегося мужчины. Мужчина этот не был молод, но его фигура дышала свежестью и довольством (в дальнейшем Зоя узнала, что это Ракитин, художник зрелища).

Донесся отрывок разговора:

— Что касается так называемого социалистического реализма... Не кажется ли вам, Иван Никанорович, что его толкуют у нас излишне прямолинейно?

Мужчина в ответ развел руками (при этом пальто, перекинутое через руку, развернулось веерообразными складками):

— Я тоже, Валентин Георгиевич, не люблю ни икон, ни фетишей!

Сергей встретил их у режиссерского мостика. Подошли руководители кружков, несколько минут продолжалась общая беседа. Затем мастер, Ракитин и Сергей поднялись на мостик.

— Участники репетиции! Внимание! — объявил Сергей в большой жестяной рупор.

Кружковцы хлынули со всех сторон, сгрудившись в плотную толпу.

— Дорогие друзья! — начал мастер, дождавшись тишины. — Сегодня мы проводим первую сводную репетицию. Не сомневаюсь, что она пройдет организованно, хорошо. В наши дни, в замечательном нашем городе, рабочая художественная самодеятельность добилась таких успехов, что, не побоюсь сказать, — нам, работникам профессионального театра, есть чему у вас поучиться. Так будем же, взаимно обогащая друг друга, стремиться к высотам прекрасного советского искусства!

Одобрительные хлопки раздались в ответ. Затем кружковцы разошлись по местам (флажками, воткнутыми в землю, пространство луга было разбито на квадраты).

Замер луг. Кружководы просигнализировали, что все готово. Репетиция началась.

Шла первая сводная репетиция — без костюмов, без монтировки, без музыки. И все же она разворачивалась убедительно.

Репетировалось зрелище о советском народе, воплощающем в жизнь второй пятилетний план. Зрелище о Красной Армии, стоящей на страже мирного труда. Зрелище о могучем, грозном для врагов единстве народа и его армии...

Сюда, на луг, доносился шум находящегося вблизи острова лесопильного завода: электрические пилы то низко гудели, то подымались до самой высокой ноты. Крутыми кругами взмывая вверх, проплывали над парком самолеты, поднявшиеся с пригородного аэродрома. А здесь, на лугу, собрались простые рабочие люди, готовые в час опасности так же встретить врага, как об этом сегодня расскажет зрелище. Не было различия между зрелищем и жизнью. Что может быть выше такого слияния!

Так думал Сергей. А мастер, сидевший с ним рядом, был погружен в другие думы.

Мастер думал: «Проходят века, но человек остается все тем же и наивным и любопытным ребенком. Какая разница, в конечном счете, между этим зрелищем и воинственной пляской какого-нибудь первобытного племени?»

Наклонился к Сергею:

— Мне кажется, что этот эпизод (репетировался эпизод, когда бойцы приносят клятву боевому знамени)... этот эпизод следует исключить. Он тормозит динамику действия.

— Несогласен! — горячо возразил Сергей. — Именно здесь всего сильнее раскрывается идея советского патриотизма!

— Ай, Сережа, Сережа!.. Не забывайте, наш язык — язык искусства.

— Но разве искусство не призвано говорить о главном, решающем?

— Дорогой мой, сейчас не время для отвлеченной дискуссии. Я хочу добиться определенного ритма... Этот эпизод мы смело можем исключить.

Когда начался перерыв, Зоя хотела подойти к Сергею, спросить, что случилось (она заметила, как сердитая гримаса искривила его губы). Но тут подбежала Ольга:

— Здравствуй, Зоюшка! Ты что же, с дачи приехала?.. Идем на травку отдыхать!

Кружковны отдыхали под старыми дуплистыми деревьями. Семен сидел в стороне с тетрадью на коленях.

— Рисует, — шепнула Ольга. — Давай посмотрим, чего он рисует.

Так незаметно подошли, что Семен не успел спрятать тетрадь.

— Здравствуйте, Сеня, — сказала Зоя. — Можно посмотреть ваш рисунок?

Она ожидала увидеть какую-нибудь зарисовку репетиции. Но когда Семен, поколебавшись, протянул ей тетрадь, увидела другое: красноармейцев, идущих в атаку.

— Я об этом во время репетиции подумал... Что, если на самом деле так будет?

— Война? — спросила Зоя. — Ну и что ж! Мы с Юлей тоже пойдем. Правда, Оля? А потом, победив, снова здесь соберемся. Такой же будет вечер, солнце так же будет садиться...

— Не хочу войны! — перебила Ольга. — Столько еще надо сделать!

И здесь к ним приблизилась песня. Она возникла на дальнем конце луга, сперва была нестройной, казалось — вот-вот заглохнет. Но песню подхватили, она окрепла, пошла вкруговую...

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда,

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города...

Куплет за куплетом, веселая, задорная, звучащая сотнями молодых голосов, — песня кружилась над лугом.

— Марш веселых ребят! — воскликнула Ольга. — Очень люблю этот марш. Давай подтянем, Зоюшка! И ты, Сеня!

И если враг нашу радость живую

Отнять захочет в упорном бою,

Тогда мы песню споем боевую

И встанем грудью за Родину свою!..

После перерыва репетиция шла с задержками. Спустившись с режиссерского мостика, мастер и Сергей ходили среди кружковцев, повторяли отдельные сцены, вносили исправления. Только Ракитин продолжал сидеть на мостике, сладко жмурясь от заходящего солнца. Несколько раз мастер прошел около Зои. Он был сосредоточен, деловит, и Зоя подумала, что Сергей ошибается. Мастер ничем не напоминал человека, желающего сорвать легкий успех.

Репетиция закончилась. Мастер прощался с Сергеем:

— Итак, встречаемся завтра. Уточним доработки и рассмотрим окончательные эскизы оформления. Вам удобно, Иван Никанорович, пожаловать ко мне к часу дня?

— К часу дня? — переспросил Ракитин. — Постараюсь не запоздать. Всего хорошего, Сергей Андреевич. До завтра!

И снова Зоя заметила, каким нахмуренным взглядом проводил Сергей мастера и Ракитина. И опять подбежала Ольга:

— А теперь все вместе пройдемся по парку!

...Вечерние аллеи. Аллеи и многолюдные и отдаленные от шума. Блеск заката, окрасившего пруды. Оркестры — то приближающиеся, то удаляющиеся...

Шли от оркестра к оркестру, от одного мотива к другому. Покупали эскимо, кидали обручи, стреляли в тире, взлетали на качелях... Дошли до самой Стрелки.

Зоя покровительственно похлопала каменного льва по лапе. Проплывали яхты, и Зоя подумала — наверное, на одной из них Виктор с Кириллом. Захотелось крикнуть, позвать их со взморья. Все казалось очень близким. Сергей был рядом.

— Ты устал?

— Немного.

— А почему сердился? Я же видела... Кстати, мастер мне показался другим, чем ты описывал.

Сергей лишь усмехнулся.

Повернули обратно, к выходу из парка. Зоя заметила, что Сергей нарочно замедляет шаги. Взяв ее под руку, он свернул на боковую дорожку. Она пролегала над водой, и самая вода казалась дорожкой, по которой проходят вереницы лодок.

— Почему ты вчера захотела, чтобы я ушел?

Она промолчала.

— Давай, Зоя, посидим.

— А Ольга с Семеном?

— Минуту посидим. Они подождут у выхода.

Сели. Сергей сейчас же обнял Зою, хотел поцеловать.

— Как ты торопишься, — возмутилась она. — Боишься, увидят?

Он продолжал ее обнимать.

— Перестань!

Оттолкнула, ушла вперед. Ольгу и Семена догнала у самого моста. Вскоре подошел и Сергей: вид у него был не столько смущенный, сколько озадаченный.

Наступал тихий вечер. Воздух был таким недвижимым, что даже флаги на мосту не шевелились. Сразу за мостом начался шум трамвайного кольца.

— Наш трамвай! — крикнула Ольга. — Едем к нам. Посмотришь, Зоюшка, наше общежитие.

— В другой раз. Сегодня не могу.

Но Ольга и Семен, не слушая возражений, втолкнули ее в вагон.

— Поругались? — тихо спросила Ольга.

— С чего ты взяла?..

Однако когда Сергей сел рядом, Зоя отодвинулась, а потом поменялась с Ольгой местами.

19

Нина Павловна отправилась в город на следующий день после отъезда Зои.

Сразу за станцией к поезду подбежали сосны. Между ними промелькнули домики дачного поселка, палатки пионерского лагеря, изгиб реки, усеянный купающейся детворой... А затем пошли лесные опушки и просеки, бурые торфяные выемки, заросли кустарника, поля...

До самого города Нина Павловна вела разговор с мужем, вернее — долгий монолог, в котором изредка делала паузы, как бы для ответных слов Константина Петровича.

— Вот уже больше месяца, Костя, как мы не виделись. Сердишься, что я приехала, оторвала от работы?.. Не сердись. Нам нужно поговорить. Знаешь, почему я решила теперь приехать? Вчера, перед своим отъездом, Зоя крикнула: «Пожалуйста, мама, ни о чем не расспрашивай!» Я поняла, что это означает: «Не вмешивайся в мои дела!» Но ведь и ты и я — мы отвечаем за дочь. Как бы ты ни был занят — ты не должен забывать о семье!

Может быть, скажешь, что Зоя уже взрослая, что нам ничего не остается, как отойти в сторону?.. Нет, Костя! Какая же она взрослая? Ничего еще в ней не отстоялось, она ведь делает в жизни самые первые шаги... Как же нам отойти в сторону?..

Ты спросишь, что произошло? Почему я встревожена?.. Зоя всегда была со мной откровенной. Не только в детстве, не только в школьные годы. Недавно еще спешила поделиться всеми своими самыми мелкими студенческими делами. А теперь молчит, на вопросы не отвечает, никого не хочет видеть...

Что же это? Любовь?.. Но разве она такая — первая любовь?.. Она приходит как счастье, как радость. Приходит избытком сил, потребностью всех видеть вокруг такими же счастливыми... А Зоя, напротив, все время в угнетенном состоянии. Подавленная она, раздраженная... Разве ты, отец, не должен присмотреться к тому, что происходит с дочерью?

Нина Павловна продолжала этот разговор до самого города (за окном вагона уже мелькали пригородные улицы, первые трамваи, щиты с городскими афишами).

И все-таки это еще не был полный разговор. Лишь на последнем перегоне, за несколько минут до приезда, Нина Павловна принудила себя все, до конца сказать мужу.

— Мы прожили, Костя, долгую общую жизнь. Разное в ней бывало — и светлые дни и трудное время... Но мы всегда были вдвоем. Я всегда, во всем верила тебе... Я верила в тебя. Старалась ничем не мешать твоей работе. Работа твоя для меня всегда была на первом месте...

Я и на этот раз старалась себя убедить, что твое уединение вызвано лишь трудностями новой работы. Старалась себя убедить... Но вот прошел месяц, и я перечитываю твои письма. Даже не письма — всего две открытки. Ты написал их сухо, торопливо, только так — чтобы не было оснований упрекать тебя в молчании. Но это не только молчание. В твоих открытках тот же окрик: «Не вмешивайся в мои дела!» А я не могу, не хочу так! Мы должны, Костя, обо всем поговорить — о дочери, о тебе... И обо мне!

Выйдя с вокзала, Нина Павловна остановилась. Вокруг кружилась сутолока, такая непривычная после дачной тишины. Продолжая стоять, Нина Павловна снова вспомнила то далекое время, когда приехала сюда впервые и так же, пугливой провинциалкой, остановилась на площади... Но тогда рядом был муж.

Однако воспоминание это мешало тому, ради чего Нина Павловна приехала. Отогнала воспоминание, решительно двинулась вперед. А затем подумала:

«Не зайти ли сперва к Никодиму Николаевичу? Вероятно, он уже дома... Мне легче будет начать разговор с Константином Петровичем, зная, в каком он сейчас состоянии».

Никодима Николаевича дома не оказалось. Из его комнаты вышла пожилая женщина, зябко кутающаяся в платок.

— Он еще не вернулся. Хотите подождать?

Нина Павловна поблагодарила, вошла в комнату.

— Садитесь, — пригласила женщина. — Не понимаю, почему брат так задержался?

— Брат?..

Нине Павловне сразу припомнились рассказы Никодима Николаевича о сестре — задушевные, полные преданной любви.

— Я жена Константина Петровича.

— Нина Павловна? — и Александра протянула руки: —Я знаю, вы столько сделали для брата!

— Что вы! Мы привязались к нему, как к родному. Представляю, как обрадовался он вашему приезду.

— Трудно даже представить. До сих пор не решаюсь напомнить, что мой отъезд уже не за горами.

— И вы не можете задержаться?

— Должна быть на месте к началу учебного тода. Я ведь и сюда приехала со своими школьниками. А дорога к нам не близкая, ехать далеко-далеко!.. Сегодня мне нездоровится, и брат вызвался вместо меня присмотреть за ребятами.

— Действительно, у вас нездоровый вид.

— Пустяки. Легкая простуда. В городе такая духота, а у нас в Доме туриста сквозняки... Только брату не надо ничего говорить, а то всполошится... Где же он задержался?

Приподнявшись, Александра выглянула за окно. Увидела глубокий дворовый колодец и улыбнулась:

— До сих пор забываю. В нашем городке дома все больше одноэтажные. Из окошка всю улицу видно.

— А вы не скучаете?

— Нет. Я много работаю.

— А по вечерам? (Навсегда запомнились Нине Павловне тоскливые вечера в том захолустье, где жила до замужества.)

— И по вечерам не скучно. Есть добрые знакомые. В городском клубе бывают концерты, лекции. Раза два в году гастролирует краевой театр. А дома мы с сыном много читаем.

И добавила разъясняюще:

— Я вдова. Сын приехал со мной. Окончил школу, собирается здесь поступать в институт.

— Вы останетесь одна?

— Мы условились, что расстаемся всего на пять лет, и часто будем писать друг другу, и думать всегда друг о друге... Пять лет! Срок, конечно, большой. Но, кто знает, — быть может, летнюю практику сын будет проходить в наших местах. Он собирается стать строителем, а ведь наш Крутоярский край, по существу, — сплошная новостройка...

— А вы не хотели бы переехать сюда, поближе к сыну?

Александра покачала головой:

— Здесь прошла моя молодость... Нет, нынешний Ленинград ничем мне не напоминает петербургскую жизнь. Но я привязалась к сибирским местам. Полюбила суровую, таежную нашу землю. Она не блещет яркостью красок. Быть может, только осенью. Удивительна осенняя окраска тайги... Но и эта земля, и небо над ней, даже самый воздух — все стало для меня родным. Вчера я пыталась объяснить это Константину Петровичу. Он вам рассказывал о нашей вчерашней беседе?

Первое мгновение Нине Павловне показалось очень трудным признаться, что еще не была дома. И все же призналась:

— Это время муж так поглощен работой. Я еще ни разу не приезжала с дачи. А сейчас, приехав...

— Хорошо, что вы приехали, — кивнула Александра.

Нина Павловна тревожно насторожилась. Александра как будто угадала ее состояние:

— Нет, вам беспокоиться не о чем. Я лишь хотела сказать, что эскиз... Константин Петрович показал мне только что законченный эскиз новой картины. Разумеется, мое мнение ничего не решает. Однако Константин Петрович и сам, повидимому, не удовлетворен... В такие минуты хорошо, чтобы рядом был близкий человек.

Нина Павловна слушала с напряженным вниманием. И как бы мягко, ободряюще ни звучали слова Александры, почувствовала горечь: я меньше знаю о муже, чем другие!.. И сразу внутренне заторопилась. Скорее, скорее домой!

Едва успела встать, как пришли Никодим Николаевич и Вася.

— Что за события! — воскликнул Никодим Николаевич. — Только что Зоечку удалось обнаружить на Островах. А теперь видим вас, Нина Павловна!.. Разрешите представить вам молодого человека. Мой племянник и кандидат в ленинградские студенты!

— Хорошо ли было на Островах? — спросила Александра.

— Превосходно! Мы исходили весь парк и даже побывали на репетиции. Да еще на какой! Видел ты когда-нибудь, Вася, чтобы в репетиции участвовала такая уйма народу?

Вася не ответил, отвернулся.

— Отвечай же, — укоризненно сказала Александра.

Нина Павловна воспользовалась неловкой паузой, чтобы уйти. Она прощалась поспешными, случайными словами, но ничего другого сказать не могла.

Никодим Николаевич вышел проводить:

— Как вам понравился мой племянник?.. Правда, иной раз угловат, даже резок. Но это от юности, это пройдет... А Зоечка (вот что значит сельский воздух!) чудесно выглядит. Большой привет от меня Константину Петровичу. Недавно я закончил копию, и это время Константин Петрович меня не занимает.

...Оставшись наедине с Васей, Александра спросила:

— Что происходит? Я не первый день хочу тебя спросить. Почему ты так неприветлив с дядей?

— Я иначе не могу! — ответил Вася, не глядя на мать.

— Но почему?

— Он мне не нравится.

— Дядя тебе не нравится?

— Как ты не понимаешь, мама?.. Мне нравятся совсем другие люди — веселые, сильные, решительные. А дядя...

Возвращаясь из прихожей, Никодим Николаевич услыхал этот разговор и остановился:

— А дядя... Даже когда он веселый, мне кажется, что это не на самом деле. Какой-то он растерянный, жалкий!

— У твоего дяди была нелегкая жизнь, — ответила Александра.

Очень тихо, совсем неслышно Никодим Николаевич прислонился к дверям.

20

Зоя раскритиковала безликое однообразие корпусов жилмассива.

— Как можно строить такие скучные коробки?.. Я бы этого архитектора к общественному суду привлекла!

— А цветов зато сколько, — обиженно возразила Ольга.

И верно, посреди широкого двора был разбит цветочный газон, окаймленный подстриженной акацией.

— Цветы хорошие, — согласилась Зоя.

Поднялись по лестнице. Ее сплошной стеклянный пролет прорезал всю стену до самой крыши. За большими квадратами стекол виднелись соседние дворы, примыкающие к ним заводские строения и небо — вечернее, но еще розовеющее над крышами.

— Дурная я голова! — спохватилась Ольга, едва вошли в комнату. — Проходили же мимо магазинов. Сеня, сбегай, пока я чай организую. Батон купи, колбасы или сыру...

Сергей вызвался пойти с Семеном.

— Что же стряслось у вас? — снова спросила Ольга.

Зоя сердито пожала плечами.

Отправились за кипятком. Вокруг колонки кипятильника толпились кружковцы, только что вернувшиеся с репетиции. Ольга болтала безумолку:

— Дайте дорогу, ребята! Ко мне Сергей Андреевич в гости приехал!..

Пили чай. Сергей за столом несколько раз пытался заговорить с Зоей, но она делала вид, что не замечает его. Чаепитие получилось невеселым.

Затем Семен предложил показать красный уголок. Он хорошо был оборудован: библиотечка, пианино, мягкая мебель. Под потолком, сходясь лучами к люстре, висели гирлянды разноцветных флажков (почему-то они напомнили Зое и флаги на мосту перед парком и те плакаты, которые убрала из комнаты Сергея). Фотовыставка: «На стройках СССР», пособия по стрелковому делу, стенная газета «За новый быт!» дополняли убранство уголка.

— Мы здесь и концерты самодеятельности проводим, — объяснила Ольга. — У нас и радиола есть. Только она сейчас в ремонте.

Затем с особой гордостью показала рисунок, висевший в простенке между окнами.

— Похоже?

Зоя взглянула на рисунок, а потом на вид, открывавшийся за окном. Действительно, перспектива жилых корпусов и заводских строений была схвачена верно. Только на рисунке резкой светотенью был обозначен солнечный день, а сейчас за окнами темнело, на дворе зажглись фонари и первые звезды проступили в небе.

— Правда, похоже?.. Сеню за этот рисунок на клубной выставке премировали. У него много рисунков. Я после тебе покажу.

Услыхав голос Сергея, в уголок начали заходить кружковцы. Вскоре столько их набралось, что Сергей, в шутку, предложил снова начать репетицию.

— Не возражаем, — задорно ответили ему.

Репетиция не репетиция, но постепенно шутливый разговор сделался серьезным. Сергея расспрашивали, как оценивает он сегодняшнюю пробу в парке, какие потребуются еще доработки...

— В основном, — отвечал Сергей, — репетиция прошла хорошо. Что же касается доработок...

Зое показалось, что на его лице мелькнула тень той сердитой гримасы, которую заметила еще в парке. Впрочем, сейчас же согнав эту тень, Сергей внимательно оглядел кружковцев:

— Есть предложение отказаться от одного эпизода... Я имею в виду тот эпизод, когда приносится клятва знамени. Вся беда в том, что нарушается ритм действия.

Наступило секундное молчание.

— А ну его к шуту, этот ритм! — всердцах сказал Павликов, один из самых активных кружковцев.

Некоторые его поддержали. Но Сергей вмешался:

— Разве так можно, товарищи, рассуждать? Мы же готовим зрелище, а значит, обязаны помнить о языке искусства!

— Нет, Сергей Андреевич, что-то тут не так!..

Разгорелся спор. И, странное дело, Зое показалось, что упорство кружковцев не огорчает, а, наоборот, радует Сергея.

И все же он продолжал возражать:

— Подумайте сами. Что мы ставим? Зрелище! Значит, прежде всего должны заботиться о красочности, эффектности, стремительности ритма!..

— Грош этому цена!.. Не это главное!..

И тут неожиданно подал голос Семен:

— Как же так, Сергей Андреевич? Вы же сами сколько раз доказывали, что искусство только тогда цену имеет, когда вровень с жизнью идет?..

— А ну-ка, Сеня! — обрадовался Павликов. — Раз уж ты заговорил...

— И скажу!.. Сейчас что происходит в жизни? И фашисты шкодят, и дипломаты фашистские разные подлости затевают, и вооружаются до зубов, и корабли военные под парами... Как же забыть в такой момент про советское знамя? (Зоя вспомнила тетрадь Семена, красноармейцев, идущих в атаку...) Не знаю, Сергей Андреевич, как вы, а лично я считаю, что сейчас в искусстве полная серьезность требуется. В штучки-дрючки стыдно сейчас играть!

И снова вспыхнул спор. Прислушиваясь к нему, Зоя смотрела и на раскрасневшиеся лица кружковцев и на увлеченное лицо Сергея. Неужели это был тот Сергей, который только что ее обидел в парке?

«Ладно, ладно, голубчик! Я еще с тобой поговорю!..»

Спор продолжался бы долго, но его прервала Ольга:

— А ведь вы, Сергей Андреевич, нарочно нас испытываете? Правда, ведь, нарочно?

Вспышка за окном помешала ответу. Обернулись и увидели непроницаемо черное, глухое небо. Снова сверкнула зарница, осветив рваную кайму огромной тучи. Эта туча висела над самыми крышами — поглотившая звезды, прижавшая к земле свет фонарей, почти непостижимая после стольких дней безмятежного лета.

Ветер пронесся. Словно когтями, рванул деревья. Разбежался во все стороны. Вернулась тишина. Но это была особая тишина — исполненная напряженности. Зарницы вспыхивали все чаще, ближе.

— Ишь, как парит!.. Окна раскройте!.. Нельзя при грозе!.. Пронесет!..

В то же мгновение окна сами собой и распахнулись и захлопнулись с треском, с дребезжанием. Ветер промчался гудящим порывом, и сразу по стеклам ударили первые капли. Ударили всего несколько раз, как будто кто-то — огромный, неудержимый — пробарабанил снаружи на бегу. И тотчас все раздельные звуки пропали, слились в сплошной, нарастающий шум дождя.

Это была гроза, давно накапливавшая ярость. Дождь наотмашь бил землю, вонзаясь в нее непрерывными струями. Это был грозный дождь и дождь веселый — он изливался, смывая томительно долгое пекло.

Молнии вспыхивали, как магний. И, словно мгновенные фотографии, мелькали отдельные картины: пузырящаяся, вскипающая поверхность канала... пешеход, пригнувший голову, раскинувший руки, точно пловец... водяная пыль над покатой крышей автомобиля...

Шумно стало в молодежном общежитии. Спасали вещи с подоконников, закрывали окна. Крики, топот ног. Вспомнила и Ольга о своем окне. Кинулись за ней.

— Сеня, тряпку! Зоя, Сережа, отодвигайте вещи! (Второпях Ольга забыла величать Сергея по имени-отчеству.)

Дружными усилиями изгоняли дождь.

И вот наконец сверкнула такая молния — будто небосвод раскололся.

— Ой, жутко! — присела Ольга на корточки, прижимая к сердцу мокрую тряпку. Она ожидала, что ударит гром, и вздрогнула, когда его опередил стук в дверь.

Это был комендант общежития — такой мокрый, точно вплавь добирался до дверей.

— Как тут у вас?.. Ну, прямо водяная пантомима!

А дождь продолжал изливаться — без просветов, без перерывов.

— Ехать пора, — обернулась Зоя к Сергею. И хотя он ничего не возразил, сурово добавила: — Ничего с тобой не случится. Не сахарный.

Ольга возмутилась:

— Вы что, с ума сошли? Никуда не отпустим!.. Сергей Андреевич вместе с Сеней здесь заночует, а мы... Будь покойна, Зоя, мы тоже устроимся.

Кончилось тем, что Зоя, скрепя сердце, согласилась.

— Я только отцу позвоню, чтобы не беспокоился. Есть откуда позвонить?

— Найдется.

Сплошная водяная рябь стекала по лестничному стеклянному пролету. «Лестница — точно в аквариуме», — подумала Зоя. И в телефонной трубке ей послышался шум дождя.

«Группа Б», — донесся тоненький голос телефонистки. Но Зоя не отозвалась. Она с удивлением увидела, как в нескольких шагах от нее прошел Рогов. Костюм, все тот же серый костюм, свисал тяжелыми мокрыми складками, и мокрые пряди волос прилипали ко лбу, как и тогда, после дачного купанья.

— Что же, Зоюшка, не звонишь?

— Интересная встреча! — ответила Зоя, кивнув на Рогова. — Что он здесь делает?

— А ты с ним знакома? Второй раз приходит. К Илье Трофимовичу, нашему одному заслуженному производственнику. Илья Трофимович в большой был дружбе с его покойным братом.

Рогов исчез за поворотом коридора, а Зоя снова нажала телефонную кнопку.

— Отец, это я. У тебя тоже дождь? Не беспокойся, я заночую. Знаешь, у кого?.. Нет, у Ольги.

— Зоюшка, привет передай.

— Слышишь, папа? Тебе привет от Оли.

— И Сеня кланяется.

— Семен тоже кланяется. А я приеду утром. Спокойной ночи.

Зоя собиралась закончить разговор, но вспомнила:

— Угадай, кого только что видела... Рогова!

— Михаила Степановича?.. (Голос Веденина точно приблизился.) Где же он?.. Постарайся увидеть и передай... Передай, буду рад, если зайдет в ближайшее время.

Повесив трубку, Зоя посоветовалась с Ольгой, как найти Рогова.

— Легче легкого. Илья Трофимович живет как раз под нами. Сейчас к нему и зайдем.

— Извиняюсь, Илья Трофимович, — вкрадчиво сказала Ольга, когда Гаврилов вышел на стук. — Гость еще у вас?

— Гость у меня.

— Нам бы его повидать. Дельце есть.

— А вы заходите... До тебя пришли, Михаил Степанович.

Рогов поднялся навстречу Зое. Боясь, что он опять припомнит глупое дачное происшествие, она поспешила передать приглашение отца.

— Есть! — кивнул Рогов. И обернулся к Гаврилову: — А знаешь, Илья Трофимович, чья это дочка? Веденина, Константина Петровича дочь!

21

Векслер в этот день появился раньше обычного.

— Удивлен, Костенька?.. Что поделаешь, ноги у меня ревматические, перемену погоды лучше барометра предсказывают. И до того нынче ноют...

Опустившись в кресло, он вытянул ноги:

— В союзе только что был. Удостоился беседу иметь с Головановым. Особо примечательного в беседе не было, но кабинет... Ах, какую обстановочку закатил себе уважаемый председатель!.. Впрочем, так и должно быть. Кабинет руководящего товарища!

Веденин (он перетирал кисти) ничего не ответил на эту тираду. Векслер помедлил, переменил с кряхтением позу:

— А я ведь, Костенька, не просто так к тебе заявился. Имею поручение... Как раз при мне к Голованову бывший ученик его пришел. Вернулся только что из какой-то поездки и, разумеется, сразу на поклон к учителю.

— Кулагин?

— Вот-вот! Когда же узнал, что я имею честь твоим гостеприимством пользоваться, просил передать, что и к тебе пожалует сегодня же... Ну, а пока Кулагин еще в пути, разреши, милый Костя, с тобой поболтать.

Откинувшись на спинку кресла, Векслер на секунду закрыл глаза. И снова кинул острый взгляд:

— Представь, кого еще сегодня встретил... Бездорфа! До чего полинял за эти годы. И трусливым сделался, даже сперва шарахнулся от меня. Ну, а потом разговорились... Да, изрядно полинял Роберт Каэтанович. А все же сумел меня рассмешить. Рассказал лихую басню о том, как продал тебе твою же акварель.

— Ну и что же?

— Только и всего. При этом назвал непомерную сумму. Я сразу понял, что врет.

— Ошибаешься. Я действительно купил у Бездорфа акварель.

— Купил? — приподнялся Векслер, словно повинуясь непреодолимому порыву. — Браво, браво-брависсимо, Костенька! Ничего не надо жалеть, чтобы вернуть хоть крупицу прошлого... Но порадуй, покажи!

Веденин молча достал акварель.

— Хороша!.. Смотри-ка, Костя, как ты тогда писал. Какая свежесть тонов, какая пронизанность солнцем!.. Погоди. Не отнимай. Дай полюбоваться!.. Теперь понимаю, почему не пожалел ты денег. Иной раз сам вытащу старые альбомы и спрошу себя: «Ты ли это писал, Петр Аркадьевич?»

Голос Векслера дрогнул, как и тогда на Неве, у подножия сфинкса.

— Да, милый Костя, на склоне лет сентиментальность тенью ходит за нами. Помнишь, в песне поется — «На заре туманной юности»... Верно ведь! Туманная юность. Ничего не улеглось, все в брожении...

— Но почему же, Петр, тебя так волнует туманная юность?

— Потому что прошла она. Начисто прошла.

— А зрелость? Разве мы не стремились к зрелости?

— Стремились. Но почему?.. Еще не знали, как больно назад оборачиваться.

И снова повторилась сцена у сфинкса — Векслер ладонью прикрыл глаза. Но Веденин (он подошел вплотную), казалось, не заметил этого:

— Вот что, Петр... Давай отбросим метафоры, Ты утверждаешь, что довольствуешься малым, что больше ни к чему не стремишься... Пусть так! А все же, что свято тебе? Имеешь ли хоть какое-нибудь «верую»?

— Вот ты о чем? — прищурился Векслер. Скосив в угол глаза, он помолчал... И рассмеялся, услыхав звонок внизу, в квартире.

— Что ты скажешь! Не дают нам, Костенька, спокойно потолковать!.. Иди встречай Кулагина. А я к себе тихонько пройду. Меньше всего намерен мешать вашей беседе!

...Веденин не удивился, узнав, что к нему собирается Кулагин. Не очень часто, но раза два-три в год (обычно после поездок) он непременно являлся, заполняя мастерскую громким, энергичным голосом. И каждый раз Веденин вспоминал, как впервые увидел Кулагина... «Я к тебе не один, — сказал, входя, Голованов. — Хочу показать нового своего студента. Хочу, чтобы и ты считал его своим». Студент вошел и произнес четко, словно рапортуя: «Кулагин Никита. Прибыл по направлению Н-ской части».

Это было в двадцать третьем году. Позади остались годы академии. На выставке, посвяшенной 10-летию Красной Армии, картина Кулагина «Герои Сиваша» имела большой успех. За этой картиной последовали другие — героические эпизоды гражданской войны, боевые будни современной Красной Армии. От картины к картине ярче становилась лепка человеческих образов, исчезали натуралистические наслоения, жестковатость письма сменялась прочувствованным колоритом...

— Как съездили, Никита?

— Превосходно! Правда, сверх ожидания, задержался. А все же съездил превосходно. И встретили меня как родного.

— Торжественно справлялся юбилей?

— А как же! От товарища Ворошилова приказ перед строем зачитывался!.. Посмотреть только, какой путь проделала часть. И Деникина била, и Колчаку зубы выбивала, и белополякам, и Врангелю. Да и сейчас под крепким замком границу держит.

— Ну, а для себя удалось поработать? Или все пировали?

— На границе, Константин Петрович, некогда пировать!.. Верно, поднял со старыми командирами заздравную чашу. Но часть вернулась к обычной жизни, а я за альбом взялся... Не могу пожаловаться, не потерял времени!

Кулагин сидел напротив Веденина. Он сидел в том же кресле, которое только что покинул Векслер. И настолько разительным был контраст, что Веденин невольно улыбнулся.

— Вы о чем, Константин Петрович?

— Интересно, кем бы вы стали, Никита, если бы не пришли к нам в академию?

— А как же я мог не прийти? — удивился Кулагин. — Раз обнаружились способности — не мог не прийти!

— А если бы не обнаружились?.. Были бы сейчас строевым командиром. Возможно, командовали бы той самой частью, которая вас воспитала.

— Нет, — ответил, подумав, Кулагин. — До командира части еще не дослужился бы... Однако если не в Академию художеств — в Академию имени Фрунзе добился бы приема.

Темнело снаружи. Обернувшись к окну. Веденин увидел черную тучу, надвинувшуюся на крыши. Она висела неподвижно, но в ее глубине пробегали вспышки молний, перекатывался гром...

— Гроза собирается. — сказал Кулагин. — В такую грозу на границе особенно много работы... Стоит боец в дозоре, хлещет его дождем, молния слепит глаза, а он не отвернется, не зажмурится. В такую грозу особенно трудно службу нести на границе. Так нести, чтобы ни один гад не прополз.

Веденин взглянул на Кулагина. Вспышка молнии осветила его лицо, и Веденину на миг показалось, что он увидел бойца в дозоре, неусыпные его глаза.

— А ведь это, Никита... Это превосходный мотив для картины!.. Грозовая вспышка, хлещущий дождь и глаза человека, которому доверена граница.

— Верно, Константин Петрович. Сам думал об этом. Погодите, еще напишу!

Все чаще, острее прорезали молнии черное небо, дождь полился, и при вспышках были видны чуть наклоненные, непрерывные струи.

— Ох, много о чем должен написать, Константин Петрович! Но есть один замысел... К нему подойти всего труднее!

Кулагин замолк (дождь лился все сильнее, ожесточеннее).

— Собственно, все, что сделал пока... Не говорю, что плохо делал. И последняя картина удается... А все же это только подступы, дальние подступы. Еще не дал я по-настоящему, в полную силу, образ русского, советского нашего солдата!

Все сильнее, ожесточеннее изливался дождь. И лицо Кулагина было сейчас не таким, как всегда: пропала веселость в глазах, особо упрямо очертился подбородок.

— Беспризорничал я после смерти родителей. На буферах катился от одной до другой узловой станции. Где подзатыльник, где корка хлеба... На станции Тихорецкой три дня голодал. Собак спускали на нас, беспризорных, станичники... Лег я тогда под навесом пакгауза. Дождь льет, нитки сухой нет на теле. А тело-то — кожа да кости. Заморышем рос...

Тут воинский эшелон остановился. Подкрался я к эшелону. Заглянул в теплушку — греются бойцы вокруг жестяной буржуйки. У кого голова забинтована, у кого рука, нога... И, вижу, тоже голодные. В то время туго приходилось со снабжением.

Хотел я назад, под навес забиться, а кто-то окликает... Гляжу, солдат стоит на платформе рядом с орудием. «Давай, — зовет, — хлопец, сюда!» Подошел я, а он наклонился и поднял меня на платформу, как котенка. «Ты чего же, хлопец, от рук отбился?» Смотрит сердито, лицо щетинистое, скуластое... Потом достает платок, развязывает узел на платке и протягивает мне карамель... А я вдруг громко заревел... Прикрыл меня солдат своей шинелью... Так и отправился я дальше с этим эшелоном.

— А солдат?

— Храбрый был. Вскоре ранило в бою. После госпиталя, вероятно, в другую часть зачислили. А может быть, демобилизовали... Вот этого-то простого солдата я еще не передал на своих картинах... А напишу! Должен написать! Простое — оно ведь особенно трудно дается. Верно, Константин Петрович?

Веденин не успел ответить: Маша позвала к телефону.

— У тебя, отец, тоже дождь? — послышался голос Зои. — Обо мне не тревожься. Я заночую.

Веденин слушал дочь и всматривался в лицо — простое, сердитое и доброе лицо солдата...

— Слышишь, папа? Тебе привет от Оли. Семен тоже кланяется. Угадай, кого только что видела... Рогова!

— Михаила Степановича? — громко переспросил Веденин. — Где же он? Постарайся увидеть и передай...

Даже сюда, в прихожую, к телефону, гул дождя проникал, минуя все пороги. Казалось, не только мастерскую — всю квартиру, весь дом, всю площадь влечет и уносит этот яростный дождь.

Веденин собирался вернуться к Кулагину («Значит, и он считает свою работу лишь дальними подступами!»), но рядом раздался слабый, чуть слышный звонок. Такой слабый и такой короткий, будто кто-то невзначай притронулся к звонковой кнопке.

...Нина Павловна стояла на лестничной площадке. Веденин схватил ее за руку, втащил в квартиру.

Рука была мокрой, каждый шаг Нины Павловны оставлял следы. Платье прилипало к телу. Шляпка была бесформенной, обмякшей. Нина Павловна стояла перед мужем, прикрывая шею руками, и цветные, линялые струйки, стекая с лица, просачивались между пальцами, скатывались на грудь...

— Почему же ты не переждала?

— Я хотела скорей прийти.

Веденин снова схватил жену за руку. Ударом ноги распахнул одну дверь, другую.

— Раздевайся!

Сам помог стянуть платье, чулки... Выбежал из комнаты. Закричал:

— Маша, Маша!.. Поставьте сейчас же... Как его — самовар, чайник... Есть в доме водка? Где водка?

Вернулся.

— Я разотру тебе ноги водкой.

Встретился с Ниной Павловной глазами, на секунду прижался лбом к ее плечу, а потом, выхватив у нее из рук платье, свернув его жгутом, стал выжимать прямо на пол.

22

Ночью — сразу, внезапно — дождь сменился тишиной. Соскочив с постели, Ольга подбежала к окну. Вскочила и Зоя. Распахнули окно. Влажная свежесть пахнула в комнату. Уличный фонарь освещал струнки проводов. По ним, одна другой навстречу, скользили сверкающие капельки, сталкивались и срывались вниз; и звезды, опять проступившие на небе, казались такими же зеленоватыми, готовыми сорваться капельками.

— Тишина какая! — шепнула Зоя.

— Даже жалко, что кончился дождь, — вздохнула Ольга. — С характером был, голосистый!

Они разговаривали вполголоса, чтобы не разбудить Тасю Звереву, у которой заночевали. Ольга распоряжалась в ее комнате, как в собственной.

— Придется, Тася, тебе потесниться. Кровати сдвинем и превосходно устроимся.

Тася сдвинула кровати, улеглась лицом к стене и мгновенно уснула.

— Любит спать, — неодобрительно сказала Ольга. — Толстая, жир бережет... А мы, Зоюшка, давай подождем.

— Тебе же завтра на работу?

— Ну и что же? Нам в вечернюю.

Снова легли, но не хотелось расставаться с прохладой. Откинули одеяло, лежали под одной простыней.

Закинув руки за голову, Зоя пристально смотрела на потолок.

— Зоюшка, о чем задумалась?

— Думаю я... Вот, значит, откуда у отца знакомство с Роговым.

— А ты не знала?

— Нет, отец не говорил.

— А про то рассказывал, как ко мне приезжал?

— К тебе? Сюда?.. Зачем же приезжал?

— Как зачем! В гости. Я еще тогда, когда познакомились, его приглашала. И адрес оставила.

— Любопытно! — протянула Зоя.

— Что же любопытного?.. Только не так получилось, Семен как раз на завод ушел, а ко мне, перед самым приходом Константина Петровича, субъект один заявился... Вспоминать противно!

Ольга вздохнула, повернулась на бок, опять вздохнула:

— Ты, Зоя, счастливая. И отца имеешь и мать.

— А ты не помнишь родителей?

— Нет. Маленькая еще была... А как хотелось бы папашу помнить! Он ведь тоже дружил с Алексеем Роговым. Тоже жизнь за революцию отдал. В один день они на фронт отправились. Я теперь, когда в цех вхожу, не могу не подумать о них... Зоюшка, а мать у тебя какая? Строгая или не очень?

— Добрая. Выдумывает только много.

— Как это так — выдумывает?

— Да так. Волнуется, расстраивается понапрасну.

— Она тебе мать. Другой не будет, — наставительно сказала Ольга. — А у меня вот... Сенины родители хорошо ко мне относятся. Когда мы ездим к ним в Сестрорецк, встречают ласково... А все же это не то!

— Ты давно с Семеном?

— Недавно. Очень удивлялись, что я расписалась с ним. Меня в цехе бойкой считают, а его увальнем, тихоней.

— Разве тихоня?

— Определенно. Это он сегодня только разговорился. А так силком в спор не затянешь... А ухаживал как. Смехота! Сядет рядом и молчит. Совсем не умел объясняться.

— Ну, а как же объяснился все-таки?

— Да как-то так, само собой.

— Ну, а потом как жизнь у вас пошла? — спросила Зоя и села на край кровати. Даже свесила ноги.

Тася проснулась, оторопело начала протирать глаза.

— Спи, Тася, спи! — прикрикнула Ольга. — Рано еще. Спи!

Тася сладко всхлипнула и уткнулась лицом в подушку.

— Как жизнь у нас пошла?.. Сначала по-разному. Одно дело расписаться, другое — сговориться.

— Сговориться?

— Ну да. Чтобы без слов понимать друг друга. Сначала чудно получалось. И любим и ругаемся. Сеня хоть и тихий, а упрямый, с принципами. Так даже было — три ночи у девчат ночевала, чтобы проучить. Да нет, в общем я на Семена не жалуюсь.

— Значит, всем довольна? И жизнью и работой?

— Работой?.. Смотря как понимать работу!.. Если про специальность — довольна. А если про то, как сейчас работаю...

Ольга нахмурилась резко приподнялась, высвободила ноги из-под простыни.

— Работаю, казалось бы, правильно. С превышением нормы иду. Ударницей считают, премируют... И руководство в цехе у нас хорошее. Начальник цеха — товарищ Базыкин. Строгий, но справедливый. А партийным секретарем у нас Фомин, Григорий Иванович. На вид ничего в нем особенного, даже щупленький. Зато сердечный человек, большой имеет авторитет... Нет, я и на цех не могу обижаться.

— Что же тебе еще нужно?

— Чего мне нужно?..

Ольга вскочила. В одной рубашке, неслышно ступая босыми ногами, закружилась по комнате.

— Нужно чего? — опять спросила она каким-то протяжным, жалостливым голосом. — Ой, сколько нужно!

И снова оказались в обнимку у окна. Скользили капельки по струнам проводов — скользили, сталкивались, срывались. Светили звезды — зеленоватые, далекие капельки. Фонарь, покачиваясь, отражался в канале то широкими, то узкими зигзагами.

Ольга так близко наклонилась к Зое, что та заметила искринки в ее зрачках.

— Мой станок в последнем пролете, в темном месте стоит. Лампочка горит и днем. А как включу мотор, как начну работать, до того мне становится вольно, светло!

Замолкла. Где-то поблизости пролилась с карниза звонкая струйка скопившейся дождевой воды. Звякнула цепь на землечерпалке. Ольга провела ладонью по мокрой, наружной стороне стекла, и оно надсадно скрипнуло.

— Я тебе соврала, — призналась Ольга. — Верно, прежде так было. А теперь... Я об этом и Константину Петровичу говорила. Все мне думается — иначе должен работать у меня станок. Вот и допытываюсь, отыскиваю эту возможность...

Протянула руку вперед, раздвинула пальцы, словно нащупывая что-то.

— Надо мне добиться... Обязательно надо...

— Господи! — послышалось позади ворчливое бормотание Таси. — И ночью нет от тебя покоя, Ольга. Все руками размахиваешь!

— Спи, Таська! Не с тобой разговор!

— Ясно не со мной! Про меня худого не говорят!

— Худого?.. А про меня, что ли, худое слышала?

— А вот и слышала!

Коротенькая, толстая Тася сидела посредине кровати, поджав под себя ноги. Волосы падали ей на глаза. Сердито приподнятая верхняя губа обнажала десну.

— А вот и слышала!.. Слышала, что давно пора твою выработку проверить, что тебе нарочно к выработке приписывают.

— Кто говорил? (Тася не ответила.) Скажешь, кто говорил? (Тася продолжала молчать.)

Ольга подошла, смерила ее уничтожающим взглядом.

— И ты, подруга, могла поверить?

— Я только слышала... Откуда я знаю?

— Ладно, — сурово кинула Ольга. — Не время и не место об этом говорить... А Феденька твой из отпуска вернется — расскажу, как всякая грязь к тебе прилипает.

И накинула одеяло на голову Тасе:

— Чтоб тихо было! Молчи!..

...И снова шел разговор под звон и перезвон последних капель. Долго не могла успокоиться Ольга. Все было в этом разговоре — и обида, и возмущение, и оскорбленность, и еще неясные, доверчивые признания.

— Ты же обещала показать рисунки, — вспомнила Зоя.

— Утром покажу. Или нет, лучше сейчас. А то Семен, чего доброго, не даст показывать.

— Как же достанешь?

— Я тихонько, босиком.

Накинула платье, ушла. Вскоре вернулась с пачкой рисунков.

— Спят как миленькие. Твой храпит почище Таськи.

Сели к столу, наклонились над рисунками.

— Это Сеня прошлым летом рисовал. На Сиверской, в нашем заводском доме отдыха. Там и началось у нас знакомство (река с обрывистыми, рыжими берегами, запруда, прямолинейный сосняк). А вот здесь живут Сенины родители. (Одноэтажный бревенчатый домик напомнил Зое и дачу и мать. Зачем так грубо ответила ей перед отъездом?) А вот и Сенины товарищи. Он портреты не так хорошо рисует, а все же имеется сходство. Разве плохо нарисовал Илью Трофимовича? (Гаврилов так же ласково смотрел на Зою, как и тогда, когда узнал, что она дочь Веденина.)

— Мне нравятся рисунки, — сказала Зоя. — По-моему, Сеня способный.

— Я тоже считаю. А он не хочет серьезно относиться.

— Завтра когда работаете? В вечернюю?.. Вот что сделаем. Заберем Семена со всеми рисунками и поедем к отцу. Пусть посмотрит и скажет.

— Навряд ли Сеня согласится.

— Уговорим.

Легли. Устроились поудобней (Ольга без церемоний отпихнула Тасю). Сон приблизился, сон был совсем уже близко, но Ольга его спугнула:

— Зоюшка, погоди засыпать. Знаешь, думаю о чем?.. Месяц назад мы и не знали друг о дружке. Если бы не Константин Петрович — вовек могли бы не встретиться. А ведь хорошо, что встретились?

Зоя в ответ только хмыкнула. Ольга прикорнула к ее плечу.

23

Утро после дождя. Небо — синее по-южному и быстрые северные облака. Ветер. Прохладно. Все вокруг просыпается, чуть поеживается, дышит полной грудью...

В это утро Ольга рассердилась на Семена:

— Ты что же, стыдишься того, что сам рисуешь?

— Вовсе не стыжусь, а показывать нечего.

— Трус! Вот ты кто... Трус!

— Не надо кипятиться, — вмешалась Зоя. — Я видела, Сеня, ваши рисунки. По-моему, неплохие рисунки. Неужели вам не интересно посоветоваться, услышать мнение о них?»

— Так ведь Константин Петрович настоящий художник, а я...

Зоя переглянулась с Сергеем — он тоже принялся убеждать. Такого натиска Семен не мог выдержать. Он попробовал схитрить:

— Ладно. Только в другой раз. Сегодня занят.

— Сочиняешь! — отрезала Ольга.

А Зоя скомандовала:

— Собирай, Оля, все рисунки. И тот, который в красном уголке.

...Двор жилмассива был высушен солнцем; лишь в трещинах асфальта кое-где еще скрывалась сырость. Цветы посреди газона красовались на окрепших, негнущихся стеблях.

Вышли за ворота. По их сторонам росли два дерева. Еще вчера понурые и запыленные, они сейчас шумели — и как шумели! Как будто опять налились молодой майской силой. И вода в канале была не по-обычному чистой.

Однако Семен шел нахмурившись, не замечая прозрачной утренней красы. По временам он сердито поглядывал на Ольгу: всю дорогу она не выпускала из рук свертка с рисунками, а у самого веденинского подъезда шепнула:

— Никто тебя не съест. Гляди веселей.

Отворила Маша и так взглянула на Зою, точно собиралась что-то поведать. Но тут появился сам Веденин.

— Доброе утро, отец, — воскликнула Зоя. — Мы к тебе по делу.

— Только потише. Мать еще спит.

— Мама? Когда же приехала?

— Вчера вечером. Прошу ко мне.

В мастерской, взяв отца за пуговицу, Зоя повторила:

— Мы по делу. А ты отнесись серьезно... Посмотри хорошенько эти рисунки. Есть ли в них толк и какой? (Ольга развернула сверток.)

— Ого! Целая пачка, — сказал Веденин и обернулся к Семену: — Ваши?

— Нет... Одного приятеля.

Тихо стало в мастерской. Семен упорно смотрел на пол. Наконец, не вытерпев, поднял голову.

Строго, даже придирчиво рассматривал Веденин рисунки. Просмотрел все до последнего и сейчас же снова стал рассматривать. И еще раз, в третий раз — подолгу останавливаясь на некоторых, откладывая их в сторону, снова к ним возвращаясь.

— Так!.. Чьи же рисунки?

Он спросил негромко, но Семену вдруг стало стыдно. Коротко вздохнул и признался:

— Мои.

Веденин пристально взглянул на Семена, потом на рисунки и опять на Семена, словно что-то сличая или устанавливая сходство.

— Вот что... Покорнейшая просьба. Оставьте нас вдвоем.

Сам закрыл плотно дверь и спросил, вернувшись:

— Почему же сначала сказали, что рисунки не ваши?

— Тут, Константин Петрович, целая история. Я и не собирался показывать...

— Скажите, Семен... Не знаю, как звать по батюшке.

— Просто — Семен.

— Пусть так. Скажите, давно рисуете?

— Давно. С малолетства.

— И, кажется, занимались в кружке при клубе?

— Занимался. Однако руководитель с весны заболел.

— Кто руководил?.. Как же! Педагог хороший!.. Сколько вам лет?

— Двадцать уже.

— Уже? — улыбнулся Веденин.

Эта улыбка ободрила Семена:

— Раз уж так получилось... Скажите прямо, Константин Петрович, — плохо, никуда не годится?

— А вам не говорили?

— Да нет, говорили... Хвалили в общем.

— Что же еще вам нужно?

— Но ведь меня как хвалили? Со скидкой, исходя из состава кружка. А вы скажите без всяких скидок.

Веденин ответил не сразу. Рисунки лежали перед ним. Еще одна пачка рисунков.

Много их побывало в руках Веденина. Их приносили с трепетом, с надеждой. Ждали суждения и боялись услышать это суждение, потому что Веденин никогда не кривил душой и мог, возвращая рисунки, без колебания сказать: «Грамотность еще не порука творчества. На свете много нужнейших профессий. Почему бы вам не испробовать одну из них?» И даже слезы, которые подчас вызывались этими словами, не могли остановить Веденина: «Поймите, живопись требует, чтобы к ней относились как к самой трудной профессии, но как профессию ее начать нельзя!»

Рисунки Семена? Не все в них было грамотно. Эффектные рисунки? Нет. Очень простые.

Возвышались дома, росли деревья, уходили вдаль дороги. Река протекала в обрывистых берегах. Прямолинейные сосны откидывали тень. Здесь были и картины природы, и городские пейзажи, и заводские сцены. Люди работали, отдыхали, веселились.

Сила рисунков Семена («Сила» — повторил про себя Веденин) была в другом: в умении видеть жизнь очень ясной, доподлинной, осязаемой. При всех своих ученических погрешностях, эти рисунки как бы приближали жизнь, делали ее привычность непривычно свежей, значительной.

И Веденин, продолжая вглядываться, поймал себя на желании пройти по этим дорогам, коснуться руками этих ветвей, постучать в эти дома — к этим людям. И вот это-то — именно это! — было для него вернейшей порукой творчества, ибо талант лишь тогда талант, когда от себя возвращает в жизнь.

— Спасибо, — сказал Веденин и бережно опустил ладонь на рисунки.

Увидел, как просияло лицо Семена, и строго добавил:

— Но вы не должны забывать: необходимо много, упорно заниматься.

— Я понимаю. Как только возобновится кружок...

— Кружок?.. Ничего-то, юноша, вы не понимаете. Вам надо серьезно учиться. Какими бы хорошими ни были задатки, их необходимо развивать... Во всяком случае, я буду поддерживать ваш прием на подготовительное отделение.

Семен взглянул удивленно:

— Но как же я смогу совмещать с заводом?

— Разумеется, не сможете. Надо сделать выбор.

— Нет, Константин Петрович. На это несогласен.

— Но как же иначе?.. (Веденин остановился, ему еще никогда не приходилось доказывать столь очевидную истину.) Подумайте сами...

Семен кивнул, но в этом не было согласия.

— Вам, возможно, странным кажется: токарь — и вдруг рисунки. Но сам-то я не чувствую, что это разное. Для меня это входит одно в другое. Понятно?

— Продолжайте, — сказал Веденин.

Он вспомнил своих учеников. Разные бывали — каждый со своим глазомером, темпераментом, «дальним звоном», влекущим вперед. Но одно равняло всех — самоотверженность, готовность всем поступиться, все отбросить ради искусства. А этот юноша...

— У меня и отец и старший брат тоже токари. Отец часто говорил, еще когда я мальчишкой бегал: «Подрастешь — обучу своему искусству». И верно — обучил. И это тоже верно — токарное искусство очень мне по душе!.. Ну, а к рисункам я пристрастился еще с детских лет. Ребята на заборах всякую дурость выводили, а мне уже тогда хотелось изобразить, как то, как другое выглядит. Даже вздрючку получил от папаши. Была него толстая тетрадь, а я из нее листок за листком... И теперь всегда при себе имею тетрадь и карандаш. Это мне нужно. Это помогает.

— Помогает?

— Ну да. Разобраться, разглядеть. Разглядеть и работу, и товарищей, и все, что вокруг.

Нет, этот юноша ничем не желал поступиться. Он смотрел на рисунки как на один из своих рабочих инструментов.

— Смилуйся, папа! — прервала дальнейший разговор Зоя. — Мы истомились ожиданием!

Вслед за ней в мастерскую вошли Сергей и Ольга. Подойдя к Веденину, Ольга кинула и вопросительный и встревоженный взгляд.

— Добрые способности, — ответил он. — Добрые и настоящие!

Взгляд Ольги переменился — вспыхнул гордостью. А Веденин предостерегающе поднял руку:

— Однако, юноша, не забывайте мои слова. Мы еще не кончили разговор!

...Когда молодежь ушла, снова склонился над рисунками (попросил Семена оставить их на несколько дней).

Да, в этих скромных рисунках было заложено доброе искусство расширения мира: словно продолжаясь за своими краями, они заставляли домыслить, увидеть то, что в них не вместилось.

Схватив всю пачку, Веденин сбежал вниз.

— Где Нина Павловна? Проснулась? — спросил он Машу. Она убирала в комнатах, окна были раскрыты, и сквозняк откидывал портьеры.

— Здесь, Костя. Я здесь.

— А ну-ка! Погляди! — ворвался Веденин в столовую. — Прошу! Погляди!

Разложил рисунки на столе. Сквозняк пытался их сбросить. Блюдечком, сахарницей, чем попало, Веденин прижал рисунки к скатерти.

— Знаешь, кто рисовал?.. Молокосос! Двадцать лет мальчишке!.. Ну, что ты скажешь? Хороши?

Нина Павловна ничего не ответила. Теперь бы, казалось, она могла успокоиться. И муж снова рядом. И Зоя, прежде чем убежать, ласково прижалась.

И все же, глядя на мужа, заметив, как он осунулся, как запали глаза, вспомнив все, что вчера говорила Александра, — Нина Павловна не могла отрешиться от беспокойства.

— А твоя картина, Костя? Что с ней?

— Она впереди, — ответил Веденин. — Все еще впереди.

24

Рисунки показаны, но радость не уменьшилась. С кем еще поделиться? Кому еще показать?.. Может быть, Голованову?

Эту мысль Веденин сперва оттолкнул. Он не встречался с Головановым с того дня, когда сообщил ему, что начал эскиз новой картины. Что же теперь сказать, если спросит, как дальше идет работа? Снова признаться в неудаче?

И все же позвонил.

— Владимир Николаевич проводит совещание, — ответила секретарша. — Что передать?

— Передайте... Нет, ничего. Я сам зайду.

Вернулся в столовую, взглянул на жену и устыдился своей радости.

— Знаю, Нина, — виноват перед тобой... Виноват!

— Тебе было трудно все это время? — тихо спросила Нина Павловна. — Тебе и сейчас трудно?

— Трудно. Но и радостно. У меня такое чувство, будто я наконец двинулся в путь, двинулся в дорогу, в настоящую дорогу!

И повторил, взяв жену за руки:

— В настоящую дорогу!.. Сегодня, проснувшись, вспомнил, как увез тебя когда-то в Петербург. Помнишь, денег было в обрез, а городок стоял далеко от станции. Но мы были молоды и твердо знали, что впереди ждет хорошее... Родная моя! Пусть снова будет так: отъезд на станцию, далекая дорога, и денег ровно столько, чтобы ехать третьим классом... Но мы любим друг друга. Верим друг другу. А поезд уносит нас вдаль. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Нина Павловна (у нее дрогнули губы, но она улыбнулась). — И мы никогда не будем больше расставаться. Хорошо?

Тут вспомнила о дочери:

— Тебе не кажется, Костя, что Зоя переменилась? Она и встревоженная и молчаливая. И почему-то внезапно захотела ехать в город... Ты не знаешь, что с ней?

— Нет, — ответил Веденин. — По-моему... (он вспомнил девушку на площади Жертв революции, но промолчал об этом) по-моему, Зоя такая же, как и всегда.

...Вышел на площадь и столкнулся с ветром. И этот присвистывающий ветер, и промельки облаков, и солнце — беспокойное, прохладное, — все это напомнило Веденину ледоходную пору, ладожский лед на Неве, себя самого, еще подростка.

— Тронулся лед! — будит кто-то рано утром. И тотчас начинается необыкновенное утро, переполненное шорохами, скрежетами, нарастающим гулом. Тронулся лед, и можно часами стоять на мосту, смотреть, как плывут бело-синие иззубренные льдины, как громоздятся одна на другую — громоздятся, раскалываются, обрушиваются, снова лезут...

С этим весенним ощущением Веденин вошел в союз.

— И тебе не мешало быть на совещании, — встретил Голованов. — Однако воздержался приглашать, жалея рабочие твои часы.

Веденин почувствовал: опасения не были напрасными. Еще несколько фраз, и Голованов спросит о картине. Обгоняя этот вопрос, быстро сказал:

— Хочу, Владимир Николаевич, показать тебе некоторые рисунки. Знаю, на похвалы ты скуп, но потому и хочу показать.

— Посмотрим, — кивнул Голованов и потянулся через стол к протянутому свертку.

Над окном, раскачиваемое ветром, дребезжало карнизное железо. То вспыхивая, то угасая, переламываясь на ребре стола, мелькала солнечная полоска. И от этого продолжалось ощущение ледоходной поры.

— Неплохие рисунки, — сказал Голованов. — Однако надо отметить...

— Погрешности? Знаю! И здесь вот и там... А все же, что скажешь?

— А ты почему так допытываешься? Твой ученик?

— Нет, не ученик.

— Значит, ты вроде открывателя?

— Обо мне потом. Неужели все сказал о рисунках? Неужели не чувствуешь, что они предвещают талант?

— Талант? — переспросил Голованов и снова начал просматривать лист за листом.

— Зоркая рука, — сказал он затем. — Зоркая рука и радующая скромность. Ишь, хорошо как схвачено! (Отодвинул один из рисунков и сам отодвинулся.) Право, хорошо!

Веденин облегченно вздохнул. Конечно, так и должно было быть. Владимир Николаевич никогда не спешил с оценками.

— Талант предвещаешь? Я это слово берегу. Но тут, пожалуй, правда твоя... Но чьи же рисунки?

Веденин запнулся. С чего начать? Не с той ли встречи, которая произошла в ночном июльском сквере?

И коротко ответил:

— Юноша. Двадцать лет. Токарь на Машиностроительном заводе.

— Занимается где-нибудь?

— Короткое время занимался в клубном изокружке. Знаешь, что ответил, когда я предложил оставить завод, пойти учиться?.. Ответил, что любит токарное свое искусство, что рисунки помогают ему еще лучше разглядеть свой труд... Отказался уходить с производства.

— Упрямый юноша!

— Да, упрямый. Но ведь то, что он сказал... Это ведь новое, Владимир Николаевич! Искусство, обогащающее труд, и труд, подымающийся до искусства!.. Мы вскормлены с тобой на другом молоке. Мы никогда не бежали от жизни, но для нас не было жизни вне искусства. Как же не радоваться, если видишь, что искусство все глубже входит в жизнь, становится такой же необходимостью, как воздух, хлеб!.. Ты скажешь, оно перестанет быть искусством? Но не превратится ли во всеобщее творчество?

— Согласен, — ответил, помолчав, Голованов (он все еще не выпускал из рук рисунки). — Согласен. Никогда, нигде искусство не занимало такого места, как в нашей жизни. Ты прав и тогда, когда говоришь о новой великой силе — о творческом духе народа. Но разве может искусство раствориться в этом всеобщем творчестве? Наоборот, оплодотворенное им, подымется на невиданную высоту! Подумай, каким должно быть искусство, которое художник предназначает творцам!.. А что касается этого юноши... Да, талантлив. И, думаю, к тебе еще придет.

Голованов встал и подвел Веденина к небольшому шкафу у окна.

— Не тебе одному хвалиться. Кстати, приходил к тебе вчера Никита?

— Приходил. Рассказывал, что в поездке много работал.

— Не знаю. Еще не видел его альбома... Зато могу показать, какие этюды нынешние ученики мне присылают. Я их летом, чертей, гоню подальше. Учтивых приветов не требую, а вот такие получать люблю.

Веденин рассматривал этюды: цветной карандаш, перо, акварель. Необозримость страны, величие ее работ яркими отсветами падало на этюды.

Простиралось черноу́гольное донецкое плодородие, огнедышащие бруски проходили свой путь в прокатных станах, взрывались преграды на строительстве высокогорной трассы, золотыми волнами бежали пшеничные поля... Здесь были и пейзажи — курские сады и черноморские берега, вершины Сванетии и степи Казахстана. Здесь были и люди, вдохнувшие жаркую жизнь в пейзажи — шахтеры и землепашцы, рыбаки и садоводы, металлурги и ткачихи...

Вскоре все перемешалось: и рисунки Семена и этюды учеников Голованова.

Он хорошо рассказывал о своих учениках. Называл их «чертями», но приводил любовные характеристики.

— Может быть, и мне разрешено будет взглянуть? — послышался голос с порога.

Это был Ракитин. Он вошел в кабинет приветливо, дружески улыбаясь.

— Мир дому сему!.. Давненько мы не встречались, Константин Петрович. Отшельником стали, на приглашения не отзываетесь. Хоть бы вы воздействовали, Владимир Николаевич.

— Не в моих интересах, — улыбнулся Голованов.

Веденин снова почувствовал, что разговор может перейти на его работу. Спасли этюды. Наклонившись над ними, Ракитин воскликнул:

— О! Продукция этого лета?.. Какое разнообразие мотивов! Недаром студентов Владимира Николаевича называют в академии «следопытами».

Задержался на рисунках Семена:

— А эти откуда?

— Константин Петрович принес, — пояснил Голованов. — Предвещает новый талант.

— Талант? — Губы Ракитина сложились в чуть ироническую улыбку. — Готов признать, кое-какие зачатки имеются.

— Только зачатки? И только кое-какие? — спросил Веденин.

— О нет, Константин Петрович. Я не намерен опровергать вашу оценку. Но не кажется ли вам, что говорить о таланте следует лишь тогда, когда налицо глубокое овладение лучшими традициями, всем наследием мировой живописи?.. Пусть не обижается Владимир Николаевич — в какой-то мере это можно сказать и относительно этюдов его учеников... А ведь мы пришли не на голое место. Зачем же нам себя обеднять?

Ракитин задал этот вопрос очень мягко. И снова улыбнулся, как бы говоря: «Между собой мы можем быть откровенны».

— Какое же, Иван Никанорович, подразумеваете вы наследие? — спросил Веденин (он перекинулся с Головановым быстрым взглядом).

— Бог мой! — шутливо всплеснул Ракитин руками. — Не потребуете ли вы от меня лекцию по истории живописи? Должен ли я говорить о том, что реалистов сменили мастера импрессионизма, что у нас в России на смену передвижникам пришли художники «Мира искусства»?.. Разумеется, сегодня перед нами стоят иные задачи. Но не грозит ли нам опасность стать безродными, если забудем об этом наследии?

— А не думаете ли, Иван Никанорович, что именно это наследие может сделать советского художника безродным?

— Не понимаю, — пожал Ракитин плечами. — Я привык думать, что культура живописи...

— Она необходима, — прервал Веденин, чувствуя, что ему все труднее сохранять спокойный тон. — И мимо наследия пройти нельзя. Но не всякое наследие обогащает. И не всякая культура может называться в действительности, без кавычек культурой!

Не оттого ли, что все еще дребезжало железо за окном и мелькала солнечная полоска, Веденин с новой силой ощутил ледоходную пору. И вспомнил себя молодым. И вспомнил, какую непримиримость вызывали в нем полотна парижских мастерских...

— Нет, мы не безродные! У нас могучее наследие!.. Вы, вероятно, обмолвились, Иван Никанорович, когда сказали, что на смену передвижникам пришли импрессионисты. Реалистическая живопись никогда, никому не уступала дороги! Она, и только она — истинное наше наследие!

— Но кто же возражает? — воскликнул Ракитин. — Разве одно исключает другое?

— Исключает! Как можно совместить полнокровность реалистического искусства с выхолощенностью импрессионизма?.. Избави бог от такого наследия!

Это было сказано настолько резко, что Ракитин не смог сохранить благодушного тона. Обернулся к Голованову:

— Мне трудно понять, почему Константин Петрович...

— А я понимаю, — сдержанно ответил Голованов. — Кстати, известно ли вам, Иван Никанорович, как называют в академии ваших студентов? Называют «парижанами»!.. Не в этом ли корни нашего спора?

— Не знаю, — вздохнул Ракитин. — Не знаю... Во всяком случае, не вижу серьезных причин для спора. К сожалению, должен сейчас бежать. Однако если бы вы собрались ко мне, Константин Петрович... И вы, Владимир Николаевич... Смогли бы и побеседовать на досуге и лучше понять друг друга!

— Резковато ты с ним обошелся, — сказал Голованов, проводив Ракитина взглядом.

— Ты в претензии?

— Нисколько!.. Вокруг Ивана Никаноровича кое-кто группируется. Ему настойчиво создают репутацию передового, перестроившегося художника, А я приглядываюсь и думаю — так ли это?.. Впрочем, посмотрим, какую картину даст для выставки.

...Попрощавшись, Веденин вышел в коридор. Подумал: «Удачно. Так и не зашел разговор о моей работе». Тут же сердито себя оборвал: «Ну, а если бы и зашел? Неужели стал бы скрывать?»

И здесь, на повороте коридора, остановился, увидев идущего навстречу Бугрова.

— Константин Петрович! Рад снова встретиться!

Приблизившись, крепко пожал Веденину руку.

— Не ждали?.. Оно и понятно: приехал раньше, чем предполагал.

Бугров так плотно загораживал крупным своим телом узкое пространство коридора, что, казалось, мимо не пройти, не протиснуться. Однако (Веденин не заметил, откуда он взялся) в тот же момент появился Векслер. И протиснулся. И стал рядом.

— Дозвольте приветствовать вас, Павел Семенович. Как поживает матушка Москва?.. Временно обретаюсь здесь под гостеприимнейшей кровлей Константина Петровича. — И умиленно взглянул на Веденина: — Прогуляться, Костенька, выбрался?

— Разрешите, Константин Петрович, посетить вас вечером, — сказал Бугров. — Не скрою, из всех ленинградских полотен в первую очередь меня интересует...

— Картина, о которой я говорил в Москве?.. Конечно, Павел Семенович, буду рад вас видеть. Что же касается картины...

Веденин перевел дыхание и произнес негромко, но твердо:

— Она не удалась. Работу над ней прекратил.

— Костенька, может быть, я лишний? — деликатно осведомился Векслер. Однако, взглянув на него, Веденин понял — никакими силами не заставить Векслера отойти.

— Больше того, Павел Семенович, — я дважды потерпел неудачу.

— Вы будете вечером дома? — спросил Бугров после короткой паузы. — Я к вам приду.

...Выйдя на улицу, Веденин поразился: несмотря ни на что, внутри продолжала звенеть чистая, громкая струя.

Даже не спрашивая себя — зачем, свернул в сторону Загородного проспекта. Он спешил к Никодиму Николаевичу, почему-то твердо уверенный, что застанет Александру и сможет рассказать ей обо всем, что произошло в этот день.

На лестнице повстречался с озабоченно-торопливым человеком (подоткнутый белый халат виднелся из-под пальто).

Никодим Николаевич стоял в раскрытых квартирных дверях.

— Вот, — сказал он, протягивая какую-то бумажку. — Вот... Доктор только что был... Заболела Сашенька... Тяжело заболела!

25

Они вместе шли по улице — Ольга и Зоя, Семен и Сергей. Шли, взявшись за руки, загородив тротуар, лишь иногда размыкая руки перед встречными.

— Вот видишь, Сеня, — укоризненно сказала Ольга. — А ты еще упирался. Должен всегда меня слушаться.

— И меня, — вставила Зоя.

— И меня, — добавил Сергей.

Семен соглашался со всем, что ему говорили. На самом же деле почти ничего не слышал. Ему казалось, что сейчас произошло для него что-то очень важное. Что? Этого он еще не знал.

Вышли на проспект. Пришлось разбиться на пары.

— Ты домой? — спросила Зоя Сергея.

— Нет. К часу дня должен быть у Валентина Георгиевича.

— У тебя еще есть время, — кивнула Зоя. — Они уедут, и я немного тебя провожу.

Она сказала об этом мимоходом, но сразу взволновавшись, Сергей нетерпеливо стал ждать, когда же уедут Семен и Ольга (как назло, трамвай их долго не приходил).

Наконец уехали. Зоя свернула на боковую, немноголюдную улицу. Прошли квартал, и снова свернула — на еще более тихую. Она не смотрела на Сергея и, казалось, шла с самым равнодушным видом. Но Сергей чувствовал, что это не так, что еще десять шагов, пять шагов, вон до того угла — и Зоя заговорит.

— Нам нужно все выяснить, — сказала Зоя. — Ну, что ты так смотришь?.. И не перебивай (он только крепче сжал ей локоть). Ведь мы не маленькие. Зачем же в прятки играть? Я тебя люблю.

Она произнесла это все поспешно, подряд, на одной интонации, словно опасаясь хоть чем-нибудь выделить последнюю фразу. Но для Сергея эта фраза прозвучала так громко, что он остановился.

— Еще вообразишь, что я объясняюсь в любви? — нахмурилась Зоя. — Ничего подобного! А ты... Ты сильно меня любишь?

Он только отрывисто вздохнул.

— Ну, что же мы остановились? Еще опоздаешь. Идем.

Дальше шли с улицы на улицу. Когда наконец Зоя снова заговорила, в ее голосе не было и намека на нежность.

— Тогда, на даче, ты сделал мне больно. Очень больно. Я подумала сперва, что это ревность, что я ревную... Конечно, немного ревновала, но больно было не потому.

Очень прямо посмотрела в глаза Сергею:

— Мне было больно, что я для тебя не первая любовь, а ты для меня первый, единственный. И еще ты сказал, что любовь бывает разная. Не отпирайся, так и сказал. Неужели не понимаешь, до чего это скверно?.. Почему ты молчишь?

Он хотел ответить, но Зоя крикнула:

— Не перебивай! А вчера как вел себя в парке?

— Я же не каменный.

— И я не каменная. Я не каменная и не кисейная... Но разве это любовь? Украдкой, воровато... Ты решил — раз я согласилась приехать в парк, значит все уладилось, забыто. Нет, я ничего не забыла! Ничего!.. Ты торопишься, не хочешь понять, что я чувствую. Наверное, для тебя это совсем не так велико, как для меня.

— Неправда, Зоя. Никого я так не любил.

— После меня еще кому-нибудь это скажешь?

— Не скажу. После никого не будет.

— Повтори, — приказала Зоя.

— После никого не будет. Самого «после» не будет.

В ответ она вздохнула громко и горестно:

— Прежде, когда я думала о любви, мне казалось, что смогу полюбить только того, кто мне покажется самым лучшим.

— Я кажусь тебе плохим?

— Я тебя полюбила... Только не думай, что я потеряла голову. Все вижу! Ты бываешь легкомысленным, несправедливым, грубым... Разве ты знаешь, какой я хочу любви?

Они приближались к Кировскому мосту. Позади оставались и шумные, и тихие улицы, и зеленый простор площади Жертв революции.

— Такой любви, чтобы всю жизнь в ней не сомневаться. Мне кажется, я еще не жила. Идут последние минуты, и вот начнется жизнь... Пойми, Сережа, надо так ее прожить, чтобы все было настоящим.

— Зоя, я так и хочу!

— Все должно быть настоящим! — повторила она.

— Ты обвиняешь меня в недостатках? Знаю. Сам знаю. Есть недостатки. Но я не собираюсь мириться с ними. Ты мне веришь?

Понизив голос, Зоя сказала:

— Недавно мне попался рассказ. Рассказ о любви. И запомнилась последняя строчка: «Они жили долго и умерли в один день». Вот как любили!

И тут, за склоном Кировского моста, перед Зоей и Сергеем открылась площадь Революции, и они увидели ее в той красоте, какой до сих пор не знали.

Площадь Революции! Что входит в ее пределы? Только ли тенистые аллеи, мягкие извивы газонов? Только ли рассекающий их стремительный проспект?.. Разбежавшись с моста, он мчится дальше, через всю Петроградскую сторону, чтобы вонзиться в сады Каменного острова... Все равновесно и равноправно входит в пределы этой площади: ширь Невы, раскинувшейся по обе стороны от гудящих пролетов моста, облака, крутыми парусами плывущие над Невой, гранит берегов, шпалеры прибрежных зданий... Здесь прошлое смыкается с настоящим и продолжает жить в сегодняшнем дне.

Крепость примыкает к площади — свободолюбивые, гордые люди боролись, гибли в ее казематах, но не сдавались. Памятник «Стерегущему» стоит среди расступивиихся деревьев — верные воинской чести, презирающие смерть, открыли матросы кингстоны, и хлещет застывшая в бронзе вода. Балкон невысокого особняка выходит на площадь. Слова такие раскаленные, что они изменили судьбы мира, — ленинские слова гремели здесь в семнадцатом году над толпами. Сталин, только что вернувшийся из далекой ссылки, вместе с Лениным руководил отсюда российским рабочим классом. Киров здесь проходил — трибун и строитель нового мира.

Зоя и Сергей шли через эту площадь. Их окружала листва, омытая недавним сильным дождем. Во всем вокруг для них звучала жизнь — жизнь бесстрашных поступков, борьбы, побед, одержанных в этой борьбе.

Зоя сказала:

— Надо так прожить жизнь, чтобы все было красиво, чисто. Очень чисто. Чтобы не знать малодушных уступок, трусливых сделок. Чтобы ни перед чем не отступать и ни на что не закрывать глаза!

— Я хочу, чтобы ты была моей женой, — ответил Сергей. — Мы будем жить долго и умрем в один день!

Мимо промчался трамвай — им показалось, что услыхали музыку.

26

Мы будем жить долго и умрем в один день. Конечно, когда-нибудь умрем. Но разве страшно будет умирать?.. Мы вспомним все, что сделали в жизни, что после себя оставляем. Нет, мы хорошо прожили жизнь.

Сергей взбежал по лестнице с одного разбега. Никогда еще не было ему так трудно расставаться с Зоей, и никогда еще он не стремился так вперед. Все должно быть настоящим. Не терпелось сейчас же утвердить это в работе.

Но мастер был не один. Он беседовал с сотрудником театрального журнала — молодым сотрудником, которому редко поручали что-либо, кроме безыменной информации (только летом, когда основные силы редакции уходили в отпуск, удавалось ему печатать статьи за своей подписью).

— Вы незнакомы? Сергей Андреевич Камаев, бывший мой студент и нынешний сопостановщик. Садитесь, Сережа. Я скоро освобожусь.

Сергей опустился на диван (дыхание все еще было взволнованным), а мастер обернулся к журналисту:

— Желательно, чтобы вы отметили в своей статье...

Он сообщил, что предстоящее зрелище — своего рода итог его многолетней работы в области этого массового жанра. Насколько эта работа сложна, он уже писал в книге, вышедшей в двадцать девятом... или, нет, кажется в тридцатом году...

— Вы не помните, Сережа, точно? Впрочем, это нетрудно проверить.

Книга была найдена на полке, журналист с почтительной готовностью записал ее название.

— Что же касается постановочных принципов, которыми я руководствуюсь в работе над данным зрелищем... Позволю себе краткий исторический экскурс.

Дальнейшая речь мастера была посвящена вакхическим празднествам древней Эллады и сатурналиям цезарианского Рима, мистериям и мираклям, которые разыгрывались на папертях средневековых храмов, гистрионам и мимам, шутам и скоморохам, карнавальным маскам комедий дель арте...

— Разумеется, наше время требует критического подхода к этому наследию. Однако ставя недавно в Москве классический спектакль...

Мастер рассказал об этом спектакле, не забыв упомянуть о положительных отзывах прессы. Затем перешел к перспективам предстоящего сезона в своем театре.

— Репертуар обещает быть интересным. Кальдерон (в новом, превосходном переводе), незаслуженно забытая пьеса Островского. Успешно ведутся переговоры с рядом ведущих советских драматургов. Особо отмечу поступившую в портфель театра производственную комедию «Наша молодость».

Сергей не принимал участия в этой беседе: все еще вместе с Зоей он шел по площади Революции.

— Таковы наши ближайшие планы, — закончил мастер. — Быть может, Сережа, я что-нибудь упустил?

Сергей не нашел, что добавить. Скорее бы перейти к работе!

Проводив журналиста, мастер достал записи последней репетиции, перелистал их, поставил на полях несколько вопросительных знаков.

— По существу, Сережа, мне только вчера удалось вплотную включиться в работу. Хочу поздравить: то, что вы подготовили самостоятельно, — весьма неплохо. Отдельные погрешности вполне устранимы. Этим и следует нам заняться до прихода Ивана Никаноровича.

Сергей приготовился слушать с жадной пытливостью. Но уже через несколько минут, как и в прошлый раз, почувствовал — что-то мешает.

Соображения мастера были четкими. Внутри работы он умел отбрасывать всякую рисовку. И все же была какая-то помеха. Сергей попробовал ее перешагнуть, думать о зрелище, только о нем. Это удалось, но тогда-то и открылось неожиданное.

В минуты большого напряжения все становится необычайно зримым. Сергей увидел зрелище не как замысел, а как уже осуществленную постановку. Однако она была не одна. Сергей увидел две постановки — свою и мастера. И увидел: эти постановки не смыкаются — наоборот, разворачиваются враждебно одна другой.

— Валентин Георгиевич, но ведь это совсем не то!

— Позвольте... О чем вы говорите?

— Я не могу согласиться!.. В моей работе могут быть погрешности, но то, что вы предлагаете...

— Например?

— Я уже говорил, что эпизод «Клятва боевому знамени» считаю одним из важнейших. Как можно отказаться от этого яркого, проникнутого патриотизмом эпизода?

— И это все?

— Нет!.. Не могу согласиться и с тем, как вы трактуете предыдущую сцену. Рабочие отражают воздушное нападение. Что здесь главное? По-моему — единство, бесстрашие советских людей. Когда же я слушаю ваши поправки... Можно подумать, для вас важнее — пиротехника, световые эффекты. Можно ли заслонять людей вихрями огня, превращать в безличные силуэты?.. Ведь главное — не огонь, а люди, побеждающие огонь!

Мастер повременил с ответом. Открыл и закрыл, переложил на другой край стола записную книжку. Поднес к глазам остро отточенный карандаш.

— Не припомню, кто сказал: молодости свойственно заблуждаться... Я бы иначе сказал: не заблуждаться, а увлекаться. Это законно. На то и молодость. Не надо только впадать в аскетизм. Мы слишком богаты, чтобы ограничивать свои возможности.

— Но разве наше богатство существует само по себе?

— Сережа, не забывайте специфику зрелища. Будем щедры!

Он встал и, подойдя к Сергею, опустил руку ему на плечо:

— Немного доверия. Вы в самом начале пути, а я...

При других обстоятельствах этого было бы достаточно. Голос мастера звучал подкупающе. Но Сергей все еще шел по площади Революции, все еще слышал голос Зои...

— Знаете, Валентин Георгиевич, о чем я думаю?.. Соберутся тысячи людей. Перед ними развернется зрелище. Потом они разойдутся по домам, вернутся к своему труду, к повседневным заботам... Мне хотелось бы пойти вместе с ними, прислушаться к их мыслям, разговорам!

— Понимаю, Сережа. Не улавливаю только, какое имеет это отношение к нашей работе?

Вопрос был задан все с той же ласковой снисходительностью, но сейчас она показалась Сергею умышленной. Он подумал, что мастер прикрывается ею, чтобы избежать прямого разговора.

— Это имеет непосредственное отношение. То, что вы предлагаете, Валентин Георгиевич, — это красочно, тешит глаз. Но разве мы не обязаны думать о том, что унесут от нас люди в свою дальнейшую жизнь?

— Я не любитель прописных истин, — вздохнул мастер.

— Но ведь они существуют, независимо от того, любите вы их или нет.

Эти слова вырвались почти грубо. Улыбка исчезла с лица мастера. Теперь он смотрел на Сергея с холодной, выжидающей пристальностью.

— То, что вы предлагаете, Валентин Георгиевич, — это не исправление отдельных погрешностей. Разве, если так переработать зрелище, оно не превратится в мгновенный, бесследный фейерверк?

Но и задав этот вопрос, Сергей не мог остановиться:

— Как же вас может не интересовать дальнейшая судьба зрелища?.. Вы говорите о богатстве? Да, мы богаты. Но я не хочу превратиться в скупого рыцаря. Что стоит наше богатство, если мы не превратим его в реальные ценности жизни?

И добавил:

— Вчера, после репетиции, я беседовал с кружковцами. Один из них хорошо сказал: «Жизнь сейчас такая, что стыдно в штучки-дрючки играть!»

Очень внимательно слушал мастер. Он умел собой владеть, только глаза не повиновались. Сергей заметил, как менялась пристальность этих слегка прищуренных лаз — промелькнули и досада, и раздражение, и как будто даже злоба.

— Это больше чем откровенность, — сказал он наконец.

Нотка угрозы прозвучала в этой фразе. Сергей уловил эту нотку, но не захотел отступить.

— Я должен высказать свое мнение и об эскизах Ивана Никаноровича. Я знаю — вам они нравятся. А мне...

Именно в этот момент, словно актер, дожидавшийся за кулисами своего выхода, постучал и вошел Ракитин.

— Кажется, я не запоздал?

— Вы пришли во-время, — ответил, здороваясь, мастер. — Во-время, чтобы защищаться. Мой юный сопостановщик только что начал обвинительную речь против ваших эскизов.

— Обвинительная речь? (Ракитин, казалось, принял это как шутку). В таком случае спешу предъявить вещественные доказательства.

И вынул из портфеля эскизы:

— Прошу. Окончательный вариант.

Сергей взглянул на эскизы. Своей завершенностью они значительно отличались от тех, которые Ракитин показывал при первой встрече.

— Что же вы замолкли, Сережа? — негромко, но все с той же угрозой сказал мастер. — Продолжайте. Мы вас слушаем.

— Да, я скажу!.. Чем больше смотрю на эскизы, тем яснее вижу их изъян. Что общего имеют эти отвлеченно-яркие плоскости с реальностью советского индустриального пейзажа? Разве придуманная нарядность способна передать колорит нашей земли, атмосферу нашего времени?

Ракитин приподнялся, но прежде чем успел что-либо возразить, мастер поднял руку:

— Следует ли дальше продолжать? Сколько звонких фраз и — не взыщите, Сережа, — дешевой демагогии. Иван Никанорович застал лишь конец нашего разговора, но и этого достаточно, чтобы я принес извинения.

— Что вы, Валентин Г еоргиевич! — возразил Ракитин. — Вы ни при чем!

— Учитель отвечает за ученика.

— Такое уж время, — усмехнулся Ракитин. — Сегодня мне пришлось столкнуться с этой нетерпимостью и у нас в союзе. Стоило мне высказать свой взгляд по одному вопросу — чуть ли не к стенке поставили.

Мастер сочувственно наклонил голову. Затем, снова сев за стол, придвинул к себе записи:

— Роль диктатора меня не прельщает. Но спрашивать будут прежде всего с меня... Продолжим работу.

Снова безупречно ровный ход соображений, снова быстрые пометки остро отточенного карандаша.

— Кстати, — обратился мастер через некоторое время к Сергею. — Подумаем еще раз относительно того эпизода, который я намеревался исключить. Я вовсе не сторонник скороспелых решений, и если мы сообща найдем возможность...

Ракитин откликнулся на эти слова, как на тайный сигнал:

— Разумеется, и я готов прислушаться ко всем замечаниям. Не сомневаюсь, мы достигнем полного согласия!..

...Возвращаясь от мастера, Сергей снова идет через площадь Революции. Она все та же, но Сергей сейчас другой. Двумя словами можно определить его состояние: очень трудно.

Трудно, потому что чувствует — разногласия с мастером только еще начинаются. Что с того, что Валентин Георгиевич пошел на уступку? Разве может эта уступка устранить обнаружившийся разлад?

Сергей продолжает думать о мастере. Да, он умеет пользоваться всевозможными ссылками на театральное наследие, специфику жанра и тому подобное. Он знает театр, но обращает эти знания во вред театру.

И тогда, все замыкая, к Сергею приходит главная мысль: честность в искусстве — это не только честность непосредственно своего труда, но и обязательная борьба со всеми подлогами и обманами. Борьба тем более жестокая, что в глубинах искусства они укрываются коварнее, чем где-либо.

Трудно. Сергей чувствует, как его покидает беспечность. Трудно. Надо собрать всю решимость, всю убежденность, стать зорким борцом, владеющим всеми знаниями.

Трудно. Очень трудно. Но так идет возмужание.

27

Вечером, после ухода Нины Павловны, Александра почувствовала себя еще хуже. Все сильнее становился озноб. Надвигалось безразличие.

— Что с тобой, Сашенька? Вид у тебя нехороший.

— Ничего особенного. Побаливает голова.

Вася вскоре ушел (Александра не стала его задерживать). Когда же хлынул дождь и Никодим Николаевич встревоженно стал гадать, успел ли Вася во-время добраться до Дома туриста, ей сделалось еще тяжелее.

— Как же ты, Сашенька, пойдешь по такому дождю? Оставайся ночевать.

Позволила себя уговорить. Удачно, что дождь. Не в силах была бы двинуться.

И ночью, под одеялом, не могла согреться. Темнота, замирающий капельный стук... Но тем громче в ушах Александры звучали слова, сказанные Васей. Какие черствые, эгоистические сказал он слова!

— Но ведь я его воспитала. Мой сын. Значит, моя вина. В чем же моя вина?.. Разве мало я видела в прошлой жизни приниженных спин, пугливых глаз? Разве не была права, когда захотела, чтобы мой сын ничего не взял от прошлого?.. Да, я хотела, чтобы он вырос сильным и смелым, честным и прямым. Но не за счет любви, теплоты, умения разглядеть и понять человека!

И тут Александра перебила себя:

— Нет, я не смею оправдываться! Мальчик должен был узнать обо всем — как жил его отец, как мы с Никодимом начинали жизнь... А я оберегала сына от всех воспоминаний. Не потому ли вырос черствым?

Всю ночь, думая об этом, Александра повторяла: «Моя вина!» Но легче от этого не становилось, и Александре казалось, что снова, как в один из дней молодости, она стоит на мосту, вглядываясь в черную, притягивающую воду...

Утром, услыхав, что брат поднялся, сказала:

— Я не сплю, Никодим.

— А как чувствуешь себя, Сашенька?

— Лучше. Гораздо лучше.

Никодим Николаевич ушел на кухню, а Александра начала одеваться. Для этого пришлось собрать все силы: малейшее движение отдавало в голову, руки не повиновались. И все же оделась, сделала несколько нетвердых шагов, пошла умываться. Однако едва вышла из комнаты, как поняла — нет больше сил. Вернулась.

Все в это утро стоило удесятеренных усилий: сидеть за столом, разливать чай, разговаривать с братом... Ей казалось — станет легче, если побудет одна.

— Ты не мог бы, Никодим, и сегодня присмотреть за ребятами? Нет, я совершенно здорова, но хочу написать несколько писем.

Когда он ушел, не раздеваясь упала на кровать. Тотчас все сделалось вокруг зыбким, раскачивающимся. Успела подумать: точно качели... Сразу затем вернулся Никодим. «Как быстро!» — не то подумала, не то вслух произнесла Александра (а он отсутствовал больше трех часов).

Удивилась перепуганному его лицу, попыталась улыбнуться. Не смогла. Это был жар, и даже Никодим виделся сквозь безостановочное мелькание качелей.

Он вскрикнул, кинулся из комнаты. Дальнейшее пошло рывками: позвал соседку... посадил около Александры... бежал по улице... вбежал в поликлинику...

— Спокойнее, гражданин, спокойнее! — приговаривала дородная женщина за окошечком регистратуры. — Фамилия? Сколько лет? Адрес? Со двора или с улицы?..

Женшина заполняла лечебную карточку. Все время мешал волосок на конце пера.

— Цецилия Романовна, — обратилась наконец женщина к соседней регистраторше. — Мне попалось худое перо. Я не могу писать худым пером. Нет ли у вас хорошего пера?

Никодиму Николаевичу хотелось затопать ногами.

Доктор пришел через полтора часа (неизвестно, чем заполнилось время до его прихода). Никодим Николаевич стоял в коридоре возле дверей. Он напряженно прислушивался к тому, что делалось в комнате. Соседи мешали своими сочувственными расспросами.

Вышел доктор:

— Вы муж больной? Брат?.. (Никодиму Николаевичу показалось, что, говоря «больная», доктор потворствует болезни.) Заболевание серьезное. Двусторонний воспалительный процесс легких. Однако при больничном режиме...

Он выписал направление в больницу:

— Свяжитесь с бюро госпитализации, вызовите санитарный транспорт.

Никодиму Николаевичу хотелось кинуться вслед за доктором, потребовать других, успокоительных слов.

В этом состоянии его и застал Веденин.

...Александра лежала, плотно закрыв глаза. Запекшиеся губы. Одеяло — такое плоское, точно под ним не было тела. Соседка меняла компресс, от виска к заострившемуся подбородку стекала струйка воды.

— Не будем медлить, — сказал Веденин. — Где направление в больницу?

— В больницу? — отшатнулся Никодим Николаевич.

Откуда шел этот страх? Не с тех ли далеких времен, когда вместе с сестрой он жил под чердаком огромного доходного дома, набитого бедным петербургским людом. Страшные были тогда слова: богадельня, приют, Обуховка, вспомоществование... Нищета, беззащитность, унизительность грошовых подачек скрывались за этими словами.

Веденин отозвал соседку:

— Побудьте еще немного около больной. Я скоро вернусь.

Из уличного автомата позвонил жене:

— Нина?.. Нет, я не в союзе. Только что заходил к Никодиму Николаевичу. У него тяжело заболела сестра. Ты не могла бы приехать?

Встретил Нину Павловну на трамвайной остановке.

— Может быть, тебе, Ниночка, удастся уговорить Никодима Николаевича. У него непреодолимый страх перед больницей.

— Не волнуйся. Я сделаю все, что нужно.

Вошла и сразу уверенно начала распоряжаться. Не разрешила Веденину входить в комнату. Отослала и Никодима Николаевича. О чем-то тихо договаривалась с соседкой.

— Я хочу, Костя, пригласить Ипатьева. Помнишь, Зою лечил. Он поблизости живет.

Соседка вызвалась отнести записку.

— А я чем могу быть полезен? — спросил Веденин.

— Пока ничего не нужно. У тебя есть деньги?

Он отдал все деньги, какие имел при себе.

— Пока ничего не нужно, — повторила Нина Павловна. — Иди, Костя, иди!

Выйдя на улицу, Веденин остановился, а затем медленно двинулся вперед. Он решил через некоторое время еще раз зайти, узнать диагноз Ипатьева.

Был вечерний час. Ветер утих, вернулось тепло, но больше не верилось в долгое лето, тепло дышало близким увяданием, — точно у самых городских окраин стояли наготове ненастные дни. Небо, тронутое редкими звездами, висело очень высоко, ничем не связанное с землей. На перекрестках продавали цветы — в свете фонарей цветы казались неживыми, с восковым оттенком.

Вторично пришел на Загородный проспект. Отворила Нина Павловна. В белой косынке она походила на озабоченную сиделку. За приоткрытой комнатной дверью Веденин увидел спущенную штору, кувшин на опустевшем столе, вещи, отодвинутые от кровати... Никодим Николаевич попрежнему не отходил от дверей.

— Был Ипатьев. Он тоже считает положение серьезным.

— И тоже советует больницу?

Нина Павловна покачала головой:

— Мы все взвесили и решили, что Александра Николаевна останется здесь. Я уже сговорилась с соседями. Никодим Николаевич пока поживет у них. Сначала я хотела, чтобы он к нам перебрался, но так будет лучше... Мы справимся, Костя!

...Вернувшись домой, Веденин застал Бугрова.

28

— Извините, Павел Семенович, что заставил вас ждать. И вам, вероятно, знакомы такие дни — сразу происходит очень многое.

— Бывают такие дни, — согласился Бугров. — Важно одно: то, что происходит, не должно быть плохим.

— Но ведь это, Павел Семенович, не всегда от нас зависит.

Даже сейчас, приступая к трудному разговору, Веденин продолжал думать об Александре, и все еще виделась ему струйка воды, стекающая к заострившемуся подбородку. Однако Бугров понял эти слова как возвращение к разговору, начавшемуся в коридоре союза.

— Неожиданным было для меня то, что вы сказали днем. Тем более, что при последней нашей встрече...

— Да, — кивнул Веденин. — Тогда я подтвердил, что работа идет успешно, что закончу в срок. Вы имеете основания заподозрить меня в неправде.

— Зачем же мне заниматься домыслами? — возразил Бугров (он сидел на диване, чуть отстранясь от Веденина. В квартирной обстановке, среди домашних вещей, его фигура казалась еще крупнее). — Я не могу не думать, что ваш отказ вызван серьезными причинами.

— А Владимир Николаевич... он не говорил вам об этих причинах?

— Зная, что встречусь с вами, я ни о чем не расспрашивал. Впрочем, Владимир Николаевич сам упомянул, что, прекратив работу над полотном для выставки, вы занялись другой картиной. Если не ошибаюсь, для крутоярского музея?

— Да. И тоже потерпел неудачу. Две неудачи подряд!

Странным было сейчас состояние Веденина. Мог ли он, ожидая эту встречу, хоть на миг предположить, что она не будет тяжелой? Разве первые же вопросы Бугрова не подтверждали, что именно такая встреча и началась?.. Но Веденин чувствовал иное. Чувствовал себя так, словно неудачи остались позади. Они остались позади, а он ушел вперед. Вперед? Но куда?..

— Да, Павел Семенович, — эскиз картины для крутоярского музея оказался настолько неудачным, что я его уничтожил. Как видите, похвалиться нечем!

Было ли это самобичеванием? Нет, в эти минуты Веденин ничем не напоминал человека, придавленного неудачами. Он говорил решительно, громко, в скупых его жестах сквозило упорство.

— В Москве, перед тем как встретиться с вами, я посетил Петра Аркадьевича Векслера. Он рассказал мне, как на секции живописцев была раскритикована новая картина Симахина. И мне показалось тогда, что обвинения, адресованные Андрею Игнатьевичу...

— Обвинения?

— Да, обвинения в отображательстве, в неумении глубоко проникнуть в жизнь... Мне показалось, что в равной степени это относится и ко мне.

И снова, произнося эти горькие слова, Веденин поймал себя на странном ощущении — даже более странном, чем то ощущение ледоходной поры, с каким вышел утром из дому... Стараясь говорить с полной искренностью (открытый взгляд Бугрова помогал этой искренности), Веденин все разительнее убеждался в разности времени: то, что сейчас он рассказывал о себе, было правдивым, но относилось лишь к прошлому.

— Затем я встретился с Симахиным, когда он приезжал сюда, в Ленинград. Встреча была короткой, но заставила меня задуматься о многом... Как бы ни был мне дорог старый товарищ, я не смог согласиться с ним. Нельзя изобразить правдиво жизнь, отвергая необходимость видеть ее в движении, в развитии!

— Андрей Игнатьевич много сейчас работает, — ответил Бугров. И достал из бумажника сложенный конверт: — Он просил передать вам это письмо.

И спросил, придвинувшись ближе:

— Почему же, Константин Петрович, если позиции социалистического реализма вам близки...

— Почему не закончил «Сталелитейный цех»? Почему уничтожил эскиз? Почему не приглашаю в мастерскую?

— И еще вопрос, — сказал Бугров. — Хорошо ли вы знаете Векслера?

— Так же, как и с Симахиным, я в одном с ним году окончил академию.

— Так же?

— Нет, в одном году. Нас уже тогда разделяло многое. Когда же Петр Аркадьевич примкнул к «левым»... Правда, потом затих, заглох. Долгие годы я с ним не встречался. Теперь же, в Москве...

— Предложили гостеприимство?

— Почему вы спрашиваете об этом, Павел Семенович?

— Потому что... Однако стоит ли нам меняться ролями?

Шутливая по интонации, эта фраза была произнесена без улыбки, и Веденин понял — Бугров ждет ответа на свои вопросы.

— Тогда, в Москве, я должен был сказать, Павел Семенович, другое... Должен был сказать, что уже не первый год испытываю неудовлетворенность. Что все отчетливее сознаю ограниченность, бедность своей работы... Вот в этом я и признался, при первой же встрече, Владимиру Николаевичу. Признался, что дальше не могу работать над «Сталелитейным цехом». Не могу, не желаю заниматься плоским иллюстрированием. Не желаю обманывать ни себя, ни других! Разве художник не обязан сам себе быть строжайшим судьей?

— А картина для крутоярского музея? Разве вы отказываетесь и от этой картины?

— Нет! От этой картины не откажусь!

Бугров кивнул, словно окончательно в чем-то удостоверившись:

— Слушаю я вас, Константин Петрович... Не имею оснований не верить. И все же... И все же такое у меня впечатление, что самый трудный ваш час позади.

Веденин опровергающе поднял руку, но Бугров настойчиво повторил:

— Позади!.. И еще... Вы считаете предыдущие свои полотна неудачными? С этим не могу согласиться!

— Жизнь требует большего, чем я давал!

— Правильно. С каждым днем требует большего. С каждым днем возрастает наша ответственность!

Словно отбрасывая обычную сдержанность, Бугров порывисто поднялся, заслонил собой окно, вечерние огни за окном.

— Верно, Константин Петрович! Плох художник, который не умеет быть строжайшим критиком своего труда. Но может ли художник, оценивая свой труд, пройти мимо мнения тех, для кого работает?.. А ведь народ принял ваши полотна. Принял, полюбил!.. Как бы эти полотна ни казались вам сейчас неполноценными, в них всегда присутствовало главное — неразрывность с жизнью.

— Неразрывность?.. Этого мало!

— Да, сегодня этого мало!

Шагнув к Веденину, Бугров понизил голос, и тем отчетливее проступило горячее чувство:

— Не так давно товарищ Сталин беседовал с группой советских писателей. И подчеркнул, кем должны стать наши писатели... Инженерами человеческих душ!.. Какое доверие в этом, какая вера в силу нашего искусства!.. Не только поэтической образностью прекрасны эти слова. В них новое понимание искусства. Понимание искусства как огромной общественной силы, помогающей человеку раскрывать и утверждать лучшие свои черты, движущей вперед человеческое сознание... Труднейшая и прекраснейшая задача поставлена перед всеми нами!

— Но именно потому, глядя на свои полотна... — начал Веденин.

И оборвал слова, почувствовав вдруг, насколько они беднее того, что надо сказать.

— Вы правы, Павел Семенович, — самый трудный мой час позади. Это не означает, что мне стало легче. Но все равно, я прикован к новой работе. Я еще не нашел тот образ, который мне необходим. Но знаю — он рядом... Я должен его найти... Я найду...

Веденин вскочил. Беспокойной, ищущей горячностью дышали его движения.

— Инженеры человеческих душ!.. Но чтобы стать такими инженерами — какие души мы сами, художники, должны иметь? Какие цельные, устремленные души! Какие души и какие сердца!

И повторил, вслушиваясь в звучание каждого слова:

— Инженеры человеческих душ!.. Да, в этих словах великое доверие!

— Товарищ Сталин очень внимательно, очень заботливо следит за жизнью нашего искусства, — ответил Бугров. — До прихода в союз я работал в аппарате Центрального Комитета. Сколько раз нам, работникам аппарата, приходилось убеждаться, что при всей своей гигантской работе товарищ Сталин лучше и полнее нас знаком с новыми произведениями писателей, композиторов, живописцев... Ни один успех советских художников не проходит мимо его внимания.

Веденин задумчиво остановился у окна. Вечерние огни скользили на оконных стеклах. День завершался, и сейчас Веденин не мог не вспомнить всего, чем наполнен был этот день.

Снова вспомнил и утренний приход Семена Тихомирова, и ту радость, которую вызвали его рисунки. Вспомнил работы учеников Голованова, столкновение с Ракитиным. Вспомнил жену, склонившуюся над Александрой... Многое вошло в этот день: светлое, темное, хорошее, тревожное... Но припомнив все это, Веденин понял, что не этим заканчивается день.

День заканчивался строгим и чистым образом человека, который идет впереди, прокладывая дорогу. И этот человек — самый честный, самый сильный, самый преданный жизни — с ним, с Ведениным, как и с каждым трудовым человеком, разделяет и сложность творчества и радость созидания.

— Я хотел бы очень крепко пожать руку Иосифа Виссарионовича, — сказал Веденин.

И вернулся, помолчав, к прерванному разговору:

— Да, самый трудный час позади. Следующий раз мы встретимся, Павел Семенович, в мастерской. Встретимся перед мольбертом, перед новой моей работой!

29

Письмо Симахина:

«Здравствуй, Костя! Я обещал тебе подробное письмо. Не удивляйся, что это письмо тебе принесет человек, который, казалось бы, причинил мне недавно большую боль.

С чего же начать?.. Да, я пережил тяжелейшее время. И трудное, и сбивчивое, и перепутанное. Все вместилось в нем: боль, негодование, оскорбленность, упорство...

Возвращаясь после обсуждения картины, чувствовал себя избитым. Все внутри кровоточило. Рядом, многословно изъявляя сочувствие, шагал Векслер. С трудом от него избавился... Вернулся и заперся. Никого не хотел видеть. Измучил жену угрюмым молчанием. Уехал в командировку, но лишь затем, чтобы уехать. И всюду продолжала преследовать мысль: что же случилось? как работать дальше?

Помнишь, что я сказал тебе при последней встрече?.. Пусть критики занимаются методом, подводят под наше творчество теоретическую базу. А наше дело — воплощать жизнь. Жизнь, какая она есть! Больше того — я был убежден, что, помышляя о методе, художник может себя засушить, утратить непосредственность, превратиться в ту самую сороконожку, которая, начав соображать, что делает каждая из ее ног, потеряла способность двигаться...

И снова, вернувшись в Москву, встретил Векслера. Он явился вместе с Георгиевским. За ними потянулись еще кое-какие художники. Они и сочувствовали, и предлагали поддержку... Есть поговорка: «Друзья познаются в беде». Но я не мог не вспомнить и другую поговорку: «Скажи, кто твои друзья, — и я скажу, кто ты». А ведь мне предлагали дружбу те художники, живопись которых я никогда не признавал. Нет, даже в эти дни я не пожелал таких друзей!

Спасаясь от сочувствий, решил прекратить затворничество. Несколько раз встречался в союзе с Бугровым. Встречи были деловые, о личной моей работе Бугров не заводил разговора. Казалось, я должен был бы испытывать к нему враждебность. Однако с каждым разом все отчетливее убеждался: если враждебность и существует — лишь к себе самому. И с каждым днем все мучительнее вставал вопрос: что же делать дальше?

Еще не мог ответить на один вопрос: как поступить с полотном? Я написал его по заказу заводского Дворца культуры. Срок договора истекал. В один из этих дней я отправился во Дворец культуры, так и не зная, что сказать о полотне.

В кабинете директора застал шумное сборище. Здесь собрались активисты дворца, были среди них и те ударники, которые позировали мне для картины. «Удачно, что приехали, — встретил меня директор. — Как раз обсуждаем эскизы росписи главного зала». И объяснил, что эти эскизы представлены художником Ракитиным.

Не удивляйся, Костя, что в этом письме я уделяю внимание эскизам Ивана Никаноровича. Сейчас ты поймешь, почему я не могу о них умолчать.

Итак, эскизы. Пышное, парадное великолепие. На одном индустриальная группа, напоминающая совет богов на Олимпе. Отсветы доменных печей — словно жертвенные огни. Прозодежда, превращенная этими отсветами чуть ли не в тоги. Инструменты в руках рабочих, поднятые, как царственные скипетры... Другой эскиз — колхозное изобилие. Тучные нивы, тучные стада. Пастухи — белобородые патриархи. Детский хоровод среди деревьев, отягощенных плодами: купидоны в пионерских галстуках. А на изумрудном речном берегу полуобнаженные колхозницы после купанья.

«Интересно бы знать ваше мнение», — сказал директор. Но я попросил разрешения высказаться последним.

И тогда разгорелся спор: острый, интересный спор.

Были защитники — те, кто считал, что эскизы богаты красочностью и праздничностью. Другие, напротив, указывали, что и тут не похоже, и там не соблюдена точность. А третьи, в том числе и мои ударники, — третьи утверждали, что на эскизах не чувствуется наша жизнь, наше время. «Не то декорация какая-то, не то икона!» — сказал один из ударников. Второй обвинил художника в том, что он не умеет мечтать, не видит, каким же в действительности будет завтрашний день.

«А сам-то ты видишь?» — спросил кто-то с подковыркой. — «А ты как думаешь!» Спор сделался еще горячее. Впрочем, об эскизах почти забыли. Наперебой стали говорить о завтрашней, о коммунистической жизни, — говорить с такой зримостью, с такой убежденностью, как будто эта жизнь стояла рядом, за порогом.

Я слушал и вглядывался в лица своих ударников. Да, они умели мечтать. И я впервые подумал, что в нашей жизни слово «мечтание» имеет другой смысл, чем прежде. Впервые ощутил, что для нашего человека, человека творящего, завтрашний день — такая же материальная реальность, как и сегодняшний... И ощутил беспокойство, потребность немедленно вернуться к полотну.

Придумав какой-то предлог, вышел из директорского кабинета, поспешил назад, в мастерскую. Вбежал в мастерскую, повернул к себе мольберт... Так вот в чем дело! Вот чего я не увидел!.. Лица ударников смотрели на меня с той похожестью, которая ничего не выражала, ни о чем не говорила. Все было правильным, и все было фиктивным, потому что существовало лишь в рамках сегодняшнего дня. Так вот в чем дело! Вот чего я не нашел!

Вторично приехав во Дворец культуры, я знал, что́ делать дальше. Разговор с директором завершился тем, что мне была дана отсрочка. Я обязался заново написать полотно.

Как я сейчас живу?.. Мне трудно, очень трудно, но не тяжело. Я работаю. Слышишь, Костя? — снова работаю!

Час назад пришел Бугров. Я не ждал его, но и не удивился. И говорили мы не о том, что было, а о том, что будет. Бугров видел мое полотно (оно еще в работе) и хотя никаких хвалебных слов не сказал — я понял: эти месяцы не разъединили нас, а сблизили.

Вот и все. Кажется, во всей моей жизни не было такого длинного письма. Однако не укоряй в многословии. Мне легче говорить не словами — кистью. Таким и должен быть наш следующий разговор — перед твоим полотном, перед моим... Крепко обнимаю, крепко целую. Твой Андрей».

Приписка:

«А помнишь, Костя, как однажды, в далекое заонежское время, мы шли берегом реки. Она извивалась и манила вдаль. Приближался вечер, но мы продолжали итти. Не так ли должны итти и сейчас?»

...Веденин взял лист бумаги, чтобы написать ответное письмо. Но, вместо строчек письма, на листе возник рисунок.

Быстрый, резкий рисунок пером. Река, уходящая вдаль, двое идут по крутому берегу реки, а над ними... Нет, далеко еще до вечера. Солнце в зените. Короткие тени. Прямые, отвесные солнечные лучи. Двое уходят вдаль.

Этот рисунок Веденин вложил в конверт.

30

Вернувшись вместе с Семеном домой (он все еще находился под впечатлением разговора с Ведениным), Ольга заявила:

— А теперь, Сеня, выслушай меня!

И рассказала о ночной стычке с Тасей Зверевой.

— Понимаешь, на что замахиваются? Сначала пробовали изобразить дело так, будто я выслуживаюсь, ради премии стараюсь. Теперь пытаются вызвать подозрение к самой моей работе.

— Думаешь, Дорофеев снова вредит?

— А то кто же! Я же тебе говорила, как он угрожал меня ославить.

Взглянув на ходики, тикавшие в углу, Ольга вскочила:

— До завода есть еще время. Ты отдыхай, а я со Зверевой должна закончить разговор.

Вышла в коридор, постучала в соседнюю дверь:

— Открой. Это я.

Как видно, выражение ее лица не обещало доброго. Тася, отворив, предпочла отойти в дальний угол.

— Ну, чего боишься? Иди сюда.

Тася не двинулась с места, и Ольга сама подошла к ней:

— При гостье я не хотела много с тобой разговаривать. Ну, а теперь... Думаешь, снова буду спрашивать, кто грязью в меня кидает? Не требуется. Знаю и так. А вот ты... Я-то ведь тебя не только соседкой — подругой считала!

— И чего ты, Ольга, расходуешься? Я за других не ответчик.

— Но до чего же ты злорадно эту пакость преподнесла! Кем же считать тебя? Или ты дура, или...

— Договаривай! — заносчиво подбоченилась Тася.

— Или такая же подлая!.. Говоришь, за других не ответчик? А я, если бы при мне на человека клеветали, ни за что не смогла бы смолчать. По зубам дала бы за клевету!.. Ладно, не ругаться пришла. Об одном хочу предупредить: в липовой дружбе не нуждаюсь!

Тася вспыхнула, но ответить ничего не успела: хлопнула дверь.

А Семен в это время находился в глубоком раздумье. Он не меньше Ольги был возмущен новой вылазкой Дорофеева. И вместе с тем все еще продолжал испытывать ту радость, которую вызвал в нем разговор с Ведениным. Радость? Нет, Семен испытывал и озабоченность. Прежде никогда такого не испытывал. В чем же тут дело?..

Вернулась Ольга. Взмахом руки перечеркнула крест-накрест воздух:

— Объяснилась с Таськой... А теперь давай собираться. Самое время на завод!

...Цех. Механический цех. От проходной, густо заклеенной плакатами и объявлениями заводских организаций, дорога к нему идет проулком между высокими кирпичными корпусами. Узкая рельсовая колея проложена по этому проулку, и если, никуда не сворачивая, итти вдоль колеи, она приведет прямо в цех, к его воротообразным дверям, окованным листовым железом. За дверьми коридор: кабинет начальника цеха, конторка мастера, помещение табельщиков и учетчиков. Тут же лестница во второй этаж — там находятся партком и цехком, комсомольская ячейка, красный уголок. А в первом этаже коридор замыкают вторые окованные двери. За ними цех — огромный, вытянутый зал, своды которого на равных промежутках перехватывают три массивные арки.

Станок, за которым работала Ольга, находился в крайнем отсеке зала, метрах в шести от станка Семена — наискось, по другую сторону прохода. Несмотря на большие окна, здесь было сумрачно: близко подступала стена соседнего корпуса. Над станками висели лампы — они отзывались на станочную скорость едва уловимой дрожью.

У входа в цех Ольга еще раз столкнулась со Зверевой (работали в одну смену), но посмотрела на нее с таким безразличием, точно никогда не была знакома. А войдя в цех, задержалась у доски показателей (это была красивая многоцветная доска, еще в начале года оформленная клубным изокружком).

— Здорово, Власова! — окликнул Павликов. — Выработкой вчерашней интересуешься? Или прикидываешь, как бы процент закруглить? Оно и верно: сто семь — цифра неровная!

— Брось подначивать, — сказал Семен.

Но Ольга кивнула:

— Правильно, Гоша. Сто десять — красивее!

И заторопилась вперед.

...Отрываясь от станка, чтобы переменить резцы или взять заготовку, Семен кидал иногда короткий взгляд в сторону Ольги. Иногда при этом встречались глазами, точно перекликались: «У тебя как?» — «А у тебя?» Но в этот день Ольга ни разу не отвела глаз от станка. Мастер подошел, проверил наряд. И мастера, казалось, не заметила.

А Семен... Даже здесь, в разгаре работы, среди моторного гула, среди вибрирующих звучаний металла, — даже здесь продолжал он испытывать и радость и озабоченность. И хотя работал с обычной сноровкой — чувствовал себя иначе, чем всегда. Что же это такое?..

Заготовок не хватило. Выключив станок, направился в кладовую, но, проходя мимо Ольги, остановился. Нет, не только в себе одном замечал Семен в этот день что-то новое.

Легко работала Ольга. Глядя на ее движения, можно было подумать, что она лишь присматривает за станком, лишь направляет его послушную силу. И лицо жены показалось Семену необычным. Вот бы зарисовать это лицо — словно освещенное изнутри.

— Молодцом! — оценил мастер, остановившись рядом с Семеном.

— Цыплят по осени считают, — громко отозвался хмурый голос. — Хотя, конечно, — кто и как считает!

Даже не обернувшись, Семен узнал одного из дорофеевских дружков.

Ольга ничем не отозвалась на эту язвительную фразу. Смахнув со станины накопившуюся стружку (как раз начался обеденный перерыв), внимательно, неторопливо осмотрела станок и только затем обратилась к мастеру:

— Просьбу имею, Иван Иванович. Пусть сейчас же произведут у меня приемку.

— Это зачем же?

— А так. Для ясности.

— Чудишь, — пожал плечами мастер. — Порядок известный: закончишь смену, а уж тогда...

— Прошу уважить мою просьбу, — очень твердо повторила Ольга и добавила, обращаясь не только к мастеру, но и к столпившимся вокруг токарям (среди них мелькнул Дорофеев): — Порядок порядком, а контроль контролем. И товарищи проверят, как я работаю.

Мастер наотрез отказался (он любил, чтобы все шло точно по-заведенному), но тут послышался вопрос:

— А может быть, уважим просьбу?

Вопрос этот задал Фомин, секретарь партийной организации цеха.

— Почему бы в самом деле не уважить?

И прошел вперед (среди плечистых, рослых токарей особенно бросалась в глаза невысокая, чуть сутулая его фигура).

— Да какая же в этом, Григорий Иванович, надобность? — раздраженно возразил мастер.

— А какая надобность спокойствие терять?.. Я, Иван Иванович, порядок уважаю не меньше тебя. Но если есть возможность без вреда для дела навстречу пойти — это ведь тоже не плохой порядок? Как товарищи считают?

Многие поддержали Ольгу. Мастер сдался, позвал приемщика. И когда тот, отбраковав всего две детали, назвал цифру, вездесущий Павликов воскликнул:

— Хороши цыплята по осени!

Он еще раз припомнил этих цыплят после конца смены. Ольга и на этот раз настояла, чтобы тут же, у станка, в присутствии рабочих, была произведена приемка. Окончательный итог показал: не на десять, а на одиннадцать с половиной процентов перевыполнила она дневное задание. Забракованы были всего три детали, причем две из них — по вине литейного цеха.

— Опять, Власова, у тебя незадача! — притворно вздохнул Павликов. — Опять незакругленный процент!

Когда же Ольга выходила из цеха, ее окликнул Фомин:

— Насколько понимаю, есть надобность по душам поговорить?

— Есть, Григорий Иванович, — вздохнула Ольга.

— Сейчас тороплюсь на пленум райкома. А вот завтра...

— Завтра у нас репетиция в парке. Или пропустить?

— Зачем же пропускать? Перенесем на послезавтра.

И спросил подошедшего Семена:

— Жена-то как — не обижает тебя? Она ведь с характером.

— Сеня тоже не обижен характером, — вступилась Ольга. — Значит, до послезавтра, Григорий Иванович!

...Вышли из проходной и двинулись по самому краю набережной. Ольга шла медленно, утомленно, но Семен заметил в ее глазах упорный огонек.

— А ведь мы намечали, Оля, к родителям послезавтра съездить. Придется отложить.

— Поедешь, Сеня, один. Нельзя стариков забывать. И так из-за репетиций два раза откладывали.

— Огорчатся, если без тебя приеду.

— А ты объяснишь, извинишься... У меня действительно большая надобность поговорить с Григорием Ивановичем!

Ольга остановилась и вскинула голову:

— До чего нынче трудно было начать работу! Сперва такая была возмущенная — из рук все валилось. Ну, а потом... Знаешь, что помогло? Вспомнила, как Сергей Андреевич нас учил: чтобы главное отыскать — надо отбросить все постороннее.

— Как же это тебе помогло?

— А вот так. Прикрикнула на себя: «Перестань психовать! Думай только о работе!» И вот тогда... представилось мне, будто за соседним станком Алексей Рогов работает. Точь-в-точь такой, как о нем Илья Трофимович рассказывал. Рубаха, сапоги солдатские. Отвоевался, рукава засучил, ворот расстегнул...

— Оля, ты так говоришь, будто в самом деле видела.

— Конечно, видела! Станки-то у нас соседние. Глянул в мою сторону: «Держись-ка, девушка!» Вот мы и начали... Нарисовать бы, Сеня, такую картину: наш цех, ребята наши, а среди них и Алексей Рогов и мой отец... Все равно как живые среди нас!

...И еще раз, на следующий день, Ольга увидела Рогова.

Теперь, во второй половине августа, дни заметно укорачивались. Репетиция шла при свете прожекторов.

В этот вечер отрабатывался эпизод: встреча советских воинов, возвращающихся с победой.

Эпизод не был сложным. Победная колонна идет через луг. Ей навстречу — дождь цветов, ликующая толпа женщин, девушек, детей.

Однако добиваясь точности малейшего движения, мастер дважды повторил эпизод. И все еще чем-то неудовлетворенный, обратился к Сергею:

— Хотелось бы еще раз прогнать. Дайте, Сережа, сигнал.

Ольга находилась среди толпы, встречающей победителей. Бутафорский букет раздражающе шуршал в руках. Кружковцы ворчали: «Целый вечер одно и то же! Сколько можно!»

Сверху, с режиссерского мостика, опять послышалось:

— По местам! Повторяем!

И тотчас заиграл оркестр (вводилось музыкальное сопровождение). «Победа! Победа!» — радостно запели трубы.

Ольга знала, что там, в первых рядах колонны, шагает Семен. Протиснулась вперед, чтобы увидеть его. Прожекторный свет горячей волной обдал лицо... Колонна приближалась, и над ней струилось алое знамя — темное в складках, светлеющее в движении... И вдруг («Победа! Победа!» — все громче восклицали трубы) — вдруг к сердцу Ольги прилила безотчетная радость, даже большее, чем радость, — жаркое ощущение полноты жизни. Ольга подалась вперед и увидела...

В ослепительном свете прожекторов, впереди колонны, под знаменем шел Алексей Рогов. Или это был не Рогов, а ее отец?..

Ольга бросилась навстречу. Она бежала через луг, простиравшийся в такой отчетливости, что видны были самые мелкие камешки, отдельные травинки. Ей казалось — она бежит вместе со всеми. Но сама того не заметив, вырвалась вперед, бежала впереди всех, одна...

— Чудесно! — воскликнул Сергей. — Как выразительна эта девичья фигура! Сколько в ней порыва!

Мастер поморщился:

— Импровизация?.. Я предпочел бы придерживаться обусловленной мизансцены.

— Но зачем же отказываться от того, что еще ярче подчеркивает мизансцену?

— Вы так думаете?..

Мастер скептически посмотрел на Сергея, но, видимо, решил не осложнять разговор и великодушно приподнял руку (на крахмальной манжете сверкнула запонка):

— Что ж... Можно оставить. Так сказать, в порядке аттракционной детали.

...Спустившись вниз, Сергей отыскал Ольгу.

— Сейчас тебе, Власова, влетит, — предвещали кружковцы. — Понеслась сломя голову!

Однако неожиданно для них Сергей сказал:

— Давайте, Оля, так и закрепим. Пусть так и останется.

31

На самом краю Сестрорецка, в том месте, где городок подбегает к Разливу, шагах в тридцати от берега схоронился одноэтажный домик Тихомировых. Схоронился среди кустов сирени, под соснами, вершины которых отражает мелкая прибрежная вода.

Домик стар — не одно поколение Тихомировых прожило за его бревенчатыми стенами. Многое видели эти стены: и радость, и горе, и свадьбы, и проводы. Видели и то, как два года назад уходил Семен.

Плохо ли ему здесь жилось? Нет, ушел не потому. Вслед за старшим братом пошел работать на Сестрорецкий инструментальный завод. Под присмотром отца сделался умелым токарем. Все бы хорошо, да потянуло на простор, захотелось самостоятельно испробовать силы. Откровенно признался в этом отцу. Тот сначала нахмурился, а потом сказал: «Видно, на то и гнездо, чтобы из него летать!»

И вот уже два года прошло с той поры. И еще одну свадьбу справили недавно в тихомировском доме. И вот, миновав оживленные пристанционные улочки, снова видит Семен и песчаный берег, и широкую гладь Разлива, и потемневшую крышу домика.

Мать застал на огороде. Окликнул, и она заторопилась навстречу:

— Здравствуй, сынок. Один, что ли?

— Оля выбраться не смогла.

— Вот уж этого не люблю. Могла бы время найти.

— Не обижайтесь, мама. В следующий раз обязательно вместе.

— Голодный? — спросила она, смягчившись. — Ладно уж, знаю, какие у вас обеды. Идем, накормлю.

Обжитой, домашний запах. Комнаты тесные, но все в них так знакомо, что можно итти, закрыв глаза. И чуть ли не каждый предмет знаком с детства: и этот обеденный стол, припадающий на одну ножку, и эти тарелки с потертой синей каемкой, и этот чугунок...

— Я бы отца дождался.

— Нечего ждать. Обещал быть к шести, а, верно, опять запоздает. Моду завел запаздывать. Говорит, интересного на заводе много. А Павел недавно ушел.

— Как у него?

— Попрежнему, — вздохнула мать (ей не нравилось, что старший сын ходит холостым; не дело, когда младший старшего обгоняет).

Она сидела за столом против Семена, разглядывая его и любовно и придирчиво.

— Кушай, кушай. Огурчик бери.

Только встал Семен из-за стола, как неожиданно, раньше шести, вернулся отец.

— Гость у нас, — крикнула мать, услыхав его шаги в сенях.

— Чую! (Заметил на вешалке кепку Семена.)

Однако порядку не изменил: прошел на кухню, помылся, переоделся, а уж затем вышел к сыну.

— Один, без Ольги, — пожаловалась мать.

И снова Семен, поздоровавшись, должен был объяснять, что у жены сегодня важный разговор с партийным секретарем, что велела кланяться и что в следующий раз...

— Одним словом, объективные причины? — прищурился отец. — Слыхал, нынче на них не принято ссылаться.

Обедал он со вкусом, сам отрезал себе хлеб, каждый кусок присыпая солью. Потом, поднявшись, предложил:

— Жарко. Прогуляемся?

— Купаться? — догадалась мать. — Не молодой, простынешь.

— Ладно, ладно, живы останемся.

...Узкая тропинка вела от забора к самой воде. Было так тихо, что слышался поезд, идущий по Приморской линии. На той стороне небольшого заливчика виднелись цветные зонтики дачников, в самом заливчике, ныряя и закидывая кверху лапки, плавали утки, а по берегу с этой стороны прохаживалась стая гусей.

— На рыбалку давно ходили? — спросил Семен.

— В прошлую субботу. Щука здоровая попалась — килограмма на три с половиной. А так все больше окуньки.

— Бредень в порядке?

— В исправности. А лодку на будущий год смолить придется.

Обогнули заливчик. Дальше берег был безлюден — травянистые пригорки и пучки сухого камыша. Отсюда далекой полоской виднелась противоположная сторона Разлива. Иногда над ней возникали дымчатые клубы: это машины, возвращаясь от шалаша Ленина, подымали дорожную пыль.

— Здесь и остановимся, — решил отец. — Малость остынем — и в воду!

...До чего же теплой оказалась вода! Чуть журча под напором тела, она окружила мягкой щекоткой сначала ноги, потом добралась до пояса, до плеч. И теперь, когда Семен стоял на цыпочках, а вода касалась поднятого вверх подбородка, — теперь пологий берег казался выше, круче.

Отец замешкался на берегу. Аккуратной стопочкой сложив белье, вошел в воду, при каждом шаге осторожно нащупывая дно пяткой. Сделал несколько шагов, сложил ладони ковшиком и зачерпнул горстку воды. А уж затем, плеснув воду на грудь, вскрикнул тоненьким, чужим голосом, окунулся и поплыл.

— Хороша водичка? — фыркнул он, поровнявшись с Семеном.

— Хороша!

— Поплывем?

— Поплывем!

Плыли вперед, по временам отдыхая на спине. Лодка прошла вблизи — девичий смех, весельные всплески. Пузырчатый лодочный след долго оставался на воде.

— Назад повернем, — предложил отец, отплевываясь. — Летом всякий бродит народ. Как бы нагишом не остаться.

Выбравшись на берег, легли на песок.

— Знатно солнце садится, — прищурился отец. И повернулся на бок, лицом к сыну: — Что нового у тебя?

В этом вопросе не было ничего особенного: отношения Семена с отцом отличались откровенностью. Но на тот раз Семен помедлил с ответом.

— Неужто не о чем рассказать?

— Случай со мной недавно произошел, — ответил наконец Семен. — Познакомился с одним художником. И так получилось — увидел мои рисунки. Я-то показывать не хотел, — Ольга настояла.

— А художник какой?

— Настоящий. Про него в энциклопедии сказано. Веденин Константин Петрович. Примерно вашего, папаша, возраста.

— И что же он сказал?

— Странный разговор получился. Стал уговаривать, чтобы я с производства ушел, на художника учился.

— Выходит, понравились твои рисунки?

— Выходит, так.

— А ты что ответил?

— Сказал, что не собираюсь с заводом расставаться. Сами знаете: если и рисовал с малых лет, то лишь для себя самого. Никак не думал, что из этого может толк получиться.

— Ну, а теперь как думаешь? — настороженно приподнялся отец.

— Теперь?.. Я сперва обрадовался: приятно, когда хвалят... А теперь чего-то неспокойно мне. Беспокойство какое-то нашло.

С этими словами Семен вскочил, огляделся по сторонам.

Пылал закат, обагряя не только небо, но и землю, воду; красными струями плыл он по воде, поджигая лодки, камыш, дальний берег. И стекла в домах так горели, словно за ними бушевал пожар.

— Красота какая! — с болью воскликнул Семен. — Уметь бы это изобразить!

— А хотел бы научиться?

— Очень хотел бы!

— Выходит, прав твой художник?

Резко повернувшись, Семен увидел лицо отца — нахмуренное, замкнувшееся.

— Вы на что, папаша, обижаетесь?

— Обижаюсь?.. Не винти, Семен. Чувствую, есть в тебе колебание. А у нас ведь семейство какое? Токари, фрезеровщики, револьверщики. Кузнец был один. Серьезным делом все занимались.

— А искусство — это что, по-вашему? Пустое дело?

Пылал закат, все вокруг заливая и алой и багровой краской. Отец потянул Семена за руку, и тот снова сел рядом.

— Ты, ясное дело, думаешь: старым сделался родитель — по-старому и соображает. Напрасно так думаешь. Для меня всякое художество цену имеет. Про искусство ничего дурного сказать не хочу, а только вижу вокруг в народе такое беспокойство — твоего поважнее. Мне, как мастеру, очень это заметно. Разве так работает народ, как прежде? Дня не проходит, чтобы ко мне с идеями не обращались. С производственными идеями! Вот где истинная красота!.. Неужто не видишь, чем нынче народ живет?

— Вижу, — отозвался Семен.

— Ну, а раз так — от прямого дела не отходи. Не затем я тебя обучал!

Семен кивнул, но это не обмануло отца:

— Соглашаешься, а про себя другое думаешь?.. А Ольга? Она какого мнения?

— Она еще не знает. Мне об этом трудно вслух говорить.

Отец помолчал и поднялся:

— Домой пора.

Шли среди догорающих, гаснущих красок. Пустынный берег казался теперь испепеленным. Мелкая волна слизывала с песка дневные следы.

— А все же, — неожиданно и громко сказал Семен, — все же не могу согласиться!

— С чем не можешь?

— С тем, как у вас насчет искусства получается!..

...Мать встретила и ужином и уговорами, чтобы заночевал.

— Никак, мама, не смогу.

Опять, хлопоча вокруг стола, следила она, чтобы Семен сытно поужинал и завернула теплую ватрушку: — Жену угости.

Отец за столом не проронил ни слова, даже чай не допил. Молча вышел из дому, молча проводил Семена до перекрестка. Только тут, прощаясь, сказал:

— В следующий раз чтоб с Ольгой. И рисуночки прихвати. Погляжу, чем балуешься.

Потом Семен шагал по затихшим улочкам, шел мимо завода, в котором начинал свою рабочую жизнь. Светились окна в корпусах, под дощатым мостиком плотины журчала вода, и все было так, точно не прошло двух последних лет.

Но они прошли, и Семен был уже далеко. Он ехал в поезде, и ему навстречу приближались городские огни — мерцая, вспыхивая, вытягиваясь цепочками. Со всех сторон окружили они Семена на вокзальной площади, встретили фонарями на Обводном.

Подымаясь в общежитие, решил: «Сейчас же обо всем расскажу, посоветуюсь с Ольгой».

Отворил дверь и увидел жену.

— Сеня! Наконец-то!

Обняла, как будто ждала долгие годы. И сказала, заглядывая в глаза:

— Не могу про себя, втихомолку дальше думать. Вместе давай. Хорошо?

32

— Сеня, Сеня, как я тебя ждала! Почему так поздно?

— Разве поздно? Двенадцати нет.

— А я пришла с завода и все ждала, ждала...

— Олюшка, рассказывай по порядку. С Фоминым говорила?

— По порядку? Ладно, по порядку. Я так тебя ждала!

...Милое, любимое лицо. И этот взгляд — и открытый и озабоченный. И эти веснушки — даже к зиме не сходят. Глаза — будто серые, а вспыхнут искры — становятся голубыми. И волосы — во время работы покорно лежат под косынкой, а сейчас распушились. И брови сдвинуты. И снова искры в серых глазах... Милое, любимое лицо!

— Был разговор с Фоминым. Обо всем рассказала. Как в драмкружке с Дорофеевым поспорила, как приходил он, гад, со мной договариваться. И про то рассказала, что узнала от Зверевой...

— А Григорий Иванович?

— Слушал внимательно, а потом отругал.

— Тебя отругал? За что же?

— Что не сразу сообщила. Я оправдаться попробовала: «Вы же были на том совещании, где Дорофеев против выступал...» Однако Григорий Иванович возразил мне: «Дальнейшего я ведь не знал». Тут не могла не согласиться.

— И на чем же порешили?

— В общем дал понять, что этого дела так не оставит. Сказал одно: «Работай спокойно». И все же, Сеня, я ушла неспокойная!

...Милое, озабоченное лицо. На лбу упрямая, резкая складка. Голубые искры в серых глазах. Брови сдвинулись. И губы так близко, что трещинка видна на нижней, обветрившейся губе...

— Хотела я попрощаться, а Григорий Иванович спрашивает... Знаешь, как умеет спрашивать, — точно в душу заглядывает... Вот он и спросил на прощание: «Как собираешься дальше жить?» И объяснил: «Ты комсомолка, а ведь комсомольцы одним сегодняшним днем не живут. Как себе представляешь свой завтрашний день?»

Ольга замолкла. Потом протянула к Семену руки, поцарапанные металлической стружкой:

— В ту ночь, когда мы с Ведениным познакомились... Помнишь, я сказала, что у меня такое чувство, будто подарок получила — большой, огромный... Такой подарок, что стыдно пользоваться одной.. Я и после об этом думала: какой же подарок, как его назвать?

Семен ничего не ответил. Ольга снова сдвинула брови.

— Дорофеев, когда ко мне явился, задал такой вопрос: «И зарабатываешь неплохо, и жить можешь весело, ни о чем не думая. Чего еще тебе нужно?» Одним cловом, спросил, почему я не такая же, как он?.. Я тогда не сумела как следует ответить.

— А сейчас как ответила бы?

— Почему я такая? — повторила Ольга. — Потому что не понимаю, как можно иначе жить!.. С таким же успехом можно спросить, почему родилась девчонкой, а не мальчишкой, почему волосы у меня такого цвета, а не другого?.. Потому что такая! Потому что иначе не могу!

И снова наклонилась к Семену так близко, что жаркое дыхание коснулось его щеки:

— Вчера на репетиции, когда выбежала вперед... Потому и выбежала, что вдруг всем сердцем почувствовала, какой имею подарок... Жизнь, в которой живу, — вот подарок! Все, что в этой жизни мне дано, что могу, должна в ней сделать, — вот подарок!.. Григорий Иванович правильно спросил про завтрашний день!

Вскочила, остановилась на миг в нерешительности, а потом, отойдя к столику в углу, достала из-за зеркала листок бумаги.

— Я ждала тебя, чтобы показать, посоветоваться... Григорию Ивановичу одно сказала — несогласна с тем, как сейчас мой станок работает. А когда вернулась с завода... Сеня, посмотри. Я примерно набросала.

И протянула листок с карандашной схемой:

— Разве так не может получиться?

Семен внимательно рассматривал схему, а Ольга стояла над ним — притихшая, затаившая дыхание.

— Что же ты, Сеня, молчишь?

— А почему до сих пор не говорила?

— А как я могла говорить? Только сегодня на эту мысль натолкнулась. И опять же Григорий Иванович своим вопросом помог... Как считаешь, Сеня, — может получиться?

— Сразу сказать побоюсь.

— Сомневаешься?

— У тебя ведь, Оля, только набросок. Тут рассчитать, проверить надо... Я бы на твоем месте с опытным человеком, хотя бы с Ильей Трофимовичем, посоветовался.

— С Ильей Трофимовичем?.. Хорошо. Пойдем. Сейчас же пойдем!

Однако Гаврилов не отозвался на стук. Заглянули в скважину — темно.

— Спать, верно, лег, — шепнула Ольга и так поспешно двинулась назад, точно боялась, что Гаврилов может проснуться и отворить.

— В другой раз посоветуемся. Дело терпит.

И добавила, меняя разговор:

— Ужин разогрею, накормлю тебя.

— Не нужно. Старики накормили. Мать ватрушку тебе прислала.

— Спасибо. Как у них?

— Благополучно. Обижались только, что не приехала. Слово дал, что в следующий раз...

— Обязательно. А отец как?

— Выглядит бодро. Вместе ходили купаться... Ну, а потом поспорили малость.

— Из-за чего же?

Семен промолчал, но Ольга (она начала стелить постель) снова спросила:

— Из-за чего же поспорили?

— Да так... Отец, когда искупались, расспрашивать стал, как живем, что нового. Я и рассказал, как Константин Петрович к моим рисункам отнесся.

— Ну, и что же?

— Разнервничался папаша, раскричался. Заявил, что не для того обучал меня, что в нашем семействе все серьезным делом занимались, что художников не было...

— Чудак! — покачала Ольга головой. — Ты же ему не говорил...

И тут, обернувшись, увидела изменившееся лицо Семена.

— Ой, Сеня!.. Не скрывай. Ты что сказал отцу?

Словно закат, давно уже погаснувший над Разливом, снова вспыхнул, озарил лицо Семена.

— Нет, Оля, ничего не скрываю. Для того и торопился домой... Не пойму, что со мной творится. И зачем я только согласился пойти к Константину Петровичу!

33

Многие дни Нина Павловна не отходила от изголовья Александры.

Болезнь протекала тяжко. Жар не отпускал. Доктор приходил часто — выписывал новые лекарства, давал подробные наставления.

— Надо ждать, — повторял он. — Надо ждать кризиса. Но мне не нравится сердце.

За все эти дни Нина Павловна лишь дважды покинула комнату, пропитавшуюся лекарственными запахами.

Один раз, чтобы выслушать хозяйственный отчет Маши, проверить, все ли дома в порядке. Уходя, столкнулась с Векслером.

— Наконец-то вижу вас, Нина Павловна!.. Предпочел бы предстать перед вами в прежнем, молодом своем облике. Что поделаешь: годы не только проходят, но и оставляют глубокие борозды. Зато на Костеньку приятно смотреть. Все такой же живчик!

Нина Павловна слишком торопилась, чтобы заметить насмешливую подоплеку этих слов.

В другой раз, выбравшись на короткое время, застала Ивакова: приезжая в командировки, он всегда навещал Ведениных.

— Как же, как же, Константин Петрович рассказывал мне... И все еще нет улучшения? Разумно ли поступили, отказавшись от больницы?

— Мы пригласили хорошего, опытного врача.

— Разумеется, все кончится благополучно, — ответил Иваков. — Тем более, наша медицина делает блестящие успехи. Я хотел лишь сказать, что при больничном уходе не потребовалась бы такая затрата сил.

Нина Павловна кинула укоризненный взгляд. Ей казалось невозможным передоверить кому-нибудь заботу о больной.

Что заставляло ее проводить и дни и ночи возле почти незнакомой женщины?.. Нина Павловна могла бы ответить, что поступает так ради Никодима Николаевича, который с годами стал почти членом семьи. Могла бы ответить, что делает это ради мужа (Веденин рассказал ей, как в трудные минуты Александра пришла ему на помощь). Но истинная причина таилась глубже. Теперь, когда позади осталась тревожная разлука с мужем, когда восстановилось полное согласие, Нина Павловна испытывала приток новых сил и потребность приложить эти силы там, где они всего нужнее.

— Нет, Геннадий Васильевич, мы поступили правильно!

Иваков начал по-обычному громогласно рассказывать о своих институтских делах, о том, что успел сделать за два командировочных дня, о предстоящей поездке на трассу новой железнодорожной магистрали... Однако Нина Павловна почти не слушала. Вскоре извинилась и поднялась.

— Хочешь, мама, я приду тебя подменить? — крикнула Зоя вслед.

— Нет, пока не нужно. Никодим Николаевич мне помогает.

Все это время Никодим Николаевич жил у соседей. Добродушные, общительные люди, они приглашали его пить чай, приводили всяческие обнадеживающие медицинские случаи. Но отчаяние ни на минуту не покидало Никодима Николаевича. Он попрежнему караулил у дверей, тревожно прислушиваясь к малейшему шороху.

И вдруг наступил неуловимый переломный момент. Словно перегорело отчаяние. Перемена произошла так внезапно, так явно, что Веденин (он заходил почти каждый день) был поражен.

Слова и жесты Никодима Николаевича приобрели настойчивость. Он больше не позволял отстранять себя, стал делить с Ниной Павловной все трудности ухода.

Иногда раздавались робкие звонки. В прихожую входили ученики Александры. Шепотом спрашивали:

— А как сегодня? Сегодня не лучше?

— Надо ждать, — отвечал Никодим Николаевич. — Наступит кризис, а потом улучшение. Александра Николаевна поправится, и снова все будет хорошо! (Он старался верить тому, что говорил.)

Вася больше не отводил глаз. Он дожидался, когда ребята уйдут (так же тихо, гуськом они покидали квартиру), и тогда допытывался:

— Это опасно?.. Очень опасно?

— Нет, Вася. Мама непременно поправится.

— А можно мне хоть минуту с ней побыть?

— Не надо, Вася. Сейчас не надо входить.

Никодиму Николаевичу хотелось обнять, приласкать, успокоить племянника. Но он не решался.

Еще один человек приходил: Рогов. В первый раз он пришел вместе с Ведениным и так просто поздоровался с Ниной Павловной, точно никогда и не было неловкой дачной встречи.

— Александра Николаевна землячкой мне приходится. Из наших мест... И все такой же сильный жар? Куда это годится?

С этого дня Рогов стал заходить раза два в неделю. Приходил и, вполголоса поздоровавшись, кидал вопросительный взгляд. Нина Павловна сообщала, как провела Александра ночь, что нового сказал доктор.

— Я очень доверяю Ипатьеву. Он выходил Зою, когда она болела воспалением легких.

Рогов слушал, редкими кивками выражая согласие или же, наоборот, хмуро потирая руки.

Однажды, уходя, протянул деньги. Нина Павловна не хотела брать.

— Берите, берите. Из Крутоярска перевели.

В другой раз заговорил об учениках Александры:

— Срок экскурсии заканчивается, да и начало учебного года близко. Сам хочу отвезти ребят. Правда, педагогическими навыками не отличаюсь... Все же думаю, что довезу.

Из рассказов Васи Нина Павловна узнала, что Рогов заходил в Дом туриста, беседовал со школьниками, взял с них слово, что будут вести себя примерно.

...В один из этих дней, уходя в аптеку, Нина Павловна оставила мужа подежурить возле Александры (Никодим Николаевич еще раньше уехал за льдом).

Веденин сел рядом с кроватью. Когда глаза свыклись с полумраком, увидел лицо, обескровленный слепок лица: почерневшая, запекшаяся полоска обозначала губы, брови были сведены в одну надломленную посередине линию, темнели глазные впадины. Это было не только застывшее — мертвое лицо. Но в эту минуту Александра открыла глаза.

— Я здесь, — наклонился Веденин. — Вам что-нибудь нужно?

Александра продолжала смотреть прямо перед собой, и Веденин увидел, как жизнь приливала к ее глазам. Приоткрылись губы, громче стало клокочущее дыхание. Жизнь продолжала приливать — и вот уже руки, высвободившись из-под простыни, взметнулись вверх, голова оторвалась от подушки...

— Не хочу!.. Не хочу!.. Жить!

Вся сила ушла в эти несколько слов. Веденин едва успел подхватить разом отяжелевшее тело. И хотя он понимал, что это бред, — все равно ему показалось, что он видел сейчас жестокое единоборство и что в этом единоборстве Александра была сильнейшей. И еще подумал, что где-то видел уже эти глаза. Да, он видел эти глаза. Так смотрел перед собой Алексей Рогов, торжествующе встречая жизнь на пороге смерти.

Вскоре вернулась Нина Павловна. Сразу за ней пришла Зоя.

— Отец, уведи маму. Ей нужно отдохнуть, совсем сбилась с ног. Уходите, уходите оба!

Нина Павловна взглянула на дочь и поразилась тому счастливому избытку сил, которым дышала ее фигура. Здесь, в двух шагах от постели тяжело больной, этот избыток сил показался Нине Павловне почти оскорбительным.

Но Зоя с ласковой настойчивостью отстранила мать:

— Я останусь на ночь. Не спорь. И не беспокойся — сделаю все, что нужно.

На улице Нина Павловна сказала:

— Не понимаю, что происходит с Зоей! То ходила мрачнее тучи, а теперь...

— А что, если она влюблена? (Веденин снова вспомнил девушку на площади Жертв революции). В этом возрасте любовь не ждет.

— Но в кого же? Одно время ей как будто нравился Камаев. Но это прошло. Даже не вспоминает о нем...

Когда подходили к дому, Веденин спросил:

— А что сегодня сказал Ипатьев?

— Все то же. Надо ждать кризиса.

— Он опасается кризиса?

— Да!.. И все же, Костя... Все же я верю в хороший исход. У меня такое чувство, будто Александра Николаевна сопротивляется, все время сопротивляется!

...Всю эту ночь Александра продолжала бредить. И всю эту ночь, ни на шаг от нее не отходя, Зоя думала и о Сергее и о своей любви — о любви, которая ничего не боится, не отступает ни перед чем.

34

Наступил кризис.

Спешно вызванный, Ипатьев неотлучно находился возле больной. Он все время нащупывал пульс — очень тонкий, готовый оборваться.

Пришли ученики Александры. Никодим Николаевич хотел и на этот раз их успокоить, но не смог. Отвернулся.

Ребята ушли, и солнечный день показался им темным, насупленным. Медленно шли, сбившись сиротливой кучкой. С грубоватой ласковостью пробовали ободрить Васю:

— Ну, чего ты? Нельзя так!..

Вскоре замолкли — у самих на душе было тяжело. А Вася, ни слова не говоря, вдруг повернул назад.

Давно ли он впервые знакомился с городом, ко всему любопытный, полный беззаботных предвкушений. Сейчас все было иначе. Угрозы и тревоги окружили Васю. И не было больше прикосновения материнской руки, материнского голоса, который говорил: «Пусть другие считают, что ты вырос. Но для меня остаешься ребенком, под моей защитой!»

— Вася, зачем ты вернулся? — спросила Нина Павловна.

— Не отсылайте меня!..

Ипатьев, не сводя глаз с обескровленного лица (многие часы Александра металась, а сейчас утихла), продолжал нащупывать пульс. Но даже он, старый, опытный врач, безошибочно улавливавший малейшее изменение в ходе болезни, — даже он не решался предугадать, что принесет этот день.

День приближался к концу. Соседка встретила вернувшегося с работы мужа:

— Плохо! Доктор не уходит!.. А Никодим-то Николаевич... Глядеть больно!

Никодим Николаевич рядом с Васей стоял у дверей. Мимо, в коридоре, проходила жизнь — всегдашняя будничная жизнь большой коммунальной квартиры.

Приоткрылась одна из дверей, появился ребенок, волоча за собой длинноногую тряпичную куклу. Мать кинулась за ним, шикнула, вернула назад. Из кухни, шаркая шлепанцами, проковыляла старуха с кастрюлей в руках, коридор наполнился пряным запахом луковой подливки. Вышла девушка, на ходу охорашиваясь, улыбаясь карманному зеркальцу. Заметила Никодима Николаевича и смутилась — прошла на носках, стараясь не стучать высокими каблуками.

— Если мама... Если все будет хорошо... — Вася говорил так тихо, что Никодиму Николаевичу пришлось нагнуться. — Я иногда огорчал маму, неважно учился...

— Конечно, Вася, конечно. Теперь ты будешь хорошо заниматься.

— Я окончу институт, получу диплом... Только бы мама поправилась!

— Конечно, Вася! Конечно, поправится!

Для обоих этот разговор был лишь прикрытием тревоги. Даже не заметили, как появился Веденин. Он ни о чем не спросил, сразу понял, что происходит за комнатными дверьми.

Давно померкло мутное пятно на спущенной шторе. Давно на улицах зажглись огни магазинных витрин, рекламы кинотеатров, автомобильные фары... Нина Павловна несколько раз меняла лед. Она увидела, как все более явственно лицо Александры покрывает синева.

Ипатьев сделал укол. Затем приподнялся и коротко вздохнул, точно говоря: «Здесь предел моих сил».

А Вася, как будто догадавшись о том, что происходит в комнате, вдруг зарыдал. Он рыдал, прижимаясь лбом к стене, задыхаясь, давясь слезами.

— Не надо, Вася!.. Не надо! — повторял Никодим Николаевич.

Вася продолжал рыдать.

И тогда (Веденин еще не видел его таким) — тогда Никодим Николаевич схватил Васю за плечи, сильным рывком повернул к себе:

— Замолчи!

Негромкий его голос звучал твердо, даже жестко.

— Замолчи!.. Мы мужчины. Мы должны быть сильными. И мы не позволим... Слышишь?.. Мы не позволим!..

Еще раз сурово взглянув на притихшего Васю, Никодим Николаевич вошел в комнату.

Что оставалось в эти минуты Александре? Как бы ни были мучительны видения, возникавшие в воспаленном мозгу, — они были отголосками жизни. Теперь исчезли и они. Только зыбкие тени проходили над головой.

Но в это мгновение раздался негромкий голос:

— Я здесь, сестра. И твой сын. И твои друзья. Мы с тобой!

Возможно, Никодим Николаевич даже не произнес вслух этих слов, но он стоял у самого изголовья.

— Мы здесь! Мы с тобой!..

Стиснув пальцы, боясь дышать, Нина Павловна смотрела на Ипатьева. Ей казалось, что прошли не минуты, а долгие часы, прежде чем он распрямился и произнес с чуть изумленной радостью:

— Спасена!

Выбежав назад в коридор, Никодим Николаевич протянул племяннику руки. Он ни слова не мог сказать, но Вася понял, вскрикнул, кинулся в объятия.

— Дядя!.. Дядечка!..

— Ну-ну! — ласково гладил его Никодим Николаевич. — Теперь все будет хорошо. Самое трудное позади!

Встретился с Васей глазами, прочел в его глазах и сокрушенность и раскаяние. И кивнул:

— Я знаю. Я слышал тогда... Но об этом не надо больше. Это тоже позади.

...Ипатьев ушел лишь тогда, когда окончательно убедился, что опасность миновала: («Теперь покой. Абсолютный покой!») Нина Павловна позволила мужу, не входя в комнату, с порога взглянуть на Александру.

Все так же неподвижно, не открывая глаз, лежала Александра. Дыхание было едва приметным, едва приподымающим простыню на груди. Но как бы ни были бледны и прозрачны краски лица — это снова было живое, принадлежащее жизни лицо.

35

Плакаты, газеты и радио, добавочные рейсы трамваев, автобусов, пароходов — все напоминало о предстоящем зрелище. Все в парк, все в Центральный парк.

Безупречный день. Ленинградцы имели основание подсмеиваться над прогнозами бюро погоды, сулившими облачность, ветер, даже осадки. Ничего подобного! Превосходный день!

Начало зрелища было назначено на восемь вечера. Но уже задолго до этого часа город обернулся лицом к Островам. Все бо́льшая нагрузка ложилась на транспорт, все гуще становился поток пешеходов. Все в парк, все в Центральный парк!

И он встречал предвечерней прохладой, зеркальностью прудов, лужайками, напоминающими о сельском приволье, пестрыми киосками, белоснежными лотошницами... Добро пожаловать! Всем хватит и зелени, и закатного солнца, и воздуха, пропитанного свежестью взморья!

С трех сторон — с Крестовского острова, с Каменного, из Новой деревни — по трем мостам вливались в парк людские потоки. Отсюда, от празднично разукрашенных мостов, растекались по аллеям. Только главная аллея, выводящая к Масляному лугу, оставалась пока закрытой. За полчаса до начала раздалось: «Внимание, внимание! Говорит штаб массового зрелища. Товарищи зрители, приглашаем на луг!»

...Веденин еще накануне получил приглашение. Даже два приглашения: одно прислали из союза, а второе, забежав после генеральной репетиции, принес Сергей.

— Обязательно приезжайте, Константин Петрович. Хочу узнать ваше мнение и о постановке и об оформлении.

— Кто художник?

— Ракитин. Обещаете приехать?

Веденин обещал. Условились отправиться всем семейством. Однако, утомленная многодневным дежурством возле Александры, Нина Павловна в последний момент передумала:

— Поезжай, Костя, один. Ты вернешься и все расскажешь.

А Зоя еще с утра предупредила:

— У меня столько дел. Встретимся прямо в парке.

Добравшись до луга, Веденин с улыбкой вспомнил эти слова. Тысячи зрителей заполняли луг, и тысячи шли, торопясь поспеть к началу. Где же найти друг друга — среди неоглядного моря голов!..

Часть луга, предназначенная для зрителей, была заполнена до отказа, а на противоположной, пока еще неподвижной и безмолвной стороне, вырисовывалось оформление: уходящие ввысь заводские стены, а за ними широкая, многокрасочная панорама. Ее обрамляли два огромных щита: «Кадры решают все!», «Все силы выполнению второго пятилетнего плана!»

Смеркалось. Солнце опускалось в залив, и только края облаков были еще розовато-лиловыми. Прожектора, расположенные по бокам луга, тускло отсвечивали линзами. До начала зрелища оставались считанные минуты.

— Ну, Сережа, пожелаем друг другу удачи, — улыбнулся мастер. — А где же Иван Никанорович?

Они стояли на площадке режиссерского мостика. Спереди на площадке находился пульт сигнализации, в глубине — небольшой телефонный узел. Тут же была наготове группа связных.

— Я здесь, — отозвался Ракитин. — Смотрю на эти затаенные сумерки и колышущиеся тени... Такую же картину видел когда-то в Лурде перед гротом богоматери. Толпа паломников и такие же молитвенно-мягкие вечерние тона.

— Странное сравнение! — усмехнулся Сергей.

Но мастер перебил:

— Прошу прекратить разговоры. У нас остается две минуты.

Наступила тишина. Ракитин, пожав плечами, отвернулся, а мастер, не сводя глаз с часов, предостерегающе поднял руку. Даже телефонистка, даже связные замерли в ожидании.

— Начали!

Сергей подал сигнал. В то же мгновение вспыхнули прожектора.

Они ударили вверх, белыми лезвиями прорезав небо. Троекратно прозвучали фанфары. Ринувшись вниз, прожектора осветили луг.

— Выход! — скомандовал мастер.

Сергей подал второй сигнал. В ответ грянула музыка — чеканная, усиленная радиорепродукторами. С двух сторон огибая полотнище панорамы, двинулось шествие. Маршеобразная музыка и переливчатые заводские гудки.

Утро пришло на вечерний луг — утро перед началом работы. Вечер отступил, спрятался позади деревьев. Отряд за отрядом — в рабочих одеждах, с рабочими инструментами — люди шли через это утро.

Невдалеке от Веденина (он имел билет на трибуну для гостей, но предпочел остаться в самой гуще зрителей) нескончаемо двигалось трудовое шествие. Когда же наконец прошел последний отряд (молодые, голосистые ткачихи), лучи прожекторов опять переместились, осветили раздвинувшиеся заводские стены, начало работы.

— Не правда ли, удачно, Иван Никанорович? — обернулся мастер. — Эта мизансцена лишний раз меня убеждает...

Взрыв аплодисментов прервал продолжение фразы, и Сергей подумал: «Зрители приветствуют свой труд».

Аплодисменты гремели так сильно, что даже заглушили музыкальный ритм, на фоне которого шла работа. Но она продолжалась — точная, слаженная, самозабвенная.

— Здорово работают! — сказал кто-то рядом с Ведениным. И тут же воскликнул: — А там что такое?

Пограничные знаки советской страны в тревожно багровых отсветах. Черные крадущиеся тени.

— Глядите-ка, что там такое? Что за гады?..

Уже не тени — цепи вражеских солдат приближаются к пограничным знакам. Им, солдатам, навстречу — советские пограничники. И уже не гудки зовут на работу — прерывисто завывают сирены.

Переломилось зрелище. Другие краски, другие звучания. «Тревога! Воздушная тревога!» — объявляет радио. Прожектора обшаривают небо. Гул самолета. Бомбовый удар. Пламя в стенах завода... Война!

...Звено за звеном, эпизод за эпизодом — разворачивалось зрелище о труде советского народа, претворяющего в жизнь сталинские предначертания. Зрелище о народе, готовом в час опасности грудью встретить и сокрушить врага.

...Война! Кричат сирены, бушует огонь. Дружинники ПВХО идут на приступ, и гаснет злобное пламя. Жены, матери, сестры заступают место уходящих в бой. Прощальные объятия. Война!..

Зоя (она не нашла отца на трибуне) видела зрелище по-другому, чем в тот день, когда была на репетиции.

Она увидела, как огромным алым крылом развернулось боевое знамя. Как в грозном безмолвии знамя пронесли перед идущими в бой. Как бойцы, преклонив колено, салютовали знамени Ленина — Сталина.

И вот уже бой заполнил всю площадь луга. Взлетели ракеты, ударили пулеметы и орудия, скрестились трассирующие очереди. Волна за волной, бешено кидается враг, пытаясь завладеть гордо реющим знаменем.

Перед Зоей бушевал жестокий бой. Вся подавшись вперед, обеими руками схватившись за барьер трибуны, она следила за тем, как советские воины отражают удары захватчиков, отстаивают каждую пядь земли... На мгновение припомнила свои слова о войне — здесь, на лугу, в перерыве репетиции. Какими бездумными, легковесными были ее слова!

...Крутая ярость боя захватила и Сергея. Не отрывая рук от сигнального пульта, он чувствовал себя так, словно находился не на режиссерском мостике, а на боевом командном пункте.

Тем неожиданнее было ему заметить раздраженный взгляд мастера.

— Неужели, Сережа, вы не чувствуете, как нарушился ритм?

— Люди хотят победить, — ответил Сергей.

— Однако я не могу допустить, чтобы терялась скульптурность. Немедленно дайте сигнал!

Вместо ответа, Сергей так посмотрел на мастера, что Ракитин, стоявший рядом, предпочел отодвинуться.

...И вот оно — поле боя, на котором враг нашел свою гибель. Темное в складках, светлеющее в движении — высоко вьется непобедимое знамя. «Победа! Победа!» — ликующе возвещают трубы. Жены и дети, матери и сестры спешат навстречу победителям.

И тогда, опережая толпу, вперед выбегает девушка. Легкая, как птица, всех оставив позади— одна бежит через луг...

— Ольга! — чуть не вскрикнул Веденин. В ярчайшем свете прожекторов он не сразу разглядел лицо девушки, но безошибочно почувствовал: Ольга!

Девушка бежала через луг... Остановилась... Вскинула руки...

— Ольга!

Теперь Веденин убедился, что это она. Сердце вдруг забилось частыми, горячими толчками. И девичьи руки, протянутые вперед, соединили Веденина с радостным лугом.

...Вперед! Всех дальше, всех выше, всех быстрей!.. Девушка остановилась, но кажется, что она в полете. В таком же полете, как и вся страна, как все отечество социализма.

Летел над советской землей девятьсот тридцать пятый год. И не было дня в году, который не приносил бы известий о трудовых подвигах, смелости и стойкости людей, воспитанных партией, воспитанных Сталиным. Сполна ощутив свою силу, советский человек стремился приложить ее ко всему, быть первым в труде и в обороне.

И вот самолеты взмывают вверх — шесть... семь... восемь тысяч метров. С высот, на которых даже птицы не смеют парить, летят парашютисты навстречу родной земле, и она — преображенная всенародным трудом — как мать встречает и комсомолку, совершившую первый прыжок, и мастера парашютного дела, над которым в двухсотый раз раскрывается шелковый купол. Высоко, за грядами облаков, стратостаты штурмуют ледяную пустыню неба — шестнадцать... восемнадцать... двадцать тысяч метров... Вся страна, охваченная дерзкой силой, ведет счет на тысячи километров, на секунды, на скорость, опрокидывающую все пределы... Вперед! Всех дальше, выше, быстрей!

И школьник, выносящий на старт хрупкую авиамодель, и эпроновец, спускающийся в свинцовую толщу моря, и планеристы, которым орлиные сердца заменяют мотор, и альпинисты, подымающиеся на вершины, где властвует один лишь ветер, и лыжники, совершающие переход от Урала до Москвы, и конники, скачущие до Москвы от Ашхабада, — все они разведчики новых пространств, новых темпов, новых высот. И откуда бы путь их ни лежал к Москве, всюду видят они на своем пути новую землю — землю индустрии, новую землю — землю колхозов! Прекрасно отечество социализма, неудержимо идущее вперед!

Летел над советской землей дерзновенный и радостный, не желающий знать никаких преград девятьсот тридцать пятый год!

...Радость победы пришла на луг. Жаркие объятия, цветы устилают дорогу победителей. Но радости тесно. Ей нужен простор, и она выплескивается в танцы — в кованый стук-перестук русской лихой присядки; в стремительный вылет украинской пляски; в изнутри клокочущую лезгинку; в таджикский танец — такой же причудливо переменчивый, как бубен, то замирающий, то скачущий в руках музыканта.

Но и танца мало для радости. Песню! Пусть песня выходит на луг!

Тогда над толпой участников поднялся немолодой человек с гривой белых, откинутых назад волос. Он обернулся к зрителям, и сразу его узнали — дирижера всех ленинградских хоровых олимпиад.

И песня и стих — это бомба и знамя,

И голос певца — подымает класс... —

звонко отчеканили девичьи голоса, повинуясь знаку дирижера.

И тот, кто сегодня поет не с нами,

Тот против нас! —

прокатился в ответ хор мужских голосов.

— Пойте с нами! — объявило радио. — Запеваем все вместе!

Больше нет ни зрителей, ни участников. Хлынув вперед, толпа до краев запрудила луг. Седой человек вдохновенно, молодо дирижирует необъятным хором.

Веденину показалось, что не только люди — небо, воздух, листва, — все стало звучащим. Ему казалось, что песня достигла предела. Но это было лишь подступом, лишь запевом. И вот, сметая короткую паузу, поднялся над лугом Интернационал.

...В этот час, далеко от Ленинграда, в домике на краю поселка, собирался на работу человек, имя которого еще принадлежало ему одному. Поздний вечер лежал за окнами, и человек, собираясь, думал — что принесет эта ночная смена ему и его товарищам, всему шахтерскому труду?

Зашли товарищи. Вместе с ними вышел из дому.

— Алеша! — догнала жена. Обняла и прижалась: — Полной тебе удачи!

— Стаханов! — позвали товарищи.

Погладив жену по плечу, человек поспешил вперед.

...Вечер над парком. Вздымаясь огневыми волнами, гремит Интернационал — гневный, неудержимый, утверждающий. «Это есть наш последний и решительный бой!»

Веденин слушает, повторяет про себя суровые и прекрасные строки гимна, видит лица, озаренные гимном... И пусть удивленно смотрят окружающие: выпрямившись, глядя поверх голов, Веденин медленно подымает руку, будто что-то драгоценное у него на ладони.

Он видит. Он нашел.

36

Бывают дни, когда в Ленинград врывается балтийский ветер. Он врывается, и мчится, и гудит, и свистит, и обрушивается. Ветер Балтики обрушивается на Неву. Тогда происходит чудесное превращение: белыми гребнями вскипает река, вода становится переменчивой — то изумрудной, то малахитовой. Чайки, откуда ни возьмись, проносятся с тревожными криками... Больше нет величаво плавной Невы, — морская пучина вздувается в ее берегах. Тогда, в обычные дни неотделимый от спокойного речного полноводья, меняет свой облик Ленинград. Он становится собратом буйного ветра — городом, до самых далеких окраин устремленным в плещущий простор.

...На последней, могучей ноте замер Интернационал. И тотчас, будто он дожидался этого момента, все вокруг заполнил нарастающий ветер. Ему навстречу, лишь на миг остановившись на мосту, спешил Веденин из парка.

Между черными стволами деревьев все еще ярко светился луг, а над ним (начался фейерверк) взлетали гроздья ракет. Они взлетали, и рассыпались тысячами звезд, и гасли, уносимые ветром в сторону... Здесь же, на мосту, без помех мчась со взморья, ветер был полновластным хозяином. Гудели пролеты, трещали полотнища флагов... В последний раз оглянувшись на парк, Веденин поспешил вперед.

В трамвай попал с трудом — каждый вагон брался штурмом. Автобусы и легковые машины, истошно сигналя, с трудом пробивались сквозь толпы. А над парком, кидая на стекла вагона феерические отсветы, все еще рассыпались звездные гроздья.

Радость, пришедшая к Веденину, оставалась всеобъемлющей. Он не боялся, что эта радость может исчезнуть или схлынуть. Даже здесь, в переполненном вагоне, Веденин продолжал во всей остроте ощущать то мгновение, когда увидел наконец живую основу будущей своей картины.

— Выходите, гражданин? — спросили сзади.

Кивнул, не поинтересовавшись, какая предстоит остановка. Вышел, и опять в лицо ударил ветер. И тут же услыхал:

— Добрый вечер, Константин Петрович!

— Михаил Степанович? Откуда?

— Как и вы — из парка, — объяснил, улыбаясь, Рогов. — Ездил с учениками Александры Николаевны. А сейчас попрощался: сами доберутся.

— Куда же теперь направляетесь? — спросил Веденин (он искренне обрадовался встрече).

— К Александре Николаевне должен зайти. Поскольку взялся довезти ее учеников до Крутоярска, хочу рапортовать, что билеты уже в кармане.

— Когда же покидаете нас?

— Через два дня. Отпуск, даже если им пользоваться оптом за несколько лет, приходит к концу. К вам же собирался завтра. Впрочем, может быть вместе навестим Александру Николаевну?

Веденин согласился. Двинулись вперед, убыстряя шаги под натиском ветра. По дороге говорили о зрелище.

— Я бы так сказал, Константин Петрович: многое было волнующим, да и поставлено с размахом. Но кое-что показалось не от души — от лукавого. Такое впечатление, будто постановщик себя самого начинал тешить. Вам не показалось?

— Пожалуй, — согласился Веденин и вспомнил недавний спор в союзе с Ракитиным. — Однако решающие сцены, как мне кажется, удались.

— Не спорю, — кивнул Рогов. — Смотрел я и думал: организуем такую постановку и у себя в Крутоярске. Площадку имеем подходящую — стадион на берегу реки. Эх, знали бы, какая сейчас красота вокруг Крутоярска. Осенняя тайга — это же непомерность красок!.. Обязательно надо будет вам, Константин Петрович, самолично поглядеть наш край!

Последняя фраза показалась Веденину сказанной неспроста: Рогов как будто хотел перевести разговор на то, что связывало Веденина с Крутоярском.

— Гостиница у нас хорошая. Однако остановитесь у меня. Тем более живу в удобном месте — всего два квартала от музея.

Ну да, о картине, о том, началась ли снова над ней работа, хотел узнать Рогов. Отгадав эту прозрачную хитрость, Веденин улыбнулся:

— Спасибо за приглашение. Но не буду ли обузой в вашем доме?

— Я холост, — ответил Рогов. — Семейным очагом похвалиться не могу. Все откладывал... И это, конечно, ошибка.

— Ошибку можно исправить.

— Можно. И должно. Словом, не исключена возможность, что к вашему приезду...

И добавил, ласково понизив голос:

— Ждет! Хотел сюда с собой взять. Но сейчас у нее на работе напряженный момент... А приеду — и расплачется и засмеется. Заждалась!

Здесь разговор оборвался: подошли к дому Никодима Николаевича.

Полутемная лестница в этот вечер тоже принадлежала ветру. Падая вниз, в дворовый колодец, он раскачивал и распахивал скрипучие створки лестничных окон, со свистом пересчитывал прутья перил, круговоротами продувал площадки.

— Выходит, на этот раз не ошиблось бюро погоды, — обернулся Рогов к Веденину и увидел изменившееся, взволнованное его лицо.

— Завтра, когда вы придете ко мне, Михаил Степанович... Завтра обо всем поговорим. А сейчас...

Снизу послышались шаги. Словно торопясь их опередить, Веденин продолжал:

— Когда я показал вам первый эскиз, вы сказали, что я еще на дальних подступах. Я это понял. Понял, что основой картины должен стать близкий, живой человек. И вот сегодня... Я нашел, увидел этого человека!

И опять, как час назад на лугу, Веденин увидел девушку, ликующе протянувшую руки. И увидел ее в светлой июльской ночи — мечтательную, встревоженную, принимающую жизнь как большой подарок. И увидел в гневном порыве, в страстной непримиримости остановившуюся перед Дорофеевым. И в те минуты, когда она говорила о своей работе, пытливо глядя вперед... И снова девушка протягивала руки над ослепительным, победным лугом. И теперь Веденин видел Ольгу такой, какой должна она жить на полотне.

Об этом хотел рассказать Рогову. Но шаги приближались, тень скользнула по лестничной стенке.

— Да никак это Вася? — удивился Рогов.

— Я, Михаил Степанович.

— Ну и скороход! Как же успел?

— А что особенного? Пришли, поужинали. Мне и захотелось проведать маму. Вот удивится, когда все вместе войдем!

Позвонили. Дожидаясь, когда откроется дверь, Рогов спросил:

— Значит, Константин Петрович, прикажете ждать в Крутоярске?

— С вокзала я отправлюсь прямо к вам, — ответил Веденин. — В семейном доме теплее, чем в гостинице.

...В первый раз поднявшись в этот день с постели, Александра с помощью Никодима Николаевича добралась до кресла. И хотя глаза застилались туманом и слабость еще кружила голову, Александра чувствовала, как исподволь, капля за каплей, прибывают силы.

Она сидела в кресле, опустив на колени исхудавшие, почти прозрачные руки. Никодим Николаевич не отлучался от сестры, не спускал с нее глаз, стараясь угадать малейшее желание.

— Наверное, Михаил Степанович. Он обещал зайти, — сказала Александра, услыхав звонок.

Но вошли все трое — Рогов, Веденин, Вася.

— Вижу без слов, — сказал Рогов, здороваясь. — Александре Николаевне лучше.

— Правда, заметно? — обрадовался Никодим Николаевич.

— Определенно. Цвет лица другой.

— Сашенька и кушала сегодня с аппетитом...

— Дорогие мои! — произнесла она неожиданно громко. — Дорогие! Столько сделали для меня!.. — Тише! — погрозил Рогов. — Вы не должны утомляться. Разрешаю одно — отрицательно или утвердительно качать головой.

И тут же спросил:

— Итак, не в претензии, что мы разом нагрянули? (Отрицательный кивок.) И я не ошибся — вам сегодня лучше? (Кивок положительный.) А теперь разрешите рапортовать.

Загибая палец за пальцем, Рогов сообщил, что, во-первых, билеты уже на руках, во-вторых — поезд отходит в 19.20...

— А в-третьих, четвертых, пятых — ни о чем не тревожьтесь. Ребят доставлю в срок. В крайоно сообщу, что ведете себя молодцом. О новостях крутоярских подробно напишу...

Хорошее, доброе было в этом прощальном часе. Ветер заливался все яростнее, но не мог проникнуть сквозь плотно опущенную штору. И эта штора больше не была тревожным знаком болезни.

— Да, чуть не забыл, — спохватился Рогов. — Мне поручено, Александра Николаевна, передать вам послание. Что приятно — без единой грамматической ошибки.

Он достал из кармана конверт с письмом. Это было письмо от учеников: «Поправляйтесь скорее. Мы вас очень любим и ждем!» Внизу двенадцать подписей.

— Как, и Васина подпись? — удивился Никодим Николаевич. — Но ты же, Вася, здесь остаешься?

— Ну и что же? Мы вместе писали, всем коллективом.

— Если бы вы знали, Александра Николаевна, что пережил этот коллектив, — потрепал Рогов Васю по плечу. — Я зашел в Дом туриста в самый трудный день вашей болезни и не смог уйти. Как оставить ребят в таком состоянии?.. Ну, а теперь, Константин Петрович, мы пойдем.

Поднялся и Вася:

— Мама, я утром к тебе забегу. У меня такая новость!.. — И не утерпел, тут же сообщил: — В институте вывешены списки принятых. И моя фамилия!

— Это же событие, — воскликнул Никодим Николаевич. — Нет больше школьника. Вася — студент!

Когда, прощаясь, Веденин наклонился к Александре, она устремила на него пытливый взгляд.

— Я нашел, — тихо ответил Веденин. — Теперь я нашел!

...Проводив гостей, Никодим Николаевич вернулся в комнату:

— Заметила, Сашенька, какое лицо у Константина Петровича?.. Сразу видно, как захвачен новой работой!

— А ты, Никодим? — спросила Александра. — Так и думаешь оставаться помощником?

Спросила и пожалела (вспомнила гимназистика, рыдающего на кладбище). Но Никодим Николаевич покачал головой:

— Ты о прошлом? О том, что не сбылось? Нет, я тоже не хочу возвращаться к прошлому!.. Останусь ли помощником? Да разве в этом дело?.. Только теперь я начинаю, Саша, понимать, что нельзя думать об искусстве, не думая о жизни. Нет искусства, если сильной любовью не любишь жизнь. О жизни надо думать — не о себе!

37

Пробившись к режиссерскому мостику, Зоя нашла Сергея, окруженного кружководами.

— У вас, Сергей Андреевич! Конечно, у вас!

— Не возражаю, но у меня такой беспорядок...

— Пустяки! Была бы крыша над головой!

— Товарищи предлагают у меня отпраздновать окончание работы, — объяснил Сергей, увидев Зою.

Кружководы опять принялись уговаривать:

— Беспорядок? Подумаешь, важность! Хозяйственные хлопоты? Берем на себя. К двенадцати все будет готово.

— Кого же думаете пригласить?

Оказалось, и этот вопрос «подработан». Вот список: мастер, Ракитин, ведущие кружководы, работники штаба зрелища...

— Но согласится ли Валентин Георгиевич?

— С ним уже согласовано. Итак, по рукам?

Сергей кивнул. Условились, что он сейчас же отправится домой, кружководы приедут попозже. Патефон имеется? Ладно, доставим и патефон. До самой скорой встречи!

...Ветер шумел и над парком и над мостом, по которому спешили Сергей и Зоя.

Им повезло. Сразу за мостом удалось захватить такси.

Только теперь, откинувшись на спинку сидения, Сергей почувствовал, как устал. Зоя приоткрыла боковое окно, быстрые воздушные струйки вспушили ей волосы.

— Ну как, Сережа, ты доволен?

Он не ответил. Да, внешне все прошло благополучно... Однако продолжало преследовать ощущение компромисса. Несмотря на то, что удалось отстоять ряд эпизодов, внести поправки в оформление, он отдавал себе отчет в половинчатости того, чего добился. Разве в полной мере удалось защитить свой замысел?

— Что же молчишь, Сережа?

Ответить не успел. Машина затормозила перед подъездом. «Точно ковер-самолет», — подумала Зоя.

Вошли в квартиру и обнаружили соседа, вернувшегося из командировки. Сосед был на взводе, выскочил в прихожую всклокоченный, в растерзанной рубашке.

— Сергей Андреевич! Сережа!..

Увидел Зою и молитвенно всплеснул руками:

— Прошу извинить. Алкоголь безусловно является ядом, но по случаю возвращения, поскольку собрались друзья... Прошу ко мне! Хоть на минуту! Хоть по маленькой!

Зое удалось проскользнуть и скрыться, а Сергей принужден был зайти. Когда же вырвался наконец, застал у себя ожесточенную уборку. И снова, как и в первый приход, Зоя укоризненно протянула запыленные ладони:

— Ни разу с тех пор не убирал?

В начале двенадцатого приехали кружководы, инициаторы вечера. Начали сдвигать столы, разворачивать пакеты с бутылками, закуской, посудой. Появился и обещанный патефон.

Несколько позднее — первым из званых гостей — прибыл Ракитин. И не один. С ним были две девушки, которых он представил как своих студенток. Высокие, тонкие до змеевидности, девушки устремились к зеркалу, деловито начали подкрашивать губы, брови, ресницы. Между собой они изъяснялись междометиями. «Выдры», — определила Зоя (с первого взгляда ей не понравились эти «химические» блондинки).

Отведя Сергея в сторону, Ракитин со вздохом признался:

— Зрелище отняло столько времени, а впереди всесоюзная выставка, должен заканчивать картину... Только ради дружеской компании решаюсь на прогул!

Завели патефон. Голос, усталый и томный, картавил о последней встрече, о холодеющем сердце... Девушки танцевали, сосредоточенно глядя одна другой в глаза; в изломанных их движениях было нечто ритуальное. А за стеной гремел хор басистых голосов: пир у соседа был в разгаре.

К двенадцати густо начали собираться гости. Встречая кружководов, работников штаба зрелища — всех, с кем сдружился в долгодневной работе, Сергей почувствовал себя легче. Гул голосов заполнил комнату, и снова зрелище было в центре всех разговоров (на мгновение Сергей мысленно перенесся на луг, и ему стало жаль этого луга, уже покинутого, опустевшего).

Мастер явился последним.

— Не обижайтесь, Сережа, что задержался. Хотелось выяснить резонанс... Разумеется, трудно предугадать, как выскажется пресса. Однако тот факт, что на зрелище присутствовали ответственные, руководящие лица... Не следует преуменьшать этот факт!

Мастер прошел в комнату, любезно пожимая множество рук. Пока заканчивались последние приготовления, уединился с Ракитиным.

— Итак, Иван Никанорович, закончилась еще одна наша встреча. Согласитесь, в прошлый раз мы встречались при лучших обстоятельствах.

— Времена меняются, — развел Ракитин руками. — Впрочем, лично я стараюсь сохранять присутствие духа при любой обстановке. Посмотрите на моих студенток. Всюду чувствуют себя как дома. Не показывают ли нам пример?

— Действительно ваши студентки?

— Предположим, — улыбнулся Ракитин. — Вам скажу откровенно. Натурщицы. Позируют мне не первый год. Иногда приятно перенестись назад — в парижские времена. Вспомнить хмельные вечера на Монмартре, художников в обнимку со своими подругами... А эти девицы... Взгляните, какой излом, какая чувственность в улыбке этих багровых губ. И волосы словно золотая стружка... Как-нибудь я покажу вам серию любопытных этюдов.

Пригласили к столу. Мастер занял почетное место на середине (Ракитин рядом). Стук придвигаемых стульев. И первые тосты.

Их много было — этих тостов. Самый первый, провозглашенный мастером: «За нашу талантливую художественную самодеятельность!» Тост второй (предложил кружковод-хоровик): «За новые успехи драматических кружков!» И вот уже духовик предлагает выпить за хоровиков. Пили затем и за духовые оркестры, и за декораторов, и за осветителей, и за...

Все более шумно становилось за столом. Общий разговор начал дробиться. Сергей налил Зое вина:

— Выпьем?

— За что?

— За нас!

— За нас!.. — беззвучным движением губ повторила Зоя.

И они выпили, так глубоко заглянув в глаза друг другу, что трудно было вернуться назад, к беспорядочному столу. И еще один тост — без единого слова. Только руки встретились. И пусть все видят!..

Ракитин, после нескольких рюмок, потребовал бумаги, стал рисовать дружеские шаржи. Прищурившись, в две минуты набросал Сергея. Шарж получился похожим, но далеко не дружеским — Сергей был изображен вихрастым, крикливым птенцом.

— Чур, не обижаться! — крикнул Ракитин через стол.

Девицы взвизгнули: «Похоже! Ай, как похоже!» Мастер, желая скрыть улыбку, наклонился над тарелкой.

Больше не сиделось за столом. Опять завели патефон. Комната оказалась тесной для танцев: распахнули двери, танцевали в прихожей, в коридоре, даже на кухне. Появился сосед со своей компанией — все перемешалось, перепуталось...

— Жаль, что мы не пригласили Ольгу с Семеном, — огорчилась Зоя.

— Я мельком их видел после зрелища, — ответил Сергей. — Торопились куда-то.

А мастер все еще сидел за столом. Он охотно откликался на каждый тост, но сам пил мало. Скользя вокруг, казалось бы, лениво-благодушным взглядом, он наблюдал за Сергеем.

Мастер тоже не забыл недавних столкновений. Больше того — чувствовал, что они оставили явственный след, что Сергей продолжает оставаться настороженным, подозревающим. Мастер затем и пришел на вечер, чтобы вернуть Сергея в число покорных учеников.

Чем продиктовано было это намерение?.. В последние годы мастер избегал откровенности, даже оставаясь наедине с самим собой. Но если бы он позволил себе откровенность, то должен был бы признать, что с недавнего времени боится настороженности Сергея.

Таким явился на вечер. Внешне уверенным и внутренне заискивающим. Снисходящим к молодости и пытающимся ее для себя обезопасить.

Подошел Ракитин:

— Долго ли думаете оставаться, Валентин Георгиевич? А я хочу исчезнуть под шумок.

— Счастливого пути, Иван Никанорович. Разрешите еще раз поблагодарить вас. Несмотря ни на что, вам удалось сохранить замечательное ощущение краски, формы, фактуры. Что же касается времени... Действительно, не будем терять надежды. Кто знает, какие перемены впереди.

Они еще раз обменялись рукопожатием, и Ракитин исчез, лавируя среди танцующих.

Мастер снова стал наблюдать. Он увидел взгляд, которым обменялись Сергей и Зоя. Увидел, как, взявшись за руки, они пошли танцевать. И загадал: после этого танца Сергей должен подойти, должен первым подойти.

Но он не подошел, остановился на пороге, не спуская с Зои счастливых глаз. Мастеру пришлось самому подняться.

— Ну вот, работа наша позади, — сказал он, взяв Сергея под руку. — Однако я не умею отдыхать, сейчас же начинаю помышлять о следующей работе. Вам понятно, Сережа, такое состояние?

— Да, Валентин Георгиевич, и мне не терпится...

— Чудесно! Иногда мы можем поспорить, даже рассердиться друг на друга. Но я заинтересован в вашем росте. Не за горами новый сезон. Вы заслужили самостоятельную постановку!

На короткий миг Сергей насторожился. Что это? Подкуп или подачка? Но взглянув на мастера, увидел открытую улыбку.

— Спасибо. Я буду град.

...Близилось к рассвету. Веселье приумолкло. Кто-то первый полувопросительно сказал: «А не пора ли, не пора ли?» Кто-то откликнулся: «Пожалуй, что и пора!»

Но круглощекий хоровик, один из инициаторов вечера, перебил:

— Поступило предложение: присесть, как положено, перед дорогой. И пропустить по последней. Так сказать, посошок.

Предложение приняли, снова собрались вокруг стола.

— Последний тост! Кто скажет последний тост?

Дружно захлопали, когда поднялся мастер.

— Последний тост, — повторил он задумчиво, задержавшись взглядом на Сергее. — Выпьем, товарищи, за молодость — бурливую, клокочущую непочатыми силами. И выпьем за трезвую, умудренную зрелость. Нет слов, молодость хороша. Но как легко может она разменяться на звонкое верхоглядство... Зрелость стоит на страже — направляет и оберегает молодость. Выпьем за зрелость — опору молодости.

В начале вечера такой отвлеченный тост, вероятно, вызвал бы удивление. Сейчас же слушали, не особенно вникая в слова. Но Сергей — он сразу понял, кому эти слова адресованы.

Не успели поднести вино к губам, как раздалось:

— Постойте!

Еще не зная, что произойдет, но предчувствуя какую-то опасность, Зоя схватила Сергея за руку. В ответ он до боли сжал ей пальцы.

— Пусть извинит Валентин Георгиевич. Я предлагаю другой тост!

Скрестились взгляды. Сергею показалось, что мастер беззвучно крикнул: «Промолчи! Уступи хоть на этот раз!» Но Сергей покачал головой. Он чувствовал себя сейчас очень трезво. Отхлынуло, исчезло малейшее опьянение.

— Другой предлагаю тост!.. За зрелость, которая не утрачивает молодости. За зрелость, в которой молодость продолжает жить горячей кровью, бескорыстием, верностью общественным задачам искусства. За то, чтобы эти задачи, а не тщеславие самовлюбленного одиночки вели меня вперед. Чтобы я всегда оценивал свою работу не тем, что делаю для себя, а тем, что сделал для народа. Чтобы честно отдавал народу все, что могу. Выпьем за честность!

Сергей не кончил еще говорить, а мастер уже приподнялся, обеими руками опираясь на край стола. Все замерли.

— Отвечай! Отвечай же! — твердил взгляд Сергея. — Не можешь?

Мастер попробовал улыбнуться, но его лицо лишь искривилось.

— Что ж... — отрывисто выдохнул он и взял бокал. — Что ж... Если угодно...

Но, как видно, слишком горьким показалось ему вино. Сделал только глоток и направился к дверям. Часть гостей растерянно двинулась за ним. Испуганно пискнули девицы.

— Объясни же, товарищ Камаев, — наклонился к Сергею один из работников штаба зрелища. — Почему он ушел? Обиделся, что ли? Из-за чего?

Комок, сжавший горло, помешал ответить. Только рукой махнул: пото́м.

Разноголосица. Шум голосов в прихожей. Все тише, тише...

— Сережа, все ушли. Слышишь, Сережа?

Протянул к Зое руки:

— А ты?.. Ты теперь поняла?

Рядом ее дыхание. Сияющие глаза.

— Как я тебя люблю! Люблю за то, что ты такой!

38

В тот час, когда Веденин спешил из парка и ветер ударял ему в лицо, — в тот же час тот же ветер гнал по улицам Векслера. Черно было у него на душе.

Утром, перед уходом в город, столкнулся в коридоре с Зоей.

— Не хотите ли, Петр Аркадьевич, поехать с нами вечером на Острова?

— С вами? Кто же едет?

— Мы все — отец, мама, я. Сегодня в Центральном парке массовое зрелище.

— Зрелище? Массовое? — брезгливо поморщился Векслер. — Увольте!

Однако действительная причина отказа заключалась в другом. Векслер не забыл вопрос, заданный Ведениным при последней встрече: «Что свято тебе? Имеешь ли хоть какое-нибудь «верую»?»... Тогда удалось избежать ответа. Но чувствуя, что этот вопрос может снова возникнуть, Векслер предпочитал не попадаться Веденину на глаза.

...Днем имел неприятнейший разговор в издательстве.

— Мы рассмотрели, Петр Аркадьевич, ваши иллюстрации, — сказал редактор. — Откровенно говоря, мнение о них сложилось отрицательное. Вам настолько не удалось передать живое звучание книги, что даже берет сомнение — внимательно ли вы ее прочли.

— И что же дальше? — вызывающе перебил Векслер.

Редактор со вздохом протянул ему папку с иллюстрациями:

— Повидимому, положение не могут спасти переработки. Издательство решило передать работу другому художнику.

Не менее тягостный разговор ожидал Векслера в союзе.

Едва вошел, как окликнула секретарша.

— С вами хотел говорить Владимир Николаевич. Он у себя.

Голованов встретил Векслера учтиво, но сухо:

— Вы наш гость, Петр Аркадьевич, и мы не собираемся забывать о законах гостеприимства. Но ведь и гость не должен забывать об укладе дома, в котором живет. Не так ли?.. Напрасно вы держитесь особняком. Каждому из нас полезны советы товарищей.

— Чем вызвано, Владимир Николаевич, это напоминание?

— К нам обратилось предприятие, по заказу которого вы делали портреты для галереи ударников, — ответил Голованов (чувствовалось, что он не без труда сохраняет ровный тон). — И ознакомило нас с этими портретами. Скажите, а вы сами считаете эту работу удачной?

— Я считаю, что ее профессиональный уровень...

— Но разве этот уровень может быть единственным критерием?.. Если бы вы предварительно посоветовались с товарищами, вряд ли вы с такой опрометчивостью сочли бы свою работу завершенной.

— Какие же предъявляются мне обвинения? — спросил Векслер и вдруг почувствовал в ногах тянущую ревматическую боль.

— Обвинения предъявляются не только вам. Вы член организации, и организация в целом не может не отвечать за творчество каждого находящегося в ее рядах. Что же касается ваших портретов... Если не ошибаюсь, вас рекомендовал Ракитин?

— Хотя бы. Что следует из этого?

— Что касается ваших портретов... — повторил Голованов. — Недавно я присутствовал на слете ударников и видел тех, кого вы изобразили... Нет, я говорю не о внешнем сходстве. Такое сходство дает и пятиминутная фотография... До чего же вы обеднили людей!

И так весь день. Ни одного просвета. Даже знакомые, к которым Векслер пробовал зайти, не оказывались дома.

И тогда — усталый, но неспособный к отдыху — он снова стремился на улицы. Странное совпадение: Векслер в точности повторил маршрут той прогулки, которую совершил с Ведениным. Снова увидел Неву, академию, сфинксов... Но на этот раз не остановился перед сфинксами, не замедлил шаг на середине моста. И даже обрадовался крепнущему ветру: пусть хоть этот спутник завывает рядом!..

На обратном пути, подходя к дому, заметил молодую пару. Час был поздний, ветер раскачивал фонарь, в светлое его окружие то и дело врывались густые тени. В этих сбивчивых промельках Векслер увидел, как девушка наклонилась к юноше, обняла его, а затем, подтолкнув к подъезду, прощально взмахнула рукой.

Когда же Векслер поднялся к квартирным дверям, он увидел на пороге все того же юношу.

— Вы к кому, молодой человек?

— Мне нужен Константин Петрович.

— Он еще не вернулся, — объяснила Маша.

— Вероятно, скоро вернется. Если угодно, обождите у меня.

Зачем понадобилось Векслеру удерживать Семена? Не потому ли, что сейчас, в конце скверного дня, он рад был любому собеседнику? Или же его заинтересовало волнение, так явно отражавшееся на молодом лице?

— Входите!.. Ветер-то что вытворяет. Близкую осень предвещает ветер!.. А вы, молодой человек, по какому делу?

Семен (он узнал громкоголосого гостя, которого видел, уходя с памятной вечеринки) промолчал: вопрос показался ему навязчивым.

— Извините, — вздохнул Векслер. — Разумеется, не имею права... А Константин Петрович вернется скоро. Насколько знаю, находится на каком-то массовом зрелище.

— Оно уже закончилось.

— Вот как? Откуда вы знаете?

— Я сам участвовал.

— Ах, вот как! И что же — зашли обменяться впечатлениями?

Семену захотелось отрезать: «Вы-то чего допытываетесь?» Но взглянув в холодные, пустые зрачки, почувствовал превосходство.

— Я пришел насчет своих рисунков.

— Насчет рисунков? — оживился Векслер. — Что же раньше молчали?.. Они при вас? Охотно посмотрел бы! Неужели ничего с собой не захватили?

— Только тетрадь с набросками, — замялся Семен.

— Все равно! Покажите!.. Возможно, и я, на правах старого художника, смогу быть вам полезен!

Семен помедлил. Затем, смущенно улыбнувшись, вынул из кармана тетрадь.

— А ну-ка! Давайте-ка ее сюда!

И Векслер начал перелистывать тетрадь: сначала быстро, потом все медленнее.

— А в жизни чем занимаетесь? — спросил он наконец.

— Работаю на заводе. Токарем.

— Ну, а Константин Петрович как относится к вашим рисункам?

— Как будто неплохо. Уговаривал меня всерьез заниматься.

Опустив тетрадь на колени, Векслер устремил на Семена долгий взгляд. Многое было в этом взгляде — и неприязнь, и заинтересованность, и насмешливость... На мгновение промелькнуло что-то похожее на тепло.

— Ах, как вы молоды! Даже понятия не имеете, какие силы таятся в вас!

Этот возглас не мог не подкупить Семена.

— Значит, и вы советуете?

Вместо ответа, Векслер резко провел ладонью по горлу. Так же резко встал, сделал круг по комнате, а когда вернулся, Семен опять увидел холодные, пустые зрачки.

— Что посоветую?.. Оставайтесь токарем!

— Не понимаю, — приподнялся Семен. — Вы же сами только что сказали...

— Сказал. Хотите, больше скажу: ваши наброски говорят о таланте. Да, вы талантливы. Но что из этого?.. Жаль разрушать иллюзии, но хирургия честнее наркотиков!.. Что ждет вас сегодня в искусстве? Да и существует ли сегодня искусство?

Семен отодвинулся. Векслер заметил его движение и рассмеялся:

— Константин Петрович, конечно, говорил другое? А знаете ли, почему?.. Потому что сам зашел в тупик, не может работать дальше. Вот и хватается за вас, как утопающий. Хватается и тащит за собой на дно!

...Здесь, еще не видимый ни Векслеру, ни Семену, вступил в разговор Веденин.

Маша, отворив, передала ему узкий конверт со штампом ленинградского телеграфа. Тут же в прихожей Веденин разорвал конверт, вынул глянцевитый бланк фототелеграммы.

Текста не было: только рисунок острым пером. Знакомый рисунок, недавно посланный другу и повторенный им, словно в подтверждение. Река, уходящая вдаль, двое идут по крутому речному берегу, а над ними полуденное солнце.

Веденин долго смотрел бы на этот рисунок, но Маша предупредила:

— Вас, Константин Петрович, какой-то молодой человек дожидается.

— Где же он? (Веденин почему-то сразу подумал о Семене.)

— Петр Аркадьевич пока что к себе пригласил.

Веденин направился к Векслеру. Подойдя к дверям, отчетливо услыхал:

— Потому и говорю — вы опоздали! Потому и советую — оставайтесь токарем!

— Я вам не верю! — послышалось в ответ.

Веденин распахнул дверь.

И первое, что увидел, — не Векслера, замершего, обернувшись в каком-то полупрыжке. Веденин увидел Семена, встретился с ним глазами и прочел в его глазах взволнованность, сопротивление, упорство... «Не верю, — твердил этот взгляд. — Не верю. Знаю другое. Я пришел, потому что иначе не могу!»

— Идите, Семен, — кивнул Веденин. — Подождите меня в мастерской.

Когда же дверь закрылась, шагнул к Векслеру:

— На этот раз, Петр, нам надо объясниться до конца.

— Карты на стол?

— Называй как хочешь. Но отвечай — чем же ты, в конце концов, живешь? В чем твое «верую»?

Как и в прошлый раз, Векслер помолчал, скосил в угол глаза. Но, видно, всего сильнее в нем была сейчас злоба.

— Спрашиваешь, какое имею «верую»? Изволь!.. Верую, Константин, в молодое прошлое время, когда мы жили легко и просто, как птица летит, как трава растет. Мы шли над жизнью, ничем с ней не связанные, не зная ни подчиненности, ни зависимости...

— Неправда, Петр, — перебил Веденин. — Ты извращаешь прошлое. Да, были художники, которые кичились мнимой свободой, превращали искусство в ничтожную игру. Но в борьбе с ними крепла реалистическая живопись — живопись, неотделимая от общественных интересов. Время, о котором ты вспоминаешь, наполнено было жестокой борьбой.

— Борьбой?.. Но это была свободная борьба. Это был поединок, а не насилие.

— Не в том ли ты видишь насилие, что сам народ отверг искусство, себялюбиво проходившее мимо его интересов, его запросов?

Векслер как будто не услышал этого вопроса.

— Какое имею «верую»? Изволь!.. Верую в живопись, которая сама себе повелительница. В живопись, которая служит лишь самой себе — созвучиям красок и света, торжеству первородной формы. В живопись, которая не знает слова «зачем», которую никто не смеет спросить «почему»... Она приходит и все вбирает в себя, растворяет в себе художника... И тогда он творит, забыв обо всем, забыв о себе, знать не желая о тех, кто увидит его творение!..

— Нищая вера! — ответил Веденин. — Ты уничтожаешь художника. Он нищий у тебя и слепец!.. Хочу всегда знать, для кого работаю. Знать, куда должна привести работа. Знать, что предстоит ей сделать в жизни. Я хозяин работы!

— Ты жалкий подрядчик!

— Я хозяин работы! Я вижу искусство, которое все глубже уходит в жизнь!

— Проклятая жизнь! — крикнул Векслер. — Грубыми лапами вмешивается в творчество. Заставляет художника рассчитывать, калькулировать, угождать... И земля, на которой мы теперь стоим, — она иссушенная, бесплодная. Земля осмотрительных замыслов, художеств, изготовленных на потребу...

— Лжешь! Никогда художник не был так свободен, как на нашей земле. Свободен, потому что творит в одном ряду с миллионами тружеников!.. Лишь тогда приходит истинная свобода, когда художник знает свое боевое место! И только тогда рождается истинное искусство!

— Искусство?.. Да знаешь ли ты, что такое искусство?.. Оно безбрежность, поток, а вам бы его запрятать в канал, пропускать сквозь шлюзы!.. Смотри, как бы с тобой не случилось того же, что с Симахиным!

— Андрей работает. Слышишь — работает. А ты... Ничего ты не понял, ничему не научился... Ты мертвый!

— Мертвый?.. Не пугай, Константин. Разреши хоть немного еще пожить. Ровно столько, чтобы закончить картину.

— Ты ее не напишешь. Самое скверное для тебя — сам не веришь, что напишешь.

Векслер рванулся к Веденину, но смог лишь выдохнуть:

— Как смеешь?

— Ты не напишешь. Ты бессилен. Нет художника, когда он один.

— Я не один. Творчество со мной.

— Творчество — созидание, а созидание неотделимо от жизни.

— А ты? Думаешь, ты нужен жизни?.. Сегодня терпят хоть жалкое подобие искусства, а завтра и оно будет растоптано солдатскими сапогами. Или не видишь, какой надвигается тарарам?

— Вижу. Битвы впереди, — твердо ответил Веденин. — Но искусство, которое художник создает с народом и для народа, — это искусство будет участвовать в битвах на правах оружия!

Векслер не захотел дальше слушать:

— Довольно, Константин. Больше нам не о чем говорить!

— Но именно поэтому я не желаю, чтобы ты оставался под одной со мной кровлей!

— Вот как?.. Гонишь? На улицу, на ветер, в ночь?.. Изгоняешь? Превосходно!

Заметался по комнате. Вытащил из-под кровати чемодан. Ударом ноги вытолкнул на середину. Начал кидать как попало — рубашки, носки, полотенце, рисунки... Доверху набил чемодан. Наклонившись, утрамбовал кулаками. Встал, глотая одышку.

— Вот! Вот и все!.. Разреши спросить напоследок. Как же так получается?.. По-твоему, я мертвый, несуществующий. Но как же можно изгонять несуществующее?

Веденин ответил:

— Мертвым не место среди живых.

— Но если я переменю местожительство, от этого я не исчезну? Ты не можешь заставить меня исчезнуть?

— Я сделаю все, что могу, чтобы ты и тебе подобные не отравляли живых своим гниением!

— Как это понимать? Как угрозу?

— Как последнее предупреждение! Уходи!

Разбуженная громкими голосами, заглянула Нина Павловна.

— Прощайте, Нина Павловна. Ваш супруг показал мне на дверь.

— Костя, что произошло?

Веденин взглянул на жену. Сейчас она была такой, какой он знал и любил ее долгие годы. Сколько раз появлялась она в мастерской, когда разногласия становились слишком острыми и требовалось примирить, внести успокоение. Взгляд ее и сейчас говорил: «Это серьезно?»

— Да, — ответил Веденин. — На этот раз, Нина, все совершенно правильно. Петру Аркадьевичу действительно нет нужды задерживаться!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Всю ночь бушевал над городом ветер, а к утру надорвался, утих, сменился негромким дождем.

— Точно осень, — сказал Сергей.

Свой плащ он отдал Зое, в подъезде заботливо посмотрел, застегнулась ли она на все пуговицы.

— Правда, похоже на осень? А вчера был такой летний день!

Зоя ничего не ответила. Она шла под руку с Сергеем, но чувствовала себя так, словно была одна.

Издалека неотвязчивым мотивом к ней доносилось: Прощай!.. Прощай!.. Прощай!.. Приглушенно журчали водосточные трубы. Тонкие ручейки, изливаясь из жестяных горловин, прокладывали на тротуарах зыбкие полоски. Блеклое небо отражалось в мокром асфальте. Прощай!.. Прощай!..

Увидела плакат на афишной тумбе: «Центральный парк культуры и отдыха... Массовое зрелище...» Мокрый, разбухший, он напоминал о вчерашнем. Зоя вспомнила, и тогда сделалось совсем грустно. Стало жаль и беззаботного детства и девичьего одиночества. Теперь все будет иначе. Теперь мы вдвоем. Теперь мы будем вдвоем.

Искоса, первый раз за всю дорогу, взглянула на Сергея. Он шагал твердо, размашисто. Дождевые капельки, блестели в волосах.

— Ты почему без кепки? И нараспашку. Еще простудишься.

Она старалась говорить заботливо («Теперь я должна о нем заботиться!»), но услыхала собственный голос и уловила фальшь. Когда же, вместо ответа, Сергей широко улыбнулся и тряхнул головой, Зоя испуганно поймала себя на том, что ничего не испытывает, кроме холода.

Возле дверей квартиры сняла плащ, вернула Сергею.

— Тебе входить не нужно. Я одна.

— Зоя, зачем ты так говоришь? Точно чужая.

— Чужая?.. Нет, ты мой муж.

— Зачем же мне уходить? Я хочу, чтобы твои родители знали...

— Они узнают. Одевайся. Иди.

Сергей покорно оделся. Но когда опять взглянул на Зою, она прочла на его лице не растерянность — упорство.

— Хорошо. Сейчас уйду. Только это все не так!

Зоя поморщилась. Разве есть такие слова, которые могли бы побороть ее настроение, это промозглое дождливое утро?

— Это не так! — повторил Сергей. — Признайся, ты сейчас сожалеешь. Думаешь — утром все иначе... Неправда! Утро чудесное! Смотри, какое солнце!

Он схватил Зою за руку и потянул к окну. Она увидела двор, зажатый между серыми стенами, стены и кровли в мелкой сетке дождя. Нахохлившиеся голуби сидели под скатом крыши.

— Видишь, какое солнце!.. Нельзя смотреть не зажмурившись. А голуби... Сейчас взовьются, улетят!

Зоя хотела оборвать: «Перестань. Ничего не вижу!» Но не успела — Сергей крепко обнял ее. Да, в его глазах отражалось солнце. Зоя снова увидела Сергея таким, каким произносил он свой тост. И услыхала трепет вспорхнувших крыльев.

На короткий миг опустилась на руки Сергея. Вся опустилась, всем существом, точно испытывая надежность этих рук. Разом исчезли и грусть и холод. Голос, звавший прощаться, замолк.

— Видишь?

— Вижу.

— Любишь?

— Ты мой муж.

Войдя в квартиру, хотела прежде всего зайти к матери — наверное, давно проснулась, беспокоится. Но испугавшись расспросов, передумала. «Сначала лучше зайду к отцу».

— Папа, можно к тебе?

Раскрыла дверь, не дожидаясь ответа. Рядом с отцом увидела Рогова. Он полуобернулся навстречу Зое, но лицо его продолжало хранить обостренное внимание. Лишь коротко кивнув, Рогов вернулся к прерванному разговору.

— Девушка, которая вырвалась вперед? Которая не понимает, как можно жить не по-человечески?.. А ведь хорошо, Константин Петрович. Вижу эту девушку!.. Думается, вы нашли убеждающее решение. Понимаю: работа впереди. И все же говорю — решение. От всей души желаю, чтобы на этот раз...

Подумав, что она лишняя, Зоя хотела тихонько уйти. Рогов остановил ее:

— Куда вы? Секретов не имеем.

И, поднявшись, протянул Веденину руку:

— Итак, Константин Петрович, до следующей встречи. До хорошей встречи. Не забывайте — эта встреча должна состояться в Крутоярске!

Обернулся к Зое:

— А вам что пожелать?

— Пожелайте мне, Михаил Степанович...

Зоя не закончила фразу: пусть скажет сам, без подсказки. Рогов окинул ее внимательно-ласковым взглядом:

— А вам пожелаю счастья... Столько счастья, сколько есть его на нашей земле!

...Оставшись одна (Веденин вышел проводить Рогова), Зоя заметила в глубине мастерской тот холст, который недавно ей показывал отец. Подошла поближе. Да, это был тот самый холст. Но эскиза на нем больше не было: лишь в верхнем углу холста сохранилось несколько синих мазков.

Едва Веденин вернулся, как Зоя спросила:

— Зачем ты это сделал?.. Тебе не жалко?

— Жалко?.. Плохое слово. Слово для бедных. А я сейчас богатый!

Но Зоя (она стояла на фоне холста) сдвинула брови:

— Зачем же ты уничтожил эскиз?

Вместо ответа, Веденин сам задал вопрос:

— Дочка! А ты... ты откуда?

Зоя вздрогнула. Сердце забилось часто, громко. Отступила на шаг, словно затем, чтобы скрыть это биение.

— Помнишь, отец, я призналась тебе, что это я была на площади Жертв революции... Я была не одна. Со мной был Сергей... Сергей Камаев... Вчера, после зрелища, к нему собрались товарищи...

— Весело было?

Зоя не захотела воспользоваться этим вопросом, чтобы отвести разговор в сторону.

— Весело? Не знаю. Не в этом дело!.. Я сейчас от него!

На фоне холста стояла девушка, гордо вскинувшая голову. Она встретилась с отцом глазами и не опустила глаз.

— Ты счастлива? — спросил Веденин.

— Да, я счастлива!

— Мать этой ночью плохо спала. Ты не предупредила, что вернешься поздно...

— Я счастлива! — громко, даже с вызовом повторила Зоя.

С минуту стояла неподвижно, вся устремленная вперед. Потом спросила:

— А у тебя, отец, какое богатство?

— У меня счастливая дочь.

— А еще?

— Вчера поздно вечером приходил Семен Тихомиров. Он хочет стать художником.

— А еще?

— Я прогнал из нашего дома Векслера.

Зоя удивленно приподняла брови, но тут же, удовлетворенно кивнув, в третий раз спросила:

— А еще?

— Да, ты права. Самого главного еще не сказал. Теперь я знаю, какую должен написать картину. Вижу то, что напишу!

Распахнулась дверь. Нина Павловна остановилась на пороге. Но прежде чем успела что-либо сказать, Зоя кинулась ей навстречу:

— Мамочка, не сердись. Конечно, должна была предупредить. Конечно, виновата. Больше не буду!.. А сейчас мне нужно уйти. Я скоро вернусь. Мы вместе придем.

Точно ветер — нежный, быстрый — прошелестел и скрылся.

— Куда она убежала, Костя?

— Ты же слышала, Нина. Обещала скоро вернуться. Вернуться вдвоем.

— Вдвоем?

— Вероятно, — мягко пояснил Веденин, — вероятно, наша семья увеличивается на одного человека. Не знаю, как тебе, а мне хотелось бы, чтобы молодые жили с нами. Сергей Камаев всегда мне был симпатичен.

— Камаев? Но как же так?.. Так быстро, не посоветовавшись с нами...

— Родная моя, а мы с кем советовались? Ты только вспомни, разве тебя не предостерегали: молодой художник, гадательное будущее. Но ты сама решила... Родная моя, как видно, это так: о счастье можно рассуждать, но счастье само не рассуждает. Оно приходит, и встретить его надо как можно лучше. Будем встречать!

...А Зоя в это время спешила по улицам и перепрыгивала дождевые ручьи, словно были они гремящими потоками. Еще шелестели дождевые капли, но небосклон заметно светлел.

Сергей отворил, и Зоя крикнула:

— Идем скорее. Родители ждут!

— Ты им сказала?

— Сказала!.. Неужели ты мог подумать, что я не скажу?

2

Семен попрощался с Ведениным в третьем часу ночи. Трамваи уже не шли. Всю дорогу до Обводного канала пришлось проделать пешком.

Улицы лежали в такой густой темноте, что она разрывала цепочки фонарей: казалось, путь от фонаря к фонарю преграждают стены, непроницаемые, гудящие от порывов ветра. И каждый раз, одолев такую черную стену, Семен убыстрял шаги, с разбегу кидался на следующую.

Ольга спать не ложилась. Ужин ждал на столе. Но даже не присев, не притронувшись к ужину, Семен начал рассказывать:

— Константина Петровича еще не было. Я уходить собрался, а тут как раз подошел... Да ты должна помнить: толстый такой, с чемоданом...

— Помню. Кто такой?

— Назвался художником. Как видно, в гостях у Константина Петровича... Пригласил обождать и сразу начал допытываться — кто я, зачем?.. А мне к чему скрывать?.. А потом говорит: оставайтесь токарем. У вас, говорит, имеются способности, но вы опоздали, искусство кончилось...

— Кончилось?.. Да в своем ли он уме?

— Черт его знает! В это время Константин Петрович вернулся, к себе в мастерскую меня отослал... Не знаю, о чем у них потом разговор был.

— Ну, а ты? Ты все сказал Веденину?

— Все!.. Константин Петрович предложил заниматься со мной. Завтра же условились начать. И тебя хочет видеть.

— Меня? Я-то зачем?

— Не знаю. Дважды напоминал. Вот, Олюшка, какие дела!

Она обняла его, ласково прижалась:

— Художник ты мой!.. Ложись-ка спать!

— Не заснуть.

— Только кажется. Ложись быстрей.

А когда легли и потушили свет, тихо спросила:

— Завтра зайдем к Илье Трофимовичу?

— Зайдем, — обещал Семен (за последние дни он сам несколько раз собирался напомнить об этом Ольге, но молчал, чувствуя, что она нарочно медлит). — Обязательно зайдем!

Семену казалось — сна не будет. Но он тотчас подкрался. И пока ветер бороздил под окнами темную воду канала, а затем, на рассвете, сменился невзрачным дождем — все это время Семен спал так крепко, так глубоко, что Ольга с трудом его добудилась:

— Подымайся! Как бы на завод не опоздать!

...До обеденного перерыва работа шла ровно, по-обычному. Когда же, в перерыв, Ольга повстречалась с Гавриловым — сразу все переменилось.

— Илья Трофимович! Можно зайти к вам после смены?

— Почему же нельзя. Заходи.

Сразу все переменилось. По-другому пошла работа, и даже станок как будто догадался, что о нем предстоит разговор: иначе шла стружка из-под резца, в самом звуке металла слышалось что-то беспокойное, вопросительное. Ольга попробовала взять себя в руки, но вскоре поняла — не уйти от волнения.

Когда, вернувшись с завода, подошли к дверям Гаврилова, предупредила Семена:

— Ты ни о чем не говори. Я сама скажу.

Гаврилов поджидал. Усадил молодоженов рядом с собой:

— Посидим рядком, поговорим ладком. А говорить насчет чего будем?

— Посоветоваться хотим, — начал Семен, но тут же замолк, вспомнив предупреждение Ольги.

— Посоветоваться? Какой же требуется совет?

Ольга, вместо ответа, со вздохом протянула листок с набросанной схемой.

— Вот оно что! — сказал Гаврилов и отошел к окну (все еще продолжался дождь, небо было пасмурным, и в комнате было пасмурно, как в осенние сумерки).

— Я еще никому, Илья Трофимович, не показывала...

— Погоди. Не мешай.

Несколько минут простоял у окна, разглядывая схему, беззвучно шевеля губами.

Вернулся к столу и зажег свет:

— Чего сидеть в потемках?.. Интересуешься, значит, можно ли осуществить на практике?

Ольга наклонила голову, а Гаврилов, опустив схему на стол и прикрыв ее ладонью, снова спросил:

— А додумалась как? Интересно знать, откуда эта мысль у тебя появилась?

Обычно (недаром в цехе считалась самой бойкой) Ольга смело выступала даже на самых многолюдных собраниях. А сейчас вспыхнула, скомкала платочек.

— Не бойся, — шепнул Семен. — Говори!

Ольга не услышала. Стараясь отыскать первые слова, она перенеслась в то время, когда училась в детском доме, когда впервые увидела токарный станок... И, вспомнив об этом, почувствовала себя увереннее. Теперь все иначе! Теперь не станок командует ею, а она сама к нему к претензиями!

— С чего же начать, Илья Трофимович?.. В прошлом квартале у нас угрожающее положение создалось, недодача получилась большая... Я особенно тогда поняла, как другие цеха от нас зависят!

— Верно, — согласился Гаврилов. — Без механического никуда не уйдешь.

— А ведь нам, комсомольцам, особенно туго пришлось. Обязательство взяли — не допустить, чтобы цех в прорыве оказался. И не допустили!.. Лично я все начала тогда учитывать — каждое движение, каждую секунду. Ну, а потом сообразила: это ведь я только лучше работаю. А станок? Он-то без изменений?

— Правильно, — опять согласился Гаврилов и точно продолжил мысль Ольги: — Тогда и сказала станку: хвалят тебя, а я еще подумаю, все ли даешь, на что способен? Так ведь?

— Так! — воскликнула Ольга и даже вскочила. — Однако не думайте, что мне легко далось. Ох, и натерпелась, пока самую суть нашла!

— Считаешь, что нашла?

Этот вопрос Гаврилов задал негромко, но Ольга сразу уловила несогласие.

— А по-вашему, Илья Трофимович...

— По-моему, до самой сути еще не добралась.

Ольга так и замерла посреди порывистого движения. Лицо побледнело, померкло. Переведя взгляд на Гаврилова, Семен на мгновение даже усомнился, правильно ли посоветовал Ольге обратиться к старику. Но Илья Трофимович заговорил, и сомнение рассеялось.

— Теперь ты выслушай меня, Ольга, хорошенько. Спорить не буду: серьезное дело задумала. Не рано ли только мысль закругляешь?

Небольшой помятый листок лежал перед Гавриловым, но начал старик говорить — будто видел перед собой не схему, а доподлинный станок. И не только видел — пальцами проводил по станине, резцы переставлял, переводил станок со скорости на скорость... Нет, в эти минуты Гаврилов не был стариком, которого, из уважения к прошлому, приглашают в президиум торжественного заседания. Он снова был дальновидным мастером, токарем наивысшего разряда, сотни учеников выпустившим из-под своего крыла.

Сейчас и Ольга была его ученицей. Без снисхождения разбирал он перед ней ее же мысль. Разбирал и доказывал, где эта мысль развивалась правильно, а где, сбившись, допустила пропуски.

— Поняла теперь?

— Спасибо, Илья Трофимович!

— Не в благодарности дело. Поняла, про что толкую?

— Поняла. Размахнулась, а силенок не хватило... Что ж, и на том спасибо!

Помолчала, вскинула голову и добавила, чуть нараспев:

— Только не думайте, что отступлюсь!

— Вот это по мне! — откликнулся Гаврилов. — Я тебе рубль, а ты мне два, я сотню тебе, а ты мне всю тысячу... Да и Семен поможет.

— Семен?.. Нет, ему теперь не до меня. Свои у него заботы.

— Заботы?..

Шаркая ногами, Гаврилов прошелся по комнате, приоткрыл окно (дождь наконец прошел, небо просвечивало закатом).

— Заботы, говоришь?.. Какие же, Семен, у тебя заботы?

— Художник известный заниматься с ним согласился, — с гордостью сообщила Ольга. — Веденин!

— Веденин?.. Как же, знаю. Встречался раз... Вот, значит, Семен, какие у тебя заботы!

И обернулся к Ольге:

— Ну, а с тобой как же быть?

Ольга не ответила, лишь вздохнула. Внимательно оглядев ее, Гаврилов подошел ближе:

— Вот какой вопрос напоследок задам... Что, если старый, совсем уже старый — такой, примерно, как я — заботу твою разделит?

— Илья Трофимович!..

— Тише ты!.. Дочка ты, власовская дочка! Поглядел бы отец на тебя!

3

Молодые ждать себя не заставили.

Нина Павловна была еще в мастерской, когда, распахнув настежь дверь, вбежала Зоя.

— Вот! — подтолкнула она вперед Сергея. — Вот и мы!

Все еще немного обиженная скрытностью дочери, Нина Павловна собиралась сказать серьезные напутственные слова. Но увидела смеющиеся, радостные лица и ничего не сказала. Только поцеловала Сергея в лоб.

Был семейный обед. Был веселый, ни на минуту не смолкающий разговор. И была бутылка вина.

Когда в бокалах осталось по последнему глотку, Веденин предложил еще раз выпить за счастье молодых.

— Мы и так будем счастливы, папа, — возразила Зоя. — Выпьем лучше...

И провозгласила, высоко подняв бокал:

— За девушку, которая вырвалась вперед!

После обеда Веденин увел Сергея в мастерскую, а Зоя осталась с матерью.

— Все еще обижаешься, мамочка, что я раньше ничего не сказала? Ну, а если бы и сказала... Что переменилось бы?

— И ты убеждена, что это настоящая любовь?

— Конечно! Разве я могла бы иначе полюбить?

Опустившись на диван рядом с матерью, Зоя крепко ее обняла и сказала, подтверждая кивком каждую фразу:

— Настоящая любовь!.. Огромная любовь!.. Мы будем жить долго и умрем в один день!

— Зачем думать, Зоя, о смерти?

— Наоборот, мамочка! О самой долгой жизни!

И вдруг, без перехода, спросила:

— Почему же отец прогнал Векслера?

— Опять поспорили из-за живописи. Я подоспела, когда Петр Аркадьевич уже уложил чемодан... Отец был взбешен.

— Любопытно, — протянула Зоя. — Впрочем, Петр Аркадьевич с первого взгляда показался мне ненастоящим.

В это же время Веденин и Сергей беседовали о вчерашнем зрелище.

— Возвращаясь из парка, — сказал Веденин, — я встретил знакомого, приехавшего из далеких мест. Партийный работник, человек с большим жизненным опытом. И вот какую, в общих чертах, дал оценку. Признал, что зрелище поставлено с размахом, что многие эпизоды волновали. И вместе с тем ему показалось, что кое-где постановщик шел не от души, а от лукавого — от формалистических выкрутасов.

— А ваше мнение, Константин Петрович?

— Я разделяю эту оценку. Не обижайтесь, Сережа, но и мне временами мешал холодный, умозрительный изыск.

— Это не случайно, — кивнул Сергей. — Знали бы, какую пришлось выдержать борьбу!

И он рассказал о своих столкновениях с мастером и Ракитиным. Обо всем рассказал — как впервые пришел в мастерскую Ракитина, как вспыхивали разногласия на режиссерском мостике... Рассказал и о том последнем тосте, которым завершился вечер после зрелища.

— Возможно, Константин Петрович, я поступил резко, даже грубо...

— А я считаю, что вы поступили правильно, — ответил Веденин. — Принято говорить: истина рождается в споре. Однако эта старая сентенция не отвечает на существенный вопрос — с кем спорить?.. С теми, кто пытается выхолостить искусство, — с ними не спорить надо, а бороться!.. Как же представляете себе, Сережа, дальнейшую работу в театре? Вероятно, после того, что произошло, труднее будет работать?

— Вероятно, — согласился Сергей. — Сначала решил подать заявление об уходе. Но тут же подумал — разве это не было бы малодушным отступлением?

— Вот это мне нравится! — воскликнул Веденин. — Разумеется, нельзя уходить!.. Что же касается Ивана Никаноровича... Как он сказал? Человек счастливее пальмы, потому что способен менять берега и прикрепляться корнями к любой почве?

— Да, мысль была такая.

Веденин брезгливо повел плечами.

Весь этот день, начавшийся утренней беседой с Роговым, он не имел возможности взяться за кисть или карандаш. Казалось, в этот день работа отодвинулась в сторону. Однако в действительности это было не так. Замысел все более осязаемо продолжал зреть в Веденине. Все яснее он видел и лицо, и фигуру, и позу девушки, которая и в пространстве и во времени вырвалась вперед... Мысль о том, что скоро должны прийти Ольга и Семен, словно помогала этому созреванию.

Они пришли, и Зоя, по дороге в мастерскую, успела сообщить, какой у нее сегодня особенный день.

— Зоюшка! — обрадовалась Ольга. — С тебя приходится!

Вошла в мастерскую и не без торжественности поздоровалась сначала с Ведениным, потом с Сергеем:

— Поздравляю, Константин Петрович... Поздравляю, Сергей Андреевич!..

Когда же Зоя увела Сергея («Ты сегодня не должен оставлять меня одну!»), Веденин обратился к Семену:

— Приступим к первому занятию. Займемся рисунком. Для начала остановимся на самом простом натюрморте. У вас в кружке проходили натюрморт?

— Только начали, как руководитель заболел...

— Что же, до сих пор болеет?

— В том-то и беда! Уже три месяца, как кружок не занимается.

Веденин составил натюрморт и, отойдя, удивленно остановился. Эта комбинация подсвечника, книги и плетеной корзинки напоминала что-то... Ну да, конечно, с этого начался один из последних разговоров с Векслером. Куда же теперь причалил Петр Аркадьевич?

— Садитесь, Семен. Для вас особенно важно познакомиться с построением предмета на плоскости, в совершенстве овладеть объемом. Только после этого мы сможем перейти к работе над цветом... Начинайте. А мы тем временем побеседуем с Олей.

Ольга (она сидела на диванчике у окна) вопросительно обернулась к Веденину.

— Удивлены, Оля, что я просил вас заехать?.. Кстати, еще вопрос. Это вас я видел вчера, во время зрелища? В том эпизоде, где народ встречает победителей.

— Меня.

Ольга пододвинулась к Веденину, собираясь рассказать, как все случайно получилось. Помешал громкий вздох Семена.

Веденин поднялся, несколькими штрихами исправил ошибку.

— Понятно?.. И главное — не торопитесь. Рисунок требует спокойного, зоркого глаза.

Вернулся к Ольге:

— Я так и понял, что это вы. Сначала прожекторы мешали разглядеть, но когда вы вскинули руки, бросились вперед...

Продолжая говорить, Веденин пристально смотрел на Ольгу. Она сидела неподвижно, в ее позе не было ничего подчеркнутого. Однако, продолжая вглядываться, Веденин уловил скрытое — озабоченность или даже лихорадочность. И прямо спросил:

— Что у вас нового?

— Нового? Вы о чем?

— О том, как живете? Как со станком разговариваете? Помню, жаловались на него.

— Жаловалась, — кивнула Ольга. Хотела вздохнуть, но удержала вздох. Только наклонилась и натянула платье на коленях.

— Сейчас, по совести говоря, плохой у меня момент. Я ведь не только жаловалась на станок — я и допытывалась. И вот казалось мне — допыталась, нашла... А нынче знающий один человек доказал черным по белому — требуется многое еще додумать!

Тень озабоченности набежала на округлое лицо. Улыбке нелегко было пробиться сквозь эту тень, но она пробилась, и тогда, как и в первое утро знакомства, точно солнечный лучик скользнул по лицу.

— И вот ведь удивительно, Константин Петрович! Доказали мне ошибку. Убедилась. Мне бы сейчас грустить — а у меня другое настроение... Не хочу грустить!

Кинула взгляд на Семена, склонившегося над рисунком, и перешла на шепот:

— Семен художником мечтает стать. Ну, а я?.. Я об этом думала, Константин Петрович. Не получится ли, что отстану от него?

И тут же ответила, вскинув руки, снова напомнив девушку на лугу:

— Нет, не может так получиться! Я тоже в своей специальности не собираюсь стоять на одном месте!..

Это был момент, когда работа Веденина должна была наконец выплеснуться на бумагу. Не отводя от Ольги глаз, только кинув короткое «не двигайтесь!», потянулся к бумаге, наощупь нашел карандаш.

— Не двигайтесь!.. Так!.. Конечно, так!..

И молодое, округлое, чуть наивное лицо — лицо и простодушное, и пытливое, и упрямое, и трепетное, — в первых контурах проступило это лицо под рукой Веденина.

— Не двигайтесь! Слушайте внимательно. У меня к вам просьба. Я начинаю новую картину... Вы мне поможете, Оля?

— А что требуется от меня?

— Я начинаю картину... Я хочу вас, Оля, написать!

— Меня?.. Что же во мне такого?.. Уж лучше приезжайте к нам на завод...

Ольга двинулась, собираясь рассказать Веденину, каких красивых девушек может он найти на заводе. Но опять раздался строгий возглас:

— Не двигайтесь!.. Я не нуждаюсь, Оля, в красавицах. Мне другое нужно... Прошу одного — уделите мне несколько часов в неделю. Согласны?

— Что ж, если вам действительно нужно...

— Нужно! И еще прошу об одном. Возможно, это потребуется для работы... Разрешите иногда заглядывать к вам — запросто, без церемоний.

— Конечно, Константин Петрович. Эту неделю мы заступаем с утра, но если приедете после четырех...

— Возможно, что приеду!

Здесь появился Никодим Николаевич. (Он пришел еще раньше, но его задержала Зоя: «Познакомьтесь с Сережей!» — «Но мы уже знакомы, Зоечка!» — «Это не в счет. Знакомьтесь с моим мужем!» )

Войдя в мастерскую, Никодим Николаевич сразу заметил рисунок в руках Веденина.

Это был превосходный карандашный портрет: достаточно было взглянуть на Ольгу, чтобы убедиться в безупречном сходстве. Однако Никодим Николаевич увидел не только сходство. И в горделивом повороте головы, и в упрямом взлете бровей, и в улыбке, готовой тронуть губы, — во всем рядом с Ольгой угадывалась Зоя.

Веденин не дал долго рассматривать рисунок.

— Прошу знакомиться. Семен Тихомиров — мой ученик, Ольга Власова — его жена... А это Никодим Николаевич...

И вдруг оборвал начатую фразу:

— Постойте-ка, Никодим Николаевич!.. Не взять ли вам на себя руководство одним кружком?.. Нет, я говорю совершенно серьезно. Об этом мы еще с вами потолкуем!

4

Куда же причалил Векслер?..

Поздно ночью он остановился перед дверьми, на которых блестела медная дощечка: «Иван Никанорович Ракитин». И эта отменно полированная дощечка, и почтовый ящик цвета мореного дуба, и самые двери, обитые новой клеенкой, — все это вызвало у Векслера новый приступ раздражения.

— Чистюля! Вывеску благополучия соорудил из дверей!

Несмотря на то, что долгое блуждание по улицам исчерпало силы, Векслер готов был повернуть назад. Но услыхал за спиной:

— Петр Аркадьевич?

Это был Ракитин. Он стоял ступенькой ниже, облокотившись на перила, обмахиваясь шляпой.

— Вот уж не ждал! Да еще в такой поздний час... Фу, жарища! На улице ветер, а мне чего-то жарко...

И пропел, одолев последнюю ступеньку:

— Каким вином нас угощали!.. Праздновал окончание одной работы. Изредка приятно окунуться в сумбур, в ерунду...

— Надеюсь, Иван Никанорович, в ночлеге не откажешь?

— Ради бога! Правда, семья еще на даче, домашний быт не налажен... Однако накроем скатерть-самобранку...

— Сыт по горло, — отрезал Векслер, и с нетерпением стал ждать, когда же Ракитин откроет дверь.

— Сейчас, сейчас, — приговаривал он, поворачивая сначала один ключ, потом другой (зазвенели и защелкали потайные засовы). — Еще минуточку, еще ключик...

Наконец отворил. Прошли в кабинет.

— Как же ты, Петр Аркадьевич, оказался безночлежным?.. Ты же у Веденина остановился?

— Ушел от него.

— Какая тому причина? Поругались?.. Ай, как неприятно! Досмерти не люблю эти ссоры!

Ракитин исчез и вернулся с постельным бельем.

— Не возражаешь против дивана?.. Что меня касается, должен еще поработать... И какая кошка пробежала между вами?

— Характерами не сошлись.

— Характерами? — понимающе вздохнул Ракитин. — Лично я против Константина Петровича ничего не имею, но готов согласиться — неуживчивый он человек. Вот и на меня не так давно в союзе набросился... Почему? Зачем? Я-то ведь его не трогаю!

Пожал плечами. Постелил простыни, взбил подушку.

— Располагайся, голубушка... А у меня характер другого склада. Придерживаюсь неизменного принципа: я никого не ем!

— Ишь, ангелок! — фыркнул Векслер, расшнуровывая ботинки.

— Да, да! Вместо того, чтобы ругаться да разводить дискуссии...

— Преуспевать предпочитаешь?

— Не жалуюсь. Работы, как тебе известно, хватает. Диван как находишь? По особому заказу мебельная фабрика изготовила...

Мягко журчащая речь Ракитина, казалось, должна была успокоить Векслера. Однако он чувствовал — раздражение не только не проходит, но, наоборот, все сильнее сдавливает горло едкой горечью.

— Почивай, Петр Аркадьевич, а я в мастерскую отправлюсь. Времени до выставки все меньше остается. Вот и надлежит, отбросив все побочное, вплотную заняться холстом. Сюжет суховатый, производственный. Но в живописном плане нашел чем себя компенсировать.

Ракитин двинулся к дверям, но услыхал смешок и обернулся.

— Так-таки никого не ешь? — спросил Векслер. — Удачно для Веденина!

— Для Веденина? Он тут при чем?

— К слову пришлось, — с нарочитой протяжностью зевнул Векслер. — Иди, ангелок. Трудись.

Повернулся лицом к стене и замер, прислушиваясь к движениям Ракитина. Тот не сразу вышел из кабинета: остановился, вернулся, снова шагнул к дверям... Наконец вышел, повернув выключатель.

Тогда, в темноте и безмолвии, Векслер вернулся к разговору с Ведениным.

— Итак ты заявил, Константин, что мертвым нет места среди живых?.. А что, если ты раньше времени похоронил меня? Что, если еще воскресну?

Снова послышались шаги у дверей. Узкая полоска света перерезала темноту.

— Спишь, Петр Аркадьевич?.. Бога ради, извини. Забыл набросок один захватить.

Ракитин зажег верхний свет. Осторожно ступая на цыпочках, подошел к столу.

— Не понимаю, куда мог задеваться?.. Ты что-то хотел сказать о Веденине?

— Я засыпаю, — глухо пробормотал Векслер.

— Извини, пожалуйста. Сейчас уйду!.. А любопытно все же, в какой связи ты вспомнил о Веденине?

Векслер в ответ повернулся с таким проворством, что Ракитин не успел переменить выражение лица: благодушия не было и в помине, маленькие зубы были оскалены...

— Ишь ты какой! — усмехнулся Векслер и поманил к себе Ракитина. — Как тебе не сказать? Чего доброго, до утра допытываться будешь... Скажу, вегетарианец. Только, чур, между нами. Клянешься на мечах и шпагах?

Сбросив простыню, приподнялся и с минуту разглядывал Ракитина, точно прикидывая, какой небылицей вернее его уязвить.

— Ну, так вот... Рассказывал я Веденину, какая у тебя на даче благодать. А Константин Петрович изволил выразиться... Точных слов не помню, но в таком примерно смысле, что дача твоя комфортабельная на зыбких песках стоит.

— Что это значит?

Векслер не стал торопиться с ответом. Еще ближе поманил Ракитина:

— Не понимаешь?.. Веденин объяснил мне, что подразумевает под этими песками... Живопись твою. Ловкая она. Снаружи тематикой советской отлакирована, а внутри... Как бы истинное нутро не разглядели!

Злоба в последних словах прозвучала так явно, что Ракитин на миг усомнился:

— И это действительно говорил Веденин?

— А то кто же? Меня, надеюсь, не можешь заподозрить?.. Правда, ни к «Миру искусства», ни к «Аполлону» близок я не был, придерживался в живописи иных, более радикальных позиций. Но ведь это никогда не отражалось на нашем знакомстве?.. Впрочем, Иван Никанорович, не принимай близко к сердцу. Надо понять и состояние Веденина. Не удалась ему картина для выставки. Даже заканчивать отказался...

— Это точно?

— Собственными ушами слышал, как расписывался перед Бугровым в своей несостоятельности... Вопросов больше нет?

Ракитин только хрустнул пальцами. Резко повернувшись, вышел из кабинета. И снова темнота, тишина.

— Уеду! — в тоске и ярости крикнул Векслер. — Завтра же, сегодня же уеду!

И весь остаток ночи превратился для него в бессонное ожидание отъезда. И весь наступивший день (коротко попрощался с Ракитиным, отвез чемодан на вокзал) заполнился ожиданием. Завершая дела, обошел издательства и редакции, еще раз побывал в союзе. («Владимиру Николаевичу попрошу передать нежнейший мой привет!») Векслеру казалось, что он делает круг за кругом, все плотнее приближаясь к вокзалу, поезду, к вагону...

Час оставался до отъезда. От нечего делать решил зайти в комиссионный магазин, где в отделе предметов искусства нашел себе прибежище Бездорф.

Этот отдел занимал узкую галерею под самыми сводами. Внизу, между прилавками, плескалось шумное торжище. Здесь же, на галерее, царила приглушенность, воздух был затхлым, с каким-то карболовым привкусом.

Бездорф стоял в углу, за конторкой. Мраморный амур за его спиной предостерегающе касался пальчиком пухлых губ, а за окном мигали неоновые буквы соседнего ресторана.

— Чем могу служить? — обернулся Бездорф на шаги. — Петр Аркадьевич! Милости просим!

Векслер огляделся. Вокруг, в раззолоченных рамах и багетах, выставляла себя напоказ посредственность — тусклые полотна второстепенных, забытых живописцев.

— Оригиналы нерадующие, — вздохнул Бездорф. — Все, что заслуживает внимания, не к нам попадает — в музеи. Да и покупатель пошел разборчивый, собственное мнение имеет. Вот и посудите, может ли такая служба удовлетворить?

Горестная гримаса скомкала лицо Бездорфа. Покачал головой, скинул на счетах несколько костяшек.

— А вы как здравствуете, Петр Аркадьевич?

— Великолепно, — ответил Векслер и заторопился: — Прощайте! Возвращаюсь в Москву.

— Так быстро? Помнится, намеревались погостить всю осень.

— Передумал, — отрывисто кинул Векслер и тут только понял, какая потребность привела его к Бездорфу — потребность хоть перед кем-нибудь высказать все, что скопилось со вчерашнего дня.

— Работать еду! Довольно размениваться! Приеду, запрусь, забуду обо всем и — за кисти!

— Картину задумали? А сюжетец какой? Производственный или колхозный?

— Сюжетец? — брезгливо проскандировал Векслер. — Экий торгашеский жаргон усвоили!.. Разве истинная живопись нуждается в сюжете? Она сама себе сюжет!

— Однако, Петр Аркадьевич, времена нынче больно реалистические. Оценят ли по заслугам?

— Скажите проще — найдется ли заказчик или покупатель? А мне плевать!.. Это вы боитесь припомнить то время, когда наша живопись, левая живопись, диктовала свои законы. А я горжусь тем временем. И не желаю превращаться в такого же, как вы, торгаша!

На этот раз на лице Бездорфа обозначилась оскорбленность. Даже попытался принять независимую позу.

Но Векслер отмахнулся: — Перестаньте!..

И поспешил вниз — сквозь магазинный водоворот.

Неоновые буквы пестро освещали проспект. Воздух после дождя был прохладным, свежим...

Векслеру страстно вдруг захотелось все остановить, перечеркнуть — и последний разговор с Ведениным, и ночь у Ракитина, и приход к Бездорфу... Остановить, перечеркнуть, передумать. Никуда не ехать. Или ехать по-другому. Нахлынула тревога: так ли все будет?.. Но сейчас же снова озлобился: «Погоди же, Константин Петрович!»

А в поезде, когда убежали назад городские огни, усмехнулся: «Ракитин-то! Чистюля, ангелок, вегетарианец!.. Представляю, как еще вцепится в горло Веденину!»

5

«Возможно, приеду», — сказал Веденин Ольге. Прошла лишь ночь. Вернувшись в мастерскую, увидел вчерашний портрет. Кивнул портрету — точно пожелал доброго утра. И стал ожидать середины дня, всяческими делами стараясь заглушить нетерпение.

И все же выехал слишком рано: не было четырех часов, когда трамвай свернул к Обводному каналу. Подумав, что Ольга еще на заводе, что предстоит дожидаться ее в коридоре общежития, Веденин рассердился на себя: «Вот и расплачивайся за нетерпение!»

В этот момент кондукторша объявила следующую остановку: у ворот завода. «А почему бы прямо здесь не встретить Ольгу?» Вышел из трамвая, остановился невдалеке от проходной.

Ждать пришлось недолго. Через каких-нибудь десять минут раздался гудок — густой, далеко разносящийся над каналом. На мгновение прервавшись, забасил еще громче. Двери проходной распахнулись.

Сначала, затеяв на пороге озорную давку, выбежала стая подростков. Перекликаясь, обгоняя друг друга, разбежались по набережной. А потом — все плотнее, напористее, ни на секунду не позволяя дверям проходной закрыться — двинулся рабочий народ.

Выезжая на предприятия, Веденин и прежде не раз наблюдал эти многолюдные минуты конца рабочей смены. Однако сейчас он смотрел с особым, обостренным вниманием. И понял вдруг, чем вызвано это внимание: идут товарищи Ольги — с ними, среди них она живет, работает, с ними делит все, что имеет... Смотри же, смотри!

Но не он первым увидел Ольгу.

— Константин Петрович!

— Оля?.. Как же я вас не заметил?

— Смотрели, смотрели и проглядели? — рассмеялась она. И крикнула Семену, замешкавшемуся у выхода: — Сеня, иди скорей!

В темном рабочем платье, в тугой косынке, скрывавшей волосы, Ольга была другой, чем вчера: очень обыкновенной, ничем не отличающейся от других проходивших мимо молодых работниц. Ее немного утомленный вид никак не вязался с тем выражением лица, которое Веденин запечатлел на вчерашнем портрете. Да и Семен — в спецовке, накинутой на плечи, лишь иногда вставляющий в разговор немногосложные фразы, — он тоже был сейчас другим, чем в тот недавний, вечер, когда с горячностью крикнул Векслеру: «Я вам не верю!»

Все было очень просто, очень обычно. Однако это не вызывало разочарования. Наоборот, Веденину показалось, будто новые краски — скромные, но достоверные — прибавились к его палитре.

— А я почему-то была уверена, что нынче увидимся, — сказала Ольга. — Помнишь, Сеня, утром еще говорила.

— И рассчитывали встретить меня у заводских ворот?

— Нет, так точно не могла догадаться... Верно, проголодались, Константин Петрович? Сейчас придем, обедать будем.

— Спасибо. Я уже пообедал.

— Должны и моей стряпни попробовать.

И объяснила, взяв Веденина под руку:

— Я накануне готовлю. Так удобнее. Остается только разогреть.

Подошли к жилмассиву. С того дня, когда Веденин был здесь впервые, многое переменилось. Газон посреди двора утратил летнюю цветистость, кусты акации пожелтели, стали как будто реже. Зато малярные работы были закончены — стены корпусов, несмотря на тусклый сентябрьский свет, производили впечатление солнечной нарядности.

— А Зое сперва у нас не понравилось, — пожаловалась Ольга. — Интересно, где Зоюшка теперь будет жить? С вами останется или к Сергею Андреевичу переедет?

— Еще не решено. Я бы лично хотел, чтобы с нами.

— Понятно, так лучше. Зачем семью разбивать?..

Поднялись во второй этаж, и Ольга остановилась:

— Знаешь, Сеня, какое у меня предложение? Пока мы хозяйством займемся, Константин Петрович мог бы побыть у Ильи Трофимовича. Правда?

Веденин спросил, кто такой Илья Трофимович.

— Познакомитесь и узнаете, — уклончиво ответила Ольга. — Впрочем, насколько знаю, вы и так знакомы.

А когда Гаврилов отворил дверь и, поздоровавшись с Ведениным, пригласил к себе в комнату, Ольга сказала:

— Хозяйством нам надо заняться. А гость у вас пусть пока побудет, Илья Трофимович.

— Идите, идите, — кивнул он. — Нам есть о чем с Константином Петровичем поговорить.

И обернулся к Веденину, когда закрылась дверь:

— Интересуетесь, наверное, где и когда встречались мы с вами?.. Давно. За Нарвской заставой.

И добавил отрывисто:

— Алексей-то... Алеша Рогов... на моих скончался руках!

Это было неожиданным, и точно разом отодвинулись, исчезли комнатные стены. В ярком озарении — так отчетливо, словно это было вчера, — Веденин увидел и узкую лазаретную койку, и руки товарищей, поддерживающих смертельно раненного солдата, и его предсмертный, но торжествующий взгляд...

— Там и встретились, Константин Петрович... После, когда с головой покрыли Алешу простыней, — после я подошел к вам и спросил: «Вот вы художник. Большое вам дано умение. Можете ли навек сохранить геройскую эту жизнь?» Вы обещали.

— Я сдержал обещание.

— Знаю. Видел вашу картину... Мне тогда же, когда впервые увидел, хотелось отыскать вас, благодарность выразить. А потом подумал: разве благодарят за это?.. Вы сделали то, что сердце подсказывало.

Гаврилов замолк. Лицо его оставалось строгим, но в голосе, когда опять заговорил, послышалась теплота:

— Потому и порадовался, узнав от Михаила Степановича, что согласились новую картину написать — о сегодняшнем нашем человеке. И еще имею причину порадоваться...

Сел рядом с Ведениным, притронулся к его руке:

— Время-то как идет!.. А нынешняя наша встреча, Константин Петрович, — она ведь не случайная. Не могли не встретиться, поскольку оба в учителя записались.

— В учителя?

— Выходит, что так. Слыхал, согласились заниматься с Семеном Тихомировым?

— Да, у него несомненные способности.

— Радостно слышать. Человек он молодой, но серьезный, положительный. Вот и получается, Константин Петрович: вы с Семеном, а я... обещался Ольге помощь оказать. А как же иначе? Партия тому и учит — молодых на верную дорогу выводить.

— А как вы относитесь, Илья Трофимович, к тому, что задумала Ольга? Вчера, когда она была у меня...

— И вам рассказывала? И что же, интересно, — жаловалась, плакалась?

— Нет. Сказала, что у нее другое настроение, что не желает грустить.

— Так и сказала? Это всего дороже, — кивнул Гаврилов. — Если человек с первых шагов прогибается — плохое дело.. Я ведь Ольге без всякой жалости указал на все ошибки... Говорю, а сам думаю — не спасует ли? То-то и дело, что не испугалась. Это всего дороже!

— Ну, а вы как расцениваете ее предложение?

— Я вам так отвечу... Молодая еще Ольга, глупая. Однако в своей специальности большой имеет талант.

И повторил с отцовской нежностью:

— Глупая еще, а талант большой!

Поднялся. Обогнул стол, заваленный пожелтевшими папками. Достал откуда-то из угла помятый листок.

— Возможно, не так легко вам будет разобраться. Все же попробую объяснить. Токарный станок случалось видеть?

Веденин не имел оснований считать себя человеком, свободно разбирающимся в технических вопросах. Но то, что показывал и разъяснял Гаврилов, не могло не заинтересовать.

— Вот и посудите — сколько времени непроизводительно расходуется. И разметчик должен предварительно подготовить деталь для токаря, и токарь, прежде чем начать обточку, должен эту деталь выверить на станке. Если сложить все это время — обидная утечка получается. Не секунды и не минуты — целые часы!.. Потому и считаю: заслуживает Ольга помощи. Практически не дотянула, а подход нащупала правильный.

— Значительные трудности надо еще преодолеть?

— Имеются трудности. Однако дело стоящее! — И понизил голос: — По-разному можно помощь понимать. Я за Ольгу решать не собираюсь. Пусть сама достигнет.

Бережно сложил и спрятал листок. Задумчиво прошелся по комнате.

— Прежней волчьей корысти Ольге бояться не приходится. Для такого дела на заводе ни средств, ни сил не пожалеют... Я о другом — о самой Ольге думаю. Вот вы начали с Семеном заниматься. Наступит такой момент — картину должен будет написать. А вы разве вместо него возьметесь за кисти?

— Нет, — ответил Веденин. — В творчестве, как бы ни было трудно, надо вперед итти самому.

— То-то!... — обрадованно подтвердил Гаврилов. — Правильное слово употребили — творчество!.. Я так понимаю: творчество — это когда человек настоящую свою высоту отыскивает. Находит, смотрит на себя и убеждается, что другим стал, что дальше, выше требуется итти. Так ведь?

— Да, это так!

— Потому-то, Константин Петрович, и говорю — сошлись мы дорогами, оба в учителя записались... Ну, а картина ваша? Скоро ли увидим?..

И добавил, прежде чем Веденин успел ответить:

— Советский человек! Большую картину начали!.. Подсказывать не берусь. Но вы, Константин Петрович, приглядитесь и к Ольге. Верно — молодая, во многом должна еще разобраться... А только всякий раз, когда гляжу на нее, вспоминается мне Алеша Рогов. Большое вижу сходство.

— Сходство?

— Именно, Константин Петрович... Не потому ли вижу сходство, что Алеша жизнь свою передал таким, как Ольга Власова!..

6

И Веденин и Гаврилов, как ни отговаривались, принуждены были сесть за стол.

— Кушайте, кушайте, — приговаривала Ольга. — Извините, если что не по вкусу. Знала бы, что гости будут, не так бы постаралась!

Когда же пообедали, Гаврилов поднялся:

— Спасибо этому дому, пойдем к другому!.. Пора на завод. Нынче на парткоме отчитываюсь.

— Насчет истории? — спросила Ольга.

— Насчет истории.

И пояснил, обернувшись к Веденину:

— По предложению товарища Горького подготавливаются истории крупнейших предприятий. А ведь у нашего завода история не только долгая — она до революции рабочей кровью записана... Вот и приставили меня архивные документы разбирать. Подходящее дело для старика. Большего ждать не приходится!

Это было сказано без улыбки, но по тому, как Гаврилов взглянул в сторону Ольги, Веденин понял: старик никак не считает себя вышедшим в тираж.

— Итак, Константин Петрович, сердечно рад, что возобновилось знакомство. И поскольку общие дела у нас наметились (снова взгляд в сторону Ольги), надеюсь, и впредь встречаться будем.

— Может быть, и ко мне соберетесь, Илья Трофимович?

— Что ж, вполне возможно.

Ольга вышла проводить. Веденин остался с Семеном.

— Ну как, Семен? Вчерашнее занятие не показалось слишком трудным?

— Что вы, Константин Петрович! Это я вас, наверное, разочаровал. И сам не пойму: вижу правильно, а рука точно чужая. Все же большую пользу получил. Домой вернулся — вытащил старые рисунки и начал исправлять.

— А ну-ка, покажите, что исправили. Найти ошибку — это уже шаг вперед...

Ольга, проводив Гаврилова до лестницы, спросила:

— Довольны встречей остались?

— Толково побеседовали. Одно не понравилось: узнал, что ты вчера у Константина Петровича плакалась на горькую свою судьбу.

— Ничего подобного!

— Ладно. Это я пошутил... С парткома вернусь часов в десять. К этому времени и приходи.

Вернувшись в комнату (Веденин и Семен сидели, склонившись над рисунками), Ольга собрала со стола и отправилась мыть посуду. На обратном пути, в коридоре, ее остановил сдавленный шепот:

— Власова!.. Слышишь, Власова!..

— Не слышу! — сурово отрезала Ольга (она заметила, что дверь Таси Зверевой приоткрыта).

— Зайди на минутку.

— Это еще зачем?

Зверева до пояса высунулась из дверей: Глаза были жалобные, покрасневшие.

— По старой дружбе прошу. Хоть на минуту.

— По старой дружбе? Нет, ты про нее забудь! — жестко сказала Ольга. Однако зашла, опустила на стол стопку тарелок. — Чего тебе нужно? Покороче говори!

Сначала Зверева ни слова не могла проговорить — двумя ручьями хлынули слезы. Потом, продолжая надрывно всхлипывать, размазала слезы ладонью по щекам:

— Не сердись, Олюшка! Не буду больше сплетни слушать! Слово даю!

— Сегодня даешь, а завтра забудешь?.. Нет у тебя определенной линии!

— Будет, Олюшка, линия! Честное слово, будет!.. Это все Дорофеев воду мутит. В глаза ему наплюю!

Ольга, нахмурившись, смотрела на неверную подругу. Смотрела все так же сердито, но где-то в глубине вдруг возникла неожиданная радость.

— Можно ли, Тася, верить тебе?

Спросила, а сама тем временем подумала: «Что же это такое? Почему мне радостно?» Попробовала сосредоточить мысль на Дорофееве и тогда поняла, откуда взялось радостное чувство. «Оттого, что я сильнее Дорофеева. Да, сильнее! И не потому лишь, что Григорий Иванович обещал поддержку, что в цехе товарищи не дадут в обиду... Нет, я сама теперь сильнее! Сильнее, потому что решила итти вперед!»

— Хватит, Тася, реветь. Увидел бы твой Феденька, на что похожа, определенно разлюбил бы. Ну, хватит. Как подруге говорю — перестань!

Вынула из волос гребенку, расчесала Зверевой спутавшиеся волосы.

— Эх, ты! — И поцеловала в губы. — Смотри, чтоб в последний раз!..

...Веденин встретил Ольгу на пороге, со шляпой в руках.

— Куда же торопитесь, Константин Петрович?

— Семен приглашает в клуб, хочет показать работы своих товарищей. А вы не присоединитесь, Оля?

— Что ж, пожалуй, тоже пойду. Мне нужно с заведующим повидаться.

Тусклый день терялся в прохладных, густеющих сумерках. Поднявшись на мостик, перекинутый через канал, увидели ярко освещенные клубные окна, матовый фонарь над подъездом.

В театральном зале шел концерт — доносились всплески аплодисментов. В физкультурном глухо ударялся баскетбольный мяч. Наверху, в помещении духового оркестра, монотонно рокотала одинокая волторна.

Ольга отправилась к заведующему клубом, а Семен, взяв на вахте ключ, повел Веденина в комнату изобразительного кружка (на стеклянных дверях коротко было написано: «ИЗО»).

Открыв вместительный шкаф, вынул несколько папок.

— Занятия проводились интересно. Большая жалость, что руководитель заболел надолго.

Веденин начал просматривать рисунки. Менее удачные отложил в сторону.

— Понимаю, Константин Петрович. Мне самому эти рисунки кажутся слабоватыми. А все же строго судить нельзя. Кружковцы рисовали. Художниками стать не собираются.

— Нет, это не довод, — ответил Веденин. — Никогда, ни в чем нельзя довольствоваться приблизительностью.

Верхняя лампа, спрятанная в жестяном софите, кидала свет на полку с гипсовыми слепками.

Эти слепки снова напомнили Веденину прошлое. Снова вспомнил предзимний день девятнадцатого года, рабочие курсы, в которых разместился лазарет, слепки, брошенные у входа... А потом, когда из бывшего рисовального класса вынесли застывшее тело, многие часы (и весь день и ночь) провел Веденин рядом с Алексеем Роговым, стремясь запечатлеть гордое, неподвластное смерти лицо...

Отвлек голос Семена:

— Знаете, Константин Петрович, что хотелось бы мне изобразить?.. Наш цех, ребята наши за станками, а с ними рядом те, кто отдал жизнь за нынешнее. И Рогов, и Власов, и другие... Илья Трофимович рассказывает — две трети рабочих из нашего цеха против Юденича добровольцами пошли. Вот бы нарисовать! Я и название придумал: «Живые среди живых»... Мне Ольга эту мысль подсказала.

Веденин взглянул на Семена и поразился перемене: сильное чувство озаряло сейчас его лицо. В эту минуту Семен был снова таким, каким стоял перед Векслером, — не веря ему, веря в живую силу искусства.

— Мне понятна ваша мысль, — мягко сказал Веденин. — Живые среди живых!.. Однако как передать в рисунке? Как добиться, чтобы зритель сам, без пояснений, увидел бы неразрывное слияние двух времен?

Семен ничего не ответил. Только вздохнул, нахмурился.

— У вас все впереди, — ободряюще произнес Веденин.

Когда же, досмотрев рисунки, вышли назад в коридор, снова вспомнил Семен о заболевшем руководителе.

— Прислал недавно письмо из санатория. Пишет, что вернется нескоро. Может быть, действительно Никодим Николаевич согласился бы вести кружок?

— Попробую с ним поговорить,

— Если так, согласуем предварительно, — предложил Семен.

Пришли к заведующему в тот момент, когда он подвергался нападкам Ольги.

— Вас бы самого посадить по соседству с духовиками. Что бы, интересно, тогда запели?.. Должны предоставить другое помещение!

— А где мне взять? Родить, что ли?

— Ну и выражения, — поморщилась Ольга. — Думаете, не найдем на вас управы? А мы в газету обратимся!

Решив, что он лишний при этом споре, Веденин хотел покинуть кабинет. Однако заведующий (не потому ли, что представилась возможность отделаться от Ольги?) охотно заговорил о делах изокружка.

— Беда с этим кружком! Никак не удается подобрать нового руководителя. У вас есть на примете? И надежный, опытный человек?

— Думаю, что могу ручаться.

— Превосходно! — обрадовался заведующий. — Обязательно направляйте! Как можно скорей!

Веденин вышел из клуба вместе с Ольгой и Семеном. Свет из окон падал на мелкую рябь канала. Дальше канал уходил в темноту и снова, поодаль, вспыхивал отражениями заводских огней.

— Спасибо за гостеприимство, — сказал, прощаясь, Веденин. — Не забыли, Оля, наш уговор? Послезавтра жду к себе... Ну, а сейчас отправлюсь к Никодиму Николаевичу. Попробую его уговорить.

7

— Как хорошо, что вы зашли! — воскликнул Никодим Николаевич. — Теперь мы в полном сборе!

Остановившись на пороге комнаты, Веденин увидел Нину Павловну: она сидела спиной к дверям против кресла, в котором полулежала Александра. Неслышно шагнув вперед, наклонился к жене и прикрыл ей ладонями глаза.

— Костя? — спросила, помолчав, Нина Павловна (Веденин ощутил на ладонях быстрое движение ее ресниц).

— Старый муж, грозный муж!.. — рассмеялся он и отвел руки. — Добрый вечер, Александра Николаевна. Как самочувствие?

И тут заметил Васю, спящего на койке-раскладушке.

— Набегался, — объяснила Александра. — Сегодня у него был первый студенческий день.

— И вообще хлопотливый день, — вставил Никодим Николаевич. — Сначала институт, потом вокзал... Мы вместе провожали Михаила Степановича — Нина Павловна, Вася и я.

— Как, и ты провожала? — спросил Веденин. — А мне Михаил Степанович категорически запретил. Сказал, что не признает проводов среди вокзальной суетни.

— Мне тоже было запрещено, — улыбнулась Нина Павловна. — Но я не утерпела... А суетни, пока не посадили ребят, действительно было много.

Вася приоткрыл глаза. Повернулся с боку на бок и что-то произнес — очень быстро, настойчиво.

— Слышите? — ласково насторожилась Александра. — Первый день позади, но, как видно, продолжается во сне... А ваша дочь, Нина Павловна?

— Тоже начала сегодня учебный год. Угром, перед уходом, заявила, что теперь-то начнет заниматься по-настоящему. Пора бы! На первом курсе особого прилежания не было.

— Вы слишком строго относитесь, — возразил Никодим Николаевич. — Зоечка нас всех еще порадует. Вы только представьте: наступает защита дипломного проекта. Зоечка превосходно защищает. Профессора клянутся, что давно не было такой яркой защиты. Но это еще не все! Ровно через год профессора слушают Васю...

Вероятно, Никодим Николаевич мог бы долго фантазировать (все эти дни, убеждаясь в выздоровлении сестры, он находился в приподнятом настроении). Но Веденин перебил:

— Не будем, однако, забывать о сегодняшних делах. Я ведь, Никодим Николаевич, не просто на огонек заглянул. Заведующий клубом, где я только что был, уполномочил меня предложить вам руководство изобразительным кружком.

Никодим Николаевич ничего не ответил, но на его лице отразилось волнение.

— Я не только беседовал с заведующим, — продолжал Веденин, — но и ознакомился с работами кружковцев. Разумеется, не все они равноценны, но некоторые отмечены настоящей талантливостью...

На этот раз взволнованность Никодима Николаевича отразилась не только на лице, но и во всей подавшейся вперед, напряженной позе.

— Я советовал бы вам принять это предложение, — сказал Веденин.

— Хорошо. Я отвечу, Константин Петрович. Но мне хотелось бы поговорить наедине... Надеюсь, нас извинят.

Когда же вышли из комнаты, сказал торопливо:

— Возможно, Константин Петрович, вас удивляет моя нерешительность. Но разве я не обязан подумать об ответственности?.. Руководить изобразительным кружком... Ведь это все равно, что дорогу показывать. И какую дорогу... В искусство!

— Но почему пугает вас эта ответственность?

— Почему?.. Я хочу, чтобы вы правильно поняли. За все эти годы вы имели возможность узнать меня... И меня узнать и все узнать обо мне...

Никодим Николаевич говорил чуть запинаясь, помогая себе короткими взмахами руки. Однако с каждой фразой речь его становилась тверже:

— Работа, которую вы предлагаете, — конечно, она и плодотворная и интересная. Но поймите — я не могу не думать о том, имею ли творческие основания вести за собой других, другим показывать дорогу?.. И еще, Константин Петрович... Прошу ответить откровенно. Недавно, хотя бы два-три месяца назад, разве вы пришли бы ко мне с этим предложением?

Вопрос прозвучал с такой прямотой, что Веденин понял — нельзя ответить недомолвкой.

— Я всегда ценил вас, Никодим Николаевич. Но действительно, до последнего времени вам мешала... Как бы точнее сказать?.. Мешала известная нерешительность, даже робость...

Ожидая ответа, Никодим Николаевич не спускал с Веденина глаз. Он продолжал стоять все в той же напряженной позе, и эта поза могла напомнить Веденину и первую, давнюю встречу на Исаакиевской площади, и ту бессильную тревогу, которая еще недавно заставляла Никодима Николаевича часами не отходить от дверей больной сестры... И все же Веденин видел — в глазах Никодима Николаевича нет прежней робости. Он и спрашивал сейчас по-иному — не страшась ответа, добиваясь полной ясности.

— Да, — ответил Веденин. — Вы изменились. Жизнь идет только вперед, она не позволяет говорить о себе в прошлом времени... А вы — вы сами не чувствуете разве, что стали другим?

Все еще сохраняя напряженную неподвижность, Никодим Николаевич на миг закрыл глаза.

— Вы правы. То, что сейчас со мной происходит... Не знаю, как объяснить, но у меня такое чувство, будто что-то зреет или созрело во мне... Не обижайтесь, Константин Петрович, но даже тогда, когда я заканчивал копию «Лесорубов»... Я не хочу сказать, что переменил отношение к этой картине. Но у меня вдруг возникла мысль, что лично я несколько иначе разрешил бы композицию, трактовку основных фигур... Я сам не понимаю, что со мной происходит. Еще никогда я не испытывал такого чувства — радостного чувства!.. Но тем страшнее было бы обмануться!

И очень прямо взглянул на Веденина:

— Теперь вы понимаете?

— Понимаю, — кивнул Веденин. — Однако надо понять и тяжелое положение заведующего клубом. Я обещал, что вы приедете в ближайший день.

— Вы обещали?.. Значит, вы считаете...

— Я считаю, что вы без малейшего ущерба сможете совместить занятия в клубе с работой в моей мастерской.

...Вернулись в комнату. Вася попрежнему крепко спал. Нина Павловна и Александра беседовали вполголоса.

— Мы сейчас говорили о детях, — обернулась Нина Павловна. — Как бы мы ни любили своих детей, они бывают иногда несправедливы. Я все еще, Костя, обижена на Зою. И она это чувствует, — давно не была такой ласковой.

— Ошибаешься, Нина. Все дело в том, что Зоя счастлива. А счастье — оно перестает быть счастьем, если теряет щедрость.

— Совершенно согласен! — воскликнул Никодим Николаевич. — Да и как Зоечке не быть счастливой? Сережа... Сергей Андреевич... Он такой превосходный молодой человек!

— Все-то у вас превосходные, — с легкой укоризной сказала Нина Павловна.

— Все?.. Утверждать не берусь. Но на свете действительно много, очень много хороших людей!

...По дороге к дому Нина Павловна спросила:

— С какой же девушкой ты обещал приехать в Крутоярск?

— С девушкой?

— Ну да. Михаил Степанович просил передать привет тебе и той девушке, с которой ты должен приехать.

Веденин рассмеялся:

— А ты не приревновала, Нина?

— Нет, Костя. Я знала, что ты мне о ней расскажешь.

— Хорошо. Я тебе расскажу.

Веденин остановился, огляделся по сторонам. Затем широким жестом обвел все вокруг — улицу, дома, огни и тени, говор прохожих, шум движения...

— Девушка живет здесь, среди нас. Она молода: двадцать лет. Красивая? Самая обыкновенная, коренастая, нос в веснушках. Отец погиб в гражданскую войну. Мать — от сыпняка. Девушка — тогда она была еще девочкой — попал ав детский дом. Потом на завод. При заводе окончила техучебу. Работает токарем в том же цехе, где работал ее отец. Что еще сказать о девушке?.. В числе ударников, перевыполняет норму. Посещает клуб, занимается в драматическом кружке. У нее есть муж, такой же молодой, тоже токарь. Получили небольшую отдельную комнату в заводском общежитии. Вечером, после работы или клуба, девушка готовит обед. Так удобнее: остается только разогреть... Вот, собственно, все, если рассказывать в порядке фактической справки.

— А если, Костя, продолжить рассказ?

— Тогда надо рассказать о настоящей красоте, которой наше время одарило девушку. Недаром жизнь для нее — чудесный подарок. Этим подарком надо со всеми поделиться, вместе со всеми его умножить. Девушка радуется каждому новому дню, но умеет быть суровой, даже гневной, если кто-либо пытается омрачить ее день. Да, красивая девушка. Красивая и сильная. Сильная, потому что жизнь и труд для нее нераздельны. Потому что ищет завтрашний день в своем труде. Потому что завтрашний день в ее руках... Девушку зовут Ольгой Власовой. Я тебя с ней познакомлю, Нина.

— Это она вчера приходила к тебе?

— Она.

— А Крутоярск?

— Крутоярск ждет картину о сегодняшнем советском человеке. Я вижу Ольгу Власову в центре этой картины.

И повторил, снова все обведя широким жестом:

— Она живет здесь, среди нас. И будет жить на моем полотне!

8

Спустя несколько дней позвонил Голованов.

— Не забыл, Константин Петрович, традицию моих студентов: товарищеским вечером начинать учебный год. Сегодня вечер такой и состоится. Имею честь пригласить.

— Но ведь я, Владимир Николаевич, не связан сейчас с академией.

— Не скажешь ли, что и с живописью не связан?.. Кстати, вечер устраиваем не в самой академии, а у меня в мастерской.

— Кого еще зовешь?

Голованов назвал ряд знакомых Веденину имен. Удивило одно лишь имя — Ракитина.

— Я не ослышался?

— Нет, — ответил Голованов. — Наш последний разговор об Иване Никаноровиче остается в полной силе. Зачем же приглашаю?.. Являюсь сторонником наглядного метода. Вожаку утонченных «парижан» полезно поглядеть, как живут и трудятся скромные «следопыты». Итак, адрес известен. Ждем к восьми.

В условленный час, оставив позади одну из шумных линий Васильевского острова, Веденин углубился в узкий переулок. Дом, в котором находилась мастерская Голованова, был в самом конце переулка. Войдя во двор, Веденин без труда нашел лестницу, по которой впервые поднялся еще в студенческие годы.

Лестница не изменилась с тех пор: те же горбатые переходы, глухие закоулки, искривленные прутья перил. На самой верхней площадке, у дверей мастерской, горела лампа, кидая вниз сноп яркого света (железные прутья рассекали этот сноп).

Веденин вспомнил, как приходил сюда к сердитому старику, академику живописи. Старик не мог понять стремления молодых, жил в мире мифологических сюжетов, холодной и парадной живописи. Однако рисовальщиком был превосходным, учил безупречной завершенности рисунка, тонкому ощущению пластики человеческого тела. Он умер в начале пятого года, вскоре после кровавого воскресенья, когда, невдалеке от академии, рабочие отстаивали баррикаду от озверелой казачьей сотни и выстрелы сотрясали стекла мастерской.

В те дни, открывшие бурную летопись первой революции, Веденин, вместе со многими студентами академии, искал смысл и оправдание творческого труда в гуще событий, в их стремительном ходе.

Когда же, через год, опять поднялся по горбатой лестнице, мастерская принадлежала другому хозяину, одному из младшего поколения передвижников, художнику, на полотнах которого распрямляла плечи попранная, но гневная народная Россия.

В эти годы Веденин стал частым гостем мастерской. Среди других столичных мастерских, залитых мутными волнами реакции, она продолжала оставаться средоточием смелых, свободолюбивых бесед, когда натурщики (далеко не всегда были они натурщиками), вскакивая на станки, обращались к художникам: «Товарищи!», а шпики, крадясь по лестнице, старались выследить происходящее за дверьми. Затем, когда слежка сделалась угрожающей, художник покинул мастерскую. Затем...

Но тут Веденин добрался до верхней площадки. Громкий шум голосов откликнулся на его звонок.

— Хвалю за точность. Раздевайся, — встретил Голованов и вывел Веденина на простор мастерской.

Горели все лампы: и под потолком, и в наклоненных софитах, и на узенькой галерее (она примыкала к внутренней стене, а наружная была сплошь стеклянной, испещренной бликами городских огней).

— Константин Петрович Веденин! — возвестил Голованов.

Грянуло оглушительное подобие музыки: шумовой оркестр, запрятанный где-то в глубине. Веденин здоровался. Вокруг улыбались молодые липа. Две девушки подхватили под руки:

— На выставку! На нашу отчетную выставку!

Выставка состояла из летних этюдов, часть которых Голованов уже показывал Веденину. Теперь эти этюды были развешены на щитах вдоль стены галереи, и снова, рассматривая их, Веденин ощутил кипучесть, необозримость родной земли.

— Не забыл, Константин Петрович, при каких обстоятельствах я впервые знакомил тебя с этими работами? Ну, а как поживает открытый тобою талант?

— Начал заниматься.

— Значит, пришел? Сделал выбор?..

Снова грянул оркестр. Голованов поспешил навстречу новым гостям и вернулся с группой художников; среди них был и Ракитин.

Продолжая стоять на галерее, Веденин имел возможность наблюдать, как, остановившись посреди мастерской, Иван Никанорович приветственно взмахнул обеими руками, кинул какую-то шутливую фразу (студенты, столпившиеся вокруг, рассмеялись), а затем, обернувшись к художникам, громко сказал:

— Я часто ставлю молодежь Владимира Николаевича в пример своим студентам. Не правда ли, чудесная молодежь? Сколько спаянности, оптимизма!

Тут увидел Веденина:

— Константин Петрович? И вы пришли?

Взбежав на галерею, крепко пожал Веденину руку:

— Молодцом! Право, молодцом! Был у меня недавно Петр Аркадьевич, сетовал, будто вы изнуряете себя работой. Однако вижу иное!

Дальнейшим восклицаниям помешали художники, которых Голованов привел на выставку.

— Ах, да! — воскликнул Ракитин. — Помнится, мы с вами даже поспорили, Константин Петрович, из-за этих этюдов. А знаете, сейчас они кажутся мне ярче, сочнее.

И снова грянул шумовой оркестр, на этот раз встречая Кулагина.

— Вот это встреча! — рассмеялся он, остановившись на пороге. — А я-то боялся, что влетит за опоздание.

— Еще две минуты, и тебе действительно влетело бы, — ответил Голованов.

Ровно в девять часов он попросил гостей занять места. По существу, официальное приглашение мало соответствовало обстановке мастерской. Лишь для гостей было поставлено несколько кресел, что же касается молодежи, она расположилась и на станках и прямо на полу.

— Вот и сентябрь, — не повышая голоса, сказал Голованов. — Новый, молодой учебный год. Однако можно ли отделить учебную работу, которую мы начинаем, от только что ушедшего лета?

Он обвел молодежь внимательным, долгим взглядом. Резко очерченное лицо согрела улыбка.

— Хочу быть справедливым (кивнул на выставочные щиты). Поработали этим летом неплохо. Но кто из вас может сказать, что все воплотил, все запечатлел?.. Вижу по глазам, вы вернулись не только с заполненными альбомами. Вы принесли богатство впечатлений и замыслов, которые еще предстоит осуществить. Для этого надо будет много заниматься, много работать. Но мы мечтаем, мы хотим!

Бородатый художник, сидевший рядом с Ведениным, наклонился и тихо сказал:

— Не слишком ли возвышенно? Молодежь-то нынешняя... Ей попроще, поконкретнее!

И действительно, молодежь, заполнявшая мастерскую — крепкая, загорелая, внешне огрубевшая на ветру и на солнце, — казалась контрастирующей с той мягкостью, которая звучала в голосе Голованова.

Однако он закончил все на той же ноте:

— Начинаем вечер мечтаний. Все мечты осуществимы, если рождаются в недрах жизни, если опираются на жизнь, если дружные руки поддерживают эти мечты!

И вечер мечтаний начался.

Он и дальше ничем не напоминал официальное собрание. Прислушиваясь к непринужденной беседе, Веденин снова вспомнил старого академика. В редкие минуты хорошего расположения духа он рассказывал о своих поездках в Италию. Но не жизнь — лишь мраморные руины далекой и чужой страны видел академик.

А молодежь (второй час продолжалась беседа) — молодежь продолжала жить на близкой и родной земле. Говорили по-разному: одни образно, ярко, другие — застенчиво, с трудом подбирая слова. Но все об одном — о жизни, которая так близка, что, стоит выйти за порог мастерской, — окружит, увлечет в своем потоке.

Девушка в широкой блузе рассказывала, как два месяца провела в колхозе, научилась косить и даже заработала трудодни. Она обстоятельно рассказывала, как сначала колхоз затянул уборку сена, как создалось угрожающее положение, потому что из района сообщили, что ожидается перемена погоды, как спохватились, обогнали дождливые дни, как затем отчитали колхозники своего председателя за непродуманный график...

Это был простой рассказ о простом труде, но это был рассказ художника. Он был таким, потому что в нем открывалось приволье полей, сверкала роса на заре, сочными волнами ложилась трава под взмахами косы и с каждым взмахом играли молодые мускулы... Девушка рассказывала и заставляла видеть небо в той голубой бездонности, в какой оно проплывает над головой, если в обеденный час глядеть высоко вверх, откинувшись на стоге сена. А когда кончался этот час, девушку снова окружали люди, которых она узнавала в их труде.

Два месяца провела девушка в колхозе. Высокий чубатый студент это же время провел на черноморских виноградниках, где каждая гроздь наполнена сладостной солнечной теплотой, а когда по ночам загораются светляки, кажется, что виноградный сок искрится и брызжет... По-разному прошло это лето. В неторопливом рассказе широкоплечего студента оно поднялось металлургическим гигантом, торжественно празднующим пуск нового прокатного стана. Другой студент — подвижной, жестикулирующий — спускался в шахту, где непрерывно мчатся электросоставы, где отдается их гул в антрацитовых стенах штреков. Затем говорила вторая девушка. Была она маленькой, с виду тщедушной, но начала говорить — и узнали, что вместе с баркасом женской рыбачьей бригады на несколько дней выходила в северное, сурово плещущее море; сети, когда их тянут из воды, отсвечивают перламутровой чешуей, а вода в середине сетей будто вскипает...

— И ты не боялась? А если бы шторм начался?

— Ну и что же? Бригада была не просто женская. Комсомольская бригада!.. Я на временный учет стала к ним в организацию. А перед отъездом отчитывалась на общем собрании, рисунки показывала. Четыре часа продолжалось обсуждение!

— А я четыре дня скакал на ишаке, — сообщил под общий смех застенчивый, чуть заикающийся студент.

— На ишаке? Да разве может ишак скакать?

— У меня скакал.

Так начался еще один рассказ — о том, как в степи, в расплавленном воздухе, над комбайнами, плывущими в пшеничном раздолье, вдруг возникают очертания далеких остроконечных гор, а потом степь отходит назад, все ближе, круче подымаются горы, все теснее переплетаются ущелья и аулы, а над ними — цветение альпийских лугов, и наконец во всей белоснежной красе открывается шапка Казбека... И даже ишак («Опять ишак! Дался тебе ишак!») — даже он, остановившись как вкопанный, благоговейно глядел на Казбек черносливовыми зрачками.

Такой была эта беседа. Изобильной по разнообразию впечатлений. Щедрой и бескорыстной: каждый спешил поделиться всем, что узнал, увидел. Переполненной красками: пухлые альбомы тут же ходили по рукам.

Однако на этом беседа еще не закончилась. Слово неожиданно попросил Кулагин.

— Не думайте, что собираюсь приветствовать вас от лица гостей, — обратился он к студентам. — Хоть и прошло немало лет с той поры, когда окончил я академию, Владимир Николаевич попрежнему, так же строго и взыскательно относится ко мне, как к своему студенту. Ну, а коли так, не желаю причислять себя к среднему поколению. Значит, и мне следует сегодня отчитаться.

Веселые аплодисменты покрыли эти слова.

— Правда, академия была тогда другой, — продолжал Кулагин. — Помню, как пришел в первый раз. Любопытство разбирало, хотелось скорее увидеть, как занятия идут... Вот и заглянул в одни двери. Вижу доски, рейки, стружку. Столярным клеем несет. Что за чертовщина?.. Оказывается, попал в мастерскую конструктивистов. Утверждали эти конструктивисты, что с живописью покончено, что на смену краскам и холсту должны прийти строительные материалы... В другую зашел мастерскую — студенты митингуют, выносят недоверие своему профессору. Дескать, не отрешился от реалистических традиций. Многим тогда леваки задурили голову... Вот какие были времена! Плохие времена для нашей академии!.. А все же мне повезло: нашел дверь в мастерскую Владимира Николаевича. И горжусь, что из этих дверей вышел в творческую жизнь, что могу отчитаться сегодня, как студент мастерской Голованова!

Развернув пакет, лежавший рядом с ним, Кулагин вынул альбом:

— Вот что я привез из далекой пограничной части.

Еще один альбом пошел по рукам. На его листах были запечатлены эпизоды боевых учений, бойцы в дозоре и на отдыхе, многие лица бойцов и командиров... Выразительность этих рисунков вызвала общее одобрение (даже Ракитин воскликнул: «Чудесно!»). Но Веденин увидел другое — увидел, как настойчиво, от зарисовки к зарисовке, ищет Кулагин лицо солдата — простое, суровое и доброе лицо...

Беседа продолжалась. Студенты наперебой расспрашивали Кулагина о его поездке, и сами, в ответ, снова рассказывали о летних впечатлениях. Казалось, конца не было этим впечатлениям, этим планам и замыслам...

— А ведь интересно! — снова наклонился бородатый художник к Веденину. — Признаться, не ожидал!

И, не стерпев, вступил в спор с чубатым студентом. Студент рассказывал теперь о картине, которую обязательно напишет (картину о солнечном советском изобилии!), и рассказывал с такой убеждающей зримостью, словно уже стоял перед законченным полотном.

— Не могу согласиться! — восклицал художник. — Композиция явно перегружена!

— Да что вы, Сергей Фомич, — вмешался сидевший невдалеке художник-пейзажист. — Я вижу это полотно.

— А воздух? Воздух видите? Где воздух?..

Студент отстаивал свой замысел. Спор захватил и остальных художников. Один лишь Ракитин держался в стороне.

Ракитин сидел в кресле — откинувшись, постукивая пальцами по колену. Улыбка его подтверждала: «Интересно, очень интересно!» Однако Веденину показалось, что эта улыбка прикрывает иное — насмешливость, даже раздраженность.

Беседа наконец закончилась. Пожелав молодежи успехов в учебе, Голованов предложил перейти к отдыху, к танцам. Пары закружились через несколько минут.

Отойдя с художниками в тихий, отдаленный угол, Веденин снова увидел перед собой Ракитина.

— А ведь я завидую вам, Константин Петрович!.. Слышал, уже закончили картину для выставки. Поздравляю! Большому кораблю — большое плавание!.. Ну, а мои успехи пока скромнее...

Веденин слушал и смотрел на пальцы Ракитина: они непрерывно двигались, точно желая убедить в искренности слов.

— Ошибаетесь, Иван Никанорович. Я...

Ракитин пригнулся к Веденину, как будто опасаясь упустить хоть одно слово. Но в этот момент подошел Голованов:

— Как нравится наш вечер? Не скучаете?

— Что вы! — воскликнул Ракитин. — Наоборот!

— Вечер удачный, — подтвердил бородатый художник. — В будущем году устрою такой же и со своими хлопцами.

И блеснул очками в сторону Веденина:

— А вот Константин Петрович, не в обиду будь сказано, совсем забыл про свою колыбель, забыл академию.

— Повременим укорять, — улыбнулся Голованов. — Надо думать, не за горами тот час, когда Константин Петрович вернется в наши ряды.

Танцующие пары разрезали группу. Чубатый студент продолжал обнаруживать неукротимую энергию: теперь он заправлял весельем. Под его руководством начался следующий танец, диковинный даже по названию: «Два притопа, три прискока». Завлекли в этот танец и кое-кого из художников.

— Наглядный метод действует? — усмехнулся Веденин, увидя, что и Ракитин принимает участие в танце.

— Два притопа и три прискока еще ничего не решают, — ответил Голованов. — Посмотрим, какую картину даст Иван Никанорович. Пора ему сделать окончательный выбор. Такое время идет... Обратил внимание на сегодняшние газеты?

— Успел лишь просмотреть. Что-нибудь интересное?

— Да, значительное. Газету, кажется, оставил в кармане. Пойдем покажу.

Мимо танцующих пар (Кулагин был в числе самых неутомимых танцоров) прошли в прихожую. Голованов с трудом извлек свое пальто из огромной кучи, накиданной чуть ли не до потолка.

— Вот!.. Почитай-ка!

Веденин прочел: «Рекорд забойщика Стаханова. Забойщик шахты «Центральная-Ирмино» Алексей Стаханов поставил новый всесоюзный рекорд, далеко обогнав непревзойденных до сих пор мастеров отбойного молотка. За 6-часовую смену он дал 102 тонны угля, что составляет 10 процентов суточной добычи шахты».

— Ты это почувствуй, Константин Петрович! Один человек — и десятая доля целой шахты!.. Давно ли мы с тобой говорили о всеобщем, всенародном творчестве. Вот оно — это творчество!

Голованов замолк, словно прислушиваясь к ударам отбойного молотка. И Веденину показалось, будто он слышит, как вгрызается молоток в черную угольную породу.

— Разговаривал вчера с Москвой, — продолжал Голованов. — Утверждена комиссия, которой поручается отобрать для выставки полотна и скульптуру ленинградцев. Могу поздравить — ты утвержден в составе комиссии.

Веденин промолчал. Голованов понял это как недовольство.

— Все еще боишься оторваться от собственной работы?

Только тут Веденин понял, что Голованов, повидимому, не знает, что работа над картиной вторично потерпела неудачу. И спросил:

— Интересно, Владимир Николаевич, что говорил тебе Бугров после того, как побывал у меня?

— Сказал одно — что ты на верном пути, Что же касается комиссии... Не я — партийная организация выдвинула твою кандидатуру. Хочешь возразить, что беспартийный? Однако у нас, Константин Петрович, есть правильное, хорошее понятие — непартийный большевик. Не сомневаюсь — твое участие в комиссии будет полезным. Слишком много вреда приносят прекраснодушные товарищи, пытающиеся примирить непримиримое. Не хочу предсказывать, но, возможно, работа комиссии не обойдется без резких столкновений.

И ответил на вопросительный взгляд Веденина:

— Тебе известно не хуже, чем мне, — ходят еще среди нас рыцари пустого эстетства, выхолощенного стилизаторства... В какие бы личины ни рядились — личины эти пора сорвать!

9

Теперь, после открытого столкновения с мастером, Сергей понимал, что предстоящий сезон не сулит ему ничего хорошего. И не сомневался — надо ждать ответного удара.

Театр тем временем вернулся в свое постоянное, капитально отремонтированное помещение. Оно сверкало свежей краской, белизной лепных украшений, хрустальными гранями люстры, свисавшей над залом, в котором соперничали бархат и позолота. Начались спектакли. Начались и репетиции новой постановки (пьеса Кальдерона в переводе, сделанном специально по заказу театра). Над этой постановкой работал сам мастер. При встречах с Сергеем он ничем не напоминал о происшедшем. И все же Сергей продолжал настороженно ждать.

— Нам следует побеседовать, — обратился однажды мастер к Сергею. — Нет, сегодня не имею времени. А вот завтра... Зайдите завтра в двенадцать дня.

Вечером, встретившись с Зоей, Сергей рассказал об этом приглашении.

— О чем же он хочет говорить?

— Понятия не имею.

— Только не смей, Сережа, терять голову. Ты должен быть совершенно спокойным.

— Я буду спокоен.

— А встретиться когда условились?.. В двенадцать дня?

Зоя вздохнула, и Сергей догадался о причине ее огорчения: завтра днем собирались отправиться в загс.

— Не печалься, Зоюшка. Разговор с мастером вряд ли будет долгим. Да и у тебя с утра занятия в институте. Мы сможем встретиться прямо в райсовете.

И все же, несмотря на обещание быть спокойным, Сергей почувствовал волнение, входя в кабинет мастера.

— Ах, это вы, Сережа?.. Садитесь.

Неторопливо убрав со стола бумаги, мастер окинул Сергея по-обычному чуть прищуренным взглядом. Затем, подавшись вперед, сложил перед собой ладони.

— Думаю, нам пора поговорить по душам. Это тем более необходимо, что вы, вероятно, ожидаете с моей стороны какого-либо сведения счетов.

Сергей резко двинулся, но мастер остановил его:

— Не перебивайте!.. Я не собираюсь ни обвинять, ни допрашивать. Просто хочу понять, что бы я сам, при данной ситуации, испытывал на вашем месте.

Мастер разомкнул ладони и пошевелил пальцами, словно они затекли.

— В общих чертах получается так... Отношения испорчены, мой учитель стал для меня врагом. А если он враг — надо ждать мести, нападения. Вот он сейчас со мной беседует — бывший учитель и нынешний враг, — а я настороже... Разве я не правильно определяю, Сережа, ваше состояние?

— Правильно, Валентин Георгиевич.

— Спасибо за откровенность, — усмехнулся мастер. — Ну, а теперь и я отвечу вам с такой же откровенностью. Да, мне трудно сохранить прежние чувства. Однако должен успокоить — на вашей работе это никак не отразится.

В голосе мастера промелькнула снисходительность, и она задела Сергея:

— Напрасно думаете, что я только тем и занят, что жду нападения. Если я решил не уходить из театра...

— Вы правильно решили. Я бы не принял вашего заявления об уходе.

— Не приняли бы? Почему?

— Потому что...

Мастер резко приподнялся и сказал, взвешивая каждое слово:

— Вы меня оскорбили. Вы заподозрили, что я использую искусство для личных, корыстных целей... Чтобы иметь право на такое оскорбление, надо быть самому и честнее и лучше. А где, когда, каким трудом доказали вы свое превосходство? Какое же право имели бы вы уйти?

— Я и не собираюсь!

— Превосходно! Я обещал вам в текущем сезоне самостоятельную постановку. Вы получите эту постановку!

Последние фразы мастер произносил все резче и громче, точно заранее отсекая возражения.

— Вы подняли тост за честность в искусстве? Наивно, бездоказательно, но пусть будет так! Я предоставлю вам возможность доказать этот звонкий тезис. Что же касается меня... Я буду иметь возможность убедиться на деле, что называется честностью и что — верхоглядством, что идет от действительного понимания искусства и что — от пустого мальчишества... Вы получите постановку!

В этих словах был вызов, но Сергей удержался от резкого ответа.

— Благодарю, Валентин Георгиевич. Мне хотелось бы задать вам лишь один вопрос: считаете ли вы, что в рецензиях на массовое зрелище дана справедливая оценка нашей работы?

— Какие именно рецензии имеете вы в виду?

— Почти все. Каждая из них так или иначе подчеркивает, что политическое звучание зрелища могло бы быть бо́льшим, если бы в ряде эпизодов оно не заглушалось условной, формально понятой театральностью... Вы несогласны с этими рецензиями?

— Что ж, — ответил мастер. — Кое-какие замечания кажутся мне любопытными... Однако не следует забывать — товарищи критики приходят и уходят, а искусство — оно остается искусством!

И добавил, как будто спохватившись:

— Разумеется, из каждой рецензии можно почерпнуть полезные мысли... Хоть мы и поговорили сейчас, Сережа, начистоту, желаю вам хорошей прессы на первую постановку!

Через полчаса Сергей встретился с Зоей. Поднялись по широкой лестнице райсовета. В коридорах хлопали двери, торопливо проходили посетители, на пороге жилищного управления спорили прорабы, попрекая друг друга какими-то фондированными стройматериалами... Помещение загса находилось в самом конце длинного коридора.

— Обождем минуту, — попросила Зоя.

— Боишься?

— Нет, не потому... Скажи, ты любишь меня попрежнему, так же сильно?

— А ты?

Вместо ответа, Зоя открыла дверь.

Пожилая секретарша, заполнявшая брачное свидетельство, имела суховатый вид, и обстановка комнаты была самой обычной, служебной. Однако Зое и Сергею все представлялось иначе: не сводя друг с друга глаз, они счастливым шепотом отвечали на вопросы секретарши. Когда же, заполнив свидетельство, она подняла голову... Она оказалась вовсе не сухой, эта приветливо поздравившая их женщина.

Вышли на улицу.

— Поедем в парк, — предложила Зоя. — Смотри, даже погода для нас исправилась.

И верно: с утра было пасмурно, как перед близким дождем. Теперь же проглянуло солнце.

— Едем в парк, — согласился Сергей.

По дороге, в трамвае, он подробно передал Зое содержание своего разговора с мастером.

— Честно говоря, не ожидал такой постановки вопроса. Но она меня устраивает.

— Выходит, нет худа без добра?

— Выходит так. Но представляешь, в каких условиях предстоит работать!..

Сошли на кольце. Мимо заколоченных киосков подошли к мосту. Висел плакат «Парк закрыт». Однако сторожа вблизи не оказалось. Схватив Сергея за руку, Зоя быстро перебежала мост.

Угольчатый светложелтый лист лежал посреди аллеи. Колесо грузовика отпечатало на нем черный рифленый рисунок. Над аллеей зябко клонились деревья, роняя такие же желтые листья. Ветра не было, и листья, как будто страшась прикосновения к холодной земле, долго кружили в воздухе. Не только земля, но и вода в прудах была холодной, бессильной отразить неяркий солнечный свет, голубовато-далекие проблески неба.

Извне доносились звуки, но они казались разобщенными, несвязанными между собой. Скрежетали вагоны на трамвайном кольце. На лесопильном заводе все так же работали электропилы... Летом этот шум перемешивался с музыкой, голосами, шелестом ветвей, гудками пароходов. Теперь же ничто не мешало каждому звуку насквозь пронизывать обескровленный парк. Звуки возникали и пропадали, поглощаемые тишиной... Осторожно раздвигая эту тишину, Зоя и Сергей углубились в парк, вышли к Масляному лугу.

И сразу, как только ступили на луг, солнце брызнуло неожиданным, почти что летним светом.

— Я понимаю, — сказала Зоя, прильнув щекой к плечу Сергея. — Тебе сейчас нелегко, тебе предстоит борьба. Понимаю!.. Но ты должен знать — я все время буду рядом с тобой!

Он не ответил, только коротко вздохнул. Зоя покачала головой:

— Не думай, что это громкие слова. Я тоже хочу работать много, упорно. Разве так сейчас занимаюсь, как в прошлом году? Прошлой зимой к чертежной доске почти не подходила, а теперь... Мы будем вместе и работать и бороться!

Тесно прижавшись друг к другу, обошли весь луг. Вот здесь возвышался режиссерский мостик, около которого Зоя стояла на репетиции. Здесь, в перерыве, вместе с Ольгой и Семеном лежала на траве. А вон там, около дворца, возникла песня и, окрепнув, полетела над лугом...

— Знаешь, что слышала сегодня в институте? Будто теперь на летнюю практику будут посылать со второго курса... Пройдет зима, и ты будешь меня провожать.

— Я не смогу расстаться!

— Не сможешь?.. Повтори!

— Я не смогу расстаться! — воскликнул Сергей. И повторил, понизив голос: — Не смогу расстаться, Зоя Камаева!

— Камаева?.. Да, теперь я и Веденина и Камаева, — с тихим вздохом согласилась Зоя. — Ты понял, почему я не захотела менять фамилию? Мне показалось, что это нехорошо по отношению к отцу. Как будто отхожу от него... А ведь мы с ним друзья. И ты подружишься.

Внимательно и нежно оглядела Сергея:

— Мама наконец тебя признала. Но отцу ты, пожалуй, нравишься больше. Он говорит, что у тебя правильный характер. А вчера заявил: «Пора кончать канитель». Словом, хочет, чтобы ты скорее переехал.

— А ты?

— Я?.. Ну, знаешь, не хватает, чтобы я еще тебя приглашала!

Двинулись дальше — по тем же аллеям, по которым летним вечером шли вчетвером, вместе с Ольгой и Семеном. Но тогда гремели оркестры, жаркий блеск заката окрашивал пруды, вереницы лодок скользили под мостиками... Теперь царила иная пора.

Все призрачнее становилось солнце, листья — янтарно-желтые, рубиново-багровые — срывались и кружились, шелестели под ногами, маленькими плотами покачивались на холодеющей, замирающей поверхности прудов... Все кругом подсказывало неподвижность, молчаливость, созерцательность. Но Сергей не послушался этого зова.

— Ладно! — сказал он, крепко сжав Зое руку. — Ладно, Валентин Георгиевич. Вы получите доказательства!

И остановился на повороте аллеи:

— Время ехать в клуб. Поедешь со мной?

— Я только провожу тебя. Мне самой надо заниматься.

— Даже сегодня?

— Даже сегодня. Сначала мне казалось, что этот день должен быть веселым. Очень веселым, шумным, суматошным. А сейчас...

Срывались и кружили листья, девочка в венке из листьев пробежала и скрылась в сторожке, пустая танцевальная площадка была покрыта желтым шуршащим ковром.

— Нет, мне и сейчас не грустно. Но у меня другое настроение. Не хочу терять ни одной минуты!.. Значит, сегодня у тебя драмкружок? Значит, Ольга к отцу сегодня не приедет?

— Ольга? Разве часто бывает?

— Последнее время часто. Позирует отцу для новой картины.

...Парк в последний раз промелькнул за трамвайными стеклами. Взяв Сергея за руку, Зоя написала что-то пальцем на его ладони.

— Прочитай.

— Хм! Почерк не очень разборчивый... Одним словом, ты считаешь... Считаешь, что пора кончать канитель?

— Это не я. Это отец считает. Но разве мы не должны послушаться?

10

Зоя тоже вошла в клубный подъезд. Может быть, ей хотелось восстановить в памяти тот августовский день, когда Сергей ждал ее здесь, обрадованно поспешил навстречу и чуть смущенно (накануне только перешли на «ты») предложил: «Зайдем ко мне». А потом гуляли по городу, закатная полоса казалась противоположным берегом Невы, и Зоя почувствовала, что все это сделалось ее сокровенной тайной...

Теперь все было иначе, а на том месте, где тогда поджидал Сергей, стояла Ольга.

— Опять с завклубом сейчас воевала, — сообщила она, поздоровавшись. — Вот бы и вам поднажать, Сергей Андреевич!

— Хорошо. Попробую.

— Идите, идите. Он как раз у себя. А мы подождем.

Когда же Сергей ушел, испытующе взглянула на Зою:

— Вид у тебя сегодня какой-то особенный.

— Разве?.. В загсе была с Сережей... Нет, погоди поздравлять. Ты ведь говорила, что самое важное — не расписаться, а сговориться.

— Ну, а сама разве не чувствуешь, что сговорились?.. Вижу по глазам, Зоюшка, — все у вас в порядке. А с учебой как дела?

Зоя в ответ показала пальцы, испачканные тушью:

— Каждый день у чертежной доски колдую. И столько еще лекций, практических занятий...

— Завидую, Зоюшка! — вздохнула Ольга. — Теперь особенно сознаю, как важно знания иметь. Помнишь Илью Трофимовича? Вот уже месяц, как мы с ним...

И оборвала свои слова, увидя возвращающегося Сергея.

— Ну как? Все еще упирается?

— Тяжел на подъем, — ответил Сергей. — Однако начинает сдаваться. Обещал продумать вопрос.

— Давно бы так! — воскликнула Ольга. — Пусть не рассчитывает, что мы отступим!.. Оставайся, Зоюшка, на занятие. У нас интересное сегодня занятие — новых товарищей в кружок принимаем.

— И рада бы, Оля, да не смогу. Самой заниматься надо.

И Зоя ушла, легко и нежно коснувшись руки Сергея.

Поднявшись наверх, он застал кружковцев в сборе. Это было первое занятие после перерыва (утомленные репетициями массового зрелища, кружковцы договорились о небольшом «отпуске»). Присутствовал даже Дорофеев. Он сидел в углу, особняком от остальных — очень опрятный, приглаженный.

Сергей улыбнулся про себя. Он подумал, что, как видно, Ольга излишне строго судила об этом парне. Но раскрыв журнал посещаемости, обнаружил против фамилии Дорофеева вопросительный знак. Взглянул на Ольгу, и она кивнула, словно подтверждая: «Остаюсь при прежнем мнении».

Действительно, возвращение Дорофеева в кружок не смягчило Ольгу. Ей было известно, что Дорофеев вызывался к партсекретарю и, повидимому, имел неприятный разговор (Тася Зверева подсмотрела, что из кабинета он выскочил, как из бани). С этого дня в работе Дорофеева произошли перемены: станок стал содержать в чистоте, несколько раз превысил норму... И все же Ольга не забыла искаженное злобой лицо, сжатые кулаки. Нет, она не случайно поставила вопросительный знак.

— Могу порадовать, — начал Сергей. — Завклубом обещает через некоторое время перевести нас в более подходящее помещение. И со своей стороны интересуется, какую дадим мы новую постановку. Об этом сегодня еще потолкуем. А сейчас... Познакомимся, для начала, с новыми товарищами.

И, заглянув в журнал, вызвал одного из новичков:

— Товарищ Тимохин.

— Я!

Совсем молоденький паренек выскочил вперед.

— Вы кем работаете, товарищ Тимохин?

— Я... Я работаю...

— Чего ты, Леша, волнуешься? — вмешалась Ольга. — Фрезеровщик он. В нашем общежитии живет. Недавно в красном уголке вечер проводили: всем понравилось, как стихи читал.

— Любите стихи? — спросил Сергей.

— Люблю. И на баяне умею.

— Ишь, талант какой! — с комическим почтением протянул Павликов.

— Тебя не спрашивают! — ощетинился Тимохин.

— Не надо препираться, — остановил его Сергей. — Почитайте нам лучше. Что хотите. По собственному выбору.

Очень громко, отрывисто вздохнув, Тимохин пригладил волосы, переступил с ноги на ногу и еще раз сердито посмотрел в сторону Павликова.

— Только чтобы не мешали!.. Из Александра Сергеевича Пушкина можно?

— Читайте.

Немного помолчав, Тимохин начал чуть дрожащим голосом:

Погасло дневное светило,

На море синее вечерний пал туман...

Величественно-мерный пушкинский стих не вязался ни с тонким голосом, ни с мальчишески угловатой фигурой. Феня, Катя и Женя, по-обычному сидевшие в обнимку, сперва чуть не прыснули. Ольга погрозила им.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан...

С каждой строфой Тимохин читал громче, увереннее. Голос его больше не прерывался, фигура распрямилась и точно возмужала. Пушкинский чеканный стих коснулся кружковцев своей бессмертной красотой.

Когда Тимохин замолк, никто не проронил ни слова. Даже Павликов перестал улыбаться. Тем неожиданнее был слащавый голос Дорофеева:

— Складно! До чего же складно!..

— Спасибо, товарищ Тимохин, — сказал Сергей. — Какое примем решение?

Решение было единодушным: принять в состав кружка. Павликов встал и протянул Тимохину руку:

— И привычки не имей огрызаться.

Затем читали другие новички. Один из них — мужчина зрелых лет, контролер ОТК — выразительно, в лицах, исполнил крыловский «Квартет». Девушка из заводской бухгалтерии — безыменные стихи про серебряную ночь и обжигающие поцелуи... Кружковцы сошлись на том, что девушка способная, но «репертуар» требует решительного пересмотра.

— Итак, приемные дела на этом заканчиваем!

Но Ольга возразила:

— Ошибаетесь, Сергей Андреевич. Насчет Дорофеева надо еще решить.

— Что же решать? Раз пришел — значит, собирается заниматься.

— Все это так. Однако у нас не проходной двор, чтобы приходить и уходить, когда вздумается.

— Уж больно ты, Власова, серьезно подходишь, — подал голос кто-то из кружковцев.

— А как же иначе? — обернулась она. — Разве Дорофеев сам не исключил себя своим поведением?.. А если так, заново должен ставить вопрос о приеме.

Это было убедительно. Больше никто не возражал Ольге.

— Разрешите мне сказать, — поднялся Дорофеев. — Сознаю, что в тот раз действительно погорячился. Если требуется, тоже готов стишки почитать.

В последней фразе можно было уловить издевку, но лицо Дорофеева попрежнему выражало чистосердечное раскаяние.

— Дорогие товарищи! С кем греха не бывает... обещаю в дальнейшем соблюдать полную дисциплину!

— Примем к сведению, — кивнул Сергей. — А теперь надо побеседовать о предстоящей работе. Коллектив у нас крепкий, трудностей не боимся... Какую же пьесу будем ставить?

— Вам виднее, Сергей Андреевич.

— Нет, хочу сначала вас послушать.

Сергей выжидаюше замолк. Он понимал, что самое простое — самому подобрать пьесу, распределить роли. Но ему хотелось, чтобы и в этом вопросе кружковцы проявили инициативу.

— Что же молчите? Неужели все равно, что играть?.. Недавно попались мне старинные водевили. Занятные водевили — с танцами, куплетами. Одни названия чего стоят: «Пирог без начинки», «Дядюшка о трех ногах». Может быть, на них остановимся?

— Ишь ты! — хитровато удивился Павликов. — Без начинки да на трех ногах? Уж больно весело!

— А я бы про другое, — неожиданно вмешался Тимохин. Покраснел, но решительно взмахнул рукой: — Я бы про человека с характером. Про такого человека, который своего добивается!

Разговор на минуту прервался: в комнату вошел Семен.

— Разрешите присутствовать, Сергей Андреевич?

— А вы почему с опозданием?

— Изокружок только что кончился. Никак не разорваться!

Сергей кивнул. И снова обратился к Тимохину:

— Значит, предлагаете поставить пьесу о человеке с сильным характером?

— А я не так понимаю Лешу, — перебила Ольга. — Он про другое говорит...

На секунду задумалась, покачала головой:

— Нет, дело не только в сильном характере. Характер — хотя бы и сильный, — он ведь разного бывает происхождения. Взять, к примеру, Стаханова. Простой шахтер, а чего добился? Сам товарищ Орджоникидзе телеграмму с благодарностью ему прислал. Характер? Конечно, характер! Не пожелал Стаханов по старинке работать!.. А почему не пожелал?.. Вот из чего надо исходить!

Настойчивостью своих вопросов Ольга завязала спор. Больше не требовалось подзадоривать кружковцев. Наперебой стали они доказывать, что характер у Стаханова, разумеется, сильный, но, во-первых, судя по тому, чего и с какой целью добился, — определенно советский характер, а во-вторых...

— Умный, видать, человек. Работу-то заново продумал. Тут без ума не обойтись!

— Конечно, умный! А глупых да отсталых разве интересно играть?

Участвуя в этом споре, Ольга случайно встретилась глазами с Дорофеевым. Он не успел отвести глаза, и Ольга увидела в них густую, тяжелую злобу. Впрочем, тут же приняв заинтересованный вид, Дорофеев угодливо закивал головой:

— Правильно! Правильно говоришь, Власова!

...Возвращаясь из клуба, Сергей вспомнил дневной разговор с мастером. И усмехнулся: «Как же Валентин Георгиевич не понимает, что я всюду буду с ним бороться. Не только в театре, но и здесь, в рабочем драмкружке!» И еще подумал: как все переменилось. Год назад работа в кружке казалась ему временным, вынужденным занятием. А теперь...

«Нет, и здесь моя настоящая работа!»

11

Впервые приехав в клуб, Никодим Николаевич встретил самый радушный прием.

— Как же, как же! Ожидаем! — воскликнул завклубом.

Он сам показал Никодиму Николаевичу и помещение изокружка и работы кружковцев. Вызвал старосту, чтобы согласовать расписание занятий. И наконец продиктовал на машинку приказ.

— Зачисляетесь с завтрашнего дня. Прошу передать товарищу Веденину глубокую благодарность.

А еще через день Никодим Николаевич проводил первое занятие.

— Знаешь, Сашенька, что мне помогло? — рассказывал он затем. — Кружковцы оказались удивительно похожими на твоих учеников. Разумеется, по возрасту старше, но такие же любознательные. И в глазах такой же нетерпеливый интерес!

Двух-трех занятий было достаточно, чтобы между кружковцами и Никодимом Николаевичем установились самые дружеские, доверчивые отношения. Кружковцы не могли не оценить того, что принес их новый руководитель, — всепоглощающую преданность искусству, стремление каждого заразить этой преданностью.

Никодим Николаевич возвращался из клуба переполненный впечатлениями, готовый без конца рассказывать о своей работе.

— Сегодня после занятия снова беседовал с завклубом. Немного мрачноватый, но, судя по всему, превосходный человек!.. Говорили о выставке. К Октябрьской годовщине в клубе организуется отчетная выставка. Заведующий спрашивал, сможем ли принять участие. А как же! Нам есть что показать! И не только учебные работы. Покажем и карикатуры в стенных газетах, и оформление цеховых красных уголков, и эскизы декораций для драмкружка... Нам есть что показать!

Потирая руки, напевая какой-то бравурный мотив, Никодим Николаевич то присаживался рядом с Александрой, то снова вскакивал.

— А Вася где? До сих пор в институте?.. Все равно, сейчас же будем ужинать. Я страшно голоден!

Он и за ужином продолжал говорить о клубных делах. Потом спохватился:

— Я тебя не утомляю, Сашенька?

— Нисколько, Никодим. — И протянула письмо: — Хочешь почитать?

— От Михаила Степановича?

— Да. Еще один привет из Крутоярска!

... «Добрый день, Александра Николаевна! В прошлом письме я подробно рассказал о своем путешествии с ребятами. Не скрою, хотя путешествие это и прошло благополучно, но утомило меня изрядно. Рассчитывал до конца месяца не трогаться больше с места. Но обстоятельства так сложились — выехал в командировку. Вернулся только сегодня и спешу поделиться впечатлениями... На этот раз путешествовать мне пришлось в радиусе 80 — 100 километров от Крутоярска. Пришлось побывать в тех местах, где еще два года назад на каждом шагу мешало бездорожье. С этим теперь покончено: шоссейные дороги связывают рудники, а весь рудничный район связан с Крутоярском двухпутной железнодорожной веткой. Что же нового вынес я? Самое отрадное — настроение народа. Хотя еще и встречаются жалобы (справедливые жалобы! уровень жизни и дальше надо подымать!) — ни один человек не сказал, что собирается отчаливать, в других местах искать легкой жизни. Больше нет таких разговоров. Гордость рождается у людей за свой край!.. Сейчас нашел у себя на столе приглашение на открытие краеведческого клуба. А ведь какие у нас возможности для краеведческой работы! Сколько еще вокруг нетронутого, неразведанного!.. А что, Александра Николаевна, если бы к этой насущной работе привлечь и школьников? Что, если бы ваша периферийная школа сделалась застрельщиком в этом деле?.. Поговорим при встрече. Надеюсь, она уже не за горами. Приезжайте скорей и привезите к нам Константина Петровича (на этот счет имеется договоренность). Большой привет Никодиму Николаевичу и вашему сыну. Крепко жму руку. Рогов. А тайга нынешней осенью неописуемая. Червонное золото!»

— Червонное золото! — восхищенно повторил Никодим Николаевич.

Он хотел вернуть письмо, но Александра сказала:

— Оставь у себя. При встрече передашь Константину Петровичу.

Без всякого уговора, само собой завелось — Александра и Веденин стали обмениваться письмами Рогова, этими плотными листами, исписанными размашистым почерком.

— Обязательно передам. И тебе, Сашенька, наверное, письмо принесу. Я заметил — Михаил Степанович пишет вам одновременно.

Вернулся Вася.

— Почему так поздно? — с притворной строгостью спросил Никодим Николаевич. — Прошу отчитаться, молодой человек!

— Я и так торопился. После лекций комсомольское собрание проводили.

Васю не требовалось приглашать к столу, — он принялся за ужин с аппетитом здорового, вдоволь потрудившегося человека.

— А завтра у меня еще больше дел. С утра две лекции, контрольная работа, потом идем на субботник: факультетская библиотека в новое помещение переезжает. А вечером, с восьми, консультация по строительным материалам...

Александра слушала, откинувшись на спинку кресла. Ей казалось, что и в рассказах брата, и в том, что рассказывает Вася, и в строчках роговских писем — в этом всем, пусть еще отраженно, к ней возвращается жизнь. Возвращается не только притоком новых физических сил, но и потребностью скорее занять свое рабочее место.

Затем, когда Никодим Николаевич и Вася отправились умываться, Александра легла в постель.

— Спокойной ночи, мама, — поцеловал ее Вася. — До того хочется спать... Глаза слипаются!

Он заснул мгновенно, даже раньше, чем вернулся Никодим Николаевич.

— А я все думаю, Сашенька, о письме Михаила Степановича. Червонное золото! Правда, как хорошо?.. Мне не приходилось видеть тайгу, но так ярко себе представляю... Будто вся она и желтым и рыжим огнем охвачена. Жаркое золото, а в нем островки — зеленые вершины лиственниц, стволы берез — белые, с голубоватым отливом. А небо, небо-то какое! Совсем прозрачное, совсем невидимое. Только над горизонтом угадывается плотность... Похоже, Сашенька?

— Похоже, Никодим.

Обрадованно кивнув, он попрощался с сестрой, погасил свет.

Однако Александре спать не хотелось. Она лежала с широко раскрытыми глазами, продолжая все с той же обостренностью ощущать непрерывное, настойчивое возвращение жизни.

— Сашенька, спишь?

— Нет, не спится.

Тихонько поднявшись, не зажигая света, Никодим Николаевич наощупь пересек комнату, сел в ногах у сестры.

— Завклубом сказал, прощаясь: «Вы с ними построже!» Это он о кружковцах. А мне и не нужно быть строгим, они и так относятся с большой серьезностью... Вот, например, Семен Тихомиров. Собственно, не мой ученик. С ним Константин Петрович занимается. Однако и ко мне приходит на занятия. Очень способный юноша!

Никодим Николаевич замолк, ближе придвинулся к изголовью.

— В прошлый раз Тихомиров остался после занятия, чтобы посоветоваться со мной. Рассказал о своем замысле... Он хочет изобразить свой цех и своих товарищей по работе. А между ними те, кто ушел на гражданскую войну, ушел и не вернулся, отдал жизнь за будущее, за сегодняшнее... Понимаешь, Саша, какой замысел?

— И что же ты посоветовал?

— Конечно, эту мысль очень трудно передать графически, на рисунке. И все же прекрасная мысль!.. Не мертвые, навсегда разлученные с живыми, а живые среди живых. Тихомиров так и сказал: живые!

— Но что же ты посоветовал, Никодим?

— Посоветовал испытать свои силы. Возможно, рисунок получится неудачным. Но как же итти вперед, не имея смелости, боясь дерзать?.. Пусть пытается, пусть пробует силы! Даже если неудача — все равно это будет шаг вперед. Молодой художник обязан развивать в себе упорство!

Никодим Николаевич говорил вполголоса, но каждое его слово отдавалось радостью в сердце Александры. Еще никогда она не слыхала, чтобы брат говорил с такой горячей убежденностью.

— И еще... Я еще не все сказал... Беседуя с Тихомировым, я вдруг почувствовал то, что прежде никогда не испытывал... Я позавидовал!

— Тихомирову?

— Что ты, Саша! Разве я мог бы допустить такую зависть? Нет, я позавидовал тем счастливым минутам, которые его ждут!

Никодим Николаевич почти вплотную приблизил свое лицо к Александре. И она сама, приподнявшись, нашла и крепко сжала его руки:

— Помнишь, Никодим, много лет назад я послала тебе письмо, спросила в этом письме — нужен ли ты искусству, можешь ли в нем занять настоящее, собственное место?.. Потом пожалела, что послала это письмо. Но лишь потому, что оно не могло не причинить тебе боль.

— Зачем же, Саша, вспоминаешь об этом?

— Потому что это было много лет назад. Потому что ты был тогда другим...

— А сейчас?

— Сейчас ты не нуждаешься больше в жалости. Ты же сам ощутил, что искусство невозможно без любви — сильной, глубокой любви к жизни. И разве жизнь, окружающая нас сегодня, — разве она не требует отдать ей все силы, всей силой соединиться с ней... Ты нашел свое место в искусстве! Есть ли выше счастье — учить, выращивать, подымать?..

Долго они говорили в эту ночь. Говорили в темноте, жарким шепотом, прислушиваясь к ровному дыханию Васи, точно охраняя его крепкий сон.

Рассвет пробивался сквозь штору, когда наконец разъединили руки. И тогда, на этот раз ни в чем не солгав, Александра сказала:

— Я верю. Я верю в тебя, дорогой!

12

Все сильнее, все чаще дожди. Все плотнее к окнам подступает осень. Из окон мастерской виден почерневший сквер: голые ветви, мокрые скамейки... Плохое время. Пасмурное время. Но Веденину было хорошо.

Месяц назад он сказал Александре: «Я нашел». И весь этот месяц он неутомимо испытывал найденное на ясность, на чистоту, на крепость... Работа! Казалось, она безраздельно владела Ведениным, когда он трудился над первым эскизом. Однако только теперь это слово приобрело полную зримость и осязаемость.

Работа!.. Просыпаясь рано утром, произносил одними губами: «Работа... Работать... Работаю...» Одевался наощупь, не зажигая света. И сразу же, с первых шагов все становилось превосходным: холодная струя под краном, обжигающий глоток крепчайшего чая, заспанная улыбка Маши...

Часто завтракал вместе с Зоей. Торопясь в институт, она тут же за столом просматривала записи лекций. Расставались в прихожей. Зоя сбегала по лестнице, скользя ладонью по перилам. А Веденин подымался в мастерскую. Отсюда, сразу за порогом (Работа... Работать... Работаю...) — отсюда начинался рабочий день.

И пусть облетают последние листья в сквере. Пусть ветер и холод наступают на город. Пусть нафталинный воздух властвует в квартире (Нина Павловна проветривает зимние вещи). Пусть все это именуется осенью. Но какой же тогда должна быть весна?

...Не это ли испытывала и Ольга? Входя в мастерскую, она терпеливо ждала, пока Веденин просматривал и исправлял заданное Семену на дом. При этом он редко обнаруживал доброту и снисходительность, чаще бывал строгим, даже придирчивым. Если же и оставался доволен, не забывал предупредить:

— Радоваться рано! Это лишь первые шаги!

Затем, объяснив новое задание, оборачивался к Ольге:

— Теперь наш черед!

В строгом смысле слова Ольга не позировала. Веденин не требовал ни молчания, ни неподвижности. Одно условие поставил с самого начала:

— Я покажу вам холст не раньше, чем закончу. Запаситесь терпением. Согласны?

Ольга согласилась. Она подымалась на невысокий помост и, с короткими перерывами, позировала два, а иногда и три часа.

Отсюда, с помоста, ей были видны язычки огня в круглой чугунной печке (печка топилась в первый раз, запах накалившегося чугуна смешивался с маслянисто-скипидарным запахом красок). Переведя взгляд в другую сторону, видела прилежно склоненную спину Семена (с каждым разом он получал все более сложные задания).

— Что же молчите, Оля? — отвлекал ее голос Веденина. — Прошу не стесняться. Разговор не помешает. Что нового у вас? Как здравствует Илья Трофимович?

Казалось, Веденин вызывал Ольгу на откровенность. Иногда отвечала охотно, но чаще коротко, односложно. Кинув быстрый взгляд, Веденин читал на ее лице и сосредоточенность и прикованность к одной и той же мысли.

Действительно, Ольге о многом нужно было думать в эти осенние дни.

— Как странно, — думала она. — Если как следует разобраться, прежде мне жилось легче, спокойнее. Что же получается? Выходит, прежде мне лучше жилось?.. Вот Константин Петрович изобразить меня хочет. Нашел кого изображать! Никудышная я, гроша ломаного не стою!.. С чего мне радоваться?

Однако сколько бы Ольга себя ни попрекала — ее не покидала та радость, которую впервые ощутила во время примирения с Тасей Зверевой.

— Странно! С чего мне радоваться? Никаких не имею оснований. До сих пор в потемках хожу!

Да, жить стало значительно труднее. После каждой встречи с Гавриловым Ольга возвращалась усталой и разбитой. Возвращалась и ничего не хотела — ни с товарищами разговаривать, ни в комнате прибирать, ни обед готовить на завтра... Только бы лечь, уткнуться лицом в подушку. И чтобы хоть кто-нибудь посочувствовал.

Семен сочувствовал:

— Олюшка, хочешь — сам займусь хозяйством?

— Этого еще не хватало! — вскакивала она.

И заставляла себя делать все, что нужно. Лишь затем зарывалась головой в подушку. Семен прикрывал одеялом, садился рядом:

— Ты бы заснула. Нельзя же так, без передышки.

— Нет, Сеня, не уснуть. Не обращай на меня внимания.

И снова вскакивала, бралась за книги.

Много книг за это время перебрала в заводской технической библиотеке. Прежде ей казалось, что неплохо знает свою специальность — в ФЗУ считалась отличной ученицей, на заводе сдала техминимум, посещала курсы ударников. Теперь же поняла: надо знать больше. И книги читала теперь по-иному, чем прежде, — точно допытывалась правды у множества людей.

Разные были эти люди. Одни обрушивались скороговоркой выкладок, таблиц, расчетов. Другие изъяснялись степенным, рассудительно растолковывающим голосом. Одни, убежденные в своей непогрешимости, не терпели возражений. Другие — того хуже — нехотя цедили сквозь зубы, точно снисходя к рядовому рабочему читателю. И все они называли цифры, режимы, нормы, которые никак нельзя перешагнуть без вреда для работы, для станка... Прислушиваясь к этим голосам, вникая в их смысл, Ольга иной раз начинала чувствовать себя маленькой, потерянной.

Впрочем, это продолжалось недолго. Отгоняя растерянность, снова прорывалось упорство. «С какой стати должна я слепо верить чужим голосам? Разве не имею права подать собственный голос?» И опять, как во время зрелища, как при ослепительном свете прожекторов, Ольга чувствовала себя вырывающейся вперед...

— Ох, не заносись! Дальше читай! Не смей думать об отдыхе!

Почти каждый день Ольга навешала Гаврилова. Он усаживал ее рядом с собой, а затем раскрывал клеенчатую тетрадь, каждый лист которой был помечен, как календарный день.

— Так!.. Что же имеем на сегодня?

Ольга отчитывалась, а Илья Трофимович слушал внимательно, не перебивая. Когда же замолкала, лишь шаркающие шаги нарушали некоторое время тишину.

— Так! Понятно!.. Однако в нашем деле на «авось» далеко не уедешь. Давай-ка разберемся по существу.

То, что происходило дальше, во многом напоминало первый приход Ольги к Гаврилову. Снова начинался разбор — без скидок, без снисхождения. И все же, каким бы взыскательным ни был этот разбор, Ольге казалось, что старик помогает ей подыматься со ступеньки на ступеньку.

Встречи происходили не только в комнате Гаврилова. Вскоре начали встречаться и в небольшой подсобной мастерской на краю завода. Там имелся станок, подходящий для практических проб. Ольга была благодарна Илье Трофимовичу: это он, договорившись со старыми заводскими друзьями, устроил ей доступ в мастерскую.

— Только вы никому не говорите больше. Особенно у нас в цехе.

— Что так?

— Зачем же говорить, если пока одни неудачи?

— Неудачи?.. Больно быстро в рай небесный хочешь попасть!

Гаврилов неодобрительно смотрел на Ольгу. Потом смягчался:

— Ну, а ежели сообразить вот таким путем?..

Так и получалось: от того, что приносила Ольга, оставалась едва приметная крупица. Но зато в том, что считала до конца продуманным и исчерпанным, вдруг приоткрывалась новая возможность. Оказывалось, есть еще над чем поломать голову. И снова радость приливала к сердцу.

...Не в эти ли дни Веденин с особой настойчивостью удерживал Ольгу? Он научился различать ее настроение, и стоило ей приободриться, всем существом устремиться вперед, как раздавался возглас:

— Не двигайтесь!.. Так!.. Именно так!..

В эти минуты кисти в руках Веденина оживали. То опускаясь густыми мазками, то с неуловимой легкостью прикасаясь к холсту, они спешили запечатлеть молодое, упорное, горделивое лицо. Запечатлеть пытливую прикованность к мысли, даже самую мысль, делающую лицо красивым. Запечатлеть порывистую подвижность фигуры, устремленной вперед...

Иногда Веденин наклонялся над столом. Это не было перерывом в работе. Снова и снова рассматривал он множество этюдов, набросков, зарисовок. С каждым днем их становилось все больше, и Ольга понимала, что работа над картиной происходит не только в ее присутствии, что этой работе Веденин отдает все время. «Когда же он отдыхает?» А Веденин, стремительно возвращаясь к мольберту, снова брался за палитру, снова коротко предупреждал:

— Не двигайтесь!.. Потерпите еще немного!

В печке потрескивают дрова. Семен рисует, забыв обо всем вокруг. Мольберт стоит вполоборота к Ольге. Ей хочется скосить глаза, хоть мимоходом взглянуть на холст. Но не решается, боясь, что Веденин обнаружит ее хитрость.

Наконец, отступив от холста, он бросает кисти.

— Устали?.. Кончим на сегодня.

— А вам не надоело, Константин Петрович, возиться со мной? — спрашивает Ольга, спрыгивая с помоста.

— Нисколько. Я должен еще вас увидеть у станка, в работе.

— Нет, Константин Петрович, там нечего смотреть. Вот если получится то, чего добиваюсь... Тогда сама приглашу!

В это мгновение ей хочется рассказать о многом, но сдерживается (не потому ли, что боится спугнуть свою радость, — она то вспыхивает, то угасает, как огонек на сильном ветру).

Проводив Ольгу и Семена, Веденин видит из окна, как они переходят площадь, весело переговариваясь о чем-то на ходу. Мимо них почти вплотную проносятся машины. Веденину хочется крикнуть: «Осторожнее! Смотрите же по сторонам!» Но в это время Ольга и Семен теряются среди пешеходов на той стороне площади.

Только теперь, сняв рабочую блузу, Веденин позволяет себе отдых.

13

— Давно у родителей не были, — сказала Ольга накануне выходного дня. — Еще решат — совсем их забыли.

— Но ты же, Оля, сама жаловалась, что времени едва хватает.

— Жаловалась. А все-таки выбраться надо. Что, если завтра съездить?

Семен согласился, но довольно хмуро: все еще не мог забыть неприятный разговор с отцом.

Выехали ранним поездом. Когда миновали пригород, потянулись огородные поля — черные, перекопанные, в бурых пятнах мертвой ботвы. Кое-где сиротливо бродили козы. На телеграфных столбах сидели вороны. Небо было бесцветным, и потому все проплывавшее за окнами вагона казалось написанным водянистыми, худосочными красками. Только сосны, по мере того как поезд приближался к Сестрорецку, все чаше вносили свою поправку — рыжеватость стволов, неизменную зелень ветвей.

В дороге Ольга была молчаливой, а на последнем перегоне предупредила:

— Отцу обо мне ничего не говори. Не о чем пока говорить.

Несмотря на выходной день, сестрорецкие улицы оживлением не отличались: дачники перебрались в город, а местный рабочий народ отдыхал, отсыпался. Берег Разлива был другим, чем летом, — в темной каемке водорослей, выкинутых непогодой. Оголенные, просвечивающие кусты больше не прикрывали одноэтажный домик.

Вошли в калитку и увидели мать, прильнувшую к оконному стеклу; всплеснув руками, исчезла — как видно, заторопилась навстречу. Но не она — отец первым вышел на крыльцо.

— Уж и не знаю: знакомые люди пожаловали или незнакомые?

— Не обижайтесь, папаша, — сказал Семен. — Заняты были очень.

— Да нет, я удивляюсь только. Прежде таким манером от родителей не открещивались.

— Что вы, папа! — воскликнула Ольга, взбежав на крыльцо, и чмокнув старика в щеку: — С добрым вас утром! Не имеете оснований обижаться!

И отворила дверь:

— Мамочка, чего не идете?

Мать стояла за порогом. Старик запретил ей выходить, пока сам не объяснится.

— Наконец-то, Олюшка! Уж я тревожилась, не захворали бы.

— Чего же остановились? — спросил отец. — Раз приехали — входите.

Это было как бы примирением, но Семен продолжал ощущать отчужденность отца. И подумал: «Хорошо, что с Ольгой приехал».

Она была сейчас другой, чем в поезде, — очень веселой. Закидала мать вопросами, вызвалась помочь по хозяйству.

— А Павел где? Неужто спит?

— Спит? — усмехнулся отец. — Не такой он, чтобы залеживаться. К товарищам ушел. Группа у них сколотилась: выходные дни для технического самообразования используют.

И кинул на Семена взгляд, будто говоря: «Вот как серьезные люди живут!»

А затем, когда мать и Ольга ушли на кухню, снова начал укорять:

— Прежде отца с матерью не забывали.

— Да я же объясняю, папаша...

— А ты не перебивай. Ишь, каким стал: выслушать не можешь. Ну вот, перебил мне мысль. О чем хотел я сказать?

— Про то, что отца с матерью забывать нельзя.

— Помню. Сказал уже. А еще про что?

Отец сдвинул брови, точно пытаясь припомнить, но Семену это показалось хитростью. Ему подумалось, что отец не так сам хочет говорить, как его, Семена, вызвать на откровенный разговор.

— А мы тут живем без особых перемен. Какие могут быть у нас перемены?

— И на заводе все попрежнему?

— На заводе?.. Нет, там как раз по-другому дело обстоит.

Старик оживился. Видно было, что теперь-то он и собирается начать настоящий разговор.

— В прошлый раз я тебе говорил — большое производственное беспокойство в народе наблюдается. И не ошибся. У вас, на заводе, небось, тоже о Стаханове толкуют?

— Да, интерес к его рекорду большой.

— Интерес!.. Разве в интересе дело? Разве и прежде рекордов не бывало?.. А ты вот сообрази, почему к данному рекорду особое внимание?

— Думаю, папаша, вопрос тут не в одном повышении производительности.

— Вот! Это правильно подмечаешь!.. Производительность — задача важнейшая. Однако каким путем ее разрешать?.. Не знаю, каков он из себя — Стаханов. Слыхал, обыкновенной человеческой силы. Могу поверить: недаром другие шахтеры его рекорд повторяют. Ну, а если дело не в исключительной силе... В чем же тогда?

— У нас, папаша, этот вопрос тоже обсуждался, — сказал Семен (вспомнил недавний спор, разгоревшийся на драмкружке).

— И до чего договорились?

— Начали с того, что, как видно, характер у Стаханова сильный. Другие добавили: не только сильный, но и советский. Ну, а третьи поправку внесли: характер характером, но и умный человек. Разве без ума работу перестроишь?

— Правильно договорились, — кивнул отец. — Потому-то, считаю, Стаханов и взволновал народ. На его примере особенно видно, на что рабочий человек способен, если к своим рукам разум свой прилагает!.. Вот это и есть беспокойство, — истинное беспокойство, насчет которого я тебе говорил.

Снова посмотрел на Семена и, решив итти напрямик, задал настойчивый вопрос:

— А у тебя что нового? Ты теперь рассказывай.

Ольга в этот момент возвращалась из кухни. Услыхала вопрос и ответила, опередив Семена:

— Работаем много. Особенно Сене достается. И в цехе у нас горячее время и живописи учиться начал...

Едва отец услышал об этом, как снова на лице обозначились сердитые складки. Отвернулся к окну. Семен кинул на Ольгу укоризненный взгляд, но она кивнула: «Знаю, что делаю!»

И подошла к отцу:

— Давайте, папа, объяснимся. Мне Семен про ваши возражения рассказывал. Он до сих пор переживает, а я... Я считаю, что вы неразумно рассуждаете!

Отец обернулся. Натиск Ольги был для него неожиданным. Однако она не дала возразить:

— А вы что хотите? Чтобы я скрывала свою точку рения? Нет уж, извините! — И крикнула, выглянув в коридор: — Мама, идите сюда!

Мать пришла, на ходу вытирая руки.

— Что тут у вас?

— А вы послушайте. Пора сообща разобраться!..

Ольга перевела дыхание, коротко взглянула на Семена («Не беспокойся! Знаю, что делаю!») и села на диванчик. Сел тогда и отец. И мать — на табуретку у дверей. Один Семен продолжал стоять.

— Я не буду о том говорить, — начала Ольга, — что каждый человек имеет право собственный выбор сделать. Я понимаю: вы Семену добра хотите. Одна беда: дальше своей колокольни не желаете посмотреть.

— Ну-ну! — глухо вставил отец. — Поучи уму-разуму!

— Погодите, папа! Я ваше рассуждение прекрасно понимаю... Обучил сына своей специальности, а он, вместо того чтобы надежды оправдать...

— А как же иначе? — вскипел отец.

Мать встревоженно приподнялась, но Ольга кивнула:

— Сидите, сидите, мама.. Начнем с того, что Семен завод не оставил. Он с Константином Петровичем так и договорился — без отрыва заниматься, пока не будет полной уверенности. Ну, а как же поступить, когда явится такая уверенность?

— Ясно, как! — усмехнулся отец. — Тогда можно с отцом не считаться! По ветру отцовское пустить!

— Нет, — вздохнула Ольга. — Ничего-то вы не понимаете!.. Разве настоящий художник не тем силен, что изнутри, по-трудовому знает жизнь? Разве Семен не возьмет с собой в искусство все, что вы дали ему?.. Большая ваша заслуга остается!

— Велика заслуга, если толк из нее копеечный!

— Копеечный? Это что же — в искусстве копеечный толк?

— Ты моих слов не передергивай. Не об искусстве говорю — о Семене.

— А что, — понизила Ольга голос, — что, если уже сейчас не может жить Семен без искусства?.. Нет, папа (голос ее зазвенел), плохо вы на искусство смотрите. Вижу, чем оно для вас является — пустой потехой. От нечего делать можно заниматься... Глубоко ошибаетесь! Искусство... Да ведь оно...

Ольга протянула руки, словно желая схватиться за самое точное определение:

— Да ведь искусство... Сколько правильных мыслей приносит, сколько радости сердцу дает! Как можно жить без красоты?

Хороша была она в эту минуту — взволнованная, раскрасневшаяся. Семен взглянул и залюбовался. Даже отцовский взгляд чуть потеплел. Но отец тут же сказал:

— Вот как отвечу, невестка. От добра добра не ищут. Верно, не слишком в искусстве разбираюсь. Не до того было в жизни, своим горбом семью подымал. А все равно — от добра добра не ищут. Да еще в такой момент... Такой подъем сейчас на производстве. Это же факт!

— Факт! — с неожиданной решимостью вмешался Семен. (И сам кивнул теперь Ольге: «Не мешай! Скажу все, что думаю!») — Правильно, большой нарастает подъем. Правильно и то, что люди не желают вчерашней работой довольствоваться. Ну, а если выше подымутся, большего достигнут — разве во всей своей жизни не захотят большего? Определенно захотят! Захотят, чтобы жизнь еще красивее, прекраснее стала!.. Подумать, какой простор для искусства откроется!

Мать помешала Семену продолжить горячие его слова.

— Полно, отец! — сказала она твердо и неодобрительно. — Месяц не виделись, а ты людоедом кидаешься. Вижу теперь, почему не ехали к нам. Из-за тебя не ехали!

Подошла и взяла отца за руку:

— А ты подумай... Если бы в молодости мы больше видели красоты — не была бы наша с тобой молодость лучше?

На этом и кончился разговор. Поневоле кончился: вернулся Павел.

Во многом он отличался от младшего брата. Еще с мальчишеских лет началось это различие. Семен сторонился озорства, редко участвовал в тех шумных играх, которые объединяли детское население ближайших улиц. Павел, наоборот, был признанным вожаком... Широкоплечий, густобровый, головой почти упирающийся в потолок, он и теперь поглядывал с такой лихостью, точно все еще был заводилой отчаянных приключений...

— С приездом, — громко сказал Павел и так сильно пожал Ольге руку, что она вскрикнула. — Я же тихонько. Экая слабосильная команда!

— Как занимались? — спросил отец (всем своим видом он еще показывал сердитость, но к спору не возвращался).

— Занимались толково. А вот в одном расчете разобраться не смогли. Черт его знает, мудреный какой-то!

И, раскрыв книжку, которую с собой принес («Холодная обработка металла» — прочитала Ольга), ткнул пальцем в страницу, усеянную формулами:

— По всей видимости, опечатка закралась. Погодите, папаша. Пусть гости сначала голову поломают. Тебе, Семен, с такой премудростью сталкиваться не приходилось?

Семен наклонился над книгой, но Ольга, заглянув через плечо, сказала:

— Чего же тут особенного? Дай-ка, Павлуша, бумагу и карандаш. Сейчас объясню.

И действительно объяснила, подкрепляя свои доказательства быстрыми столбиками цифр.

— Смотри-ка! — изумился Павел. — А мы и так и этак... Ну и жена у тебя, Семен!

— Слабосильная команда? — не без лукавства спросила Ольга.

— Не лови на слове. Сдаюсь. Откуда же эту книжку знаешь?

Семену очень хотелось рассказать, сколько книг за это время перечитала Ольга, как, засиживаясь до позднего часа, вскакивала иногда, вслух начинала спорить с прочитанным. Но промолчал, вспомнив предупреждение в поезде.

А Ольга пожала плечами:

— Откуда книжку знаю? Попалась случайно.

14

И все же, как ни хмурился отец, а прощаясь, сказал:

— Выслушал ты меня, Семен. Я тебя выслушал... Ольга обвиняет — дескать, со своей колокольни сужу. Однако колокольня-то какая? Собственным трудом построена.

— Простите, папаша, если разговор получился резким... Но я — я хочу по совести жить!

— Эх, Семен ты, Семен! А разве я тебя иначе жить учил?..

В это же время, выйдя в коридор, мать прощалась с Ольгой.

— Уж ты приглядывай за Семеном. По молодости и ошибиться недолго.

— Нет, мама, вам нечего опасаться. Знаете, как я в Семена верю?

— И что художником сделаться может?

— Верю!

Расстались у калитки. Невидимые в раннем вечернем мраке, высоко над головами шумели сосны. Доносились сердитые всплески: ветер, крепчая, гнал на берег холодную волну.

— Счастливой дороги, — сказал отец и задержал руку Семена. — В прошлый раз еще говорил — привези рисунки. Смотри, чтоб больше не напоминать!

Мать крепко обняла и Семена и Ольгу:

— Ступайте осторожно. Как бы не зашибиться.

— Это Семен-то зашибется? — засмеялся Павел. — Он тут каждый вершок наизусть помнит.

Шагнули вперед, и тотчас окружила темень. Шумели сосны, плескалась вода... Когда обогнули заливчик, итти стало светлее, легче. Ольга начала расспрашивать Павла (он вызвался проводить до станции), как проводит свободное время, много ли друзей.

— Больше, чем времени, — улыбнулся он.

— А как насчет подруг?

— Эге! Не иначе, мамаша подговорила разведать. Дело так обстоит: и подруги имеются, и одна среди них имеется... Однако другим голова сейчас занята.

Помолчал и наклонился к Ольге:

— Потому и по выходным занимаюсь, и в остальные дни время выкраиваю... Задумал повернуть свою биографию. В заводской наш техникум хочу поступить.

— Вот ты как! — воскликнула Ольга. — Правильно задумал!.. В какую же я попала компанию. По одну руку — будущий художник, по другую — инженер.

— Ну, до инженера далеко.

— Кто тебя знает. Одна я в рядовых токарях остаюсь... И когда собираешься, Павлуша, поступать?

— В зимний набор. Раньше подготовиться не успею.

— Отец одобряет? — спросил Семен.

— С ним еще не разговаривал. Как подумаю, что раскричится, разволнуется...

— Чего же ему волноваться? — удивилась Ольга. — Тут ведь случай другой, чем с Семеном.

— Видишь ли, — доверительно сказал Павел. — Я не только в техникум собираюсь поступать. Подумываю распрощаться с токарной профессией. Уж больно тесно в ней. Никаких перспектив!

— Погоди, — остановилась Ольга (тон ее сразу сделался сдержанным). — Не совсем тебя понимаю.

— Что же тут не понимать?.. Это верно — работа у нас точная, тонкая. А только нет в ней для головы простора.

— Постой, постой! Как же у тебя получается? Дошли до последней точки?

— Пожалуй, что так. Конечно, допускаю, могут быть какие-нибудь мелкие усовершенствования. Ну, а в основном америки все открыты. Ставь резачок, обтачивай — и все тут!

— Нет, — так же сдержанно ответила Ольга (почувствовала — и Семена задели слова Павла). — Ошибку допускаешь.

Решив, что она обиделась, Павел поспешил смягчить разговор:

— Я не говорю, что работа плохая. Для другого характера в самый раз. А у меня такая дурная натура — не люблю стоять на одном месте.

Но Ольга повторила:

— Ошибку допускаешь!

Вышли к станции. Поезд откидывал на платформу светлые прямоугольники вагонных окон. Впереди, прикрытый мраком, глубоко дышал паровоз, и после каждого вздоха над платформой пролетало облачко пара.

— Нет, я не обиделась, Павлуша, — сказала Ольга, прощаясь у вагона. — Приезжай к нам в город. Сможем всерьез потолковать.

Поезд тронулся через минуту. Фигура Павла в последний раз мелькнула на краю платформы. Он махал кепкой, что-то крикнул. Но теперь, в осеннее время, вагонные окна были закрыты наглухо. Все громче, торопливее начали стучать колеса.

— Хорошо, что побывали, — сказал Семен.

— А тебе ведь, Сеня, не хотелось ехать? И напрасно. Разве сейчас не спокойнее?.. Лучше прямо объясниться, чем про себя таить. А вот Павел... Как мог додуматься до такой нелепости? Начал за здравие, а кончил за упокой!

Пожав плечами, Ольга отвернулась к окну. И зажмурилась: огни приближающейся станции ударили в глаза. Прошла проводница с фонарем. В тамбуре хлопнула дверь. Стук колес притих, замедлился...

— Перспективы, видишь ли, нет! Простора для мысли нет!.. Вот до чего договорился!

И снова заговорили колеса — сначала размеренно, потом все настойчивее. Станционные огни, описав полукруг, ушли назад. За окном ничего больше не было видно, но Ольга, поднявшись со скамейки, продолжала стоять, прижимаясь лбом к стеклу.

— Так! Так! Так! — стучали колеса и сами торопились себе ответить: — Именно так! Именно так!

Повторяясь опять и опять, усиливаясь на стрелочных стыках, этот стук как будто предлагал разобраться... «Но в чем же я должна разобраться? В том, что Павел сказал?.. Тут и разбираться не в чем! Ошибается Павел Тихомиров!»

— Так! Именно так! Именно так!.. — одобрительно простучали колеса.

— Но погодите! О чем толкуете? Разве дело лишь в том, чтобы подмечать чужие ошибки?.. А я сама? До сих пор не нашла до конца того, что хочу!

Поезд спешил в Ленинград. С каждой станцией входило все больше пассажиров, все громче становился вагонный говор. Но Ольга его не слышала — лишь ощущала движение. И сама, замершая, прильнувшая лбом к стеклу, была сейчас в движении.

— Оля, — тронул ее Семен за локоть. — Почему молчишь?

— Погоди... Погоди! Не мешай!

Она была в движении и была далеко от вагона. Опять подходила к станку, включала мотор, бралась за рукоятки маховичков, подводила резец... Тогда взвивалась стружка, горячая, темно-фиолетовая, синяя на крутых, пружинных изгибах... Взвивалась и тугими спиралями падала вниз, в стекавшую с детали эмульсию.

— Так! Так! Так! — опять застучали колеса.

— А вот и не так! В том-то и штука, что совсем не так!.. Какая мне радость, если станок больше стоит, чем работает, если на подготовку к работе уйма времени уходит?..

Теперь она видела не только движение: весь прошедший месяц открылся перед ней — со всеми спорами, догадками, пробами. Со всеми думами, не оставлявшими ни на минуту, стоявшими за спиной и тогда, когда работала, и когда пыталась отдохнуть, и когда опять хваталась за книги, и когда приходила к Веденину...

— По-твоему, Павел, в нашей работе все исчерпано? Как же, знакомая мысль. Встречалась с ней в кое-каких книгах... И все же чувствую, знаю — это не так!

И снова Ольга увидела себя в движении: снова нажимала на пусковую рукоятку, снова подводила резец, снова обтачивалась деталь, зажатая в кулачки патрона... Разгадка где-то рядом. Надо еще немного подумать... сделать еще одно усилие...

— Олюшка, подъезжаем.

— Погоди же, Сеня! Погоди!

Кинула эти слова так просительно, почти умоляюще, точно от Семена зависело убыстрить или замедлить ход поезда. И быстро начала чертить что-то пальцем по запотевшему окну... Но это был последний перегон. Городское зарево сменило вечерний загородный мрак. Поезд, поднявшись на высокую насыпь, шел среди кварталов Выборгской стороны.

...Разгадка пришла... Это было в трамвае, за несколько минут до того, как сошли на Обводном канале. Семен, проталкиваясь к выходу, зацепился за бахрому пушистого платка. Владелица платка напустилась на Семена. Ольга обернулась, чтобы отчитать ворчунью. И вдруг увидела...

Это не было торжествующим, озаряющим проникновением в тайну. Все было просто. Очень просто. Ольга увидела то, что искала. Увидела не в схеме, не в чертеже, а совершенно реально, доподлинно — на своем станке, под своими руками, в своей работе.

Выйдя из трамвая, еще несколько минут продолжала разговаривать с Семеном. А затем...

— Олюшка, что с тобой? Из-за чего ты?

Он увидел слезы в ее глазах. Безудержу катились слезы.

Ответила, не вытирая слез — и всхлипывая, и улыбаясь:

— Идем скорее! Мне нужно к Илье Трофимовичу! Вместе пойдем!

Никогда еще не взбегала по лестнице с такой поспешностью. Гавриловскую дверь отворила без стука. Мимо вешалки, прямо на пол кинула пальто.

— Илья Трофимович, мы к вам!

— Вижу, — отозвался он удивленно. — А какая причина?

Но подошел, взглянул на Ольгу и сам догадался.

— Садись. Вот сюда садись. По порядку говори!

Когда же все было рассказано, когда втроем произвели расчеты и набросали новую схему, Ольга обернулась к Гаврилову, точно спрашивая: «Ну, а теперь? Добралась теперь до самой сути?»

Илья Трофимович встал из-за стола. Подбоченился и с неожиданной легкостью, с каким-то ухарством прошелся по комнате. Но это не было смешным, — серьезным оставалось лицо.

— Вот она, профессия наша! Богатая профессия, ежели и голову и сердце при ней иметь!.. Однако праздновать рано. Еще посмотрим, что проба скажет.

Взглянул на часы и крякнул недовольно:

— Жаль, конструкторское бюро уже закрыто. Имея чертеж, могли бы завтра же...

— А что если без бюро обойтись? — спросила Ольга. — Одевайтесь, Илья Трофимович! Обойдемся без бюро!

15

В этот день, начавшийся для Ольги и Семена в пригородном поезде, Зоя и Сергей с утра занимались укладкой. А так как в половине двенадцатого Сергей должен был быть в театре (молодых режиссеров использовали на утренниках в качестве «ведущих»), укладка проводилась в стремительном темпе.

— Последний нонешний денечек!.. — напевал Сергей, вытаскивая вещи на середину комнаты, где их упаковывала Зоя.

— Что за тоскливое пение? Тебе не хочется ко мне переезжать?

— К тебе?.. Нет, Зоя, я переезжаю к нам!

— Правильно, — кивнула она. И тут заметила, как Сергей, вынув из стола пачку писем, быстро опустил ее назад.

— Что ты спрятал?

— Ничего особенного. Старые письма.

— От кого?.. От Зины?

— Старые письма. Мы давно не переписываемся...

Поднявшись с колен, Зоя подошла к столу:

— Не бойся — чужие письма читать не привыкла. И ревновать не собираюсь... Дело не в Зине — в тебе самом. Тебе хорошо с ней было? Почему же не уважаешь свое прошлое?

Окинув Сергея укоризненным взглядом, отняла письма, нашла им уголок в чемодане.

Комната становилась все пустыннее, оголеннее. Когда же вынесли чемоданы в прихожую, появился сосед.

— Разлучница! Большой грех на вашей душе, Зоя Константиновна!

— А вы берите с нас пример!

Сосед продолжал укорять, грозить, что не отпустит. Однако сам помог снести чемоданы вниз.

— Ну, бывший сосед... Ни пера ни пуха!

— Обойдемся без посторонней помощи, — предложила Зоя, когда он исчез в подъезде. — Не так уж далеко нести.

Усталые, но довольные добрались до дому. Затворив за собой комнатную дверь, крепко обнялись.

— Вот ты и переехал, Сережа, — ко мне, к себе, к нам!

Предупрежденная Машей зашла Нина Павловна. Она собиралась поздравить Сергея с новосельем, но Зоя перебила:

— После, мамочка. Сережа торопится в театр, и я хочу с ним пойти. Ни разу с весны не была в театре!

...Есть в утренних спектаклях своя особая прелесть. Она и в детском щебете, который молодит чинную парадность зрительного зала. И в той беспечности, которая отличает лица взрослых зрителей, только еще начинающих выходной день. И в том, что, выходя в антракте из зала, вдруг видишь за окнами фойе живой, настоящий свет.

Зоя сидела у барьера директорской ложи. Перед ней в проходах партера с топотом пробегала детвора, парами проходили школьницы старших классов, билетерши спешили всех рассадить...

Затем, когда погасла люстра и зажглись красные глазки запасных выходов, обозначилась широкая щель оркестра с притихшими музыкантами. Раздался густой медный звук, занавес пополз кверху, и дирижер взмахнул палочкой.

Спектакль (он начался карнавальным прологом) разворачивался пестрым калейдоскопом. Здесь были братья-двойники, продувные слуги, напыщенные кавалеры, юная красавица, под видом служанки ускользавшая из-под надзора ревнивого старца, и служанка, искусно подменявшая госпожу. Здесь были серенады при лунном свете, дуэли при факелах, полумаски и шпаги, веера и ботфорты. Здесь был причудливый мир переодеваний, превращений, совпадений, путаниц.

Сначала Зоя улыбалась неистощимой режиссерской выдумке. Но потом ей сделалось скучно. Когда в антракте заглянул Сергей, сказала:

— Очень хорошо отремонтирован зал.

— А спектакль? Он тебе не нравится?

— Какой-то он ненастоящий.

— У нас за кулисами его называют «контрабандным», — улыбнулся Сергей.

— Контрабандным?

Сергей объяснил, что это единственный спектакль, сохранившийся с тех времен, когда мастер проповедовал чистую театральность, игру во имя игры.

— И вот что любопытно. Валентин Георгиевич постарался сохранить этот спектакль для утренников. Классическая, мол, драматургия, познавательный интерес для молодежи... А сам иногда приходит на эти утренники. Приходит, точно на тайное, запретное свидание.

— А мне скучно, — сказала Зоя. — И накручено и наверчено, а впечатление такое, будто все время кормят сухарем... Лучше пораньше вернусь домой.

Вернувшись, заглянула к отцу.

— Когда же, папа, покажешь свою картину? И Ольге не показываешь и меня не подпускаешь...

— Скоро, — ответил Веденин. — Это ведь нелегкое дело — показывать в первый, в самый первый раз. Это все равно, что отделить работу от себя, дать ей самостоятельную жизнь.

— Но разве это плохо?

— Нет, хорошо!.. Хорошо, когда приходит завершенность, когда чувствуешь, что отдал все без остатка... Но ведь этому предшествует работа. Трудная, сложная... Смотри, сколько их — этюдов, набросков... Они относятся не только к Ольге. Некоторые из них я делал еще тогда, когда не был с ней знаком, когда еще не знал, каким же будет полотно... Но каждый из них — свидетельство жизни, жизненное наблюдение. Сверяясь с ними, я лучше вижу и понимаю Ольгу... Да, скоро моей картине предстоит начать самостоятельную жизнь — продолжающую меня, но мне уже неподвластную.

— Ты говоришь, точно о ребенке.

— О ребенке?.. Но ведь это мое кровное детище. Я выносил его и хочу дать ему долгую жизнь.

Веденин говорил мягко, задумчиво. Зоя заметила, какие у него усталые, воспаленные глаза. Но лишь в глазах читалась усталость, вся же фигура была собранной, энергичной.

— А Векслер? — неожиданно спросила Зоя. — Я так и не знаю, почему ты с ним порвал.

— Потому что разглядел его. В моем доме не может быть места врагу живого искусства!

— Врагу?.. Но ведь враг — он должен иметь какую-то силу. Но какая же сила у Векслера?

— А разлагающийся труп — разве сам по себе он имеет силу?.. Однако он отравляет воздух.

И ударил ладонью по подрамнику:

— Довольно о мертвецах. Особенно в такой торжественный день. Узнал от матери, что у вас новоселье.

— Да, Сережа перебрался.

— Давно пора!.. Кстати, в ближайшие дни — правда, временно — семейство наше увеличится еще на одного человека. Получил письмо от Симахина: выезжает в составе московской комиссии... Не сомневаюсь, мы встретимся по-другому, чем в прошлый раз!

Донесся звонок.

— Сережа вернулся! — воскликнула Зоя.

Оставив отца, она поспешила вниз, в прихожую. Но увидела не Сергея, а Веру.

— Веруська!.. Из экспедиции?.. Наконец-то!

За лето подруга стала как будто еще выше, крупнее. Черная коса, обвивавшая голову, не оттеняла, как прежде, бледность лица, а, наоборот, прекрасно гармонировала с густым загаром. В клетчатой куртке с застежкой-молнией, Вера казалась только что вышедшей из каких-то непроходимых дебрей.

— Говорят, тебя поздравить можно? — спросила она Зою.

— Кто говорил?

— Наташа. Жалуется, что ты до того полна семейным счастьем, что совсем забыла старых друзей.

Вошли в комнату, посреди которой все еще стояли нераспакованные чемоданы.

— Не обращай, Веруська, внимания. Сережа только что перебрался. Рассказывай, как прошла экспедиция.

Но Вере даже не удалось начать рассказ, как ворвался Сергей.

— Победа! — крикнул он с порога и подбросил в воздух пухлый сверток. — Вот она! Горяченькая!

— Что такое?.. Говори, Сережа, толком!

— Вот она — пьеса, которую буду ставить!.. Валентин Георгиевич прислал пакет на мое имя. Экземпляр пьесы и записка с пожеланием успеха. В искренность записки верить не приходится, но самое главное — пьеса!

Только тут заметил Веру. Начал здороваться, но Зоя перебила:

— Понимаешь, Веруся, какое достижение. Самостоятельная постановка! Мы все вместе отправимся на премьеру...

— Не торопись, — остановил Сергей. — Я ведь еще не читал...

— Как называется?

— «Наша молодость». Производственная комедия.

— Ты поставишь ее лучше всех! Премьера пройдет с исключительным успехом!.. А теперь, Сережа, садись. Вера расскажет про экспедицию.

И снова рассказ не успел начаться. Послышался голос Веденина: «Зоя, встречай гостей!»

— Вот незадача! Кто это может быть?

Зоя меньше всего ожидала увидеть Ольгу, а рядом с ней Гаврилова.

— Здравствуй, Зоюшка, — сказала Ольга. — На этот раз я не к Константину Петровичу — лично к тебе. Просьбу имею к тебе.

— И такая просьба, — добавил Гаврилов, — со своей стороны прошу не отказать.

По-стариковски, чуть церемонно поклонившись Зое, обернулся к Веденину:

— Обещал побывать у вас, Константин Петрович. И, как видите, собрался.

— Милости просим, Илья Трофимович. Прошу ко мне.

16

— Вот дела какие! — начал Гаврилов, удобно расположившись в кресле. — Не так давно мы виделись, а новости имеются.

— Хорошие?

— Жаловаться грешно. Потому и выбрался с Ольгой. Чертежик ей срочно требуется.

— Чертеж? Хотите сказать, что она...

— Думаю, что так, — наклонил Гаврилов голову. — Не забыли, Константин Петрович, наш разговор насчет творчества? Вы тогда ответили: как бы ни было трудно, в творчестве надо итти самому... Ольга таким путем и шла. Иной раз даже жалко становилось ее — почти девчонка. А ведь справилась!

И подтвердил, встретившись с обрадованным взглядом Веденина:

— Это точно!.. Окончательная проверка еще впереди... Однако уже сейчас могу сказать — не подвела Ольга Власова! Ну, а вы, Константин Петрович, чем порадуете? Семен-то как занимается?

— Серьезно, настойчиво. И все же... С Ольгой проще. Пусть и трудно ей приходилось, но ведь дорога оставалась прежней. А вот Семен... Все еще чувствуется в нем какое-то колебание.

— Вот вы о чем, Константин Петрович. Уж и не знаю, что ответить. Впрочем, если вдуматься... Говорите, прежняя осталась у Ольги дорога? Верно — прежняя, прямая. Одно учтите: прямая, да не простая... Велика матушка Волга, а с тверского ручейка начало берет!

Как видно, Гаврилову самому пришлось по душе это сравнение. Улыбнулся, придвинулся ближе:

— Мал ручеек, а во что превращается, сколько притоков силу свою ему отдают!.. То-то и оно! Никто за Ольгу не думал, а только спрашивается — была ли одна?

И понизил голос, придвинувшись еще ближе:

— Покаяться должен!.. Хоть и просила Ольга до времени никому в цехе не говорить — поставил руководство в известность. Фомин Григорий Иванович, партийный наш секретарь, все время интерес проявлял. И он и начальник цеха... Виду не показывали, чтобы не тревожить Ольгу, но каждый шаг вместе с ней переживали... Но я, Константин Петрович, даже не об этом сейчас говорю.

Голос старика звучал все более веско, значительно:

— Мал ручеек, а во что превращается!.. Если разобраться — многие, очень многие вложили в Ольгу свой труд. И тот самый первый мастер, который еще в детдоме к станку приучал, и учителя в фабзавуче, и весь наш завод — коллектив рабочий, комсомол, партийная организация. Ольга и не помышляла еще о своем новшестве, а они уже готовили ее к нему... Больше скажу. Сталин, Иосиф Виссарионович... Он разве не дал Власовой силу?

И добавил, помолчав:

— Не в этом ли вам надо искать объяснение относительно Семена? Не в том ли, что и он с производством многими нитями связан?

— Понимаю, Илья Трофимович. Но ведь не считаете же вы, что Семен...

— На производстве оставаться должен? Нет, не считаю. Раз открылись способности — должен жить согласно наивысшим этим способностям. К тому вся наша жизнь идет!.. А вот вы, Константин Петрович, если верите, что Семен имеет право стать художником... Если твердо в это верите, должны подумать о нитях, которые привязали бы его к искусству. Так крепко привязали бы, как Ольгу — токарное наше мастерство!

...Еще в прихожей Ольга объяснила Зое, с какой приехала просьбой.

— Охотно, Оля. Справлюсь ли только?

— Справишься. Чертеж несложный.

— Ладно, попробую. Только после, когда Вера уйдет. А сейчас послушаем, как она в экспедицию ездила.

На этот раз ничто не помешало рассказу Веры. Она начала с той картины, которую Зоя запомнила еще по летнему письму: узкий, отвесный проход в ущелье, грохот близкого водопада, палатки, разбитые у подножия скал.

— В этом лагере мы разделились на две партии. Партия, в которую я попала, двинулась вперед по ущелью.

(Ущелье. Каменистая, осыпающаяся тропа. Лошадей приходится вести под уздцы. Водяная пыль от множества водопадов. Ветер, врываясь в ущелье, вздымает эту пыль, и она повисает радугой. А еще выше облако, зацепившееся за острый зубец горы).

— Мы поднялись и оказались в середине этого облака. До самого вечера шли в молочном тумане — шли, как слепые, скрепившись одной веревкой. Утром проснулись — где наше облако? Ветер далеко его отогнал. И снова тронулись в путь. Вышли наконец на плато. Четыре тысячи метров над уровнем моря. Солнце — жаровня, а не солнце. А рядом — рукой подать — ледник.

(Ледник, бело-синим языком вползающий на плато. Кругозор, в глубине которого пятна долин, серебристые жилки рек. Камни, раскаленные полуденным жаром, а по ночам морозная луна — громадная, зеленая, похожая на новоявленную планету).

— А как мы работали, девочки! — продолжала Вера, ничуть не смущаясь, что одной из «девочек» был Сергей. — Заберешься на ночь в спальный мешок — руки ломит, ноги ломит, спина гудит. А утром как ни в чем не бывало... Зато и результатов достигли!

Ярко рассказывала Вера. И жесты ее — угловатые, законченные в каждом движении — помогали рассказу. Зоя вспомнила, как, получив от Веры письмо, кинула его в угол. Теперь завидовала. И Сергей слушал с большим вниманием. А Ольга...

Задержка с чертежом сначала огорчила ее. Сейчас сидела, затаив дыхание. Сейчас она вместе с Верой одолевала кручи, добывала образчики редких пород, взбиралась все выше, дальше...

Взглянув на увлеченное лицо Ольги, Сергей подумал, что ей должны быть близки не только лирические роли. Надо испробовать ее и в других ролях — твердого, резко очерченного характера.

...А в мастерской продолжался разговор.

— Что же о своей картине ничего не скажете, Константин Петрович?

— Картина? Она еще не закончена, но в основном...

Веденин оборвал фразу, поймав себя на внезапном желании показать Гаврилову полотно.

— А ведь я, Илья Трофимович, послушался вашего совета. Вернее, он совпал с моим замыслом.

— Насколько понимаю, Ольгу имеете в виду?

— Да, Ольга в центре моего полотна.

Веденин снова замолк. Он пробовал отговорить себя. Рано, рано еще показывать!.. Однако желание оказалось всего сильнее.

— Хотите взглянуть?

И, не дожидаясь ответа, повернул мольберт, включил все лампы.

Залитая ярким светом, мастерская окружила Гаврилова красочным многообразием холстов, острыми и резкими мазками, кидающими металлические блики... Илья Трофимович неторопливо, вдумчиво смотрел на полотно.

Сначала взгляд его показался Веденину настороженным, но постепенно сквозь эту настороженность пробилась улыбка (Веденин подумал: Илье Трофимовичу нравится удавшееся сходство). Но улыбка исчезла, весь облик Гаврилова приобрел строгую вопросительность. Он точно сличал изображенное с тем, что ему самому известно. И наконец, окончательно удостоверившись, коротко кивнул:

— Она!

— Картина еще не закончена, — напомнил Веденин.

— Понятно. Закончите, тогда и будем обсуждать по всем статьям. А сейчас...

Гаврилов снова обернулся к мольберту:

— Кого же это вы напротив Ольги изобразили?

— Не узнаете?

— Да нет, узнаю. Встречаются еще такие. Вот так же, как у вас здесь, — лицо в тени стараются прятать, а злоба все равно выдает...

И перевел взгляд на Веденина:

— Когда же к нам на производство пожалуете?

— В самое ближайшее время, — ответил Веденин. — В прошлых картинах я с этого и начинал — сразу знакомился с человеком в его работе. Такое знакомство открывает многое. Многое, но не все. Потому и решил на этот раз поступить иначе — сначала ближе познакомиться с Ольгой во всей ее жизни, а уж затем...

— Теперь-то и самое время, Константин Петрович. Приезжайте в любой удобный вам день. И пропуск обеспечу и цех покажу.

Снова, в третий раз, Гаврилов вернулся к мольберту.

— Жаль, нет с нами Михаила Степановича. Порадовался бы!

Когда спустились из мастерской в квартиру, Веденин познакомил старика с Ниной Павловной.

— Прошу любить и жаловать. Давний мой знакомый.

— Истинно так, — подтвердил Гаврилов. — С девятьсот девятнадцатого года...

Нина Павловна начала уговаривать остаться.

— Благодарствую. Дела не позволяют. Мне бы только Ольгу повидать.

И спросил, когда она прибежала:

— Как с чертежом?

— Зоюшка сегодня же обещает сделать. Я с утра к вам, Илья Трофимович, занесу.

— Договорились. Без чертежа не являйся.

Попрощался и уже в дверях напомнил:

— Когда же прикажете ждать, Константин Петрович?

Ответа Ольга не услышала. Она продолжала стоять посреди прихожей, но — захваченная рассказом Веры, все еще переживающая этот рассказ — мыслями была далеко. Нина Павловна, взглянув на нее, не могла не вспомнить о девушке, о самой обыкновенной девушке, которую время и жизнь одарили своей красотой...

Да, эта коренастая, веснушчатая девушка была красивой!

17

— Ну, показывай, что тебе нужно, — сказала Зоя, установив чертежную доску.

Взглянула на протянутую схему и покачала головой:

— Нет, Оля, так не получится. Я-то ведь в токарном деле ничего не смыслю. Ты сперва на словах объясни.

— Хорошо, Зоюшка. Постараюсь... Прежде, чтобы обточить деталь, я должна была отцентровывать ее по указаниям разметчика. И каждую следующую заготовку снова отцентровывать. Понимаешь, сколько времени на это терялось?.. А теперь гляди внимательно. Видишь вот этот угольник? А на нем пальцы, центрирующие пальцы. Деталь, на которой я сейчас работаю, — эта деталь имеет литые отверстия. Вот и сообрази: здесь отверстия, а здесь пальцы... Понимаешь, как должно получиться? Вместо того чтобы тратить время на отцентровку каждой детали, я раз навсегда отцентрую эти пальцы, а потом останется лишь надевать на них деталь... Вот и все!

— Любопытно, — сказала, подумав, Зоя. — И большая получится экономия времени?

— Точно сказать побоюсь. Во всяком случае раза в два рассчитываю повысить выработку.

— В два раза? Двести процентов?

— Не меньше. Да еще учти — отпадет надобность в разметчике. Значит, и у него освободится рабочее время. Из литейного цеха заготовки прямым ходом к станку пойдут. Опять же экономия!

— Погоди, Оля!.. Но ведь это же, если вдуматься, очень просто. Почему же прежде так не делали? Неужели до тебя никто не предлагал?

— Конечно, особой сложности нет, — чуть смущенно, точно оправдываясь, сказала Ольга. — Мне самой сейчас удивительно, почему столько времени ходила в потемках. И вот ведь странно: мне бы радоваться, что наконец нашла... А я сперва заревела.

— Какая ты умница! — воскликнула Зоя. — Пусть и Сережа посмотрит. Сережа, иди сюда!

Отложив в сторону пьесу, он подошел, внимательно выслушал объяснения.

— Понимаешь, какое огромное дело!.. И главное, Оля сама додумалась. Первая додумалась!

— Нет, я не одна. Илья Трофимович помогал.

— А как на заводе относятся, Оля, к вашему предложению? — спросил Сергей.

— На заводе?.. Что вы! Никто еще и не знает!

— И вы уверены, что именно так должно получиться?

— Должно, — кивнула она упрямо. — Уж если Илья Трофимович признал...

И нетерпеливо обернулась к Зое:

— Давай начинать!

...Две девичьи головы над чертежной доской, над листом ватмана. Рейсфедер, скользя вдоль линейки, наносит первые линии.

— Оля, отступи немного. Как бы рука не дрогнула.

Осторожные движения. Тончайшие линии. Опять и опять промеры. Зоя чертит, плотно сжав губы, стараясь не дышать на лист. Ольга безмолвно стоит за ее спиной, глаз не сводя с чертежа. В комнате тихо — слышно только, как Сергей шуршит страницами и бормочет что-то по временам.

— Сережа, ты что бормочешь?

Он не отвечает. На мгновение разогнувшись, размахивая усталой рукой, Зоя шепчет:

— Пьесу читает. Постановку ему поручили в театре!

Чертеж почти закончен, когда из столовой доносится мерный бой стенных часов.

— Десять... Одиннадцать... Двенадцать... — считает Ольга. — Вот и день позади... А помнишь, Зоюшка, как летом во время дождя у нас заночевала?

— Конечно, помню. Мы еще у твоей подруги устроились.

— Верно. У Таси Зверевой. А ночью я с ней поругалась. Только теперь, недавно ее простила. Нет, Тася не такая уж плохая, но будто из сырого теста: всякая шелуха прилипает... Хорошо нам, Зоюшка, говорилось в ту ночь!

— Хорошо! И ты тогда уже думала, как работу свою перестроить.

— Думать думала, а настоящей смелости не имела. Мне товарищ Фомин, секретарь нашей партийной организации, помог. Подтолкнул меня своим разговором. А все же и после разговора трудно было!..

Снова доносится бормотание Сергея.

— Что с тобой, Сережа? Пьеса не нравится?

— Пока не нравится!

— А ты не торопись. Читай до конца.

И снова тихо...

— А ты ведь, Оля, счастливая. Если все получится, как задумала... Сколько людей начнет работать по-твоему!

— Рано думать об этом. В цехе не осрамиться бы!

— В цехе?.. Ты лучше представь себе, что где-нибудь далеко, возможно на самом Дальнем Востоке, ознакомится токарь с твоим предложением и скажет: «Толково придумала Власова!» Может так получиться?

— На Дальнем Востоке? Не знаю... Я ведь, кроме пригородных мест, ничего еще не видела. В Москве ни разу не была.

— Вот я и говорю, что ты, Оля, счастливая. Сколько еще увидишь!

— Нет, Вера куда счастливее. Подумать только, где успела побывать!

...Бережно завернув готовый чертеж, Ольга собралась уходить. В прихожей столкнулась с Ведениным.

— Илья Трофимович рассказал мне, Оля, о ваших успехах. Рад за вас!

— Спасибо, Константин Петрович. А вы до сих пор работаете? Неужели не хочется спать?

— Да, работаю. И не хочется спать.

Попрощавшись, Веденин не сразу вернулся в мастерскую — прислушался к затихающим шагам.

Все затихало вокруг. Затихали ночные улицы. Последние трамваи спешили в парк.

— До парка Коняшина! — крикнула кондукторша.

Трамвай, казалось, летел. Казалось, вагоновожатый подстегивал его трелями звонков. Мимо вагона пролетали дома, окна в домах, фонари, перекрестки...

И снова, как только Ольга покинула трамвай (он унесся, кидая зеленые искры), — снова наступила тишина.

«Ну вот, самое трудное позади. И решение найдено, и чертеж готов... Радоваться, конечно, рано. Придется еще и налаживать и осваивать. А все же самое трудное позади!»

Продолжая обдумывать все, что еще предстоит, Ольга шла берегом канала мимо сонных, темных кварталов. Она спешила домой, но вдруг, сама не зная почему, остановилась.

Удивительное состояние овладело ею. Забыв об осенней ночи, забыв, что стоит на холодном берегу канала, вдруг увидела перед собой сияющий кругозор — беспредельный, залитый солнцем.

...Зоя уже легла, когда наконец Сергей дочитал пьесу.

— Не понимаю! Как могло это понравиться Валентину Георгиевичу?

— Неужели такая плохая пьеса?

— Отвратительная!.. Я бы этих драмоделов на пушечный выстрел не подпустил к театру!.. Вытащили старую водевильную труху — перелицевали, вставили звонкие фразы о соревновании, ударничестве... И этот дедушкин водевиль смеют выдавать за молодежную производственную комедию... Не буду ставить! Откажусь!

— А Валентин Георгиевич? Как он отнесется к твоему отказу?

— Я работаю не для него. Не желаю быть соучастником его репертуарных комбинаций!

— Тише, Сережа. Ты всех разбудишь...

Сев на край кровати, Сергей схватил Зою за руки:

— Тебе хотелось бы прочитать мое имя на афише, пригласить друзей на премьеру?.. Но я не могу! Понимаешь, не могу делать то, во что не верю!.. Мы ведь только что проводили Ольгу — живую, настоящую. Не только она — каждый из моих кружковцев в тысячу раз богаче героев этой фальшивки...

— Дай сюда пьесу, — перебила Зоя. — Я сама прочитаю.

18

В условленный день и час — через проходную, возле которой в прошлый раз ожидал конца смены, узким проулком между высокими корпусами — Веденин прошел в механический цех. Здесь, у входа, и встретился с Гавриловым.

— А я уже собирался разыскивать вас, Константин Петрович.

— Разве я маленький, чтобы заблудиться?

— Вы-то не маленький, да территория наша больно большая.

Легонько взяв Веденина под руку, Гаврилов повел его по коридору (за стеклянными дверьми виднелись сосредоточенные фигуры табельщиков и учетчиков), распахнул в глубине коридора еще одну дверь, и тогда, словно выпущенный на волю, рванулся навстречу плотный шум станков.

— Это и есть наш цех. Старейший на заводе. Без малого полвека, как пущен в ход. Точнее сказать, одни только стены от прежнего сохранились. И то не полностью: уже в советское время, вместо почти что тюремных окошек, настоящие окна прорубили.

Стараясь пересилить шум, Гаврилов говорил громко, наклоняясь к самому уху Веденина. Но все равно слова заглушались и терялись. Веденин, вместо ответа, кинул вопросительный взгляд.

— Интересуетесь, где Власова работает?.. К ней сейчас и отправимся. Между прочим, о вашем приезде я ее не предупреждал.

Показывая дорогу, Гаврилов двинулся вперед. Шел он быстро, привычно лавируя и между станками и между тележками, увозившими готовую продукцию. В ответ на приветствия подносил руку к кепке. Иногда его нагоняли, советовались на ходу... Чувствовалось, что хотя Илья Трофимович и не работает больше в цехе, он попрежнему здесь не гость, а родной человек. Веденин, не без труда поспевая за стариком, позавидовал этой близости.

Затем, когда позади осталась тяжелая сводчатая арка, увидел Ольгу. Сначала увидел со спины — знакомый контур коренастой фигуры, синий халатик с рукавами, закатанными выше локтей, волосы, спрятанные под тугую косынку... Веденин невольно остановился. И снова над самым ухом послышался голос Гаврилова:

— А я, Константин Петрович, все думаю о вашей картине... Признаться, опасался сперва — как бы не приукрасили Ольгу, не произвели в красавицы. Однако не получилось такого. Разглядели, изнутри разглядели Ольгу!

На этот раз Веденин первым шагнул вперед. Тогда открылось лицо.

Здесь, в последнем пролете, было темнее, чем в предыдущих, но яркая лампа, висевшая над станком, резко очерчивала каждое движение.

Сняв обточенную деталь, Ольга закрепила и выверила новую заготовку, включила станок, взялась за рукоятки маховичков...

— Последние дни по-старому работает, — пояснил Гаврилов. — Теперь об этом с точностью можно сказать. Как раз вчера производили пробу.

— И что показала проба?

— Показала, что если литейщики не будут смещать литые отверстия...

Станочный шум опять заглушил слова. Но и без этих слов, видя довольную улыбку на лице Гаврилова, Веденин понял, что проба прошла удачно.

...Свиваясь тонкими и острыми спиралями, шла, набегала, обламывалась, снова наползала стружка. Сверкнула последней змейкой. Выключив станок, Ольга вынула из патрона деталь, едва уловимым движением взвесила на ладони и, опустив в ящик, потянулась за следующей заготовкой.

Продолжая пристально наблюдать, Веденин не мог не ощутить строгую раздельность и вместе с тем слитность всех движений Ольги. Плавный и сильный поворот корпуса заключался коротким нажимом руки, угол между плечом и локтем, локтем и кистью был точен и неизменен, а затем, описав такой же точный взмах, рука снимала готовую деталь.

Снова, пересиливая шум, наклонился Гаврилов:

— Дурного не скажу. Работает исправно. Однако сами видите — лишнее время теряется на подготовку.

Теперь Веденин видел и это. При всей своей слитности, работа Ольги как будто была окрашена в разные — и светлые и темные тона. Хмурым, раздраженным становилось девичье лицо, когда подходило время останавливать станок. Эта вынужденная задержка вызывала гримасу досады. Но зато, когда опять начинался рабочий, разумный ход станка, Ольга смотрела перед собой прояснившимся, повеселевшим взглядом.

Гаврилова отозвали в сторону. Прислонившись к шкафчику с инструментами, Веденин продолжал все так же неотступно следить за Ольгой.

Нет, его ожидание не было обмануто. Ольга работала именно так, как он предполагал, как подсказывалось ее характером, всей цельностью ее натуры.

Убеждаясь в этом, радостно убеждаясь в долгожданном тождестве жизни и своего полотна, Веденин не заметил, как подошел еще ближе.

Ольга подняла голову. Удивленно вскинулись брови, рука протянулась, нарушив ритм... Видя, что он обнаружен, Веденин хотел поздороваться. Но Ольга (считанные минуты оставались до конца смены), лишь коротко кивнув, вернулась к работе.

Когда же смена закончилась (удивительно тихо стало в цехе), поспешила к Веденину:

— Вот вы какой, Константин Петрович. Даже не предупредили.

— Но ведь я говорил, что хочу приехать.

— Верно, был об этом разговор, — подтвердил Семен. Он появился с другой стороны прохода, пересекавшего цех. — Я-то, Константин Петрович, издали вас еще заметил. Хотел окликнуть, но у нас такая тут музыка — не услыхали бы. Ну как, нравится наш цех?

— Хороший. Правда, могло бы быть светлее.

— Это потому, что день пасмурный, — сказала Ольга. — В другие дни светлее. И красный уголок у нас образцовый. Я бы вам показала, да там производственное совещание должно начаться.

— А я бы, так предложил, — вмешался, подойдя, Гаврилов. — Конечно, если Константин Петрович временем располагает. Предложил бы поприсутствовать на совещании.

— Удобно ли? — спросил Веденин.

— Было бы неудобно — приглашать не стал бы. Кстати сказать, я этот вопрос уже прощупал. Вполне удобно. Да и вам, Константин Петрович, небезинтересно поглядеть, чем нынче дышит рабочий класс.

— Разумеется, если присутствие постороннего человека не помешает...

— Постороннего? Какой же вы посторонний? — перебила Ольга. — Правильно, Илья Трофимович!.. Идемте скорей, займем места!

Схватив Веденина за руку, она повлекла его за собой — через весь цех, назад в коридор, к винтовой железной лестнице, ведущей во второй этаж.

— Осторожнее идите. Как бы с непривычки...

— Нет мне доверия, — обернулся Веденин. — Сначала Илья Трофимович заподозрил, что могу заблудиться, а теперь и вы...

И не закончил фразы, ударившись о какой-то выступ.

— Вот видите. Сами виноваты, — упрекнула Ольга.

Это не смогло уберечь от второго удара: шустрый паренек со всего размаху наскочил на Веденина.

— Тимохин! — прикрикнула Ольга.

Паренек исчез мгновенно.

...Красный уголок — вместительный, расцвеченный плакатами и лозунгами, заставленный многими рядами скамеек, — находился рядом с лестничной площадкой. На ней толпились курильщики. В самом же уголке народу было еще не много.

— Давайте на середину сядем, — предложила Ольга.

Но Веденин предпочел сесть сбоку, с таким расчетом, чтобы видеть весь уголок.

Пришедшие на совещание время зря не теряли. Многие читали свежие газеты. Двое пожилых рабочих, уединившись возле окна, сражались в шахматы. Они с неодобрением поглядывали на молодежь, азартно стучавшую костяшками домино. Лампы под потолком спорили с невзрачным светом октябрьского дня. Тени людей откидывались и дневным и электрическим светом.

А народ продолжал прибывать. Скоро все места на скамейках были заняты. Сделалось так тесно, что даже любителям домино пришлось сложить костяшки.

— Почему же, Оля, вы не рассказываете о вчерашней пробе?

— Тише, Константин Петрович!.. Никто еще не знает. Я после расскажу.

В это время началось совещание. Началось просто, без всякой официальности. Как только мужчина средних лет, в черной, наглухо застегнутой спецовке, прошел вперед («Товарищ Базыкин, начальник цеха», — шепнула Ольга), наступила тишина.

— Президиум выбирать не будем, — полуутвердительно, полувопросительно сказал начальник.

— Не требуется... Не надо!.. Секретаря довольно!..

Пока секретарь, заняв место рядом с начальником, раскладывал свое бумажное хозяйство, Веденин приглядывался к окружающим. Преобладали молодые лица. Среди них особенно выделялось морщинистое лицо Гаврилова (рядом с ним, на краю скамейки, сидел Семен).

— Прошу поближе, Илья Трофимович, — пригласил начальник. — Хоть и решили президиум не выбирать...

— И правильно решили. Мне и тут превосходно. Начинай, начинай, товарищ Базыкин.

Начальник кивнул и обратился к собравшимся:

— Повестка совещания вам всем, товарищи, известна. Вопрос на повестке один, но очень важный... Рекорд забойщика Стаханова и очередные задачи нашего цеха.

19

— Хотелось бы для начала знать — кто читал сегодняшнюю газету.

Наклонившись вперед, словно для того, чтобы лучше разглядеть поднятые руки, начальник достал из кармана свежий газетный номер, показал на первую страницу.

— Здесь опубликован материал, имеющий прямое отношение к нашему совещанию. Газета помешает высказывания ленинградских производственников. Все они — сталевары и кузнецы, ткачихи и строители — говорят одно: «Хочу работать как Стаханов!» Великий почин сделан простым донецким забойщиком. Стаханов доказал, каких высот может достигнуть рабочий человек, если, ломая старые навыки, по-новому, творчески подходить к своему труду... Посмотрим же, товарищи, на свою работу. Ответим по совести, положа руку на сердце — так ли работает наш цех, как этого требует весь завод, все производство? Дальнейшая речь начальника была посвящена живым, конкретным фактам. Он называл участки, еще подверженные перебоям, номера деталей, в которых завод до сих пор испытывает нужду. И не только называл — тут же оценивал работу многих производственников, рассказывал о том, что предпринимается, чтобы быстрее внедрить рационализаторские предложения.

— Сидим ли сложа руки? Ждем ли у моря погоды? Нет, не сидим. И не ждем. Но значит ли это, что у нас не бывает медлительности, самоуспокоенности?.. Типун на язык тому, кто так скажет!

Последняя фраза вызвала смешок. Начальник переждал его и закончил такими словами:

— Каждому надо крепко подумать о примере Стаханова, о том, как этот пример приложить к своему труду. А возможности имеются! Большие возможности!

Веденину показалось, что при этом начальник взглянул на Ольгу, точно вызывая взять слово. Но и без нее нашлось много желающих. Так много, что кто-то крикнул из задних рядов:

— Хватит записывать!

Обернувшись в сторону возгласа, Веденин заметил Дорофеева: он стоял у дверей, перешептываясь с несколькими парнями.

— Поступило предложение закрыть список. Какое будет мнение?

— Правильно!.. А я считаю, нельзя ограничивать!.. Нечего говорильню разводить!.. Прошу и меня записать!..

Список остался открытым.

Начались выступления. Они находили различный отклик. Когда вышел вперед пожилой рабочий — тот самый, который сражался в шахматы, — когда начал рассказывать, как ходит по инстанциям его предложение («сколько бы советских рублей сэкономилось за это время!»), — слушали сочувственно, не проронив ни слова.

Когда же вслед за ним выскочил молодой рабочий, чем-то неуловимо похожий на Дорофеева, этому оратору с трудом удалось закончить речь.

С места в карьер он начал все поносить: мастеров, технический контроль, даже оборудование...

— Мало ли что новое!.. Не все то золото, что блестит!

Возмущенные возгласы покрыли эти слова:

— Ишь, сирота казанская!.. Демагогия!.. Не мешайте говорить!.. Слыхали таких орателей!..

Рабочий (он перекинулся с Дорофеевым быстрым взглядом) вернулся оскорбленно на место, а начальник объявил:

— Слово имеет товарищ Тимохин.

В пареньке, протиснувшемся вперед, Веденин сразу узнал лихого прыгуна, с которым столкнулся на лестнице. Впрочем, сейчас лихости не было. Кто-то даже хмыкнул, заметив смущение паренька. Но пожилая работница, сидевшая на первой скамейке, ласково сказала:

— Говори, сынок! Говори!

— Я на заводе недавно, — начал Тимохин, словно обращаясь к ней одной.

И замолк, совсем растерявшись. Но работница повторила:

— Не тушуйся, сынок. Говори!

— Скажу! — решительно тряхнул Тимохин головой. — Нам всем — в первую очередь комсомольцам — думать надо, чтобы лучше работать.

— Кто же тебе мешает? — раздался ехидный вопрос.

— Кто? Такие, как ты! — ощетинился Тимохин. — Тебя как сейчас назвали? Орателем! И это правильно. Крику от вашего брата — уши затыкай, а работа где? Где честная работа?.. Разве не такие, как ты, Власову пытались ославить?

Ольга при этих словах резко двинулась. А Тимохин продолжал все громче:

— И на оборудование нечего кивать. Первоклассным обеспечены оборудованием!.. Как же не поддержать почин товарища Стаханова?

И вынул небольшой листок:

— Я тут кое-что продумал, наметил...

Видимо, предложения Тимохина были дельными: начальник тут же сделал пометки в записной книжке.

— Все у меня, — закончил Тимохин. И повторил на ходу, возвращаясь на место: — Главное, работай по-честному! На деле себя покажи!

Его проводил одобрительный гул. Веденин подумал, что после такого выступления трудно вернуться к демагогии. И услыхал:

— Слова просит Дорофеев.

Не спеша, скромно наклонив голову, Дорофеев прошел вперед.

— Важный обсуждаем, товарищи, вопрос, — начал он негромко. — Совершенно согласен с Тимохиным. Работа требуется честная, сознательная!.. Между прочим, Тимохин насчет Власовой упомянул. В ударной ее работе, конечно, сомневаться не приходится. Однако требуется оговорочка.

Откашлявшись в кулак, Дорофеев переступил с ноги на ногу:

— Читал я в газетах про товарища Стаханова. Вот это настоящий товарищ! И сам рекорда добился и других своему методу обучает!.. Теперь вернемся к Власовой. Не скрою, имел с ней нелады. Когда же осознал, что она права, — первый пришел: «Забудем, Власова, старое. Помоги выправиться, ударником стать!» Однако так встретила — ноги еле унес!

— Ложь! — вскочила Ольга. — Не за тем приходил!

— Товарищ председатель, — поморшился Дорофеев. — Прошу принять меры.

— Власова, потише!

— Но ведь это ложь!.. О том, зачем приходил Дорофеев, знает и товарищ Фомин!

Резко подавшись вперед, Ольга кинула взгляд в ту сторону, где сидел партийный секретарь. И Веденин, приподнявшись, увидел его. Чуть сгорбившись, ничем не отозвавшись на слова Ольги, Фомин очень внимательно следил за происходившим.

— Ложь! — снова крикнула Ольга.

— Оскорбление прошу занести в протокол, — с достоинством сказал Дорофеев.— Насколько знаю, Власова действительно пробовала оклеветать меня перед товарищем Фоминым. Поскольку я был тогда в числе отстающих, товарищ Фомин мог ей поверить. Однако факты нынче переменились, сами за себя говорят. Исправилась моя работа? Исправилась! А вот Власова... Она и теперь втихомолку, для себя одной старается. Ты лучше, Власова, расскажи, что делаешь после смены в подсобной мастерской за трубным цехом?

Ольга не ответила, только душевная борьба отразилась на лице.

— Сами видите, товарищи. Как говорится — крыть нечем!

— А вы уверены, что мы не знаем о том, чем занята Власова? — раздался негромкий, но отчетливый голос Фомина.

Этот вопрос в равной мере прозвучал неожиданно и для Дорофеева и для Ольги. Изумленно раскрыв глаза, она схватила Веденина за руку. А Дорофеев осекся, не сразу вернулся к прежнему тону:

— Я об этом между прочим... Поважнее — насчет Стаханова у нас разговор. Правильно заметил товарищ Базыкин — каждый должен со Стаханова брать пример. Правда, имеется разница... Он на шахте, а мы на заводе...

— Выходит, не по пути нам со Стахановым?

— Что вы, товарищи! Разве я против?.. Одно хочу сказать: шахтеру легче. У него один только молоток, а у нас сложная техника. Про нашу технику книги серьезные написаны. Предельные цифры в этих книжках показаны... Так что надо без торопливости. Подумать надо сперва, оглядеться... Правильно говорю?

Только два-три возгласа поддержали его. Веденин почувствовал, что Дорофееву не удалось поколебать рабочих. Однако своими оговорками он внес в ход совещания какой-то смутный оттенок. Тем с большей симпатией был встречен следующий оратор. Не расслышав фамилию, Веденин переспросил ее у Ольги.

— Павликов. Гоша Павликов... Не смотрите, что веселый. Иногда еще как ошпарит!

Действительно, Павликов начал весело:

— Чудеса в нашем цехе. Соловьи завелись. В оперу ходить не надо!.. Одна лишь загвоздка...

Павликов поморщился и потрогал ухо:

— В том лишь загвоздка, что такое пение ухо дерет, не так соловья напоминает, как скотину, которая в хлеву мычит!

Сквозь смех, встретивший эти слова, прорвался злобный окрик:

— Полегче на поворотах!

— Вот и говорю: соловей-то на скотину смахивает, — продолжил Павликов, точно не услыхав предупреждения. — А скотине много ли требуется? Поменьше работать, побольше на боку лежать. Скотская жизнь у нее!.. И вот приходит такая скотина, то есть, извиняюсь, соловей, к нашему товарищу Власовой и начинает уговаривать: «Почему бы тебе не жить такой же, как я, позорной жизнью?»

Новый, еще более громкий взрыв смеха и возгласов заглушил эти слова. Веденин заметил довольную улыбку на лице Гаврилова. С ним рядом улыбался Семен. А Ольга...

— Правильно, Гоша! — крикнула она, пересиливая шум. — Продолжай!

Однако Павликову не удалось продолжить. Забыв о своей показной рассудительности, словно перед дракой выставив левое плечо, снова выскочил Дорофеев:

— Шельмовать вздумал?.. Не выйдет! Нет у вас свидетелей!

Секунду до этого у Веденина и в мыслях не было просить слова. Желание вспыхнуло сразу, непредугаданно.

Дорофеев что-то еще выкрикивал, еще шумели его дружки... Приподнявшись, Веденин встретился взглядом с Базыкиным, и тот кивнул, ничем не выразив удивления:

— Тише!.. Послушаем нашего гостя: Слово имеет товарищ Веденин.

Веденин прошел вперед среди заинтересованных взглядов. Промелькнула спина Дорофеева — он так поспешно возвращался на место, будто ему хотелось скрыться.

— Возможно, товарищи, вас удивит, что я беру слово... Я тоже хочу ответить Дорофееву. Он сейчас заявил, что против него нет свидетелей. А ведь это не так. В тот день и час, когда Дорофеев явился к Власовой, я тоже пришел навестить новую свою знакомую. Правда, начала разговора не слыхал, но я свидетель издевательских слов: «Думаешь, только тем народ и дышит, как бы план заводской перевыполнить?.. Держи карман шире!» Когда же Власова наотрез отказалась от сговора, Дорофеев пригрозил, что будет мстить.

— Брехня! — раздалось в ответ. Кругом зашикали.

— Но я хочу сказать не только об этом... Час назад я вместе с товарищем Гавриловым шел по цеху. И, признаться, позавидовал Илье Трофимовичу. Позавидовал, что для него цех является родным домом, а для меня... Разве я здесь не посторонний, случайный прохожий?.. Так мне думалось. Вижу теперь, это были ошибочные мысли!

На мгновение умолкнув, Веденин снова встретился со множеством устремленных на него глаз.

— Я живописец. Краски, кисти, холст — вот мой материал. Впрочем, не так. Материал моего труда — жизнь, наша жизнь... Я немолод. Много где побывал, многое видел. А все же знаю одно — только теперь начинаю жить. Только теперь, когда радость сознательного труда становится всеобщим достоянием. Когда кончается вражда человека с его трудом. Когда в труде находит человек красоту. Когда Власова с презрением смотрит вслед Дорофееву: «Как же можно не по-человечески жить?»... Нет, я не чувствую себя среди вас посторонним. Мы стремимся к одному — к жизни, которая, как крутая волна, смывает косность, корысть, себялюбие, двурушничество... Чем дальше в море, тем чище вода!.. И в нашем труде — труде живописцев — еще имеются людишки, которые пытаются подстричь жизнь по низенькому своему росту... Принизить пытаются жизнь... Мы, советские художники, так же жестоко будем бороться с этими людишками, как вы даете сегодня отпор Дорофееву!

Возвращаясь на место среди глубокой тишины, Веденин чуть не столкнулся с девушкой, решительно прорвавшейся к столу президиума.

— А я так скажу... — начала она, задыхаясь от волнения. — Прав товарищ художник. Пора нам освободиться от Дорофеевых. Нельзя, чтобы воздух поганили!.. Ты меня выслушай напоследок, Дорофеев. Не ты ли подговаривал против Власовой клевету распускать? Не ты ли стращал, что житья не будет, если крылья ей не подрезать?.. А без крыльев можно разве жить?.. Какой же ты... какой ты ползучий!

И, негодующе махнув рукой, Тася Зверева обратилась к Ольге:

— Еще раз, при всех говорю — прости!

Только теперь Базыкин предоставил наконец слово Власовой:

— Дорогие товарищи!.. Что мне сказать после Тимохина, после Павликова, после Зверевой? Что сказать после Константина Петровича Веденина?.. Тут Дорофеев говорил, будто втихомолку работаю, о своей только выгоде забочусь. Верно, не хотела раньше времени колокольный звон затевать. Но уж если зашел об этом разговор...

Ольга шагнула вперед, вплотную к первому ряду. А в самом заднем ряду, словно догадавшись, что собирается она сказать, поднялся Гаврилов. Поднялся и кивнул, будто заранее одобряя ее слова.

— Обещаю! — звонко прозвучал голос Ольги. — Дней через десять, самое позднее — через полмесяца... На своей, на шестнадцатой детали буду давать двести процентов!

И повторила среди изумленных возгласов:

— Двести процентов!

Возгласы не замолкали. И тогда, вскинув руки, воскрешая в памяти девушку, вырвавшуюся вперед, Ольга твердо произнесла:

— Хочу работать, как Стаханов!

20

— Одного опасаюсь, — сказал Гаврилов, прощаясь с Ведениным возле проходной. — Полмесяца. Больно короткий срок.

Но Ольга (она и Семен стояли рядом) горячо возразила:

— Почему же короткий? Справлюсь!

— А то как же! Слово дала — в точности обязана сдержать.

Попрощавшись, Веденин двинулся вперед по набережной. Над ней студеными порывами проносился ветер. Падал дождь, мелкий и неслышный. Все кругом торопило скорее укрыться за теплыми стенами. Однако мимо трамвайной остановки Веденин прошел, не замедляя шага.

Он шел и думал: что же было самым важным в этом совещании?.. И ответил: люди, содружество людей!

Тут же вспомнил свой эскиз — тот первый эскиз, который отверг Рогов. Да, это были лишь дальние подступы. Лишь отвлеченная мысль, еще не воплотившаяся в плоть и кровь, в живое человеческое лицо.

Человеческое лицо!.. Это лицо Тимохина, застенчивого паренька, в котором рождается взыскательность мастера. Это Павликов, — негодование сменило на его лице шутливую улыбку... Это пожилой рабочий, сетовавший на волокиту, — он сетовал, как хозяин, для которого обязательно ко всему приложить бережливые руки... Многие и многие лица видел перед собой Веденин... Прекрасное, чистое человеческое лицо!

Последним взял слово Фомин:

— Как считаете, товарищи, — удачно ли прошло совещание? Лично мне думается, что толково, с пользой. Внесены серьезные предложения. Мы сейчас же начнем их осуществлять со всей энергией... Но не менее важно и другое. Мы особенно почувствовали сегодня, какой являемся силой, если, крепко взявшись за руки, идем по одной дороге!.. Теперь относительно Власовой. При всем уважении к ее скромности, мы считали себя вправе знать, над чем она работает. Пожелаем же Власовой по-комсомольски, первой принести в наш цех пример стахановского труда!

Вокруг захлопали — дружно, не жалея ладоней. Дождавшись тишины, Фомин прошел вперед, на середину уголка.

— Не хотелось бы в такой момент говорить о Дорофееве... А надо!

Точно пытаясь спрятаться, Дорофеев отступил назад, поближе к своим дружкам, но они отодвинулись.

— Вот он! Называет себя рабочим человеком, прозвище — «артист». Ну, а мы как назовем?.. Маскировка не помогла, Дорофеев! Мы разглядели злобное лицо кулацкого последыша!

Шумно было в красном уголке после конца совещания. Долго еще толпился народ взбудораженными, говорливыми группами. Только вокруг Дорофеева не могла заполниться пустота.

...Вспоминая об этом, Веденин дальше шагал по набережной. Над ней, вперемежку с порывами ветра, моросил все такой же мелкий, тоскливый дождь. Но Веденин чувствовал себя празднично.

— Разрешите присоединиться? — услышал он голос за своей спиной.

Обернулся и увидел Фомина.

— Хотел подойти, товарищ Веденин, после совещания, да ведь вас со всех сторон окружили. Какое же, интересно, сложилось впечатление о нашем народе?

— Об этом я и сказал в своем выступлении. Может: быть, не очень складно...

— Нет, хорошо сказали. Народ вас понял.

Несколько шагов прошли молча. Затем Фомин спросил:

— Верно ли, что пишете картину, на которой будет изображена Власова? Илья Трофимович рассказывал мне об этом.

— Да, это так. Но я стремлюсь не только к портретному сходству. Я хочу передать образ молодого советского рабочего, наделенного и умелыми руками и творческой мыслью. Мне кажется, что именно Ольга Власова...

— Правильный сделали выбор, — кивнул Фомин. — Не так давно был я на концерте в нашем клубе. Понравилось мне, как один мастер художественного слова читал стихи Маяковского. И, между прочим, такие стихи...

Фомин чуть замедлил шаг и произнес очень просто, будто продолжая собственную речь:

В коммунизм из книжек верят средне.

«Мало ли что можно в книжке намолоть!»

А такое — оживит внезапно «бредни»

И покажет коммунизма естество и плоть!..

— Естество и плоть! Очень верно сказано!.. Насчет книжек согласиться не могу: большое доверие к партийной нашей литературе. А что касается естества коммунизма... Вы же сами знаете Власову. Что в ней особенного? Простая рабочая девушка!.. В этом и радость: рядовой советский человек смело вступает в завтрашний день!

Вышли на вокзальную площадь. По ее широкому кругу двигались трамваи и автобусы, перемешивая свой скользящий свет со светом фонарей. И большие вокзальные окна излучали свет... Веденин увидел обрадованное лицо Фомина. И это лицо тоже показалось ему живой плотью завтрашнего дня.

— Не забывайте к нам дорогу, товарищ Веденин. У нас ведь кого недолюбливают? Таких, которые на полчаса заскакивают. Пробежится такой гость по цехам, информацию на ходу запишет — и след простыл. А потом стыдишься, читая какой-нибудь очерк: и перепутано и наврано... Ну, а человеку, который всерьез приходит, — такому человеку всем готовы помочь!

Здесь, на краю площади, попрощались. Дождь усиливался, и когда Веденин сел в трамвай, блестящие полоски прочертили вагонные стекла...

...Никодим Николаевич встретил Веденина на пороге квартиры.

— Я давно вас жду. Не удивляйтесь, Константин Петрович, что в такой поздний час...

— Надеюсь, ничего дурного?

— Нет, нет! Все хорошо. Сашенька просила кланяться, а я... Полдня провел сегодня в клубе, помогал в устройстве выставки.

— Судя по тому, что мне рассказывал Семен, ваш кружок, Никодим Николаевич, выходит чуть ли не на первое место. А помните, как вы колебались, как пришлось вас уговаривать?

— Нет, теперь я не жалею, что дал согласие. И что замечательно — каждый день приходят новые люди! Очень много способных людей!.. Сейчас подымается даже вопрос об организации второй, параллельной группы. По существу, наш кружок перерастает в художественную студию.

Как ни охотно рассказывал Никодим Николаевич о клубных делах, Веденин почувствовал, что он пришел не ради этого. Скрытая взволнованность угадывалась во всем его облике.

Вошли в мастерскую, и Веденин прямо спросил:

— Что же еще вы мне расскажете?

Никодим Николаевич (он только что сел в кресло) медленно поднялся. Поза его была торжественной, но голос прозвучал искренне и просто:

— Да, Константин Петрович, я должен сказать... Я сознаю, сколько вы сделали для меня. Как одиноко, бесцельно я жил до встречи с вами... Потом, работая в этих стенах, я жил вашими замыслами, вашими полотнами. Ваша работа сделалась смыслом всей моей жизни... И все же, сознавая все это, я больше не могу...

Закончить последнюю фразу Никодиму Николаевичу, как видно, было особенно трудно. Но он закончил:

— Я не могу оставаться, Константин Петрович, вашим помощником!

И торопливо продолжил, словно боясь, что эти слова могут быть неправильно истолкованы:

— Нет, я не ухожу от вас! Напротив! Ваша дружба... Вы же сами сказали о ней, Константин Петрович... Ваша дружба останется для меня самым дорогим. Но я...

Мечтательная, чуть застенчивая улыбка осветила лицо Никодима Николаевича:

— Тогда, когда вы уговаривали меня взять руководство кружком, — я тогда признался, что со мной происходит необычное — и радостное и тревожное... Мне было страшно — вдруг это оборвется? Но нет!.. Долгие годы я считал себя способным лишь на исполнение копий. А вот сейчас... Сейчас у меня появилось собственное... Собственное, свое!

Никодим Николаевич замолк. И Веденин молчал. Лишь капли дождя звенели на оконных стеклах.

— Я думаю, Константин Петрович, не только о Семене Тихомирове. Я мог бы назвать многих кружковцев... Не знаю, станут ли художниками, но искусство становится для них необходимостью, неотъемлемой необходимостью!.. Я должен целиком отдать себя работе с ними. Все, что могу, что знаю, что умею, — все отдать!.. Разве иначе я могу поступить?

Дождь звенел и стучал, напоминая о глубокой осени.

— Скажите же, Константин Петрович, разве я могу поступить иначе?

Веденин громко ответил — ответил и себе и бывшему своему помощнику:

— Правильно! Совершенно правильно!.. Только так!

21

Вернувшись в Москву, шагнув в темный квартирный коридор, Векслер почувствовал облегчение. Не потому, что стосковался о московском воздухе или стенах своего обиталища. В эти минуты Векслер верил, что там, в конце коридора, его ожидает начало работы.

Еще не успел переступить порог своей комнаты, как появилась соседская девочка.

— Дяденька, вы совсем вернулись? Письма принести?

— Какие письма?

— А я не знаю. Они у мамы.

— Неси, — кивнул Векслер и вдруг взволновался. Одинокий, давно утративший родственные связи, он редко получал письма, еще реже сам писал. Но в эту минуту ему захотелось получить согревающее, дружеское письмо. Кто знает, не отыскался ли кто-нибудь приславший такое письмо?

Ожидание не оправдалось. Тщетно Векслер разрывал конверт за конвертом. Он нашел лишь повестки на собрания Союза художников да напоминания относительно просроченных договоров.

Усмехнувшись, скомкал письма. А девочка сообщила:

— Ваш знакомый несколько раз приходил. Спрашивал, когда вернетесь.

Векслер понял, что девочка говорит о Георгиевском. И действительно, Миша Георгиевский пришел в тот же день.

— С приездом, Петя. Прямо сквозь землю провалился. Хоть бы пару строчек черкнул.

— Настроения подходящего не было, — ответил Векслер. — Экий дохлый вид у тебя, Мишка. и чего ты такой?.. Добро бы, пагубным страстям был подвержен. Так ведь нет. Гашиш не куришь, к женскому полу равнодушен... Почему у тебя такой испитой вид?

Георгиевский начал отвечать со всей серьезностью. Он сетовал на то, как трудно добывается работа, как повысились требования, как третьего дня имел беседу с одним техническим редактором и этот редактор сказал... Казалось, монотонному повествованию не предвиделось конца.

— А сфинксов помнишь? — внезапно перебил Векслер. — Тех, что стоят против академии.

— Сфинксов? — удивленно приподнял Георгиевский редкие брови. — Почему, собственно, спрашиваешь?

— Потому что они все такие же, нетронутые временем, а мы... Впрочем, ты прав. К настоящему разговору это не имеет отношения. Продолжай. Ты сегодня на редкость интересно рассказываешь!

Георгиевский, не уловив иронии, снова принялся излагать весь ход своих взаимоотношений с несговорчивым техредом.

Векслер больше не перебивал, но и не слушал.

Сфинксы... Сфинксы из древних Фив... Холодные изваяния над холодной Невой... Но почему же тогда, во время первой прогулки с Ведениным, так хотелось заплакать?..

Георгиевский продолжал рассказывать. Теперь он жаловался, что в комнате у него нестерпимая сырость. Комната в первом этаже, под ней подвал, залитый водой, обои на стенах зацвели, ходил объясняться к управдому, управдом обещал принять меры, но вот уже второй месяц...

Боже, какая ерунда!.. Решительно встав, Векслер перешагнул невидимую черту, отделявшую жилое помещение от мастерской. И сразу голос Георгиевского будто стал глуше, отдаленнее.

Там, по ту сторону черты, — скучные стены каждодневного быта. Здесь же (Векслер озирается на густо развешенные этюды и чувствует себя помолодевшим на пятнадцать лет) — здесь мольберт, прикрытый линялой тряпкой.

Векслер подходит к мольберту и срывает тряпку. Открывается чистый, лишь загрунтованный холст. Но будто видя что-то лишь ему известное, Петр Аркадьевич угрожающе шепчет: — Погоди! Погоди же, Константин!

И вторично на середине фразы обрывает Георгиевского:

— Что же Ведениным не интересуешься? Можно сказать, сотоварищ наших юных лет...

— Ах, да! Ну как же! — оживляется Георгиевский. — Расскажи, как поживает Костя.

Но Векслер резко отмахивается:

— Брось интересоваться! Кончился Константин Веденин, с которым мы делили молодость. Остался лишь товарищ Веденин, чиновник от искусства!

Слово «товарищ» Векслер точно выплевывает. Георгиевский сокрушенно качает головой:

— Я к тебе расположен, Петя. Но эти преувеличения...

— Преувеличения? Хороши преувеличения! — хрипло смеется Векслер.

Вплотную подходит к Георгиевскому, хватает за галстук:

— А если бы Веденин показал тебе на дверь? Если бы обозвал мертвяком? Тогда что запел бы, птичка божия?

На этот раз неприкрытая издевка достигает цели. Побледнев, Георгиевский мелкими шагами семенит по комнате.

— Сколько раз, Петя, я предупреждал, что не терплю подобных насмешек. Предположим, работа моя не на виду, положение занимаю скромное... Но это не означает...

— Обиделся! Оскорбился! — хохочет Векслер. — И правильно. Еще в священном писании сказано: «Цыпленки тоже хочут жить!»

Георгиевский бледнеет еще сильнее. Вскрикнув, точно от боли, кидается к дверям. Но Векслер его перехватывает:

— Эх, Мишка! Нашел на кого обижаться! Лучше на себя самого, на собственную жизнь обижайся!.. Неужели не видишь, на какую ерунду разменивается наша жизнь?.. А сфинксы — сфинксы продолжают глядеть в невские воды. А веденины продолжают растлевать искусство... Баста! Пора дать ответ!

Выкрикнув последние слова, Векслер величественным жестом отстраняет Георгиевского.

— Что с того, что Веденин посмел изгнать меня? Против него самого обернется это изгнание. Теперь я вернулся. Вернулся, чтобы наконец-то начать...

И кивает на загрунтованный холст:

— Понимаешь, зачем вернулся?

— О картине говоришь? — недоверчиво спрашивает Георгиевский. — Дело хорошее. Но если нет ни заказа, ни договора... Не имея материальных гарантий, я бы лично поостерегся...

— Гарантии здесь! — показывает Векслер на сердце. Заглядывает Георгиевскому в глаза и читает такую же приниженность, какую видел перед отъездом из Ленинграда в глазах Бездорфа.

— Уходи, Мишка! Некогда мне! Можешь иногда наведываться... А сейчас уходи!

С этого часа Векслер начал готовить себя к работе.

— Живопись! Теперь ты можешь безраздельно вернуться. Я, Петр Аркадьевич Векслер, раб суетный и грешный, все эти годы проживший в скверне ремесла, во грехе поденщины, — я призываю тебя. Вернись ко мне, чистая, свободная, сама себе повелительница. Вернись, поруганная, под мою защиту!

Этой молитвой Векслер начинал и кончал каждый день. Еще ни один штрих, ни один мазок не лег на холст, а Векслер уже находился в состоянии таинства, отрешенности. Когда же появлялся Георгиевский, приветствовал его царственным кивком:

— Ну как? Что происходит там, на земле?

Сам же находился в другом, не связанном с землею мире.

В этом мире живопись ничего не рассказывала, ни во что не верила, ни за что не боролась, ничему не учила. В этом мире были только два истока — цвет и свет, только два мерила — стихия красок, первородство формы.

— Что же происходит там, на земле? — спрашивает Векслер.

Георгиевский, зябко поеживаясь (из подвала все еще не выкачана вода), начинает рассказ — все тот же тоскливый рассказ неустроенного, случайного в искусстве человека. Не смея переступить условную черту, он сидит на краю тахты, слова журчат мелководным ручьем.

— А Симахин-то, Андрюша Симахин!.. Говорят, новую картину заканчивает. Значительная, говорят, работа. Сам товарищ Бугров с похвалой отзывается...

В другое время рассказ о Симахине привлек бы внимание Векслера, вызвал бы вспышку озлобления. Но сейчас Петр Аркадьевич занят лишь самим собой.

Стоит Георгиевскому замолкнуть, как манит его к себе:

— Знаешь, какой видел нынче сон? Видел будущую картину. Видел уже законченной. Это знак! Знак, что сроки прошли, что немедленно должен начать. И понял, проснувшись, для чего напишу картину. Понял, каким должна она стать разящим мечом!

Векслер встряхивает лысой головой, будто попрежнему, по-молодому спадают волосы на плечи.

— Пригляделся я за время поездки в Ленинград. Не я один веденинскому лагерю противник. Трусость лишь сковывает многих — перерядились, сменили шкуры, в двойную игру пытаются играть... Так пусть же трусы и блудники увидят мою картину, пусть она их стыдом ужалит, пусть напомнит, что есть еще неподвластное жизни искусство — то и, которое они втихомолку протаскивают, как тайный грех... Понимаешь, Мишка, какую картину суждено мне написать!

— Понимаю. Разумеется, понимаю, — растерянно бормочет Георгиевский. — Только ты, Петя, не увлекайся излишне...

— Ничего ты не понимаешь! — гремит Векслер. — Туда тебе и дорога — к Веденину, к Симахину, иже с ними!.. Сейчас же, немедленно уходи!

22

Еще накануне получив телеграмму, Веденин встретил Симахина на вокзале.

— На этот раз, Костя, прямо к тебе. Комиссия прибывает завтра. Я же нарочно выбрался днем раньше.

Приезд Симахина внес оживление в жизнь дома. Часа не прошло, как всем уже казалось, что Андрей Игнатьевич — самый безотлучный член семейства.

Что же успел он за этот первый час?

Распаковал чемодан, переоделся, вместе с коробкой московских конфет передал Нине Павловне привет жены. Зоя рассказала о своих институтских делах и даже показала тезисы доклада, который готовила для студенческого кружка. Внимательно прочитав тезисы, Симахин внес существенные поправки (как видно, вопросы архитектуры не были ему чужды). Не довольствуясь этим, Зоя начала рассказывать и о Сергее...

— Я уверена, Андрей Игнатьевич, мой муж вам понравится.

— Познакомимся, — кивнул Симахин (чувствовалось, что он с искренним интересом ждет еще одного знакомства).

Ни на шаг не отходя от друга, Веденин радостно убеждался: эта встреча ничем не напоминает прошлую. В помине нет ни притворства, ни принуждения. Приподнятое настроение Симахина было неподдельно заразительным.

— Ах, да, Костя, — вспомнила Нина Павловна. — В твое отсутствие заходил Семен.

— Ты предупредила, что на этой неделе я не смогу заниматься?

— Предупредила. Он оставил рисунки.

— Вот как! — воскликнул Симахин. — Что же не рассказываешь о своем ученике?

Вместо ответа, Веденин раскрыл папку.

— Академический, строгий рисунок, — мечтательно вздохнул Симахин. — Помнишь, Костя, сколько крови стоил нам такой рисунок в молодости!.. Ваш супруг, Нина Павловна, был счастливчиком, пользовался расположением строжайшего нашего учителя.

— Ты, Андрей, рисовал не хуже. Но твои работы не всегда отличались опрятностью.

— Увы! И за это подвергался нескончаемым нотациям. До сих пор слышу брюзжащий голос старика.

— Теперь его мастерская принадлежит Голованову, — сказал Веденин. — Недавно я снова ее посетил. Был приглашен на вечер студентов Владимира Николаевича.

— Как же! И до нас, москвичей, долетели слухи об этом вечере.

— Что же говорили?

— Отзывались положительно. Один лишь Ракитин, как мне передавали... Передавали, будто в своем кругу иронизировал, объяснял этот вечер желанием завоевать у студентов дешевую популярность.

И Симахин снова придвинул к себе рисунки:

— Мне интереснее послушать о твоем ученике. Судя по этим образцам, человек способный. Кто же он?

— Молодой рабочий. И сейчас продолжает работать на заводе. С этого и началось наше знакомство: заявил, что рисунки неотделимы для него от работы за станком. Затем сам пришел ко мне. И все же... Пока он не сделает окончательного выбора, способности его не раскроются в полной мере. Он должен сделать выбор. Должен пробовать подняться на собственные ноги, хотя бы это и грозило синяками.

— Ты слишком торопишься, Костя.

— Он должен сделать выбор, — повторил Веденин. — И должен нажить синяки!

Произнося эти слова, Веденин вдруг почувствовал, что ни одной минуты дольше не может делить Андрея Симахина ни с Ниной Павловной, ни с Зоей, ни с Семеном... Решительно встал:

— А теперь идем ко мне!

Когда же вошли в мастерскую, крепко взял Симахина за руки:

— Твой сегодняшний день принадлежит мне. Забудем прошлый твой приезд. Забудем осень за окнами... Ты приехал в первый раз. Только что приехал, вокруг июльское пекло, и мы только что встретились.

— Так не получится, Костя.

— Почему? Разве письмо, которое передал мне Бугров...

— В том письме я рассказал всю правду. Но именно потому и не хочу возвращаться назад. Я приехал не только в другое время года — в другое время своей жизни.

Симахин произнес эти слова негромким голосом, ничего в них не выделяя и не подчеркивая. Но Веденин почувствовал, сколько дум, размышлений, поисков лежит за этими словами...

— Ты уже закончил, Андрей, картину?

— Почти. Но отложим о ней разговор. Прежде всего хочу увидеть твое полотно.

— Мое? — переспросил Веденин и сразу почувствовал, как подступило волнение.

Но встретился с Симахиным глазами и кивнул:

— Тебе покажу. Смотри!

...Мольберт повернут к окну. Уличный шум едва проникает сквозь двойные рамы. Симахин стоит перед мольбертом. Веденин рядом. Тишина.

Но это не та тишина, в которой рождается успокоенность. Все бо́льшая взволнованность охватывает Веденина. Стараясь ее подавить, он стоит неподвижно, молча. И тоже не отводит глаз от полотна.

...Симахин увидел девушку, остановившуюся у приоткрытых дверей. Коренастая девушка в синем рабочем халатике, с рукавами, закатанными выше локтей. За дверьми угадывается цех — контуры станков и людей, склонившихся над станками. Там очень светло: даже сюда, за порог, свет вырывается широким золотистым снопом. Девушка стоит озаренная, пронизанная этим светом. И воздух, вырываясь таким же сильным, похожим на ветер потоком, окружает девушку, сдвигая складки халатика, откидывая прядь волос, выбившуюся изпод косынки, подчеркивая резкий, напряженный поворот тела. Точно сопутствуемая светом и ветром, девушка стоит, преградив дорогу второй фигуре.

Эта вторая фигура — черная, в черной, мешковато обвислой спецовке, с головой, словно вдавленной в плечи, с кулаками, сжатыми за спиной, — эта фигура в тени. Лица не видно, но по тому, как пригнулась фигура, намереваясь и не смея совершить прыжок, по тому, как сжаты кулаки за спиной, — читается темная, густая злоба.

Вот, собственно, все, что увидел Симахин на этом внешне скупом полотне. Увидел молодую работницу, остановившуюся у входа в цех. Увидел в тот момент, когда она обернулась, услыхав тяжелое, сдавленное дыхание. Обернулась и преградила дорогу. И вспыхнул спор. Даже не спор — поединок. В гневной непримиримости девушка протянула руку перед собой, и тот, кто пытался ей угрожать, не смеет приблизиться, должен отступить в бессильной злобе.

Но не только это увидел Симахин. Он увидел девичье лицо — открытое, округлое, чуть наивное. Припухлые, юные тубы. Эта юность и в чистой линии лба, и в легкой закругленности бровей, и в том глубоком, порывистом дыхании, которое приподымает грудь. Эта юность подсказывает и веселую, добрую улыбку, и беззаботный, лучистый взгляд... Но девушка сдвинула брови, первая складка перерезала лоб, а в глазах — сквозь презрение, сквозь гнев — зреет и мужает сильная мысль.

...Симахин продолжал стоять неподвижно. Затем, ни слова не говоря, отошел на несколько шагов. Опять приблизился к полотну. Опять отступил.

— Кто она? — спросил он тихо. И тут же, на полуслове, прервал Веденина: — Погоди! Не объясняй! Сам хочу ответить!

Взгляд его вернулся к девушке, озаренной ярким светом, охваченной ветром, протянувшей руку в гневном и утверждающем жесте.

— Кто она?.. Воплощенная молодость? Молодость нашей страны? Молодая сила нашего труда?.. Веденин! Костя! Ведь это так?

Веденин кивнул. Он все еще был полон волнением, но это волнение сомкнулось с обрадованностью Симахина. И сколько бы до этого часа ни работал Веденин над полотном — лишь сейчас ощутил близость завершения.

— Я еще не закончил, Андрей...

Симахин обнял Веденина — обнял так крепко, что тот услышал, как бьется сердце друга.

— Но разве в этом дело? Ты достиг того, что превращает живопись в жизнь!.. Я вижу не только спор на пороге цеха. Нет, ты столкнул две силы!.. Какая убежденность, какая смелость в этой девушке. А ведь глаза, с которыми она скрестила свой взгляд... Я их не вижу, но знаю — страшные они, бешеные, налитые кровью. А кулаки... И все же, как ни сжимаются кулаки — не смеют подняться, парализованы... Костя, ты написал прекрасное полотно!

Только теперь Симахин разомкнул объятия.

— А твоя картина, Андрей?

— Она еще в мастерской. Еще не знаю, добился ли всего, чего хотел... Но знаю одно — лишь теперь увидел жизнь, какой она есть!

Мгновение помолчав, Симахин добавил:

— На днях ко мне вторично пришел Бугров. Сообщил, что я включен в состав отборочной комиссии. Сначала я наотрез отказался. Мне казалось, что после того, что случилось... Но Павел Семенович отверг мои возражения. И спросил: «Зачем оглядываться на то, что осталось позади?»

Взгляд Симахина снова вернулся к девушке на полотне. Подошел и кивнул, точно встретившись с ней глазами:

— Как же не вспомнить, Костя, молодую нашу клятву?.. Да, всю жизнь мы будем верны родной земле, родному народу. Эту верность оправдаем в одном с ним ряду, в одной борьбе. Жизнь приравнивает сегодня наш труд к оружию. Никогда не выпустим наше оружие из рук!

...Клятва заново произнесена. Что с того, что далек заонежский день, что седина посеребрила головы?

Девушка смотрит с полотна. В ее пытливых глазах читается завтрашний, беспредельный в творческой свободе день.

23

Перед тем как приступить к работе, отборочная комиссия собралась в кабинете Голованова.

Здесь был пожилой взлохмаченный художник, полотна которого давно вошли в историю русской реалистической живописи. Барабаня пальцами по краю стола, то наклоняясь вперед, то откидываясь на спинку кресла, он всей своей фигурой выражал удивительную подвижность. На другом конце кабинета, рядом с Симахиным и Ведениным, расположился другой, не менее известный художник: черная академическая шапочка и белая клинообразная борода придавали ему облик ученого. Еще один член комиссии — худощавое лицо с острым, выдвинутым вперед подбородком — сидел возле Голованова. Он исполнял обязанности секретаря и вносил в эту работу такую же резкую определенность, какой отличались и его скульптуры... Москва, готовясь оценить произведения ленинградцев, прислала комиссию, авторитетность которой была бесспорна.

По предложению Симахина, на первом заседании, на правах хозяина, председательствовал Голованов.

Приветствуя дорогих гостей, он выразил уверенность, что художники Ленинграда, отдавшие много сил подготовке к выставке, смогут занять на ней достойное место.

— Дорогой Владимир Николаевич, — нетерпеливо перебил взлохмаченный художник. — Надеюсь, сегодня же начнем?

— Разумеется, — подтвердил Голованов и ознакомил комиссию со списком работ, ждущих просмотра, а также с примерным планом — когда и чью мастерскую посетит комиссия.

Этот план возражений не вызвал. Лишь секретарь задал вопрос: почему среди названных работ отсутствует полотно Веденина.

— В силу ряда обстоятельств работа Константина Петровича еще не закончена.

— А я бы, Костя, и сейчас показал, — тихо произнес Симахин. — Есть что показать!

Веденин, улыбнувшись, покачал головой.

...В первой половине дня комиссия успела посетить три мастерские. С особым одобрением была встречена картина Кулагина «Друзья по оружию».

С замыслом этой картины Веденин познакомился еще тогда, когда ее эскиз обсуждался на секции живописцев. Выступавшие отмечали идейную направленность будущей картины, удачу образного ее разрешения, динамичность композиции... Но это был лишь эскиз, лишь заявка.

И вот теперь комиссия стояла перед полотном, законченность которого была подтверждена подписью художника: «Кулагин. 1935». И чем пытливее рассматривал Веденин это полотно, тем яснее чувствовал его неотделимость от обозначенного в подписи года. Картина изображала момент приезда на завод делегации подшефной воинской части. Только что начался обеденный перерыв. Делегация входит в цех, и рабочие прямо от станков спешат навстречу. Разнообразная характерность лиц, непосредственность движений, та радость, с какой встречают рабочие надежных своих защитников, — это все делало картину удивительно живой. И не только живой — проникнутой любовью к изображенным людям. И не только любовью — верой в этих людей...

— Превосходно! Сочно и убеждающе! — воскликнул взлохмаченный художник.

Да, хорош был молодой рабочий, крепко сжавший плечи такого же молодого бойца. («Ого! Не занимать нам друг у друга силы!») Хороши были девушки, бойкой стаей окружившие двух других бойцов, молодцевато подтянувшихся под их восхищенными взглядами... Но из всех этих лиц — обрадованных, смеющихся, задорных — внимание Веденина особенно приковало одно. Бывалый солдат с орденом Красного Знамени на груди стоял чуть поодаль у входа. Старше других, степеннее, он не спешил ввязаться в веселую сутолоку. Он стоял и смотрел на спешащих навстречу, как смотрит отец на детей, которых должен охранять, как смотрит отец на детей, которые выросли и оправдали то, о чем мечталось... Суровость и доброту, думу о пройденном и мысль о предстоящем боевом пути выражало лицо бывалого солдата.

— Никита! — тихо позвал Веденин (комиссия продолжала стоять перед картиной). — Никита, ведь это он?

— Он, если узнали, — подтвердил Кулагин.

...После обеденного часа комиссия направилась к Ракитину.

— Перед лицом такого высокого собрания извинительно впасть в трепет! — встретил он гостей на пороге. И прошел вперед, показывая дорогу в мастерскую.

Остановившись у входа, художник с обликом ученого неторопливо расчесал бороду и спросил неожиданно мягким, певучим голосом:

— Чем же порадуете, Иван Никанорович?

— Я не нашел еще точного названия. Однако, думаю, сюжет настолько ясен... Прошу!

Расположившись полукругом перед полотном, члены комиссии несколько минут не нарушали молчания.

Сюжет, избранный Ракитиным, действительно не нуждался в пояснениях. За столом президиума, покрытым красным сукном, находились рабочие: председатель, секретарь, еще несколько человек. Каждая фигура (смуглая девушка, склонившаяся над протоколом, юноша в майке, плотно облегающей мускулистое тело, работница, опустившая руку на связку книг, пожилой рабочий, приподнявший очки на лоб) — каждая фигура была выписана с отчетливой рельефностью. Однако рельефность эта чем-то напоминала иллюзорную стереографичность, а жесты людей были ближе к застывшей позе, чем к живой непрерывности движения... Полотно запечатлевало тот момент, когда председатель, одной рукой опираясь на край стола, другую протянул перед собой и, словно спасаясь от этого жеста, прочь бежит прогульщик (испитая фигура в правом нижнем углу полотна). Задний план: знамена, застывшие в багровой гамме симметрично ниспадающих складок.

— Понятно, — сказал наконец взлохмаченный художник и, проведя ладонью от затылка ко лбу, еще сильнее взъерошил волосы. — Словом, как поется в старой песне: «И враг бежит, бежит, бежит!»

Трудно было понять — сказано это в похвалу или в осуждение.

— Да, — с достоинством ответил Ракитин. — Лодырь, рвач и тунеядец бежит от справедливого гнева участников производственного совещания.

Голованов предложил перейти к обсуждению.

Первым пожелал высказать свое мнение художник с обликом ученого.

— Я бы позволил себе так оценить — квалифицированная работа. Вполне квалифицированная. Мы давно знаем Ивана Никаноровича как тонкого стилиста, равно владеющего и пластичностью формы и богатейшими нюансами красочного пятна. Не эти ли свойства отличают и данную работу?.. Конечно, возможны отдельные замечания. Лично мне, например, кажется излишней подчеркнутая статичность фигур. Я бы предпочел большую эмоциональную насыщенность... Но здесь мы имеем дело с индивидуальной манерой живописца, и я считаю, что картина Ивана Никаноровича, к тому же весьма актуальная в тематическом плане...

Секретарь записал предложение — рекомендовать для выставки.

— А твое мнение, Костя? — спросил Симахин.

— Послушаем других.

Вторым взял слово взлохмаченный художник:

— Надо ли напоминать, что у нас с Иваном Никаноровичем и школы разные и разные учителя. Не в обиду будь сказано: учили меня в парижские салоны на поклон не ездить, живописную мишуру у французов не одалживать. Были русаками, были реалистами и гордились этим. По сей день этим горжусь!.. Что касается живописи Ивана Никаноровича — лукавить не собираюсь. Она и сейчас не во всем мне близка своей холодноватостью, этаким декоративным изыском... Однако готов примкнуть к мнению уважаемого Владислава Петровича. Актуальность сюжета, стремление преодолеть тлетворные влияния импрессионизма... Это радует! Это обнадеживает!

Примерно в таком же духе прозвучало и выступление секретаря комиссии (он лишь упрекнул художника в некоторой ограниченности цветовой гаммы). Казалось, что решение, и решение положительное, обеспечено. Ракитин это чувствовал: его улыбка сделалась особенно лучезарной.

Но в этот момент поднялся Веденин:

— Я не могу согласиться с тем, что здесь говорилось. Владислав Петрович высказывает серьезные замечания. Виктор Сергеевич, со своей стороны, признает, что это полотно не является ему близким. Но тут же произносятся и слова в защиту: актуальность тематики, преодоление импрессионистических влияний... Хочу быть откровенным: такие половинчатые оценки кажутся мне лишенными принципиальности!

Продолжая говорить, Веденин уловил напряженность наступившей тишины и увидел, как изменилась улыбка Ракитина: губы раздвинулись, обнажив маленькие зубы.

— Однако, Константин Петрович, — уязвленно подал реплику художник с обликом ученого. — Если вы придерживаетесь иного взгляда, желательно услышать его обоснование.

— Бесспорно, — кивнул Веденин. Обернувшись к мольберту, он еще раз внимательно оглядел полотно.

— Совещание... Заводское производственное совещание... Собрались люди, живые люди — каждый со своим характером, неповторимостью своей биографии, жизненного опыта. Какой сгусток мыслей, чувств, мечтаний, стремлений! (Не слышал ли снова Веденин горячие голоса в переполненном красном уголке?) Да, этот сюжет дает прекрасную возможность раскрыть образ советского человека. Этот материал может стать богатством для художника, но лишь при условии, если художник не ограничивает себя формальными задачами.

— Но в чем же, Константин Петрович, вы усматриваете подобные задачи? — упрямо взметнулась вверх клинообразная борода.

— В том, что картина не несет в себе мысли. Этой мыслью — новым, социалистическим отношением к труду — художник не горел. Эта мысль не вела его, не побуждала к поискам... Белинский говорил, что искусство в нескольких мгновениях сосредоточивает целую жизнь. Но где здесь жизнь?

Маленькие, острые зубы, исказившие улыбку. Порывистый, всем корпусом, поворот взлохмаченного художника. Ободряющий взгляд Голованова...

— Где здесь жизнь?.. Разве хоть одну фигуру на этом полотне можно назвать живой? Разве эти мертвенно-условные лица могут выразить духовный мир нашего человека?.. Нет, Иван Никанорович, вы умертвили жизнь!

— Протестую! — крикнул Ракитин (он уже несколько раз пытался остановить Веденина). — Протестую!.. Никто не может отнять у живописца право видеть жизнь по-своему!

— Это незыблемое право, — сказал Веденин. — Но чтобы воспользоваться этим правом, надо понимать, надо чувствовать жизнь. Надо ее любить!

Ракитин ничего не ответил. Лишь резко отошел в сторону. Веденин снова обратился к членам комиссии:

— Здесь говорилось, что в творчестве Ивана Никаноровича изживаются влияния импрессионизма. Я не верю в это. Я вижу другое. Разве не справедливее сказать, что художник посвятил свое внимание стилизованной орнаментике знамен, самоцельной игре светотени? Разве художник не подменил живых людей статическими фигурами натурщиков? И разве это холодное равнодушие к избранной теме не говорит о все тех же чуждых влияниях?

Веденин отошел от картины, сел рядом с Симахиным и почувствовал крепкое рукопожатие друга.

— За вами слово, Андрей Игнатьевич, — сказал Голованов.

— Я понимаю, — начал Симахин, — понимаю, как трудно живописцу признать неудачу. Понимаю, потому что сам... Вам всем известно, какую оценку полгода назад получила моя картина. Иногда очень трудно найти в себе мужество признать неудачу. Но это мужество необходимо, чтобы порвать с тем чуждым, что мешает итти вперед!

Теперь одному лишь Голованову оставалось определить свое отношение. Но прежде чем он успел начать, вскочил, стремительно выбежал на середину мастерской взлохмаченный художник.

— Разрешите!.. Нет, я еще не высказался!

Кинув на секретаря сердитый взгляд, точно требуя немедленно внести поправку в протокол, художник отрывисто сказал:

— Живешь-живешь, а все еще ошибаешься!..

И продолжал с той же горячностью:

— Владислав Петрович! Истинно так — поторопились мы, сквозь розовые очки смотрели!.. Упорствуете? Ну, я-то не первый десяток лет вас знаю. Сами еще признаете. Что же меня касается... Не взыщите, Иван Никанорович, — и этому с молодости меня учили: правда стыда дороже!.. Прошу записать: присоединяюсь к мнению Константина Петровича Веденина!

Все это время Ракитин продолжал стоять неподвижно. Лишь резкая смена выражений лица обнаруживала смятенность. Теперь же подался вперед — от полотна к Голованову.

— Должен заявить, Владимир Николаевич, что подобное отношение считаю глубоко пристрастным. Если комиссия заинтересована, чтобы ведущие ленинградские художники...

— Какое имеете вы основание обвинять комиссию в пристрастии? — сдержанно спросил Голованов (морщины на его лице обозначились резче и глубже).

— Я думаю, что вам, руководителю ленинградской организации союза...

— Ошибаетесь. Я никогда не болел дешевым местным патриотизмом. По положению, отборочная комиссия должна вынести окончательное решение на заключительном заседании. Однако, Иван Никанорович, хочу внести полную ясность: я среди тех, кто не считает возможным рекомендовать вашу картину!

24

Три месяца прошло с того дня, когда Нина Павловна впервые встретилась с Александрой. Знакомство, начавшееся накануне болезни, за это время превратилось в дружбу.

— Сейчас я шла к вам, Александра Николаевна, и думала: как все переменилось. Не только вокруг, но и во мне самой... Вспоминаю молодость. Она была бесцветной, однообразной. Казалось, никогда ничего в ней не произойдет. Но я познакомилась с Константином Петровичем... Потом Петербург. Художники, выставки, споры об искусстве... Мне казалось, я рядом с мужем. А на самом деле провинциальная девушка пыталась сберечь маленькие свои интересы.

— Маленькие? — переспрашивает Александра.

— Да, теперь вижу — очень маленькие. Константин Петрович жил в большом мире общественных интересов, вокруг него кипела борьба. А мне хотелось всех примирить, сделать так, чтобы в дом, в семью не проникли никакие волнения... Потом поняла, что добиваюсь невозможного. Как уйти от волнений, если они тут же, в самой работе мужа?.. И все-таки я пыталась сберечь хоть собственный маленький мир...

— А сейчас? — спрашивает Александра (они сидят рядом, соединив руки). — Разве сейчас вы такая же?

— Нет! Вижу, как все переменилось!.. Говорят, время сглаживает острые углы. Но у Константина Петровича иначе. Да разве в одной его жизни?.. Всюду борьба!

Нина Павловна качает головой, точно сетуя на то, что делается в жизни.

— Я вам рассказывала, как недавно Константин Петрович порвал с Векслером. Теперь же резко выступил против художника Ракитина. А Сергей? Совсем молодой. Второй год всего, как работает в театре. И тоже враждует со своим руководителем... А Константин Петрович несколько дней назад был на рабочем собрании. И там, на заводе, — и там борьба!

Нина Павловна снова качает головой, но ее лицо вдруг озаряет, молодит чуть задорная улыбка:

— Такая ли я, как прежде?.. Провинциальная девушка кончилась. И маленький мир, в котором эта девушка жила, — он тоже кончился. Самое удивительное — я не жалею об этом! Мне даже кажется, что я сама... Я сама могу сделаться воинственной!

— Я понимаю вас, — отвечает Александра. — Если бы вы знали, как и мне не терпится скорее вернуться в жизнь со всеми ее делами, событиями, борьбой... Перечитываю письма Михаила Степановича и считаю дни до отъезда.

— Скоро вы нас покинете, — огорченно говорит Нина Павловна. — Сначала Никодим Николаевич, теперь вы...

— Он иначе не мог поступить, — отвечает Александра. — Он должен был так поступить, как бы ему ни был дорог ваш дом... А как идет работа Константина Петровича?

— Успешно. За короткий срок достиг того, на что прежде уходили многие месяцы... Я не берусь быть профессиональным критиком, но убеждена — это самая глубокая, самая человечная из всех картин Константина Петровича. Мне хотелось бы, чтобы вы сами увидели!

— Непременно, — кивает Александра. — Близок день, когда я взбунтуюсь, выйду из-под опеки Ипатьева. И тогда...

Приход Никодима Николаевича прервал беседу. Он вошел, никого не видя, не замечая, опрокинув стул на своей дороге.

— Что с тобой, Никодим?

Вместо ответа, лишь взмахнул рукой.

— Что с тобой, Никодим? Садись и успокойся.

— Я совершенно спокоен. Не так-то просто вывести меня из равновесия!

— Но что случилось? Откуда ты?

Только теперь Никодим Николаевич начал свой рассказ.

...Он заехал в библиотеку союза, чтобы подобрать литературу для ближайших занятий с кружковцами. Выходя из библиотеки, услыхал громкие голоса в соседней гостиной.

— У меня и в мыслях не было подслушивать. Но я не мог не обратить внимание, что в разговоре часто упоминается имя Константина Петровича. К тому же мне показалось, что разговор ведется в каких-то неприязненных тонах.

Остановившись у дверей, Никодим Николаевич стал свидетелем разговора, в котором особенно настойчиво звучал голос Ракитина.

Художников, собравшихся в гостиной, объединяло чувство недовольства. Причины недовольства были разными. Одни негодовали на отборочную комиссию, отклонившую их работы. Другие, все еще цепляясь за старые эстетские взгляды, находились в скрытой оппюзиции к руководству союза. В обычное время эти художники не отличались между собой особенно тесными отношениями. Но сейчас тяготели друг к другу. Речь Ракитина то и дело прерывалась одобрительными восклицаниями.

— Вполне разделяю, товарищи, ваши чувства, — говорил он с подкупающим дружелюбием. — И не потому, что моя работа подверглась обструкции. Это меньше всего беспокоит меня. Найдутся авторитетные организации, которые поправят комиссию, укажут, что она поддалась нездоровым влияниям... Нет, я думаю не о себе. Одно беспокоит меня — принципиальная сторона вопроса!

Здесь Ракитин понизил голос, но Никодим Николаевич различил и дальнейшие слова:

— Кто задал тон комиссии? По существу, Веденин!.. Мы все одинаково ценим прошлую творческую деятельность Константина Петровича, но значит ли это, что можно закрывать глаза на нынешние его неудачи. Да, как ни прискорбно, — картина для выставки ему не удалась. Вам всем известно: она не значится в списке тех произведений, которые рассматривает комиссия. Грустно, очень грустно!.. Но разве иногда не приходится наблюдать, как художники, исчерпавшие собственные творческие возможности, превращаются в слепых, озлобленных завистников?

Последняя фраза снова вызвала одобрительные возгласы. И снова Ракитин повысил голос:

— Можно ли сказать, что мы против критики? Напротив! Она необходима нам, как живительный воздух! Но мы возражаем и будем возражать против того, чтобы здоровая, объективная критика подменялась вкусовщиной, злопыхательством, заведомым шельмованием!.. Можно ли считать нормальным, что оценка наших работ зависит от человека, расписавшегося в творческом бессилии?

Никодим Николаевич не смог дальше слушать.

— Извините, что вторгаюсь, — начал он, войдя в гостиную (его появление вызвало некоторое замешательство). — Я не собираюсь отвечать на те недостойные выпады, которые только что были здесь допущены. Но я должен поставить вас в известность, что именно сейчас Константин Петрович заканчивает новую картину, и эта картина...

Подумав, что Веденин не уполномачивал его говорить о своей работе, Никодим Николаевич запнулся. Ракитин поспешил воспользоваться секундной паузой.

— Примем информацию к сведению?.. Разумеется, если можно доверять информации прислужника?

Это было грубым оскорблением. Художники, знавшие тихий нрав Никодима Николаевича, могли ожидать растерянности. Однако, к великому своему удивлению, увидели совершенно иное.

Вплотную шагнув к Ракитину, Никодим Николаевич с неожиданной силой схватил его за плечи, пригнул к себе.

— Я горжусь, что столько лет проработал рядом с Ведениным! А вы... Неужели вы способны оскорбить меня?

И оттолкнул Ракитина:

— Холодный штукарь!

...Никодим Николаевич рассказывал об этом то вскакивая с места, то снова садясь. Закончил рассказ и повторил:

— Я был совершенно спокоен. Не так-то просто вывести меня из равновесия!.. Но ведь это же не случайный разговор. Если Ракитин позволяет себе подобные инсинуации... Необходимо предупредить Константина Петровича!

— Хорошо, я передам, — ответила Нина Павловна. — Впрочем, не думаю, чтобы Константин Петрович отступил от своей точки зрения.

И добавила (Александра опять увидела молодую, задорную улыбку):

— И я не хочу, чтобы он отступил!

25

Вернувшись домой, Нина Павловна не застала мужа. Но и без того, еще не зная о столкновении Никодима Николаевича с Ракитиным, Веденин чувствовал: возникла какая-то смутная струя. При встречах с некоторыми художниками он улавливал и сдержанность и холодную недоговоренность:

Один из них (последний раз Веденин видел его на вечере студентов Голованова) спросил:

— Верно ли, Константин Петрович, что вы объявили Ракитину газават?

По форме вопрос был задан шутливо, но в нем промелькнула неприязнь.

— А вы знакомы с работой Ивана Никаноровича?

— Нет, не довелось. И вообще предпочитаю творческое невмешательство.

— Не судите — не судимы будете?

Художник поспешил переменить разговор. Однако Веденин понял: не всем пришлась по душе работа комиссии.

Об этом же сказал ему и Голованов:

— В основном мы выдержали экзамен. Подавляющее число произведений рекомендовано для выставки. А все же нельзя закрывать глаза — некоторые оказались неприемлемыми. Есть еще живописцы, для которых отвлеченный этюд дороже тематической картины, которые все еще рассматривают советскую тему как нечто чужеродное, заданное извне.

— Ты говоришь о Ракитине?

— Да, и о нем. Он будет еще сопротивляться.

— Но ведь решение комиссии настолько обосновано...

— И все-таки попытается сопротивляться. И все пустит в ход — многолетние связи, умение проникать в различные инстанции... Учти, среди художников, работы которых отвергла комиссия, найдутся обиженные, даже оскорбленные. Ракитин постарается сыграть и на этих настроениях... Он прекрасно понимает, что вопрос идет не об одной картине — о всей его дальнейшей работе. Он слишком привык ходить в маститых и преуспевающих, чтобы без боя сдать свои позиции.

— Что ж, — сказал Веденин. — Примем бой.

На следующий день (комиссия заканчивала работу, Веденин мог провести все утро дома) раздался телефонный звонок:

— Константин Петрович? Говорит Ракитин. Не возражаете, если сейчас к вам заеду?

— Приезжайте, — чуть помедлив, ответил Веденин.

Ракитин приехал через полчаса. Молча разделся. Молча прошел, вслед за Ведениным, в мастерскую.

— Вероятно, Константин Петрович, мой приход для вас неожидан? Однако даже теперь я продолжаю оставаться сторонником прямого разговора. Вы согласны, что такой разговор необходим?

— Разве, Иван Никанорович, такого разговора не было, когда мы обсуждали ваше полотно?

— Да, — усмехнулся Ракитин. — Вы недвусмысленно, изложили свою точку зрения. Но разговор — это не только точка зрения одной стороны. Вы не дали возможности ответить.

— Вы сами не пожелали воспользоваться этой возможностью.

— Лишь потому, что не привык отвечать на общие фразы.

Веденин промолчал.

— Вам, конечно, сообщили о том инциденте, который разыгрался в союзе? — снова усмехнулся Ракитин. — Вы, конечно, решили, что я затеваю склоку, намерен плести интриги?.. Да, я настолько был оскорблен, что поделился своими чувствами с некоторыми товарищами. Но склоку раздувать не собираюсь. Разве мой приход, — разве он не свидетельствует о добрых моих намерениях?.. Губительно было бы нам не договориться!

Ракитин вскочил, порывисто шагнул к Веденину. В этот момент его движения могли показаться искренними, подсказанными сильным душевным чувством.

— Нет, я пришел не для того, чтобы отстаивать свою работу. Я хочу лишь понять — неужели между нами неизбежна вражда?

— Между нами... Мне кажется, Иван Никанорович, вы и сейчас не понимаете, что речь идет не о личной вражде — о неизмеримо бо́льшем. Вы сами ставите себя во враждебные отношения к нашему искусству.

— Но что дает вам право делать такой вывод?.. Какое имеете право требовать, чтобы я, как живописец, видел окружающее такими же глазами, как и вы?

— Никто этого не требует. Поймите, Иван Никанорович, — в тот день, когда ваша живопись станет выразительницей, настоящей выразительницей жизни...

— Снова общие фразы! — перебил Ракитин. — Жизнь? Я понимаю, в советских условиях она диктует определенную тематику, обусловливает направленность содержания... Но кто может мне помешать пользоваться теми изобразительными средствами, которые мне близки?.. Не мне, а вам, Константин Петрович, следует понять, что подобное насилие ничего общего не имеет с истинной творческой свободой!

— А вы... Вы убеждены, что обладаете такой свободой?

— Я живописец! — упрямо крикнул Ракитин. — Десятки поколений художников жили и творили до меня. Пусть они принадлежали к разным школам, разным направлениям... Все равно! Каждый из них становился восприемником всего накопленного в искусстве. Все, что создано в веках, является моим наследием, принадлежит мне!

— И потому образы советских людей вы хотите выразить в омертвелой стилизованной форме?.. Вы утверждаете — вам все принадлежит? Нет, вы всему принадлежите!

— Игра слов!

— Это не слова. Это не игра. Это безродность!.. Нельзя творить, не ощущая глубокого единства живописной формы и того содержания, которое она должна воплотить!

Ракитин рванулся вперед, но Веденин остановил его резким жестом.

— Нет, Иван Никанорович, истинной творческой свободы вы не знаете. Она лишь тогда приходит к живописцу, когда образы, формы, краски он черпает в самой жизни. Если же этого нет... Потому вы и потерпели жестокую неудачу! Потому ваше полотно и превратилось в камуфляж!

— Вы не должны так говорить, — хрипло возразил Ракитин. — Мы с вами в рядах одной организации. Так же, как и вы, я сделал выбор в дни революции — не бежал от нее, не скрывался. Каждый день моей жизни наполнен работой...

— И все-таки это ничего не решает, — покачал Веденин головой. — Было время, когда и мне казалось, что вы хотите приблизиться к жизни... Это не так! Продолжая поклоняться эстетской живописности, вы превратили жизнь на своих полотнах в углового жильца — в жильца, которого выгодно пустить на постой, чтобы отвести глаза его благонадежностью... Я начал это понимать еще раньше, чем увидел последнюю вашу картину. Я почувствовал это еще на массовом зрелище. Каким умозрительным, далеким от нашей действительности было ваше оформление!

Ракитин снова подался вперед, и снова Веденин остановил его:

— Вы предупредили, что приехали для прямого разговора. Пусть и будет таким разговор!.. Недавно я навсегда порвал с Векслером. Порвал, когда увидел озлобленное, вражеское лицо, когда убедился, что для него попрежнему искусство вне жизни и против жизни... А вот сейчас я не могу не спросить себя — в чем же различие между вами и Векслером?

Вместо ответа, Ракитин с такой силой стиснул пальцы, что под ногтями побелело. Одно мгновение Веденину показалось, что разговор окончен, что Ракитин не захочет продолжить разговор. Но он овладел собой.

— Благодарю за откровенность. Однако если вы утверждаете, что я такой же недруг... Чем объяснить тогда, что я пришел к вам?

— Вы пришли ради собственного благополучия. Пришли, чтобы заключить какое-то гарантийное соглашение. Неужели вам не ясна бессмысленность этого?.. Предположим, художник Веденин, не желая обострять отношения, пойдет на сделку с художником Ракитиным... Ну, а дальше? Какую цену имеет такая сделка? Разве маленькие личные соглашения действительны перед лицом боевой, с каждым днем возрастающей направленности нашего искусства?

— Не забывайте, Константин Петрович, — угрожающе произнес Ракитин. — Не забывайте, нам и дальше предстоит жить в стенах одной организации. И если, по вашей вине, эти стены окажутся слишком тесными...

Веденин ответил медленно, раздельно, не повышая голоса:

— Если стены окажутся слишком тесными, если вы не поймете, что дальше нельзя обманывать искусство, обманывать народ, для которого искусство стало необходимостью, — тогда вам придется уйти. Не только из союза — из искусства!

Как ни был напряжен разговор, последних слов Ракитин не ожидал. Крикнул, отшатнувшись:

— Константин Петрович! Я все еще не хочу вражды. Но если меня к ней принудят... Еще неизвестно, за кем пойдут!

И оборвал свои слова, увидя, как странно, пристально смотрит на него Веденин.

— Знаете, Иван Никанорович, кого вы сейчас напоминаете? Не так давно я был свидетелем одного разговора. К молодой работнице явился ее сотоварищ по цеху и стал уговаривать не итти вперед, довольствоваться старыми, отжившими нормами...

— Что означает эта аналогия?

Веденин продолжал, словно не услыхав вопроса:

— Работница ответила: «Все у нас с тобой разное. А за других не смей говорить. Зачем народ обижаешь?»

Прежде чем Ракитин что-либо успел ответить, Веденин коротким, повелительным кивком позвал его за собой — в глубину мастерской, к мольберту.

— Вот она — девушка, которая не пожелала пойти ни на какие сделки!

Ракитин увидел полотно и замер. Многое читалось сейчас на его лице. Читалась и настороженность, и внутренняя борьба... Все обостреннее смотрел Ракитин. Казалось, он смотрит не на полотно, а на противника. Смотрит и взвешивает силы — свои и противника. На короткое мгновение промелькнуло колебание. Но тут же Ракитин скрыл его в издевательской улыбке.

— Понимаю! Теперь-то понимаю! Вот, значит, в чем дело!.. Вы решили столкнуть мою работу, потому что опасаетесь невыгодных для себя сравнений? Потому и придержали свой холст, не показали комиссии?.. А ведь правильно поступили. Если вынести этот холст на суд профессионалов... Если сопоставить его с теми звонкими фразами, которые вы позволили себе по адресу моей работы...

Каждое слово, каждое движение Ракитина в этот момент было проникнуто такой беснующейся злобой, что Веденин почувствовал желание показать ему на дверь.

Но дверь была уже открыта. Нина Павловна (она вошла, привлеченная громкими голосами) стояла возле раскрытой двери.

Веденин кинул предостерегающий взгляд: он опасался, что жена начнет говорить ненужные успокоительные слова. Точно догадавшись об этом спасении, Нина Павловна едва заметно покачала головой. И теперь Веденин увидел на ее лице необычную строгость. И понял, почему она раскрыла дверь.

Повидимому, понял это и Ракитин. Запнувшись на полуслове, вобрав голову в плечи, исчез за порогом мастерской.

...Во второй половине дня отборочная комиссия собралась на заключительное заседание.

Оставалось ознакомиться лишь с одной работой — полотном Голованова. Заключительное заседание состоялось в его мастерской.

Неяркий свет короткого осеннего дня падал на полотно, словно пытаясь заглушить его краски. Но краски были сильнее, и полотно, посвященное работе Торгового порта, раскрывалось широкой солнечной панорамой. Это был пейзаж, одухотворенный кипением труда и на портовых причалах и на палубах кораблей, принимающих в свои трюмы бесчисленные грузы ленинградской промышленности. Это был пейзаж, немыслимый без человека, во все вокруг вносящего разум, силу, энергию. Люди на этом полотне были под стать волнам Балтики, врывающимся в морской канал. Краны принимали грузы, вода между бортами кораблей отражала и солнце и мускулистые фигуры грузчиков, стремительность и слаженность их труда. Полотно казалось почти звучащим. Казалось, прислушавшись, можно различить многоголосый шум Торгового порта...

Веденин стоял перед мольбертом рядом с Головановым.

— Мне совестно, Владимир Николаевич, что все это время я не был внимателен к твоей работе. Я знало ней и вместе с тем... Ты вправе назвать меня эгоистом!

— Не имею намерения так называть, — ответил Голованов. — Ты был в пути. В нелегком пути...

Картину Голованова приняли единодушно. Вслед затем комиссия приступила к подведению итогов своей работы.

— Лично я могу выразить удовлетворение, — сказал взлохмаченный художник (он председательствовал в этот день). — Нас, стариков, всегда тревожит — кто на смену идет, кто продолжит наш труд? Старшее поколение должно быть уверено в младшем!.. Потому и покину Ленинград с хорошим чувством. Вижу, сколько за эти годы выросло новых, способных живописцев!.. Одни — такие, как Кулагин, — в полной мере овладели мастерством. Другие только еще вступают в жизнь, но это не замкнутая, келейная жизнь — это жизнь, неразрывная со всей огромной жизнью... Ну, а наша задача — оберегать их от чуждых, вредных влияний. Пусть растут здоровыми, ясными, сильными!.. Что касается работ, которые мы не сочли возможным рекомендовать для выставки... Попрошу высказаться по этому поводу. В частности, вернемся к полотну Ракитина. Принятое решение оставляем в силе?

— А какие же есть основания его менять? — спросил Симахин.

Однако художник с обликом ученого беспокойно двинулся в кресле:

— Насколько помните, я высказывался за то, чтобы экспонировать картину Ивана Никаноровича. Правда, дальнейшая дискуссия до некоторой степени заставила меня пересмотреть свою точку зрения. Но я хотел бы предостеречь...

— Что же вы предлагаете, Владислав Петрович?

— Я не хочу подсказывать. Обдумаем сообща. Не следует лишь забывать: речь идет о работе опытного живописца, к тому же тесно связанного с академией... Разумно ли порождать неприятные толки?

— Но что же вы предлагаете? — нетерпеливо спросил взлохмаченный художник.

— Ах, Виктор Сергеевич! Чувствую, вы опять готовы заподозрить меня в мягкосердечии. Но ведь мы, живописцы, — мы, так сказать, одна семья. Хорошо ли, если в семье начинаются раздоры?.. Разумеется, я ни в малейшей степени не сомневаюсь в беспристрастии Константина Петровича. Однако Иван Никанорович со своей стороны утверждает, что работа Константина Петровича, которую, к сожалению, мы не видели... Словом, что этой работе тоже можно предъявить серьезные замечания... Разумеется, я далек от того, чтобы делать преждевременные выводы. Но я призываю к одному — к максимальной осмотрительности!

В течение всей этой речи взлохмаченный художник едва удерживался от реплик. Теперь же вскочил, сердито перегнулся через председательский стол. Но Веденин помешал его ответному слову.

— Позвольте мне внести ясность. Действительно, Иван Никанорович видел и резко отрицательно воспринял мою картину. Она близка к завершению, и скоро каждый сможет составить о ней собственное мнение. Но каким бы это мнение ни было — может ли оно изменить ту оценку, которую мы даем сейчас полотну Ракитина?.. И последнее. Да, мы собрались в Союзе советских художников, чтобы стать единой здоровой семьей. Однако та осмотрительность, которую проповедует Владислав Петрович, отнюдь не кажется мне признаком настоящего здоровья. У нас должны быть твердые сердца!

При одном воздержавшемся комиссия постановила подтвердить ранее принятое решение.

Подписав протокол, взлохмаченный художник спросил не без колкости:

— Неужели, Владислав Петрович, ваше сердце начало сдавать?

26

В последний раз осмотрев Александру, Ипатьев недоверчиво спросил:

— И никаких жалоб?

— Дорогой доктор, я совершенно здорова.

— Ну-ну, не будем преувеличивать. Разумеется, состояние ваше значительно улучшилось. Но с другой стороны...

— Дорогой осторожный доктор! Я чувствую себя настолько хорошо, что сегодня же отправлюсь на прогулку.

— На прогулку?.. Категорически возражаю!

Ипатьев смягчился лишь тогда, когда Александра обещала взять с собой сына. Перед уходом прочел целый ряд наставлений и на всякий случай выписал какие-то капли.

Вернулся Вася.

— Тебе сегодня больше не нужно итти в инстие тут? — спросила Александра.

— Нет, я совсем вернулся. А что?

— Хочу подышать свежим воздухом. Ипатьев требует, чтобы ты меня сопровождал. Мы зайдем к Ведениным. Ты ведь еще не бывал у них?

Вышли на улицу, и Александра воскликнула:

— Как хорошо!

День был солнечный, очень тихий, прозрачный. Один из тех дней, какие изредка выпадают среди осеннего ненастья — последним напоминанием об ушедшем лете. Солнце низко стояло над крышами, и розоватый свет смягчал уличные очертания.

— Да, хорошо, — согласился Вася. — Даже трудно поверить, что это конец октября.

— Конец октября!.. — повторила Александра. — В наших краях все уже покрыто снегом... Ты не скучаешь, Вася, о родных местах?

— Сначала скучал. Ну, а теперь... Просто некогда теперь скучать!

Александра взглянула на сына. Может быть, тому виной был обманчивый солнечный свет, но она увидела Васю другим, чем обычно, — повзрослевшим, возмужавшим.

— Где же мне скучать?.. А со второго семестра еще труднее будет. Начнутся два новых семинара, и комсомольское поручение у меня серьезное. Я ведь выбран в бюро Осоавиахима!

Вася говорил об этом озабоченно, но чувствовалось, что предстоящая работа ничуть его не страшит. И шагал он сейчас по-другому: не было торопливой походки юнца, шаги ложились прямо, твердо.

Опираясь на руку сына, с жадностью вдыхая свежий, прохладный воздух, с жадностью вглядываясь в каждое встречное лицо, Александра радостно убеждалась, что больше нет для нее преград, что она опять нераздельна с окружающим.

Перед веденинским домом остановилась. Медленно, внимательно огляделась по сторонам. Может быть, в эту минуту она поручала сына большому трудолюбивому городу...

Подошли к дверям. «Какой же будет эта встреча? — подумала Александра. — Покажет ли Константин Петрович новую свою картину?»

— Добро пожаловать! — встретил он за порогом. — Первая прогулка? Представляю, как устали?

— Нисколько. Вопреки опасениям Ипатьева...

— И все же я сторонник осторожности. Теперь вам следует отдохнуть. Прошу на диван. В мастерскую, к сожалению, пригласить не могу. Зверский беспорядок!

— До сих пор не позволяет прибрать, — пожаловалась Нина Павловна.

— После, после! Дайте сперва закончить работу!

Веденин бережно усадил Александру на диван. Прибежала Зоя, затеяла с Васей разговор об институтских делах. Потом увела к себе...

— Вероятно, Константин Петрович, мы снова можем обменяться письмами? — спросила Александра.

— Совершенно верно, — кивнул Веденин, доставая из кармана плотный конверт. — Надеюсь, Ниночка, ты извинить нас? На короткое время мы перенесемся в далекий Крутоярск!

...«Еще и еще раз здравствуйте, Александра Николаевна! Судя по ответным письмам, больше нет оснований тревожиться о вашем здоровье. Сердечно поздравляю с полным выздоровлением! Прошу учесть, что к этому поздравлению присоединяется и уважаемый завкрайоно. Впрочем, он лицо заинтересованное. В середине декабря должна состояться учительская конференция. Завкрайоно не теряет надежды, что вы возьмете на себя доклад о внешкольной работе с учениками старших классов. Согласитесь, он имеет к этому серьезные основания. Ваша экскурсия в Ленинград — превосходный материал для такого доклада!.. Ну, а моя жизнь проходит попрежнему — и в самом Крутоярске и в комановках. Выезжая из Крутоярска, с наслаждением дышу студеным воздухом. (К слову сказать, сегодня у 34 градуса ниже нуля!) Хороши заснеженные просторы!.. Об этом пишу для того, чтобы разжечь ваше желание поскорее вернуться на крутоярскую землю. Крепко жму руку. Ваш Рогов».

В это же время Александра читала второе письмо:

«Добрый день, Константин Петрович! Радуюсь, что и работается хорошо, что работа к концу подходит. Человек я осторожный, авансов раздавать не люблю. (Прошу не считать это намеком на договорные отношения!) Однако, вспоминая наш последний разговор, вспоминая замысел, о котором вы так ярко рассказывали, — не сомневаюсь в удаче, в значительности вашей работы. Не хочу таить — хочется скорее увидеть. Тем более и музей почти готов к открытию. Словом, с нетерпением буду ждать телеграмму о вашем выезде. Всего наилучшего вам и семейству. Рогов.

Если не забыли, говорил вам о некоторых планах в части организации своего семейного очага. Могу добавить: эти планы близки к реализации. Еще раз сердечный привет!»

...Едва успели дочитать письма, как дверь распахнулась. В комнату быстро вошел коренастый седеющий человек со связкой пакетов.

— Андрей Игнатьевич Симахин, — представил его Веденин. — Отличный живописец и старинный мой друг. К сожалению, покидает нас сегодня.

— Самое время, — улыбнулся Симахин. — И так жена прислала суровое напоминание. Чтобы задобрить ее, накупил ленинградских подарков.

Некоторое время продолжалась общая беседа. Симахин с интересом расспрашивал Александру о Крутоярском крае.

— Я ведь застарелый турист. Надеюсь еще побродить по вашим таежным местам!

Затем поднялся:

— Прошу считать временно выбывшим. Хочу уложиться. Скучные дела не следует откладывать напоследок!

Нина Павловна вызвалась ему помочь.

— А я увижу, Константин Петрович, вашу картину? — спросила Александра.

— Конечно!.. В недалеком будущем мы отправимся в Крутоярск. И там, в одном из музейных зал...

— Но почему не здесь, не сейчас?

— Потому что... — задумчиво начал Веденин. — Потому что с Крутоярском, с тем предложением, которое принес Михаил Степанович, с той оценкой, которую и они вы дали первому моему эскизу, — с этим всем связан большой поворот в моей работе. И не только в работе. Для меня Крутоярск — первый верстовой столб на новой дороге!

Громкий звонок, а затем голос Нины Павловны помешал продолжить разговор.

— Костя! К тебе Семен.

Александра уже встречалась с этим сдержанным, неразговорчивым юношей (несколько раз он заходил к Никодиму Николаевичу). Однако на этот раз увидела его другим — порывистым, взволнованным, обрадованным.

— Константин Петрович! Я прямо ‹ с завода, Только что митинг закончился... Сколько цветов получила Оля!

— Оля?.. Значит, она...

Семен лишь кивнул. Ни о чем не спрашивая больше, Веденин крепко обнял его.

И тут заметил, что Семен держит в руках картон, завернутый в бумагу.

— Что это?..

Семен разорвал бумагу, протянул Веденину картон.

Это был цех, изображенный в ярком цветном рисунке. Веденин сразу узнал и цех и работающих в нем людей. Но прежде всего, в самом центре рисунка, увидел Ольгу, а рядом с ней, за соседним станком... В солдатской гимнастерке, скинув шинель (она лежала брошенная на шкафчик с инструментом), за соседним станком работал Алексей Рогов. Он работал упоенно, наконец-то вернувшись к любимому труду...

— Помните, Константин Петрович, я еще в клубе вам рассказывал. А вы предупредили, что трудно изобразить...

Веденин не ответил. Он не сводил глаз с картона. И чем дольше смотрел, тем отчетливее убеждался... Пусть не удался рисунок таким, каким задумал его Семен. Пусть ему удалось запечатлеть в рисунке лишь сегодняшнее, лишь настоящее время. Пусть и Рогов изображен лишь как боец, как рабочий сегодняшнего дня... Нет, не в этом дело! Иное удалось Семену.

Веденин смотрел на Ольгу. Сквозь молодую мягкость лица пробивалась зрелость мысли, та зрелость и настойчивость мысли, в которой рождается мастерство. Образ Ольги — живой, наполненный творческой силой — был решающей удачей рисунка.

— Почему же вы не показывали раньше?

— Опасался, Константин Петрович. Вы ведь правильно предупреждали о трудностях. А я... Чувствовал, что не могу отказаться. И Никодим Николаевич советовал испробовать...

Отстранив Семена, Веденин стремительно шагнул к дверям:

— Андрей!.. Андрюша!..

И протянул картон вошедшему Симахину.

Александра увидела, как только что беспечное, улыбающееся лицо Симахина сделалось зорким и сосредоточенным. Как затем, оторвавшись от картона, взглянул на Веденина. Как перевел взгляд на стоявшего в стороне Семена, снова посмотрел на Веденина, и тот ответил кивком на безмолвный вопрос.

Подойдя к Семену, Симахин сильным и бережным движением опустил ему руки на плечи.

— Константин Петрович показывал мне ваши рисунки. Что касается этого рисунка, этой девушки у станка...

— Она сдержала слово! — воскликнул Веденин.

— А вы? — спросил Симахин, наклонившись к Семену. — Вы даете слово, ничего не жалея, отдавая все силы, развивать и совершенствовать то, что вам дано?

И торжествующе обернулся к Веденину, прочитав в глазах Семена ответ:

— Он сделал выбор! Он станет художником!

27

Второй раз в жизни Ольга входила в Таврический дворец.

Год назад, в скорбные декабрьские дни, она прощалась здесь с человеком, который до последнего вздоха был солдатом, строителем, трибуном революции.

Как солдат на недолгом и чутком покое, Киров лежал в окружении боевых знамен. Мучительно было поверить, что злодейская рука оборвала эту чистую жизнь, что больше не откроются добрые, проницательные глаза. И так же, как каждый проходивший мимо последнего изголовья Кирова (ни днем, ни ночью не убывал поток трудящихся), Ольга, с трудом сдержав рыдания, поклялась быть достойной той жизни, за которую отдал Киров свою жизнь.

Теперь, год спустя, снова входя во дворец, Ольга не могла не вспомнить тот декабрьский день. Не только она — каждый входивший в залитый огнями дворец думал о Сергее Мироновиче Кирове. Как порадовался бы он этому первому общегородскому слету стахановцев, сколько бы встретил здесь товарищей, друзей.

Одна за другой заводские делегации входили в зал, под сводами. которого на алом полотнище горели слова товарища Сталина: «Техника во главе с людьми, овладевшими техникой, может и должна дать чудеса!»

Время приближалось к началу слета. Огромный зал гудел голосами, перекликался песнями. Люди самых различных профессий, узнавая друг друга по газетным фотографиям, спешили познакомиться, пожать друг другу руки.

Вместе со своей делегацией (за короткое время в цехах Машиностроительного завода появилось много стахановцев) Ольга заняла место в одном из первых рядов.

Еще по дороге, в автобусе, который подали прямо к заводским воротам, ей хотелось поговорить с Фоминым, напомнить ему разговор, когда он спросил: «Как себе представляешь свой завтрашний день?»

Теперь, когда она узнала от Ильи Трофимовича, как заботливо следил Фомин за ее пробами (оказалось, не кто другой, как он, помог организовать опытную площадку в подсобной мастерской), Ольге хотелось от всей души сказать: «Спасибо, Григорий Иванович!»

Однако разговор по дороге не удался. Фомин оказался в одном конце автобуса, она в другом. Тася Зверева, расположившись рядом с Ольгой, всю дорогу не закрывала рта. (Кто мог подумать, что сонная, рыхлая Зверева первая в цехе последует примеру Ольги!)

Тася и теперь, в самом зале, не умолкала ни на секунду. Кончилось тем, что Ольга сказала:

— Помолчи. Дай спокойно подумать.

Бежали последние минуты перед открытием слета. Но еще быстрее бежали мысли Ольги. Как много произошло за последний месяц!

Снова увидела утро, когда начала работать по-новому. В то утро (не затем ли, чтобы показать свою уверенность в успехе) Илья Трофимович явился в выходном костюме, с орденом Трудового Красного Знамени в лацкане пиджака. Он стоял в двух шагах от Ольги, заканчивавшей последние приготовления, а чуть поодаль она увидела и Фомина, и начальника цеха, и предцехкома, и учетчиков из отдела организации труда. А затем словно все отошло, исчезло. Только еще раз кинула взгляд в сторону Семена, кивнула ему и обо всем забыла. Работа, освобожденная от прежних задержек, продуманная в малейшем движении, — работа, в которой машинное время стало властвовать над подготовительным, — эта работа захватила ее целиком.

Состояние легкости, даже больше — упоенности сохранилось и тогда, когда окончилась смена. Ольга все еще ощущала тот новый ритм, в котором до последней минуты проходила ее работа. И как будто все дальнейшее тоже подчинилось этому ритму.

Она еще убирала станок, когда раздался возглас: «Двести три процента!» Толпа товарищей, сбежавшихся со всех сторон, окружила Ольгу. Даже не успела заметить, кто первый протянул ей букет. Подруги подхватили под руки. На дворе перед цехом грянул оркестр — тот самый духовой оркестр, с которым Ольга воевала в клубе. И снова руки товарищей подхватили ее, подняли на платформу грузовика.

И этот митинг, и громадная охапка цветов, с которой она возвращалась в общежитие, и бесчисленные поздравления (до позднего часа в комнате толпилось множество людей), и корреспондент «Комсомольской правды», ворвавшийся после полуночи и пробеседовавший до рассвета, — все вошло в этот удивительный день. Но на этом он еще не закончился, потому что, проводив корреспондента, Ольга вспомнила, что с утра ничего не ела, начала готовить ужин (уже светало, получился завтрак), а Семен воскликнул:

— Чуть не забыл! Константин Петрович тоже велел, Олюшка, тебя поздравить!

А потом, будто и дальше подчиняясь новому ритму, дни заполнились до отказа. Ольга выступала и у микрофона заводского радиоузла, и на районном комсомольском активе, выезжала на родственные предприятия, и к ней в цех приезжали гости, желавшие собственными глазами убедиться, что же нового внесла она в токарный труд. И опять выступала — на этот раз на общезаводском собрании стахановцев, сидела в президиуме между директором завода и Ильей Трофимовичем, а в перерыве шепнула ему: «Вам не кажется, что это как во сне?»

Это не было сном. Десятки рабочих рассказывали собранию, как порвали со старыми навыками работы, как отбросили старые нормы, как внесли в свой труд новизну. Были среди них и литейщики. Казалось бы, совсем другая у них работа, чем в механическом цехе. Но и литейщики говорили об Ольге Власовой. Кто, как не она, заставила их уточнить технологию — так уточнить, чтобы отверстия в заготовках оставались неизменными в своем расположении. Не это ли требование подтолкнуло в литейном цехе стахановскую мысль?

Говорили и разметчики. Один из них прямо обратился к Ольге!

— Повстречались бы мы, товарищ Власова, в какой-нибудь стране под властью капитала, — определенно возникла бы между нами вражда. Там рабочий человек никак не заинтересован в экономии времени. Зачем ему такая экономия? Не на себя работает! А вот ты высвобождаешь нам время, и мы, разметчики советского завода, сердечно тебя благодарим!

Дальше и дальше бежали дни. И на адрес завода и прямо в общежитие стали приходить десятки писем (Ольга вспомнила Зою, прочитав на одном из конвертов дальневосточный обратный адрес). И на каждое такое письмо, просившее поделиться рабочим опытом, надо было ответить без промедления («Жду ответа, как соловей лета!» — писал один из токарей — вероятно, такой же молодой, как Ольга).

И вот наконец сегодняшний день. Раскинувшийся огромным амфитеатром зал дворца. Сквозь многоголосый шум пробивается жаркое гудение прожекторов: кинооператоры приготовились к съемке. Приходится жмуриться, чтобы разглядеть стол президиума. Но все взоры устремлены к столу, и как только на председательском месте появляется Андрей Александрович Жданов — зал встречает руководителя ленинградских большевиков долгими аплодисментами.

Товарищ Жданов, приветствуя слет от лица Областного и Городского комитетов партии, говорит о великом смысле стахановского движения, о том, что это движение — ярчайшее доказательство глубокого проникновения в сознание народных масс идей большевистской партии. Товарищ Жданов произносит имя Сталина, и зал встречает любимое имя громом овации.

С именем Сталина начал свою работу слет.

...В перерыве к Ольге подошел Фомин:

— Собираешься выступить?

— Ой, нет, Григорий Иванович.

— Что так? Боишься?

— Нет, не потому. Столько уже сказано правильного... Лучше своей работой отвечу.

И доверчиво взяла Фомина пол руку:

— Хотелось мне, Григорий Ивлнович, еще когда сюда ехали, поговорить с вами. Поблагодарить вас. Знаю теперь, сколько для меня сделали. И еще об одном хотела сказать... Родственник есть у меня. Родной брат Семена. Когда в последний раз виделись, жаловался, будто все возможности токарной работы исчерпаны. Будто в нашей работе нет никаких перспектив.

— И что же? — прищурился Фомин. — Так и остался при этом мнении?

— Он на Сестрорецком заводе работает. Не встречались с тех пор. Но я об этом почему сейчас вспомнила?.. Не думайте, Григорий Иванович, что зазнаваться собираюсь. А только не считаю, что всего добилась. И дальше хочу о завтрашнем дне думать!

— А я ведь это знаю, Оля, — ласково кивнул Фомин.

И снова после перерыва звучали голоса ленинградских производственников: литейщиков и кузнецов, слесарей и фрезеровщиков, закройщиков и затяжчиков, ватерщиц и банкоброшниц, электриков и машинистов. Все они говорили простые слова:

— У меня большая любовь к своему труду... Я понимаю, в какой стране и для чего работаю... Я люблю свою машину... Если работа идет неудачно, это меня волнует, расстраивает...

Стахановцы говорили: — Моя машина... Мой завод... Моя работа...

Стахановцы говорили и о том, что мешает их работе: встречаются еще неповоротливые хозяйственники, тупые бюрократы, бездушные перестраховщики... Гневно клеймили стахановцы слепых и трусливых предельщиков, косных противников производственной новизны... Гнать их с моего завода, моей фабрики, моего производства!

Пожилая ткачиха получила слово. Поднялась на трибуну, плавным движением поправила на плечах пуховый платок и сказала чуть нараспев:

— А уж мы взволновались, когда про первых стахановцев слух прошел. Думать начали, рядить — неужто у нас огня мало? Неужто нам, ткачихам ленинградским, в хвосте плестись?

И рассказала, как сейчас идет работа, сколько нынче одна ткачиха обслуживает станков. А затем обернулась президиуму:

— Поручили мне наши девушки товарища Жданова пригласить. Просим приехать к нам, поглядеть, как по-новому трудимся.

— И к нам! — крикнула Ольга, вскочив с места. — И к нам! Тоже просим!

Крикнула и смутилась. Жданов, наклонившись через стол, жмурясь от слепящих прожекторных лучей, посмотрел в ее сторону. И сотни лиц вокруг обернулись к ней. И еще успела подумать: «Как же так — пригласила, а куда, на какой завод — не сказала?»

Но тут же успокоилась, увидав, что директор завода (он сидел во втором ряду президиума) нагнулся к Жданову и что-то ему объяснил. Внимательно выслушав директора, Жданов сделал в блокноте пометку и снова посмотрел в сторону Ольги. Он улыбнулся, и улыбка была такой заразительной, что Ольга не удержалась — помахала в ответ рукой, как тогда, когда в рядах демонстрантов проходила мимо трибуны на площади Урицкого.

А Зверева шепнула:

— Правильно, Оля! Чем мы хуже ткачих!

28

Веденин знал, как день за днем протекает жизнь Ольги. Об этом ему подробно рассказывал Семен (теперь, после отъезда отборочной комиссии, Веденин смог возобновить с ним занятия).

Ольга часто передавала приветы и наконец прислала записку:

«Не хочу, чтобы вы судили обо мне только по прежнему. Сообщите, когда вас ждать на завод».

Веденин обещал приехать в ближайшее время. Ему самому не терпелось увидеть новую работу Ольги. Единственно, что удерживало — боязнь попасть в шумливую толпу корреспондентов, фоторепортеров, гостей с других предприятий. Веденин решил повременить, переждать эту волну.

Рассказывал Семен и о Никодиме Николаевиче. Отчетная клубная выставка, в организации которой Никодим Николаевич принимал деятельное участие, получила прекрасные отзывы. Посвятив этой выставке подробную статью, «Ленинградская правда» особо отметила работы изокружка. «Не ограничиваясь студийными занятиями, — подчеркивала газета, — заводские художники стремятся быть полезными производству. Они оформляют цеховые красные уголки, пишут плакаты, пропагандирующие стахановский опыт, острые карикатуры, бичующие бракоделов».

Сразу после праздничных дней Никодим Николаевич начал занятия со второй, параллельной группой. Теперь он вынашивал новый план: в летнее, отпускное время выезжать с кружковцами за город, на этюды... Но не только это радовало Веденина.

Отмечая успехи Семена (впервые испробовав свои силы в самостоятельной работе, он стал увереннее, нетерпеливее), Веденин убеждался, что в этих успехах заметную роль играет и Никодим Николаевич. Занятия в изокружке, которые Семен продолжал посещать, как бы дополняли то, что давал Веденин своему ученику.

В Союзе художников летнее затишье сменилось большим оживлением. Стахановское движение, все шире охватывавшее страну, не могло не отозваться и в среде художников.

Посещая заседания правления, творческие самоотчеты своих товарищей, Веденин наблюдал, как прямые, насущные интересы жизни все теснее смыкаются с интересами живописцев. Лишь немногие (и то в завуалированной форме) пытались еще защищать какую-то самодовлеющую живописную специфику. Однако голоса их звучали приглушенно, одобрительного отклика не встречали.

На одном из заседаний правления присутствовал и Ракитин. Улыбающийся, перекидывающийся веселыми репликами, он казался таким, как всегда, — уверенным в себе, безмятежным. Но приглядевшись, Веденин заметил — улыбка на лице Ракитина иногда перебивалась и озабоченностью и беспокойством. В ходе прений он попросил слова, затем отказался от слова, ушел раньше конца заседания. В другой раз Веденин увидел Ивана Никаноровича на площадке лестницы. Понизив голос, торопливо переговаривался с несколькими художниками.

В один из этих дней Веденин нашел в газете отчет о состоявшемся накануне общегородском слете стахановцев. Внимательно читая этот отчет (газета посвятила ему всю первую полосу), Веденин улыбнулся простым, чуть наивным словам ткачихи, пригласившей Жданова посмотреть, как работают она и ее товарки. И невольно вспомнил записку Ольги. И решил не медлить больше.

...Все было так же, как и в прошлый раз. Все тот же станочный гул проникал в коридор, ведущий к дверям цеха. Все так же, за стеклянными дверьми, виднелись фигуры табельщиков и учетчиков. Но все было иначе, потому что на этот раз Веденин не испытывал неловкости постороннего человека. Больше того — решил обойтись без провожатого. Открыв дверь, замыкавшую коридор, смело шагнул в огромное, гудящее пространство цеха.

Идя вперед тесным проходом между станками, Веденин заметил, что к некоторым из них прикреплены красные флажки. Маленькие, вздрагивающие от частых машинных движений, флажки казались язычками огня, то здесь, то там озаряющего своими вспышками темные, металлические краски цеха. Веденин понял, что этими флажками отмечены станки стахановцев.

Под аркой последнего пролета пришлось остановиться: Веденин не помнил, в какую сторону итти дальше. И тут же рядом услышал:

— Никак заблудились, товарищ художник?

Не отрывая рук от станка (и на этом станке трепетал флажок), рабочий спросил, улыбаясь:

— Вам куда? К Власовой?.. Сюда, на левую сторону сворачивайте.

И снова, пройдя вперед, Веденин увидел синий халатик, руки, обнаженные до локтей, волосы под тугой косынкой. Снова увидел округлое девичье лицо и новое на этом лице: все такое же юное, оно казалось более резко, определенно очерченным. Взгляд Веденина остановился на руках Ольги, — иначе, как музыкальными, нельзя было назвать удивительно слитные движения ее рук...

Не первый час работала Ольга (три ящика с готовыми деталями стояли рядом), но легкая утомленность, которую заметил Веденин, ничего общего не имела с тем досадливым напряжением, какое он примечал в прошлый раз во время остановок станка. Теперь остановки были едва уловимыми, центрирующие пальцы быстро и безошибочно принимали одну заготовку за другой. Станок показался Веденину живым, переобученным и умудренным существом.

Продолжая стоять в нескольких шагах от Ольги, Веденин думал:

— Да, это и есть то совершенство, достигнув которого работа превращается в творчество. Она становится творчеством, потому что, слив воедино движение рук и движение мысли, наполненность времени и наполненность чувств, человек находит в своей работе собственную свою новизну. Потому что эта новизна (не в этом ли сила творчества?), привлекая к себе, ведя за собой, подымает всю жизнь на новую ступень!

Приближающиеся голоса заставили обернуться. Среди тех, кто подошел к станку, Веденин узнал и Фомина и начальника цеха. С ними шел еще один человек, высокий, немного грузный, в гимнастерке, подпоясанной широким ремнем (в дальнейшем выяснилось, что это директор завода).

Фомин первый заметил Веденина. Подошел, поздоровался, познакомил с остальными. И пояснил, обращаясь к директору:

— Товарищ Веденин присутствовал как раз на том совещании, когда Власова обещала перейти на новый метод.

Директор (он не отрывал глаз от Ольги) спросил Веденина, нравится ли ему ее работа.

— Да, работа прекрасная!.. Чем больше смотрю, тем яснее убеждаюсь, как красив человек в работе. В той работе, где находит себя самого!

— Совершенно справедливо, — кивнул директор. — Жаль, что наши художники еще не всегда умеют разглядеть эту красоту.

В это время смена закончилась. Выключив станок, Ольга чуть смущенно шагнула вперед.

— Здравствуйте, товарищ Власова, — сказал дирекор. — Сегодня утром я был в Городском комитете партии, был на приеме у товарища Жданова, и он поручил... Андрей Александрович очень занят сейчас, сожалеет, что не сможет лично приехать. Но он просил передать вам лучшие пожелания и вручить...

Директор достал из нагрудного кармана небольшой плоский футляр и, открыв его, вынул часы. Гравированая надпись вилась по золотому корпусу. «Стахановке Власовой — Ленинградский Горком ВКП(б)».

Ольга вспыхнула, принимая часы. Зачем-то поднесла уху, услыхала ровный, звонкий ход... А затем, встретившись взглядом с Фоминым, ответила негромко, но твердо:

— Спасибо. Передайте товарищу Жданову... При первой же встрече передайте, что я, что мы все... Мы понимаем, как надо сегодня жить и работать!

...Когда же Ольга осталась одна (все еще стояла с раскрытым футляром в руках), Веденин сказал:

— Вы мне доставили большую радость. И вот теперь... Теперь я хочу показать вам картину.

— Наконец-то, — обрадовалась Ольга. — Илья Троимович говорит, будто похоже получилось. А я до сих пор не видела.

— Мы можем сейчас же отправиться, — предложил Веденин.

— Сейчас?.. Нет, сейчас на совещание в райком комсомола вызывают. А вот если бы завтра?

— А завтра, Олюшка, мы в театр приглашены, — напомнил Семен.

— Верно. Но ведь там не поздно кончится?.. Мы идем, Константин Петрович, прямо из театра. Хорошо?

29

Ольга действительно получила приглашение в театр. Но не на спектакль, а на собрание актерского коллектива.

Этому собранию предшествовал ряд событий, начавшихся в тот момент, когда, дочитав пьесу, полученную от мастера, Сергей возмущенно крикнул:

— Не буду ставить! Откажусь!

Тогда же, поздно ночью, пьесу прочитала и Зоя. Ей очень хотелось, чтобы Сергей оказался неправ. Однако, перевернув последнюю страницу, не смогла покривить душой.

— Ты прав, Сережа. Пустая, никчемная пьеса. И как она могла понравиться Валентину Георгиевичу?

— Завтра же заявлю ему, что отказываюсь от постановки, — сердито ответил Сергей.

— Отговаривать не собираюсь. Мне хотелось бы только, чтобы и отец прочитал.

— Но ведь Константин Петрович очень занят?

— Я попробую уговорить.

С этого и начался следующий день. Подкараулив момент, когда Веденин оторвался от работы, Зоя вошла в мастерскую и протянула пьесу:

— Я бы не стала, отец, тебя отвлекать, но это очень важно. Дело идет о работе Сергея... Прежде чем окончательно решить, мы хотим узнать твое мнение.

Расположившись в кресле, Веденин начал читать, а Зоя устроилась у печки. Помешивая догорающую головню, она смотрела на полотно. И с каждой минутой это полотно, пронизанное золотистым, ликующим светом, казалось ей все более живым. Зое даже показалось, что Ольга (она привыкла называть девушку в центре полотна именем подруги) чуть шевельнулась, приоткрыла губы...

— Дрянь! — брезгливо поежился Веденин, дочитав пьесу.

И повторил, когда Зоя позвала Сергея:

— Сущая дрянь!.. Я не считаю себя знатоком производственной жизни. Но то, что вижу, наблюдаю... Нет, эта пьеса не внушает мне доверия!

— Мне тоже, — кивнул Сергей. — А потому и хочу отказаться от постановки. Если же Валентин Георгиевич попробует на этом основании порочить меня... Тогда добьюсь, чтобы пьесу обсудили на актерском коллективе.

— Ну, а если ваш мэтр, проявляя осторожность, не будет вас порочить? Тогда как? Допустить, чтобы другой режиссер ставил это изделие?

— Вы правы, Константин Петрович. Допустить этого нельзя!

Явившись в театр, Сергей вошел в кабинет мастера и положил пьесу перед ним на стол.

— Означает ли это отказ? — прищурился мастер.

— Совершенно верно.

— И какими же причинами вызван отказ?

Сергей изложил свою точку зрения. Ему казалось, что он говорит настолько обоснованно, что мастер не сможет возражать.

— Понимаю, Сережа, — с недоброй насмешливостью ответил мастер. — Я готов был бы приветствовать вашу политическую строгость, если бы в данном случае она не производила впечатления стрельбы из пушки по воробьям. Все, что вы изложили с таким темпераментом, было бы уместно при иной ситуации... Мы же имеем дело с произведением комедийного жанра. Этому жанру свойственна некоторая условность.

— Но разве можно, Валентин Георгиевич, оправдывать особенностями жанра фальшивое, приспособленческое изображение нашей действительности?

Мастер не ответил на этот вопрос. Потянувшись за пьесой, спрятал ее в ящик стола.

— Разумеется, мне незачем вас упрашивать, Сережа. В нашем коллективе найдутся другие режиссеры, которые охотно осуществят эту постановку. Остается выразить сожаление, что вам изменила смелость.

— Я ждал, Валентин Георгиевич, что вы попытаетесь именно так истолковать мой отказ... И все же не намерен менять своего решения. Больше того — я убежден, что эта пьеса не должна найти места в нашем репертуаре!

— Не слишком ли много берете на себя? — отрывисто спросил мастер. — Руководство театра, и только оно отвечает за репертуар!

— Руководство следует поправить, если оно впадает в очевидные ошибки!

Прямо от мастера Сергей направился к председателю местного комитета. Это был немолодой, серьезный актер, внимательно относившийся к нуждам театральной молодежи. Выслушав Сергея, он предложил сейчас же посоветоваться с секретарем партийной организации.

— Вы правильно сделали, товарищ Камаев, что обратились к нам, — сказал секретарь (Сергей передал ему свой последний разговор с мастером). — Валентин Георгиевич позабыл ознакомить нас с пьесой. Постараемся исправить его забывчивость. Тогда и решим, как поступить.

Весть об отказе Сергея быстро разнеслась по театру и сразу обнаружила среди актерского коллектива несколько групп.

Одну из этих групп составляли приверженцы мастера. Здесь были и актеры, проработавшие с ним многие годы, и те, кого он привлек к себе различными подкупами (повышенный оклад, выигрышная роль, персональная похвала после генеральной репетиции). Отстаивая мастера, эта группа возмущалась поведением Сергея, обвиняла его в черной неблагодарности.

Другая группа (главным образом молодежь) заняла иную позицию. Недовольство, которое мастеру удалось приглушить в прошлом сезоне, лишь ждало повода, чтобы вспыхнуть с новой силой. Отказ Сергея и послужил таким поводом. Молодые актеры снова заговорили о том, что мастер предпочитает работать лишь со своими сторонниками, что в стенах театра нет настоящей самокритики, что громкие фразы о реалистическом искусстве — дымовая завеса, прикрывающая формализм.

Была еще одна группа — серединная, промежуточная. В нее входили и осторожные, и равнодушные, и не желающие утруждать себя определением собственного мнения.

Один из представителей этой последней группы — пожилой актер, исколесивший всю провинцию, — при встрече дружески обнял Сергея.

— Я не сомневаюсь, голубчик, в благородстве ваших побуждений. Но поверьте опыту старика — о пьесе нельзя судить до премьеры. Помню, в десятых годах служил я в Нижнем-Новгороде. Солидная антреприза, труппа прямо-таки концертная. И вот готовим две премьеры. На одну возлагали все надежды. А публика не пошла. Копеечные сборы, прогар. Зато вторая... Пять аншлагов подряд. Два бенефиса справили!.. Вот и судите, кто, кроме публики, может сказать решающее слово!

При всей своей наивности, эти рассуждения подсказали Сергею дальнейший шаг: он решил прочитать пьесу драмкружковцам.

— Не так давно, товарищи, — начал Сергей, — мы беседовали относительно пьесы, которую будем ставить в нынешнем году. Многие из вас высказались за пьесу о сегодняшнем рабочем человеке, о его жизни и труде. Сейчас я прочитаю вам такую пьесу.

Первый акт Сергей читал среди сосредоточенного молчания. Но уже в середине второго послышались вздохи и шепчущиеся голоса. Сергей строго посмотрел на кружковцев. Тишина восстановилась. Однако она была похожа на безвоздушное пространство: не ощущалось ни контакта, ни заинтересованности. Когда же чтение закончилось, один только Павликов подал голос:

— Сергей Андреевич, вы всерьез читали или только так?

— Читал, чтобы узнать ваше мнение. Прошу, товарищи, высказываться.

И тогда началось такое обсуждение, какого еще не бывало на драмкружке. Никогда еще Сергею не приходилось видеть кружковцев такими возмущенными. Говорили и «старички» и самые молодые (Тимохин два раза брал слово и все еще порывался говорить). По косточкам разобрали пьесу.

— Да разве мы такие? — снова выскочил Тимохин.

— Ох, поговорила бы я с авторами этой пьесы, — заявила Ольга. — Я бы прямо спросила: хоть раз бывали на производстве, откуда выкопали такие нелепые фигуры?

Встретившись с председателем месткома, Сергей рассказал ему об этой читке.

— И никто не одобрил? Знаменательный факт!.. — Так вот, товарищ Камаев. И партийная организация и местный комитет считают желательным провести широкое обсуждение пьесы. Правда, Валентин Георгиевич до последнего дня возражал против этого под разными предлогами. Однако сегодня сообщил, что согласен. Видимо, решил не обострять отношений с общественностью... Словом, готовьтесь к баталии.

— Я готов. Не сомневаюсь, эта баталия послужит на пользу.

— И я не сомневаюсь. Только бы разговор получился таким же, как у вас на драмкружке, — принципиальным, до конца откровенным.

— А что, — вскочил Сергей, осененный внезапной мыслью, — что, если драмкружковцев пригласить на наше собрание?

Сначала предместкома отверг это предложение. Но Сергей не отступал:

— В самом деле, почему бы не пригласить? И актерам интересно услышать мнение заводской молодежи. И Валентину Георгиевичу трудно возражать. Он неоднократно заявлял, что необходимо тесное общение профессионального театра и рабочей художественной самодеятельности.

Кончилось тем, что предместкома обещал «профильтровать» этот вопрос. А еще через два дня сообщил Сергею:

— Снова пришлось вести дипломатические переговоры. Сначала Валентин Георгиевич и слушать не хотел. Наконец заявил, что умывает руки. Ничего! Берем ответственность на себя!.. Приглашайте кружковцев!

Секретарь партийной организации (он находился тут же) проводил Сергея теплым взглядом:

— Нравится мне Камаев. Честный, настойчивый. Таких нам и надо привлекать в кандидаты партии.

...Поздно вечером, приехав в общежитие, Сергей постучался к Ольге и Семену. Не обращая внимания на их удивление (собирались ложиться спать), объяснил, по какому приехал делу.

— Вам ведь хотелось, Оля, поговорить с авторами пьесы? Как раз представляется удобный случай!

— Верно, есть о чем поговорить, — кивнула она. — А все-таки боязно. Одно дело среди товарищей, другое — в театре. Никогда не приходилось.

Но тут же, одолев боязнь, снова кивнула:

— Приедем, Сергей Андреевич. Выскажемся начистоту!

30

Днем, в часы репетиций, театральный зал совсем не тот, что вечером.

Барьеры, обитые пунцовым бархатом, скрыты под холщовыми чехлами. Дежурная лампа едва выделяет из темноты позолоту ярусов, пустые ложи и кресла. Занавес поднят, декорации убраны, и сцена, обнаженная до кирпичной кладки задней стены, существует лишь как черновая рабочая площадка.

Это все и увидела Ольга, приехав в условленный час вместе с Семеном, Павликовым и Тимохиным.

— Собрание начнется сразу после репетиции, — встретил Сергей у входа. — Идемте в зал.

Вошли и тихонько расположились в одном из последних рядов партера. На сцене находились несколько человек. Они вели между собой взволнованный разговор и никак не могли довести его до конца. Каждый раз на одной и той же фразе раздавались хлопки режиссера. Он выбегал вперед, сам начинал говорить за всех и снова хлопал в ладоши:

— Еще разок! С той же реплики! Попрошу!

— Ну и работка! — почтительно сказал Павликов. — Почище, чем у нас на кружке!

Едва закончилась репетиция, как двери в фойе распахнулись. Перекликаясь и переговариваясь, актеры стали рассаживаться в разных рядах партера. На авансцене зажглись еще две лампы. Перед первым рядом появился небольшой стол с чернильным прибором.

— Итак, условились, — сказал Сергей. — Ничего не бояться и говорить начистоту!

Он прошел вперед, навстречу пожилому бритоголовому человеку (это был председатель месткома). Перекинувшись с Сергеем несколькими фразами, он занял место за столом. В этот момент, в сопровождении авторов пьесы, в зале появился и мастер.

Он пришел в самую последнюю минуту, подчеркивая этим и свою занятость и незаинтересованность тем, что предстоит. Сел к столу небрежно, вполоборота. Каждое движение мастера говорило о том, что он ничем не считает себя связанным с этим собранием, не придает ему значения.

Авторы пьесы (они сели невдалеке от мастера) тоже старались показать полнейшую безмятежность. Это были сравнительно молодые люди — лет тридцати. Один из них — высокий, в черном костюме, поверх которого лежал небрежно повязанный галстук — кривил губы в саркастической улыбке. Зато у другого, одетого в светлый, радужного цвета костюм, улыбка была самой общедоступной. И эта улыбка говорила каждому: «Вот и мы! Вот и мы! А что же дальше?»

Собрание началось в спокойных тонах. Председатель месткома сообщил, что поступило предложение обсудить комедию «Наша молодость». Напомнил и о том, что комедия была своевременно размножена и все работники театра имели возможность ознакомиться с нею.

— Думаю, товарищи, что такое общественное обсуждение принесет пользу. Тем более, вопросы репертуара очень редко подымались до сих пор у нас на коллективе.

Председатель предложил перейти к обсуждению. Желающих выступить не нашлось.

— В таком случае, попросим высказаться товарища Камаева.

Сергей встал и обернулся лицом к залу.

— Волнуется, — сочувственно шепнула Ольга.

Однако в словах Сергея волнения не обнаружилось. Выразив удовлетворение тем, что партийная организация и местный комитет внимательно отнеслись к его заявлению, Сергей коротко рассказал, как получил предложение ставить комедию и как счел необходимым отказаться от постановки.

— По каким мотивам? — спросили из зала.

— Об этом я и собираюсь говорить.

Раскрыв экземпляр пьесы (из него выглядывало множество закладок), Сергей приступил к разбору.

— С самого начала хочу извиниться перед Валентином Георгиевичем. Хотя он и считает, что к пьесе комедийного жанра надо подходить с особыми, так сказать облегченными требованиями, — я не смогу этого сделать. Любой жанр, и самый трагический и самый комедийный, следует прежде всего рассматривать с точки зрения жизненной правдивости. Это мерило вернее всех других!

Мастер ничем не отозвался на эти слова: лицо его оставалось отсутствующим. Но актеры насторожились, угадав первое, пока еще скрытое столкновение.

Сергей говорил о том, как фальшиво изображена в пьесе жизнь и работа заводской молодежи. Да и заводская ли это молодежь? Не ограничились ли драматурги перекраской чужих персонажей? (Автор в радужном костюме в ответ на этот вопрос изумленно поднял плечи, саркастический его собрат вскинул голову.)

— Не хочу быть голословным, — продолжал Сергей. — Вот пьеса советских драматургов, а вот водевили старого французского драматурга Лабиша. Не надо быть судебным экспертом, чтобы установить потери, которые понес давно покинувший этот свет Эжен Мари Лабиш.

На этот раз зал не смог остаться спокойным. Председатель призвал к порядку.

— Продолжайте, товарищ Камаев.

— Итак, посмотрим, какие претензии мог бы предъявить Лабиш к авторам комедии «Наша молодость».

Весьма убедительно говорил Сергей. Он доказывал не только разительное сходство сценических положений, но и прямое заимствование персонажей.

— Как видите, Лабиш действительно понес большие потери. Однако обогатились ли за его счет авторы пьесы, которую мы обсуждаем? Нет, их потери еще больше! Став на путь приспособления и перелицовок, они утратили самое важное, самое ценное — правду нашей жизни!

— Верно! — воскликнул Павликов и даже приподнялся с кресла.

— Погоди, — шепнула Ольга. — Это ведь только начало.

Дальнейшее могло обескуражить. Один за другим стали выступать сторонники мастера. Все они начинали с того, что приветствуют это обсуждение... Однако то, что говорилось дальше, было направлено против Сергея.

Сторонники мастера утверждали, что нельзя забывать о жанровой специфике, что похвально учиться у такого знатока комедийной техники, каким был Лабиш, что, наконец, пьесу можно доработать в процессе репетиций...

Весьма маститый по внешнему облику актер выразил даже сожаление, что мастер не пожелал сам поставить эту чудесную, сверкающую юмором комедию.

— О, я понимаю, Валентин Георгиевич! Вы хотели дать возможность молодому режиссеру впервые расправить крылья. Не ваша вина, если этот режиссер обнаружил иные, отнюдь не творческие способности!

— Что хотите этим сказать? Говорите до конца! — раздались возмущенные возгласы.

— Готов ответить, — с достоинством откашлялся маститый. — Не секрет, что товарищ Камаев обнаружил лишь способности к интригам!

Эти слова вызвали общий шум. Повскакав с мест, актеры вступили в ожесточенную перепалку. Автор в радужном костюме, обнаруживая удивительную шарнирную подвижность, перебегал от одной группы к другой. Саркастический автор нервно теребил галстук. Только мастер продолжал сохранять видимость равнодушия. Когда же тишина восстановилась, он попросил слова.

— Я не уверен, что подобный темперамент способствует деловой обстановке. К тому же (взглянул на часы) время приближается к спектаклю. Не лучше ли сохранить творческую энергию для зрителей?.. Постараюсь быть кратким. Несколько слов в порядке самокритики. Нет, я готов принять обвинение. Повидимому, я переоценил силы товарища Камаева, считая возможным поручить ему самостоятельную постановку. Но даже не это огорчает меня сейчас. Плохо, если молодой работник театра, вместо того чтобы честно признаться в своей неподготовленности, пробует свалить вину с больной головы на здоровую, пробует расколоть единый коллектив!

— Да что он говорит? — возмущенно вскочил Тимохин.

Ольга потянула его за рукав назад.

— Мне кажется, что вопрос о пьесе полностью исчерпан, — продолжал мастер. — Остается поблагодарить тех товарищей, которые высказали ряд ценных объективных замечаний. Нет сомнения, что тесное содружество авторов пьесы и нашего коллектива, по праву гордящегося многими талантливыми именами...

Мастер собирался закончить речь, но его прервал секретарь партийной организации:

— Один вопрос, Валентин Георгиевич. Насколько мне известно, пьеса не имеет визы? Она не одобрена к постановке?

— Да, визы еще нет. Но я имею договоренность, разрешающую приступить к репетициям с последующим просмотром спектакля.

— Это называется работать втемную, — донеслось из зала.

Мастер сделал вид, что не услышал возгласа.

— Мне остается пожелать, чтобы постановка комедии «Наша молодость» явилась не только праздником театра, но и в равной мере праздником всей советской драматургии!

Последние слова испугали Ольгу: ей показалось, что собрание может на этом окончиться.

— Разрешите мне сказать!

Хотя многим актерам было известно, что в зале находятся драмкружковцы, воцарилась удивленная тишина.

— Просим, — улыбнулся председатель.

— Разрешите сказать! — повторила Ольга и прошла вперед. — Я прямо скажу, товарищи актеры, — незачем тратить силы на такую пьесу. Всякие слова тут говорились: специфика, наследие, процесс. Разве в этом дело?.. Я простая работница. Но одно определенно знаю: из плохого материала качественное изделие не сделаешь. В брак изделие пойдет. Не пропустит ОТК!

Открытым, пристальным взглядом Ольга обвела присутствующих:

— Имеется в пьесе такая героиня — Нина Свиридова. Поет, танцует, головы крутит парням, недоразумения между ними устраивает. И каждый раз, уходя со сцены, объявляет: «Иду работать по-ударному!», «Иду техминимум сдавать!» А в самом конце выясняется, что эта Свиридова усовершенствование сделала в работе. И опять по этому поводу поет и пляшет. Веселая она! А у меня нет к ней доверия!

По мере того как Ольга говорила, вокруг становилось все оживленнее. Председатель приподнялся, чтобы снова призвать к порядку. Но Ольга сама навела порядок:

— Тихо, товарищи! Все равно доскажу до конца!.. Сейчас у нас на предприятии стахановское движение разворачивается. По этому поводу должна сказать и о себе. Тоже стахановка, тоже кое-чего добилась. Значит, могла бы узнать Свиридову, как свою подругу?.. Нет, не смогла узнать!

На мгновение задумавшись, покачала головой:

— Я не о том говорю, чтобы показать на сцене, как она у станка стоит, как норму перевыполняет. Не это — другое требуется. Должна я поверить в Свиридову, как в нашего человека. Должна понять, каков у нее характер, что на сердце у нее, какими мыслями живет... Да, мыслями! Сегодняшний рабочий человек никому за себя не позволяет думать. Сам все обдумает, само все решит!

Многие в эту минуту ощутили, будто в зал ворвался ветер, будто свежая, сильная его струя промчалась по залу. Раздались и одобрительные возгласы и аплодисменты.

Драматурги кинулись к мастеру, что-то втолковывая ему панической скороговоркой. Мастер поднялся, словно намереваясь уйти, но тут же снова сел, и снова прильнули к нему драматурги...

Ольга заметила их и подошла почти вплотную:

— Нехорошо вы поступили, товарищи авторы! Зачем писать о том, чего не знаешь?.. И вас нельзя одобрить, товарищ руководитель! Заведомый брак берете под защиту!

С этого момента расчеты мастера были опрокинуты. Только теперь по-настоящему началось собрание.

Никогда еще мастеру не приходилось слышать столько суровых, обличающих слов. Заговорили даже те, кто еще недавно колебался или пробовал отмолчаться. Теперь говорилось не только о ничтожестве пьесы, но и о том, что советская драматургия подменяется в репертуаре сомнительными пьесами, скроенными по западным образцам, что даже классика используется как повод для формалистических вылазок (вспомнили и тот спектакль, который мастер сберег для утренников). Говорилось о том, что молодежь не имеет условий для роста, что мастер, ради своих творческих замыслов, жестоко подавляет актерские индивидуальности, что на подмостках театра до сих пор реальные образы трактуются как условные маски...

Говорили и кружковцы. Собрание выслушало немногословную, но дельную речь Семена, язвительное выступление Павликова, чуть задиристые слова Тимохина.

— Прошу от лица всех кружковцев, — заявил он. — Прошу поставить такую пьесу, чтобы можно было сказать: «Вот это действительно так!»

...Еще один человек находился в зале. Это была Зоя. Сначала она решила терпеливо дожидаться Сергея. Но потом, все сильнее волнуясь, поспешила в театр.

Она пришла в тот переломный момент собрания, кода даже дежурный покинул вестибюль, чтобы прислушаться к необычно громкому шуму голосов. Поднявшись в фойе, Зоя юркнула на боковую лестницу и спряталась в темноте балкона.

Собрание продолжалось. Зоя слышала, как председатель спросил авторов: желают ли взять ответное слово. Пожелал автор в радужном костюме.

— Видите ли... — выбежал он вперед (ноги выбивали непроизвольную, нервную чечетку). — Видите ли... После всего, что здесь говорилось... Но при чем тут Лабиш?.. Мировая драматургия знает множество бродячих сюжетов!..

Фразы падали порознь, откатываясь одна за другой, никого не трогая.

Саркастический автор (впрочем, сарказма давно уже не было) заявил, что ему нечего добавить.

Что касается мастера — он молчал. Возможно, он так и ограничился бы молчанием, если бы, заключая собрание, к нему не обратился секретарь партийной организации:

— Как видите, Валентин Георгиевич, вопрос о пьесе не только не оказался исчерпанным, но и привел к большому принципиальному разговору. Думаю, вы согласитесь, что нам предстоит сделать серьезные выводы?

— Вероятно, — ответил мастер, коротко глотнув воздух. — Вероятно!..

Выгнувшись над барьером, Зоя увидела Сергея, сидевшего между актерами. И, не дожидаясь конца собрания, сбежала вниз, в партер.

31

Волновался ли Веденин, ожидая Ольгу? Не меньше, даже больше, чем если бы предстояло вынести картину на суд живописцев. Ольга и девушка на полотне для него дополняли и продолжали одна другую. Узнает ли Ольга себя на полотне, увидит ли себя такой, какой он, Веденин, ее увидел?..

Время в этот день тянулось медленно. Предполагая, что Ольга не сможет прийти раньше вечера (из разговора с Сергеем Веденин узнал, зачем она приглашена в театр), решил привести наконец мастерскую в порядок. Но передумал. Даже сейчас, когда картина была закончена, не хотелось расставаться с беспорядочной рабочей обстановкой.

Продолжая сидеть перед мольбертом, Веденин снова и снова спрашивал себя: что скажет Ольга, что скажет ей девушка на полотне?..

Позвали к телефону.

— Константин Петрович?.. Не узнаете?

— Нет... Впрочем... (Неторопливый голос показался удивительно знакомым). Кто говорит?

— Бугров. Мне нужно встретиться с вами. Если разрешите, приеду через полчаса.

Эти полчаса, эти короткие тридцать минут показались Веденину еще более медленными, чем все предыдущее время.

Решив, что настал удобный момент, Нина Павловна предложила убрать в мастерской. Веденин и на этот раз отказался:

— Никаких парадных приемов!

Бугров приехал точно — минута в минуту. Несмотря на ненастный день, он был в легком плаще, без шарфа. Скинув плащ, крепко пожал Веденину руку:

— Не ждали? Действительно, выбрался в Ленинград неожиданно... Куда прикажете пройти? Помнится, в прошлый раз обещали, что следующая встреча произойдет перед мольбертом, перед полотном.

Веденин лишь кивнул. Ни слова не произнес он и тогда, когда вошли в мастерскую. И Бугров ни слова не сказал. Не останавливаясь, прошел вперед, прямо к мольберту.

Наконец обернулся. Взгляд его был все таким же сосредоточенным, но в этом взгляде Веденин не смог прочесть ни одобрения, ни осуждения.

— Ваше новое полотно, Константин Петрович... Оно заслуживает серьезного разговора. Мне хотелось бы, чтобы в этом разговоре также принял участие Владимир Николаевич. И еще... Вы не будете возражать, если я приглашу Ивана Никаноровича Ракитина?

— Ракитина?.. Не думаю, чтобы он...

— Вы имеете в виду отношения, сложившиеся между вами после работы отборочной комиссии?

— Да. Но ошибочно было бы считать эти отношения результатом частной ссоры.

Вместо ответа, Бугров попросил провести его к телефону.

— Владимир Николаевич?.. Да, это я... Приезжайте!

Краткость этих слов создавала впечатление, что Бугров еще раньше условился с Головановым о встрече и что тот лишь ждал подтверждения.

Вслед затем Бугров позвонил Ракитину.

— Следует закончить, Иван Никанорович, тот разговор, который мы прервали час назад... Нет, я не в союзе. Я нахожусь у Константина Петровича Веденина... (Бугров замолк и терпеливо выслушал какое-то многословное возражение.) Понимаю, Иван Никанорович. Понимаю, но согласиться не могу.

Снова пауза. Веденин стоял в нескольких шагах от телефона, но и к нему доносились взвинченные интонации.

— Понимаю. Все понимаю, — повторил Бугров. — И все же нам необходимо встретиться.

Через несколько минут приехал Голованов.

— Встречай, Константин Петрович. Встречай и показывай. Что, не удается больше утаивать работу?

И снова, так же как и Бугров, Голованов пытливо смотрел на полотно. Снова молчание царило в мастерской. С каждой минутой это молчание наполнялось для Веденина все большим нетерпением, напряженностью.

Напряженность сделалась еще сильнее, когда на пороге появился Ракитин. С первого взгляда можно было понять, какого усилия стоило ему вторично появиться на этом пороге. Ограничившись общим поклоном, шагнул вперед.

— Наш разговор должен быть абсолютно ясным, — сказал Бугров. — Для этого, повидимому, надо изложить некоторые обстоятельства. Разрешите с этого и начать.

Показывая пример, он опустился в кресло. Веденин и Голованов сели на диван. Ракитин предпочел остаться в стороне.

— Срочный мой приезд вызван одним письмом, — начал Бугров. — Это письмо, сигнализирующее о неблагополучии в ленинградской организации художников, поступило в Центральный Комитет партии. Желая иметь всестороннее освещение фактов, изложенных в письме, Центральный Комитет обязал меня в кратчайший срок подготовить докладную записку. О чем же говорится в этом письме?

Бугров встал и продолжил свою речь, шагая из угла в угол.

— Письмо указывает, что в ленинградском Союзе художников создалась невыносимая обстановка. Письмо указывает, что некая группа художников, захватив руководство, диктует остальным свои художественные вкусы, извращает принципы здорового творческого соревнования и, более того, пытается скомпрометировать тех, кто находит мужество не подчиниться грубому администрированию.

Веденин возмущенно обернулся к Голованову и не заметил поэтому, как Ракитин вспыхнул — вспыхнул и тут же побледнел.

— Приводятся и факты, — все так же неторопливо продолжал Бугров. — Особо подчеркивается недостойное поведение художника Веденина. Закончив картину, весьма неполноценную по своим качествам, опасаясь невыгодных для себя сравнений, Константин Петрович Веденин добился того, что картина Ивана Никаноровича Ракитина была отвергнута отборочной комиссией, не получила доступа на всесоюзную выставку... Таково, в кратких словах, содержание письма.

На мгновение задержавшись взглядом на полотне Веденина, Бугров снова опустился в кресло.

— Разумеется, наша сегодняшняя беседа носит предварительный характер. Центральный Комитет поручил провести самое внимательное выяснение всех фактов. Мы уже договорились с Владимиром Николаевичем: послезавтра созывается совещание творческого актива союза. Малейшая жалоба, малейшее заявление будут тщательно рассмотрены. Лишь после этого Центральный Комитет вынесет свое суждение... Вы можете спросить — какую же цель преследует эта наша беседа? Мне кажется, нет оснований откладывать разговор о тех двух полотнах, которые так резко противопоставлены в письме. Не правда ли, Иван Никанорович?

— Да... Конечно...

— Рад, что между нами нет расхождений. А потому и разрешите откровенно высказать свое мнение как об одной, так и о другой картине.

Пристально глядя перед собой, словно восстанавливая в памяти полотно Ракитина, Бугров не торопился продолжить свои слова. Казалось, он не замечал той нервозности, которую Ракитин не в силах был дольше скрывать.

— Вы посвятили, Иван Никанорович, свое полотно производственному совещанию, сознательности и сплоченности советских рабочих. Значительная тема! Да и содержание вашего полотна нельзя пересказать в двух словах. Изображен целый ряд людей, дана обстановка совещания, множество деталей... А вот полотно Константина Петровича... Долго ли передать его содержание? Двое рабочих столкнулись у входа в цех. Вот, собственно, и все.

— Однако картина превосходная! — не удержался Голованов.

Это восклицание как будто лишило Ракитина последней выдержки.

— Превосходная? — переспросил он со злорадным вызовом. — Так-таки превосходная?

— Да, Иван Никанорович. Это мое мнение.

— А ведь картина-то... Она ведь на символе основана!.. Любопытно послушать, как уживаются у вас символические образы с пониманием социалистического реализма?

Голованов хотел ответить, но Бугров остановил его коротким, настойчивым жестом.

— Не будем торопиться!.. Кстати, Иван Никанорович, в том письме, о котором я говорил, выдвигается это же обвинение. Тем важнее в нем разобраться.

— Я считаю, Павел Семенович, что символическая трактовка образов настолько здесь ясна...

— Вы так считаете?.. (Едва приметная ирония проскользнула в этом вопросе.) Жаль, что я лишен возможности познакомить вас с работой одного московского скульптора. Как раз сейчас этот скульптор занят монументальной группой, которая должна венчать советский павильон на всемирной выставке в Париже. Две фигуры составляют эту группу — рабочий и колхозница, в соединенных руках которых серп и молот... Повидимому, эта группа, олицетворяющая единство рабочего класса и колхозного крестьянства, страдает вреднейшим символизмом?

И снова, останавливая на этот раз Ракитина, Бугров коротко, настойчиво взмахнул рукой.

— Нет, только начетчики или спекуляторы могут смешивать символизм с понятием символа как типизированного, обобщенного образа. Что отличает символизм как реакционное, глубоко чуждое нам течение? Мистицизм, бегство от жизни, уход в потусторонний, вымышленный мир... Разве хоть одна из этих черт свойственна полотну Веденина?

— Я не берусь утверждать, что полотно Константина Петровича символично в целом. Но разве эта черная, безликая фигура, к тому же поставленная в тень...

— Ах, вот, значит, в чем дело! (На этот раз ирония в словах Бугрова была неприкрытой.) Следовательно, если человек стоит в тени — он превращается в символ? Если стоит к зрителям спиной — это тоже символ? А если на нем еще черная спецовка — это символ в квадрате?

Вопросы Бугрова звучали все более настойчиво. Теперь он сам добивался от Ракитина ответа. Выжидающе замолк, но Ракитин утратил желание что-либо ответить.

— В таком случае разрешите, Иван Никанорович, вернуться к вашей картине. Не моя вина, если мы от нее отвлеклись... Да, на вашей картине никто не находится в тени, все лица открыты... И все же... И все же нет ни одного живого человеческого лица!

— Я попросил бы, Павел Семенович, не повторять тех демагогических фраз, которые мне уже пришлось выслушать...

— Вы хотите доказательств? А ведь этих доказательств, жизненных доказательств у вас у самого вправе потребовать зритель!.. Вспомните девушку, склонившуюся над протоколом. Разве вас интересовало внутреннее ее состояние, ее отношение к ходу совещания? Нет, вы сосредоточили внимание на другом — лишь на том, как падает ей на лицо свет настольной лампы. Этот зеленоватый отблеск удался, а человек пропал. Ну, а юноша в майке? Кто он? Что чувствует, о чем думает? Этого вы не знаете, да и не могли знать, потому что шли не от поисков реального образа, а лишь воспроизводили мускулатуру натурщика. И так каждый человек на вашем полотне... Разве узкие живописные задачи не были для вас главным?

И снова вопросы Бугрова остались без ответа. Еще раз кинув на Ракитина жесткий взгляд, он подошел к мольберту, протянул к нему руку, и на мгновение его рука встретилась с рукой девушки на полотне.

— А вот здесь художник жил другими интересами. Чем больше смотрю на эту простую рабочую девушку, тем мне радостнее. Радостно, потому что вижу доподлинного человека. Потому что читаю его биографию — порожденную нашей жизнью, неотделимую от нашей жизни. Потому что хочется стать рядом с этой девушкой, разделить ее борьбу, вместе с ней победить. Потому что ее борьба — плоть от плоти нашей жизни!.. Еще имеются в нашей жизни носители зла!..

И добавил, стараясь вернуть себе обычную сдержанность:

— Вот все, что могу сказать относительно этих двух картин. Думается мне, что автор письма, злопыхательски оценивая картину Веденина, исходил из побуждений, весьма далеких от тех задач, которые стоят перед нашим искусством.

Ракитин ответил так поспешно, точно ему требовалось лично от себя отвести обвинение:

— Я не в претензии, Павел Семенович... Вы говорили резко, но все мы настолько нуждаемся в критике... Разумеется, я не могу утверждать, что моя работа совершенна... Однако мне кажется, что лишь настоящее творческое соревнование...

— Да, — подтвердил Бугров. — Нам дорого творческое соревнование. Но при одном условии — если соревнующиеся едины в той цели, которую поставили перед собой. Если же цели противоположны...

— Противоположны?

— Мне довелось, Иван Никанорович, ознакомиться и с теми эскизами, которые вы предложили для росписи зала в одном из заводских дворцов культуры. Общественное обсуждение этих эскизов обнаружило все тот же холодный изыск, эстетское любование формой... Какое же может состояться соревнование?

Взглянув в эту минуту на Ракитина, Веденин увидел на его лице не только тревогу — это было лицо человека, не смеющего отвести удар.

А Бугров, словно завершая разговор, протянул Веденину руку:

— Позвольте мне, Константин Петрович, — на этот раз как председателю выставочного комитета — сердечно вас поздравить. Я понимаю, что трудящиеся Крутоярска имеют право первыми увидеть вашу картину...

— Первыми? — ревниво возразил Голованов. — Однако значение всесоюзной выставки настолько велико...

— Не забывайте, Владимир Николаевич, — выставка продлится не один месяц. В дальнейшем мы сможем договориться с крутоярским музеем, а сейчас...

Дверь в мастерскую распахнулась. Вбежала Зоя:

— Отец, поздравляй!

И смущенно подалась назад, увидя, что он не один.

Но Веденин (на лестничной площадке стояли Ольга, Семен и Сергей) громко позвал: — Входите!

И обернулся к Бугрову:

— Познакомьтесь, Павел Семенович, с молодежью. Моя дочь — студентка. Ее муж — театральный режиссер...

— Если бы ты знал, отец, что сейчас происходило в театре! И мастер и пьеса подверглись такому разгрому!

Веденин кивнул, продолжая знакомить:

— Семен Тихомиров, мой ученик.

И тут обнаружил, что Ольга, только что стоявшая рядом с Семеном, куда-то исчезла. Оглянулся и увидел Ольгу перед мольбертом.

Она стояла перед мольбертом, стиснув ладони, вся подавшись вперед, прикованная к полотну.

Веденин подошел, тронул ее за руку.

— Константин Петрович, — тихо, почти шепотом сказала Ольга. — Константин Петрович... Разве я такая?

— Да, Оля. Такая.

Она не ответила. Все таким же пристальным, долгим оставался ее взгляд. Потом шагнула вперед, почти плотную к полотну. И обернулась. И все (никто не застил, когда Ракитин ушел из мастерской) — все увидели большее, чем сходство, — прекрасную внутреннюю неразрывность.

— Нет!.. Я еще не такая! Совсем не такая!.. Но я хочу, должна стать такой!

Не отводя глаз от Ольги, Бугров наклонился к Веденину:

— Трудно стать инженером человеческой души... Но есть ли для художника большее счастье?

32

Вот уже многие и многие дни — слепой и глухой ко всему происходящему снаружи — Векслер работал над картиной.

Если не считать Георгиевского, доступ к нему имела лишь восьмилетняя соседская девочка. Больше того — она была той натурой, которую Векслер избрал для своего полотна.

Знал ли он историю этой девочки? Вряд ли. Слишком был занят самим собой, своим погружением в стихию живописности.

Правда, до последнего времени существовал еще один Векслер — тот, который назойливо стучался в издательства, прикидывался и простаком, и балагуром, брался за любую работу, лишь бы она давала пропитание. Однако и второй этот Векслер знать не желал ничего, кроме первого — жадного, набухающего червя, которого требовалось кормить и кормить, чтобы в один прекрасный день, разорвав тесный кокон, червь превратился в нечто крылатое, готовое к полету.

Ощущая под ногами шелуху разорванного кокона, Векслер стоял у мольберта. И девочка ему позировала.

У этой девочки была своя — маленькая, но невеселая история. Девочка долго хворала. Пришлось взять ее из школы. Родители — занятые, рабочие люди — отсутствовали большую часть дня. Девочка занималась хозяйством, иногда напевала песенки, которые успела разучить в школе, или пробовала пробежаться по квартирному коридору. Но петь и бегать ей не разрешалось, да она и сама чувствовала, как трудно становится дышать. Ей было бы совсем тоскливо, если бы не забегали школьные товарищи. Зато, когда они уходили, делалось особенно грустно... Доктора успокаивали родителей: опасный период болезни позади, надо избегать утомления и терпеливо ждать. Накопив новые силы, организм бурным толчком пойдет к выздоровлению.

Но этого Векслер не знал. Он знал одно — с ним рядом живет тихая, худенькая девочка. И эту девочку — с бледным, просвечивающим голубизной лицом, с лопатками, выступающими из-под платьица — он пожелал запечатлеть на своем полотне.

Почему? Зачем?.. Петр Аркадьевич чувствовал, что обреченность бескровного лица превосходно оттенит ту ярчайшую, первородную живопись, которой должно засверкать полотно.

— Да, да! Ни о чем не рассказывая, я расскажу о торжествующем пиршестве освобожденных красок. Вы кричите, что основа основ — человек. Смотрите же! Вот он — ваш человек! Вот он — жалкий, от рождения угасающий росток!.. Человек растворяется в безбрежности, а краски и свет продолжают бессмертную игру!..

Однако, явившись к родителям девочки, Векслер завел разговор не об этом. Он лишь сказал, что приступает к работе над новой картиной и был бы рад изобразить Настеньку.

— Она у вас такая скромная, послушная. Мне самому не посчастливилось иметь детей, но я их так люблю!

Польщенные родители согласились. И вот уже многие дни, перемыв после завтрака посуду, Настенька отправлялась к Петру Аркадьевичу, забиралась с ногами в глубокое кресло... Начиналась работа.

Стены комнаты, завешенные этюдами, и все окружающие предметы девочка уже успела разглядеть. Теперь она смотрела на самого Векслера. Каждый раз, оборачиваясь от холста, он встречал ее внимательный взгляд.

Если бы этот взгляд был только внимательным!.. В том-то и дело, что в нем все чаще мелькало нечто новое, мешающее работе...

Сначала, сколько Векслер ни приглядывался, ему не удавалось обнаружить какие-либо внешние изменения. Все так же, поджав остренькие коленки, Настенька неподвижно сидела в кресле. Все та же болезненная бледность покрывала ее лицо. И все же она была уже не той, какой пришла в первый раз. По временам в ее глазах мелькала беспокойная живость, и в эти мгновения Векслер начинал чувствовать, как от него ускользает первоначальный образ.

Иногда забегал Георгиевский. Не смея приблизиться к той черте, за которой начиналась мастерская, покорно останавливался у порога.

— Здравствуй, Петя. Все трудишься?

Векслер отвечал коротко, не выпуская кисти из рук. Могло показаться, он попрежнему находится в состоянии отрешенности, самозабвения. Но это было инстинктивным притворством, Векслер все отчетливее чувствовал опасность, угрожающую его полотну. И, боясь выдать себя, торопился отделаться от приятеля:

— Экая у тебя паршивая манера — врезаться в работу. Сделай милость, уходи!

...А Настенька переживала чудесное время. Она потому и продолжала сидеть неподвижно, что не хотела спугнуть происходившее в ней. Она продолжала молчать, но ее все громче окружали звонкие голоса. Падал дождь — она различала, как на лету переговариваются быстрые капельки. Машины пробегали под окном — их сигналы тоже складывались в песенку. Настеньке все чаще хотелось запеть самой, или рассмеяться, или, вскочив на кресло, попрыгать на пружинах. Теперь, почти не задыхаясь, она могла два-три раза подряд пробежаться по коридору. И доктор в поликлинике потрепал ее по плечу: «Вот что значит слушаться маму!»

К Настеньке вернулся аппетит: пшенную кашу, которую прежде терпеть не могла, — и ту съедала беспрекословно. А когда приходили школьные товарищи, переписывала у них заданные уроки. И наконец увидела во сне, будто совсем поправилась и снова входит в класс.

Возможно, именно этот сон положил начало явным переменам. Векслер вздрогнул, услыхав за своей спиной веселый смех. И увидел, обернувшись, — Настенька прыгала на кресле.

Доктора не ошиблись: накопив новые силы, здоровье возвращалось к девочке не по дням, а по часам.

Боже, какой оказалась она болтуньей! Сколько знала историй, сколько сама придумывала!.. Голосок ее больше не умолкал в мастерской.

— Слышите, машина остановилась. Знаете, какая? Я всякую машину могу угадать. Полуторка. Только не знаю, почему так называют? Разве бывают полторы машины?

Но Векслер ничего не отвечал. И каждая встреча с родителями Настеньки превращалась для него в испытание.

— Скоро ли покажете, Петр Аркадьевич? — спрашивали они. — Дочка-то наша: не узнать. Как будто нарочно для вашей картины решила выздороветь.

— Да... Картина почти закончена. Скоро покажу.

Это была ложь. Наоборот, с каждым сеансом Векслер все сильнее ощущал свое бессилие.

Если бы дело было лишь в том, что он обманулся в избранной натуре. Если бы он мог остановиться, подыскать другую натуру. Но нет! Он испытывал теперь необходимость прислушиваться к голосу Настеньки.

Этот тоненький — то певучий, то звонкий голосок, — голосок, в котором слышался и птичий щебет, и шелест только что пробившейся травы, и ласковое дуновение утреннего ветра, — этот голосок пробуждал в Петре Аркадьевиче то, что столько лет он отбрасывал от себя... И Векслер не мог не вспомнить теперь, как покидал Ленинград. Как заставлял себя с ненавистью думать о Веденине, и тут же ловил себя на желании все остановить, передумать, перечеркнуть. Снова вспомнил сфинксов перед академией и себя у подножия сфинксов — с горьким комком, сжавшим горло. Вспомнил, как, вернувшись в Москву, вдруг почувствовал потребность в дружеском, согревающем письме... Вспомнил и увидел себя одиноким. Георгиевский? Но что с ним общего? Только бесполезность, неприкаянность!..

А в глубоком кресле сидела девочка, щеки которой все гуще покрывал румянец, у которой блестели глаза, косички топорщились, руки и ноги не знали покоя...

Векслер снова хватался за кисти. Но не для того, чтобы попытаться защитить, уберечь свой первоначальный замысел. Нет, страшась открывшегося одиночества, он сам тянулся теперь к смеющемуся личику. Сам хотел, чтобы оно согрело холст... И не мог. Он мог изобразить девочку, но не знал, как ее выразить... Живопись, которой он поклонялся всю жизнь, холодная и бесцельная, чуждая и человеческому горю и человеческой радости, — эта живопись была бессильна воплотить реальный мир, его живую, жаркую и трепетную материальность.

...Забежав в один из этих дней, Георгиевский с трудом узнал Векслера в сгорбившемся старике.

И сразу почуяв, что нечего больше опасаться, что незачем спрашивать разрешения, — Георгиевский перешагнул запретную черту.

Подойдя к мольберту, не смог скрыть оторопелости. Бесчисленные поправки и подчистки обезображивали холст. Местами краска была соскоблена до самого грунта, в других местах наложена такими густыми мазками, что походила на уродливые пластыри. А фигура девочки, ее лицо... Что-то вымученное, деревянное и плоское делало сомнительным даже внешнее сходство.

Георгиевский перевел взгляд на Векслера и почувствовал острый, сладостный прилив злорадства. Он понял, что пришел наконец момент, когда можно отплатить за все издевки, за все пренебрежение, за попранное самолюбие...

— Ах, милый Петя! Ах, какой же ты!.. Я ли тебя не предостерегал?.. Впрочем, можешь не тревожиться! Обещаю никому не говорить! Только ты уж впредь слушайся меня!

А Настенька (ей давно хотелось посмотреть на холст), воспользовавшись тем, что на нее не обращают внимания, тоже тихонько подошла к мольберту.

— Ой, дяденька!.. Разве это я? Какая же это я?..

...В сумерки, впервые за многие дни, Векслер решил выйти из своего затворничества. Он хотел уйти незаметно и уже добрался до дверей, когда позади послышался голос Настеньки:

— А завтра, дяденька, снова к вам приходить?

— Не знаю, — ответил Векслер.

Он, точно слепой, натыкался на двери и никак не мог отворить французский замок. Настенька подошла, помогла ему.

— Дождик идет. Куда же вы, дяденька?

— Не знаю, — повторил Векслер.

— А вернетесь поздно? На крюк не запирать?

— Не знаю, — в третий раз ответил Векслер.

33

Человек, который приходит на вокзал лишь для проводов, — даже он, попадая в предотъездную торопливость, невольно начинает чувствовать себя соучастником предстоящего путешествия. Что же должен испытывать тот, кто и провожает и сам отправляется в дальний путь?..

Именно в таком состоянии находился Веденин. В этот день он уезжал вместе с Александрой и в этот же день провожал Ольгу. Поезда стояли у соседних платформ. Поезд Веденина уходил через сорок минут после поезда Ольги.

Накануне утром она и не подозревала, что поедет. Но в обеденный перерыв ее и двух стахановцев из других цехов вызвал директор завода.

— Поздравляю, товарищи. Только что звонили из Смольного. Вы включены в состав ленинградской делегации, отправляющейся завтра в Москву на Всесоюзное совещание стахановцев. Прошу готовиться к отъезду. Документы получите к концу дня.

Весть об этом долетела до механического цеха даже раньше, чем Ольга вернулась от директора. Начались напутствия. Ольге вменяли в обязанность и побывать на крупнейших предприятиях столицы, и посмотреть новые мосты через Москву-реку, и убедиться, верно ли, что за несколько часов передвигают с места на место целые дома (реконструкция Москвы была в разгаре, газеты помещали снимки преображенных улиц и площадей).

— Не забудь прокатиться в метро, — напомнила Тася Зверева. — Говорят, что ни станция — красота!

— И в Третьяковской галерее постарайся побывать, — сказал Семен. — Увидишь картину Константина Петровича.

— Прежде всего я пойду на Красную площадь, — ответила Ольга. — Какая же я счастливая! Послезавтра увижу и Красную площадь и Кремль!

Этот разговор происходил под вечер, после работы. Ольга укладывала чемодан, а Семен собирался к Веденину.

— Константин Петрович тоже завтра уезжает. Только ему куда дальше — до самого Крутоярска.

— До Крутоярска? И картину с собой везет? — спросила Ольга. — Выходит, я завтра дважды уезжаю — и в Москву и в Крутоярск!.. Не забудь, Сеня, привет передать. Сама бы заехала, да столько дел!

С этого Семен и начал, придя к Веденину. Но тот спросил:

— В котором часу отбывает Оля?.. Если так, постараюсь проводить.

И вот вокзал. Первые, легкие снежинки порхают над вечерним перроном. Состав уже подан. Объявлена посадка. Предотъездная торопливость нарастает с каждой минутой. Особенно шумно и весело у вагонов в голове поезда. В этих вагонах едут ленинградские стахановцы. И хотя им предстоит всего одна дорожная ночь — очень много собралось провожающих. Тут и руководители предприятий, и представители общественности, и родственники, и друзья...

Боясь пропустить Веденина, Ольга отошла в сторону от толпы, запрудившей перрон. И тут же удивленно воскликнула:

— Папа! Павел!

— Здравствуй, невестка, — сказал, подходя, отец. — Вот и мы на проводы пожаловали.

— Откуда же узнали?

— Откуда?.. Не такая уж государственная тайна. И нам, от Сестрорецкого завода, есть кого провожать!

Появился Гаврилов. Ольга познакомила стариков, а Семену сказала:

— Поискал бы Константина Петровича. А мы пока что здесь будем стоять.

Семен отправился на розыски, старики завязали разговор (каждый спешил похвалиться стахановскими успехами на своем предприятии), а Павел взял Ольгу под руку:

— Чуть отойдем. Несколько слов хочу сказать.

И спросил, смущенно улыбнувшись:

— Не забыла прошлый наш разговор?

— Нет, Павлуша. Помню.

— Так и думал...

Помотав головой и сокрушенно вздохнув, Павел признался:

— Дурной, дурашливый был тогда разговор. Сам вижу теперь, какую глупость сморозил!

Он что-то еще хотел сказать, но в это время прицепили паровоз, облако пара с громким шипом окутало перрон, а вслед за тем вернулся Семен в сопровождении Веденина и Фомина.

— Вот где наша стахановка! — воскликнул Фомин.

Разговор сделался общим. Знакомясь с Ведениным, отец Семена строго посмотрел на него, но ничего не сказал, только молча поклонился.

— Константин Петрович тоже сегодня уезжает, — сообщила Ольга. — Картину увозит в Крутоярск.

— В Крутоярск? Далеко! — вздохнул Фомин. — А мы так и не увидели!..

— Я думаю, еще увидите, — улыбнулся Веденин.

Стрелки вокзальных часов, короткими толчками перескакивая с минуты на минуту, приближали время отхода поезда. Ольга сверила свои часы (те самые, которые ей вручили в цехе) и не удержалась:

— До чего точно идут!

— Ты в Москве почаще с ними сверяйся, — посоветовал Гаврилов. — Так сверяйся, чтобы каждый час с толком расходовать. Приедешь назад — перед народом отчитываться будешь!

Иногда перед отходом поезда, когда сказаны и пересказаны все слова, наступает неловкое молчание. Но не такими были эти проводы.

— Спасибо за все, Константин Петрович, — сказала Ольга. — И за Семена и за меня. Тогда — в садике, ночью, — разве можно было подумать, что получится такое знакомство?

— Не знакомство, — ответил Веденин. — Верная, прочная дружба!

И тут раздался возглас проводника:

— Занимайте, граждане, места. Минута до отхода!

Ольга протянула Веденину руку, но передумала и, крепко обняв, поцеловала в щеку. И в этот последний миг прибежали Зоя и Сергей:

— Оля!.. Олюшка!.. Ой, едва поспели!..

Рукопожатия, выкрики, пожелания. Множество лиц, прильнувших к окнам вагона. Множество лиц перед вагоном. Снежинки, порхающие в свете фонарей. Первый, еще нерешительный толчок движения. Взмахи рук, кепок, платков... Вагоны идут и проходят, проходят и уходят. Красные фонари последнего вагона. Они все дальше, все меньше. Они теряются среди мерцания стрелок и семафоров...

— Уехали, — сказал Фомин. И еще раз махнул вслед ушедшему поезду: — Счастливого, товарищи, пути!

Попрощавшись с ним и Гавриловым («Ни пера ни пуха! Поклон от меня Михаилу Степановичу!»), Веденин собирался перейти на соседний перрон, к своему поезду. Но его остановил отец Семена:

— Хотелось бы побеседовать, Константин Петрович. Понимаю, времени для беседы мало. Однако хотя бы в кратких словах.

Скосил глаза на шагавших рядом сыновей, и они поспешили уйти вперед.

— Так-то лучше. Ежели старшие говорят, не всегда свидетели требуются!.. Вот какое разъяснение хотелось бы получить, Константин Петрович. Возраста мы с вами почти одинакового, и жизнь повидали вдоль-поперек... Скажите со всей откровенностью, какое у вас суждение насчет будущности Семена?

— Ваш сын имеет право стать художником, — ответил Веденин. — Большим и счастливым художником. И не только потому, что имеет настоящие способности. Он приходит в искусство из жизни — из той жизни, для которой наше искусство и живет!

Тихомиров помолчал, подавил вздох:

— И я вам, Константин Петрович, по совести отвечу. Иначе представлялась мне жизнь Семена... Но уж раз такое дело... Препятствовать не могу. Разве я людоед какой-нибудь?.. Прошу об одном: не цацкайтесь, по всей строгости с него требуйте!

На этом и попрощались. И снова, перейдя на соседний перрон, Веденин попал в предотъездную торопливость. И снова, как всегда, когда она провожала мужа, Нина Павловна озабоченно сказала:

— Как ты задержался, Костя!

Вошли в вагон. Александра и Вася нежно переговаривались в купе. Им пришлось прервать разговор, потому что, вслед за Ведениным и Ниной Павловной, пришли Зоя и Сергей, а затем, чуть позже, Семен.

Последним явился Никодим Николаевич. Он пожелал взять на себя все хлопоты по упаковке картины и сам доставил ее на вокзал.

— Прошу, Константин Петрович, принять багажную квитанцию.

— Садись, Никодим, — сказала Александра. — Все садитесь. Так полагается перед отъездом.

Сели.

— Дорогие мои, — негромко начал Веденин. — Каждому из вас я хотел бы многое сказать. Но времени мало, да и прощаюсь я ненадолго... Скоро вернусь и увижу... Мне предстоит увидеть успехи кружковцев Никодима Николаевича, первую постановку Сергея, этюды Семена (мы переходим на масло!), а потом... Потом увижу дипломные работы Васи и Зои. Я говорю о том, что должен увидеть, а значит, и о том, что каждому хочу пожелать!

— А мне? — спросила Нина Павловна. — Я одна остаюсь без пожелания?

— Но ведь ты же, Ниночка... — взял ее Веденин за руки. — Ведь ты и я... Это все равно, что пожелать себе самому!

— А я хочу сказать о другом, — приподнялся Никодим Николаевич. — Мне припоминается предыдущий отъезд Константина Петровича. Отъезд в Москву. Сколько произошло с того дня! Сколько каждый из нас пережил, передумал, прочувствовал! Сколько с каждым произошло перемен!.. И сколько хорошего принесла нам за это время жизнь!

Веденин кивнул. Да, ни одного дня жизнь не стояла на месте.

И снова возглас: «Минута до отправления. Просьба провожающих покинуть вагон!»

Последняя минута. Александра целует Васю, спешит и его обнять, и Нину Павловну, и Никодима Николаевича, и Зою. Веденин сразу, обеими руками, обнимает Сергея и Семена. Последние поцелуи, последние фразы. Какая она короткая — прощальная минута!

Провожающие вышли из вагона. Не желая мешать Александре (она стояла у окна, не сводила глаз с Никодима Николаевича и Васи), Веденин прошел в тамбур.

— Береги себя, — торопливо повторяла Нина Павловна. — Береги!

За ее спиной стояла молодежь — Зоя, Сергей, Семен. И все так же кружились и порхали снежинки.

Поезд тронулся. Проводница сказала: «Пройдите в вагон». Но Веденин продолжал стоять, схватившись за наружные поручни, выгибаясь за порог тамбура, стараясь еще раз взглянуть на оставшийся позади перрон.

— Пройдите в вагон, — строго повторила проводница.

— Вот и все, Александра Николаевна, — сказал Веденин, вернувшись в купе. — Вот и все. И все впереди!

34

Семь дней мчался поезд, и каждый следующий день был светлее, белее, просторнее.

Снег начался за Москвой, но сначала лишь напоминанием о близкой зиме. Он лишь слегка прикрывал поля и опушки — в самих же лесах сохранялась бесснежная осень. Когда же позади осталась Волга и поезд вырвался на предуральские просторы, наступила беспредельно белая, сверкающая на солнце зима.

Эти семь дней для Веденина были заслуженным отдыхом. Он ничего не делал, ничем не занимался — вернее, делал то же, занимался тем же, что и остальные пассажиры.

Выходил на станциях, закупал всякую снедь, оглядывался, не уходит ли поезд, при первом же свистке торопился назад, успокоенно узнавал, что есть еще время, и тогда, прогуливаясь перед вагоном, стучал в окно купе.

Александра приподымалась, с улыбкой смотрела на весело жестикулирующего Веденина. Когда он возвращался, принося с собой струю холодного воздуха, — пили чай. Несколько раз за день пили чай. Потом Веденин перестилал Александре постель (он все еще относился к ней как к больной). Затем отправлялся к соседям, где с утра до ночи перекидывались в карты. Потом начинались вечерние разговоры, обычные среди людей, которых сближает долгий путь. Проснувшись утром, Веденин не мог припомнить, что видел во сне. Но это был глубокий, освежающий сон.

А поезд, миновав предуральские просторы, пересек крутую трассу уральского хребта. Теперь мимо поезда бежали плотные хвойные массивы, стремительные реки, пробивающие ледяную толщу. Поезд бежал над крутыми обрывами и под угрюмо нависшими скалами, прорезал мрак туннелей, снова вырывался в снежный сверкающий день.

С удивительной рельефностью освещало солнце землю. С удивительной щедростью менялись пейзажи. И с удивительной силой за всем окружающем сказывалась рука человека — неутомимого строителя. Часами можно было стоять у окна, и это окно, продымленное паровозной гарью, становилось рассказчиком, прославляющим человеческий труд.

До Москвы в одном купе с Ведениным и Александрой ехали озабоченные хозяйственники. Шурша многолистными отчетами и сметами, они, как видно, готовились к серьезным сражениям в своих трестах. Хозяйственники внушали полное уважение, но не отвечали приподнятому настроению Веденина.

Зато в Москве на освободившиеся места явилась другая — очень юная, очень разговорчивая пара. Оба только что окончили один и тот же вуз, поженились сразу же после защиты диплома и теперь направлялись работать в одно и то же место, по путевкам одного и того же наркомата.

Эта юная пара напомнила Веденину и Зою с Сергеем, и Ольгу с Семеном. Наклонился к Александре и шепнул:

— Всюду нас сопровождает молодость!

В Москве поезд стоял около часа. Веденин вышел из вагона и сразу столкнулся с Иваковым.

— Геннадий Васильевич?

— Так точно. Пришел проводить вас в дальнейший путь.

— Но откуда узнали?

— Прошу не забывать, что мы родственники, — внушительно сдвинул Иваков брови. — Нина Павловна изволила позвонить вчера вечером. Сообщила, что вы уже в пути. И напомнить просила, что шерстяные носки уложены с правой стороны, в самой глубине чемодана... Ну, а теперь разрешите поздравить. Знаю, что закончили картину!

Они продолжали разговаривать, то и дело прижимаясь к вагону. Шла посадка, сновали носильщики, катились багажные тележки, а над перроном колыхалось широкое полотнище: «Добро пожаловать, товарищи стахановцы!»

При виде этого полотнища Веденин снова вспомнил Ольгу. Где она сейчас?.. Иваков тоже посмотрел на полотнище:

— Если не забыли, при последней московской встрече зашел у нас, Константин Петрович, разговор о Гитлере, о фашизме, бряцающем оружием... Всего полгода прошло. А сегодня весь мир знает имя простого шахтера Стаханова... Быть может, вас удивит, что я сталкиваю два имени... Гитлер и Стаханов... Нет, не я — сама жизнь их сталкивает... Стаханов бьет своим молотком по Гитлеру. Бьет по его подлому лагерю. Помяните слово, и не так еще будет бить!

Кинув суровый взгляд, Иваков прочитал, при каждом слове взмахивая рукой:

— Добро пожаловать, товарищи стахановцы!

Затем вместе с Ведениным прошел в купе, познакомился с Александрой, учинил юной паре строгий допрос: какой окончили вуз, по какой специальности, где проходили практику?

— Так! Надеюсь, не осрамите своих учителей... И не хныкать. Первое время, возможно, трудно придется. Но не хныкать!

Юная пара присмирела под взглядами Ивакова. Но вскоре поезд тронулся, устремился вперед, и снова в купе зазвенели молодые голоса. И все этой паре казалось предназначенным специально для нее — и бег курьерского поезда, и краса заснеженных лесов, и отвесность горных круч...

— А ведь так и есть! — подумал Веденин. — Все для них, для молодых!

Когда же узнали, что Веденин — художник и что он — Веденин, раздалось множество восклицаний. Как же, они бывали в музеях, видели его картины, им очень нравятся эти картины...

С этого часа они то и дело стали звать Веденина:

— Смотрите, Константин Петрович, какие высоченные лиственницы! Посмотрите, какой большущий завод!..

И это тоже напоминало Ольгу, ощущающую жизнь как подарок, которым стыдно пользоваться одной.

Веденин старался представить себе, что делает Ольга сейчас в Москве, старался представить ее на кипучем фоне столицы, под высокими сводами кремлевского зала... И в то же время его не оставляло чувство, что Ольга с ним неразлучна, вместе с ним на пути в Крутоярск.

Иногда на остановках подходил к багажному вагону. Широкая дверь откатывалась, и Веденин мог разглядеть высокий, плоский футляр: в нем, защищенная специальными прокладками и упорами, находилась картина.

Всяческий груз заполнял багажный вагон. Фабричные марки и заводские трафареты пестрели на ящиках. «Не кантовать!», «Осторожно — стекло!», «Приборы — не опрокидывать!» Веденину нравилось, что его работа в одном потоке с другими работами, в одном движении со множеством грузов.

За день до Крутоярска юная пара прибыла на место назначения. Прощались почти по-родственному. Веденин дал свой адрес, молодые обещали написать, как только устроятся. Они стояли на платформе, пока поезд не тронулся дальше, махали вслед лыжными шапочками, и Веденину, первый раз за дорогу, стало немного грустно. Но Александра напомнила:

— Скоро Крутоярск!

Крутоярск!.. Так четко, словно это было вчера, Веденин вспомнил первый приход Рогова, его рассказ над желтоватой калькой с планом города. И от Александры многое узнал за это время о Крутоярске. И все же город казался очень далеким. А сейчас...

Человек садится в вагон и его окликают:

— Далеко едешь?

— Да нет. До Крутоярска.

Имя города все чаще в разговорах пассажиров. Все чаще говорят: «наш город», «наш край», «мы, крутоярские», «у нас в Крутоярске». На станциях, на газетных щитах, бок о бок с центральными газетами — свежие номера «Крутоярской правды».

Выходя из вагона, Веденин спешил теперь к газетам. Они заполнены были материалами о Всесоюзном совещании стахановцев. И снова Веденин старался представить себе Ольгу — вместе с руководителями партии, вместе с членами правительства всматривающейся в завтрашний день. И тогда, с еще большей убежденностью, видел ее такой, какой сопровождала она его в Крутоярск.

Последний день до Крутоярска. Редкие остановки. Редкие населенные пункты. Тайга в сугробах и плотные морозные разводы на окнах вагона.

Поезд спешил к Крутоярску, а Александра спешила дальше: ей не терпелось скорее быть дома, вернуться в школу, к ученикам...

— Наш городок, естественно, во многом уступает Крутоярску. Но и у него особое лицо, свои приметы и перемены... Почему бы вам не приехать к нам, Константин Петрович? Не все же время находиться в краевом центре!

— Посмотрим, Александра Николаевна. В последнем письме Михаил Степанович сообщал, что намечен общественный просмотр картины. Но я еще не знаю, когда состоится просмотр.

— Об этом мы узнаем через пять часов, — сказала Александра, взглянув на часы.

Да, оставалось всего пять часов дороги. Тайга и тайга продолжала бежать рядом с поездом.

— Интересно, устроил ли наконец Михаил Степанович свою семейную жизнь. Кто его невеста? Или жена?

— Об этом узнаем через четыре часа пятьдесят семь минут, — улыбнулась Александра, снова взглянув на часы.

Да, путь сократился еще на три минуты. Тайга продолжала бежать, вплотную подступив к железнодорожной насыпи.

...Город открылся нежданно, сразу за рекой. Она ворвалась в таежную чащу, пологий берег ушел назад и поднялся противоположный — крутой, местами отвесный, как стена (Веденину стало понятно, откуда пошло название города).

Сперва Крутоярск развернулся кварталами деревянных бараков. Обшитые свежим тесом, бараки казались отстроенными только вчера (так и было: с непостижимой быстротой разрастался город). Составы, груженные рудой, на несколько минут закрыли его панораму. А затем, открывшись опять, она обозначилась высокими каменными зданиями, широкими, прямолинейными улицами.

— Дворец культуры! — воскликнул Веденин, узнав застекленный купол, подымавшийся над центром города.

— Правильно, — подтвердила Александра. — А дальше Дом советов. За ним городской парк... Пора, Константин Петрович. Одевайтесь.

Мимо открытой двери купе спешили к выходу пассажиры. Проводница уносила постельное белье. Протяжный гудок паровоза возвещал прибытие.

Сама Александра была одета и странным образом напоминала Веденину Нину Павловну. Впрочем, ничего странного в этом не было. Рассчитывая вернуться до осени, Александра не взяла с собой теплых вещей. Нина Павловна отдала ей пальто, ставшее тесным.

— Не простудитесь, сегодня сильный мороз, — напомнила Александра и поправила Веденину шарф на шее.

И тут, не успев еще покинуть купе, услыхали громкий зов:

— Александра Николаевна! Константин Петрович! Где вы?

Рогов появился на пороге купе не один. Рядом с ним стояла молодая женщина в меховом полушубке. Она улыбалась, и ямочки играли на румяных щеках.

— Вот! — потянул ее Рогов за руку. — Одним словом, она и есть!

— Здравствуйте, Александра Николаевна, — сказала молодая женщина и чуть потупилась: — Не признаете?

Но Александра пригляделась и ласково коснулась ее подбородка:

— Здравствуй, Аня Торопова!

— Правильно! Узнали! — воскликнул Рогов. И не дал продолжить разговор: — Надо выходить. А то, чего доброго, отвезут на сортировочную. А уж мы вас ждали, ждали!

Так кончился седьмой день пути, и так начался первый день в Крутоярске.

35

— Аня Торопова, Аня Торопова! Как ты выросла!.. И все-таки я тебя узнала!

— А я сомневалась, Александра Николаевна. Столько лет не виделись. После школы я вскоре сюда переехала, здесь и Горный техникум кончила... Михаил Степанович спорил: «Вот увидишь, что узнает». А я сомневалась.

Александра и Аня сидели по сторонам от Веденина. Рогов (он сам вел машину) впереди. Не оборачиваясь, спросил:

— Ну, а какой ученицей была Аня Торопова? Прилежной или с ленцой?

— Я же тебе говорила, Миша...

— Мало ли что! Послушаю лучше наставницу.

— Аня Торопова была хорошей ученицей, — сказала Александра. — Сначала у нее прихрамывала геометрия, но вступая в комсомол, Аня обещала подтянуться и подтянулась — отлично окончила школу.

— Школа! — воскликнула Аня. — Начнешь вспоминать, и будто не прошло восьми лет.

Женщины разговаривали, близко наклоняясь одна к другой. Меховой полушубок Ани касался руки Веденина. А за стеклом машины бежал проспект, соединяющий вокзал с центром города.

Приехали быстро. Помогая Веденину выйти из машины, Рогов напомнил:

— А ведь так и получилось, Константин Петрович. С вокзала прямо ко мне. И прямо в семейный дом.

И распорядился, кинув на жену откровенно радостный взгляд:

— Иди вперед, Анюша. Хозяйка должна показывать дорогу.

Аня легко взбежала по лестнице, открыла дверь. Из квартиры пахнуло удивительно вкусным воздухом. Выглянули две женщины, такие же молодые, как Аня. Конфузливо вскрикнув, тотчас скрылись.

— Подруги жены, — объяснил Рогов. — Поскольку сегодня особенный день, помогают по кухонной части.

И, притворно вздохнув, развел руками:

— Уж не браните, что так получилось. Обычно говорится: с корабля на бал. В данном случае — с поезда на свадьбу. Да вы не опасайтесь: соберутся запросто несколько друзей. Сначала мы с Аней подумывали отложить. Но всем удобно — завтра как раз выходной. Между прочим, Александра Николаевна, приглашен и наш общий знакомый — товарищ завкрайоно. Не сомневаюсь, начнет вас агитировать насчет доклада на учительской конференции.

Аня ушла к подругам, а Рогов повел Александру и Веденина в комнаты. Небольшие, но светлые, с высокими потолками, они сияли праздничным порядком. Только письменный стол, занимавший изрядную часть комнаты, сохранял рабочее состояние: он был завален бумагами, образчиками руды и древесины, тут же стояли два телефонных аппарата, а над столом, во всю ширину оконного простенка, висела карта.

— Вот он — наш край! — кивнул Рогов на карту.

Вид, открывавшийся за окнами, дополнял эту карту. Отсюда, с высоты четвертого этажа, особенно бросалось в глаза многообразие города. Виднелись большие, недавно воздвигнутые здания и здания, в которых, несмотря на лютый мороз, под прикрытием тепляков продолжалась строительная работа. Дальше виднелись бараки (заходило солнце, и стены бараков казались источающими янтарную смолу). А кое-где, карликами среди великанов, еще стояли приземистые, потемневшие от времени домишки старого Крутоярска.

— Предлагаю такой порядок, — сказал Рогов. — Сейчас перекусим — и на отдых. До вечера хорошо передохнете.

Аня уже накрывала на стол. Веденин опустился в кресло и почувствовал себя так, словно давно находился в этом доме.

Рогов сказал «перекусим» — на деле же был подан обильный обед.

— Сжальтесь! — взмолился наконец Веденин. — Должен же я сохранить хоть каплю аппетита для свадебного вечера!

Потом лежал в соседней комнате. После непрерывного семидневного движения странно было не слышать больше шума колес, паровозных свистков. Доносились лишь приглушенные женские голоса да стук посуды. Раза два прозвенел телефон.

После второго звонка заглянул Рогов:

— Из музея сообщают — картина доставлена.

— Когда же думаете, Михаил Степанович, устроить общественный просмотр?

— Договоримся. Вы у нас должны погостить. Кстати, имеем на вас, Константин Петрович, дополнительные виды. При нашем дворце культуры работает изобразительная студия. Руководит ею, в порядке совместительства, заведующий музеем. Он тоже придет сегодня... Вот и хотелось бы организовать вашу встречу с крутоярскими художниками.

Рогов ближе шагнул к кровати (в комнате было темно, на фоне приоткрытой двери обозначился широкоплечий, коренастый силуэт):

— Радовался я, Константин Петрович, вашим письмам. Особенно порадовало последнее, в котором вы сообщали, как оценили ленинградские товарищи вашу картину. И еще одно письмо получил. И тоже с хорошим, сердечным отзывом...

Веденин вопросительно приподнялся.

— Не догадываетесь?.. Илья Трофимович прислал письмо. Вот и жду, когда сам увижу. С нетерпением жду!

Рогов тихонько вышел из комнаты, а Веденин продолжал лежать на свежих и прохладных, чуть жестких простынях. Спать не хотелось, но было покойно, легко.

...Гости начали собираться к девяти часам. Пришли два товарища Рогова по работе в крайкоме, техник из Горного управления — сослуживец Ани. Вслед за ними явился завкрайоно и действительно не замедлил начать с Александрой разговор о предстоящей учительской конференции.

— У нас вообще такое мнение складывается, Александра Николаевна, — пора вас перетянуть к нам в аппарат.

— Правильно! — обрадовалась Аня. — Давно пора!

Но Александра решительно запротестовала и даже упрекнула завкрайоно в недооценке периферии.

В это же время Веденин беседовал с заведующим музеем. Это был художник, влюбленный в свой край, уроженец Крутоярска (еще в далекие царские времена его родители были высланы сюда на поселение).

Художник рассказывал, с каким нетерпением ожидается в городе открытие музея, как проводились комсомольские субботники по уборке строительного мусора, как пионеры — и те по собственному почину участвовали в этих субботниках.

— В залах первой очереди экспозиция почти закончена. Сами завтра увидите, Константин Петрович. А полотно ваше доставлено, вынуто из футляра. Я распорядился, чтобы пока никому, даже сотрудникам музея не показывали.

— А ваше мнение? Вы видели? — спросил Веденин.

— Многое хочется сказать, — ответил художник горячим полушепотом. — Но не сейчас. Не хочу говорить мимоходом.

Собирались гости. Всего пришло восемь человек. Анины подруги (тоже ее сослуживицы по Горному управлению) прерывали серьезные разговоры молодым, беззаботным смехом. Убегая на кухню, подруги возвращались с раскрасневшимися лицами и тут же спешили попудриться.

— Дорогие гости, пожалуйте к столу, — пригласила Аня.

По общему настоянию она и Рогов сели во главе стола. Налили первые рюмки, и Рогов, торжественно поднявшись, намеревался приветствовать гостей (он, улыбаясь, смотрел на Александру и Веденина: они сидели рядом на противоположном конце стола).

Однако произнести приветствие не удалось. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался полный человек в меховой безрукавке и охотничьих, выше колен, фетровых сапогах.

— Вот, значит, как? Тайком решили справить?.. Не ожидал, Михаил Степанович!

Это был директор ближайшего к Крутоярску рудника.

— Откуда узнал? История умалчивает. Есть еще на свете добрые люди... (Завкрайоно закашлялся и прикрыл лицо платком.) Есть еще добрые люди, от которых можно получить информацию!

Неожиданное это вторжение развеселило гостей. Начали уплотняться, сдвигать стулья. Директор жаловался, что его нарочно хотят посадить на углу... («Семь лет без взаимности. Не желаю!») До того стало шумно, что Рогову пришлось постучать ножом по краю тарелки.

— Долгую речь произносить не собираюсь. Выпьем... Выпьем за жизнь, дорогие друзья! Чтобы жить нам и жить в превосходной нашей жизни!

— И чтоб полна была она, как счастье молодых! — добавил директор. Осторожно поднял до краев налитую рюмку и опрокинул, закрыв глаза.

Затем появились пельмени — маленькие, ровные, гладкие, обжигающие паром, брызжущие жирным соком...

Пожилой железнодорожный мастер (Веденин узнал, что его бригада завоевала первое место на строительстве рудничной ветки) спохватился:

— Горько!.. Горько!..

Его поддержали: — Горько! До чего же горько!

Рогов поднял Аню за локти, заглянул в счастливые ее глаза и, сам своего не утаивая счастья, прикрыл поцелуем ей губы.

— Да, молодость всюду нас сопровождает, — шепнула Александра.

А завкрайоно перегнулся через стол:

— За вами слово, Константин Петрович. Просим высказаться. Так сказать, от лица Ленинграда!

— Слово Константина Петровича — его работа, его картина, — поспешил Рогов на выручку. — Скоро мы все ее увидим!

То чувство, которое Веденин испытывал в первые минуты после приезда, оставалось таким же прочным. Он продолжал чувствовать себя как в родном доме. Гости вокруг шумели, перекидывались шутками, тут же завязывались, прерывались, снова возникали и деловые разговоры... Разговоры эти касались местных дел и, казалось бы, были чужды Веденину. Однако ему доставляло удовольствие прислушиваться ко всему, что вокруг говорилось. Прислушивался и думал: «Сколько же у нас самых разнообразных дел!»

Весело продолжался свадебный вечер. Едва исчезло последнее блюдо пельменей, как стол перенесли в соседнюю комнату.

— Кадриль! Сибирскую нашу кадриль!

Техник из Горного управления (остроглазый, кучерявый) первым вышел на середину. Повел плечами, притопнул, с поклоном вызвал Аню. За ними вторая пара, третья... Как же не захлопать в такт стремительным фигурам кадрили? Александра взглянула на Веденина. Он тоже хлопал, старательно и громко отбивая такт.

— А теперь хочу узнать, Александра Николаевна, — одобряете ли мой выбор? — спросил Рогов (он не сводил глаз с танцующей Ани).

— Одобряю, Михаил Степанович.

— Спасибо. Сердечная она, настоящая. Знаете, как встревожилась, когда я написал ей о вашем заболевании? Потребовала, чтобы каждый день сообщал о ходе болезни. Очень встревожилась!

Александра продолжала ласково следить за Аней. Встретились на миг глазами. Аня кивнула, точно говоря: «Сегодня всем должно быть весело!», и снова ее увлекла кадриль...

...А на рассвете, когда была пропета такая широкая, такая душевная песня, какую только и петь на рассвете, в тесном дружеском кругу, — кто-то сказал:

— Хорошо бы за город!

Эта мысль всем понравилась. Решили ехать сейчас же, в полном составе (солнце уже подымалось, сгоняя ночную синь).

— Куда же отправимся?

Заведующий музеем, знаток и ценитель местных красот, предложил на выбор несколько маршрутов. Но Рогов их отверг.

— Имею другое предложение. Тем более, оно особо должно заинтересовать ленинградского нашего гостя.

Щелкнув крышкой, он поднял над головой портсигар. Веденин увидел знакомый ветвистый орнамент и сразу вспомнил о старом резчике.

— А ведь верно! Как я упустил? — воскликнул заведующий. — И мастер талантливый. И поселок, где живет, расположен в живописной местности. Едем в Горячие Ключи!

Веденин и Александра снова оказались в машине. Рогов снова занял место водителя. За стеклом машины снова побежал проспект.

36

Подымалось солнце, сгоняя ночную синь. Укатанное, поблескивающее шоссе прорезало голубые поля. Затем, достигнув развилки, свернули на боковую — узкую и извилистую — дорогу. По ее сторонам, свесив тяжелые белые лапы, теснились ели. Часто попадалась и сосна, низкорослая, переплетающаяся ветвями. В одном месте дорогу перебежала просека: столбы высоковольтной линии шагали по этой просеке. И опять белые лапы окружили машину, стряхивая на нее легкую морозную пыль.

Остальные машины ехали следом. Иногда доносились их сигналы. Рогов давал ответный гудок. Веденину не хотелось говорить: езда убаюкивала, солнечные искры на снегу заставляли жмуриться. И Александра молчала, поддавшись покачиваниям машины. Только Аня (она сидела рядом с Роговым) что-то шептала ему и тихо смеялась.

Поселок — совсем небольшой, несколько дворов — стоял над обрывистым песчано-рыжим склоном. Обледенелые каменные глыбы лежали по склону: казалось, они стремительно катились и замерли вдруг, скованные морозом. А под обрывом, в широкой каемке талого, ноздреватого снега, лежала мшистая и зеленая земля. Над ней — то отвесными струями, то волнистой пеленой, то клокочущими клубами — вздымался пар.

— Потому и называется поселок Горячими Ключами, — объяснил Рогов. — Лабораторные пробы подтверждают целебные свойства этих ключей. С будущего года приступаем к строительству курорта.

Подъехали остальные машины. Услыхав шум, на крыльцо крайней избы вышла женщина средних лет.

— Дедушка дома? — спросил, поздоровавшись, Рогов.

— А где ж ему быть!

И крикнула, приоткрыв дверь в избу:

— Дед!.. Слышишь, дед!.. До тебя приехали!

Через минуту старый резчик появился на пороге. Веденин увидел его и замер.

Маленький седенький старичок стоял на пороге. Длинная рубаха спадала ниже колен. Старичок улыбался, морщинки бежали по сморщенному личику. Шагнув вперед, спросил негромко:

— Откеле вы?

Точно молодой заонежский день снова окружил Веденина щебетом птиц, жужжанием пчел, звенящим шелестом тонких березок...

— Здравствуй, дедушка. Гостей принимаешь?

— Ах, это ты, Михаил Степанович? Входи, родной. Ишь, сколько с тобой товарищей... Входите, входите, товарищи!

Старичок отступил, пропуская гостей в избу. Сам вошел последним и снова всех оглядел с неторопливо-ласковой вопросительностью.

— А мы особого гостя привезли, — сказал Рогов. — Далекий гость. Из Ленинграда.

— Почему же далекий? Ехать только далеко. А так, по всем статьям, знакомый город.

И, обернувшись к Веденину, спросил:

— Занимаетесь чем? Ученый какой или, обратно, инженер?

— Нет. Я так же, как вы... Художник.

— Встреча-то какая!.. По дереву или по кости?

— Я живописец. Работаю красками.

— Серьезное дело. Красками не пробовал. Пихта, орешник, береза — с этим материалом знаком. А красками не приходилось.

Теперь, когда глаза свыклись с полутемнотой (небольшое окно освещало преимущественно верстак, заставленный кусками дерева, ножами для резьбы), можно было разглядеть и длинные полки с образчиками работы: шкатулками, ковшами, блюдами...

— Смотрите, смотрите, — пригласил старичок. — Чем богаты, тем и рады.

Гости рассматривали, восхищались искусной резьбой. А старичок поманил Веденина на другую сторону избы.

— Нечего там смотреть. Зряшные работы. Не к тому теперь душа лежит!.. У вас-то, в Ленинграде-то, соображают, какая работа нынче требуется?

И, поманив Веденина еще ближе, достал небольшую фигурку:

— Не кончил еще. Как товарищу тебе показываю.

И то, что резчик перешел на «ты», и его приглушенный голос, и полумрак, перерезанный оконным лучом, и пахучее прикосновение дерева к ладони — во всем этом для Веденина была необычайность.

А фигурка, которую он теперь разглядел, изображала сильное, играющее мускулами юношеское тело. Закинув руки за голову, упруго выставив левую ногу вперед, юноша стоял утверждением непочатой силы.

— Внучек. В армию скоро пойдет, — любовно пояснил старичок.

Потом, взглянув на женщину, притулившуюся у дверей, неодобрительно кашлянул:

— Невестка. Хозяйственная, а в нашем деле не имеет разумения. Все уговаривает: «Отдохнул бы, дед. Довольно на своем веку потрудился». Ну чего с ней говорить? Не имеет понятия!.. Как же отдыхать, ежели только теперь к задаче своей подошел. А задача-то какая!.. Нынче народ желает себя самого — в собственной, в полной силе увидеть!

Помолчал и отнял фигурку:

— Не кончена еще. Еще потрудиться надобно. Эх, сколько надобно еще потрудиться!

...Снова, достигнув развилки, машина побежала по укатанному шоссе. Затем поднялись навстречу кварталы окраинных бараков. В километре от них пришлось остановиться перед железнодорожным шлагбаумом. Длиннейший состав, груженный бурыми кусками руды, прошел, ударяясь грохотом в стекла машины. На последней платформе стояла девушка в тулупе. В одной руке у нее были сигнальные флажки, а другой, свободной рукой, она помахала, точно зовя за собой.

Веденин не мог разглядеть промелькнувшее лицо. Но взмах руки, но стремительный ветер движения — это все вернуло мысли к Ольге. Захотелось как можно скорее снова встретиться с ней.

— Вы не устали, Александра Николаевна?

— Ничуть. Крутоярский воздух благотворнее всякого лекарства.

— Если так... — Веденин наклонился к Рогову: — Не проехать ли, Михаил Степанович, прямо в музей?

— В музей?.. Что ж, попрощаемся сейчас с товарищами...

— А если всем вместе поехать?

— Вы хотите, Константин Петрович... (Рогов даже притормозил машину. )

— Пусть это будет первый, предварительный просмотр моей картины.

...Остановились перед фасадом музея. Широкая лестница вела под своды стройно возносящейся колоннады.

— Дальнейшее командование передаю Константину Петровичу, — сказал Рогов у входа в вестибюль.

Двухъярусный, с мраморными статуями в нишах, он гулкими отзвуками встретил шаги вошедших. Пока раздевались, Веденин и заведующий поднялись наверх. Веденин шел уверенно, не спрашивая дороги. Так же уверенно нажал ручку центральных дверей.

Он увидел Ольгу прямо перед собой (заключенная в раму, картина уже висела на стене). Снова увидел девичье лицо — зоркое и пытливое, горящее жаркой мыслью, исполненное непреклонной силы.

Оттого ли, что он впервые увидел картину вне стен мастерской, оттого ли, что золотистая окраска зала подчеркивала колорит картины, а свет, падая сквозь стеклянный потолок, усугублял ее живую рельефность, — Веденин увидел в эту минуту неизмеримо большее, чем полотно.

«Здравствуй, Ольга!» — хотелось воскликнуть ему, но он мог бы и сказать: «Прощай!» Разве он не был сейчас отцом, который, подымая и выращивая свое детище, до времени не замечал в нем перемен и вдруг убеждается: то, что было его плотью, вышло из-под отцовской опеки, зажило собственной жизнью.

— Здравствуй, Ольга! И прощай! Ты уходишь от меня, чтобы соединить свою жизнь с бесчисленными жизнями!..

Шаги заведующего отвлекли Веденина от этих мыслей.

— Константин Петрович! — сказал заведующий. — Я не хотел говорить на вечере — среди шума, мимоходом. Но и сейчас мне трудно говорить. Похвала, благодарность?.. Эти слова ничего не могут выразить!

И тогда Веденин настежь отворил двери.

Аня вошла. И Рогов. Вошли их товарищи... Вошли и остановились. Ольга смотрела на них.

Ни слова не сказав, отойдя в сторону, Веденин увидел, как впервые встретилась Ольга с людьми в Крутоярске и как они ее узнали.

Наступила глубокая тишина.

Девушка на полотне протягивала руку — в избытке сил, непримиримо, гневно, утверждающе.

А в зале... Только теперь Веденин увидел, какие красивые у Ани подруги. В обнимку с ней, рослые, пышущие здоровьем, они стояли, наклонившись вперед, к полотну. И директор рудника (он только что рассказывал завкрайоно какую-то потешную историю) замолк на полуслове. И он и работники краевого комитета партии, и горный техник, и старый железнодорожный мастер — все они безмолвно стояли перед картиной.

Чуть поодаль стоял Рогов. Переведя взгляд на него, Веденин вспомнил и первый разговор в Ленинграде («Мы ждем картину о победившем человеке!») и суровую оценку первого эскиза («Вы не доверились жизни, не пустили ее на полотно!»).

Нет, сейчас взгляд Рогова был иным. С каждым мгновением все радостнее смотрел он на полотно. И наконец порывисто обернулся к Веденину:

— Спасибо!.. От всех нас спасибо!

...Еще стояли перед картиной, еще рассматривали ее и обсуждали, а Веденин незаметно прошел в соседний зал.

Здесь заканчивались последние отделочные работы. У стены стояла раздвижная лестница. Едковатый запах свежей краски уходил в приоткрытую балконную дверь.

Прислонившись к лестнице, продолжая слышать оживленные голоса, Веденин был сейчас далеко от этого зала. Вся его жизнь проходила перед ним.

Веденин видел свои победы и свои поражения. Видел себя и в поисках и в борьбе. Память — ничего не приукрашая, не сглаживая — вела его через годы, вперед...

Он не заметил, как вошла Александра. Легким движением она коснулась его плеча.

— Как много вы сделали, Константин Петрович, с того дня, когда мы впервые встретились.

Но Веденин покачал головой:

— Мало! Столько еще надо сделать!

— У нас есть время, — ответила Александра. — Что с того, что мы немолоды?.. Впереди у нас лучшие годы, лучшая часть жизни!

И снова Веденин не согласился:

— Нет, Александра Николаевна!.. Разве может наша работа измеряться тем временем, которое лично нам отпущено жизнью? Она измеряется самой жизнью, наполняющей это время. И чем полнее жизнь, чем больше художник обязан воплотить — тем меньше времени у него. У нас очень мало времени!

И он улыбнулся, потому что это были не горькие — радостные слова. Потому что прекрасно жить, если мерило твоего труда — светлое, становящееся явью человеческое счастье.

Сквозь приоткрытую балконную дверь донесся голос, отчетливо прозвучавший на площади перед музеем. Это был радиоголос. Голос Москвы.

— Вчера, на заключительном заседании Первого всесоюзного совещания рабочих и работниц стахановцев, выступил товарищ Иосиф Виссарионович Сталин. Передаем речь товарища Сталина.

Веденин подошел к дверям. Репродуктор находился вблизи, повидимому над музейной колоннадой. Между колоннами видна былая площадь, широко раскинувшийся город, а за ним снега и снега, таежное приволье, теряющееся в просторах горизонта.

— «Стахановское движение нельзя рассматривать, как обычное движение рабочих и работниц. Стахановское движение это такое движение рабочих и работниц, которое войдет в историю нашего социалистического строительства, как одна из самых славных ее страниц»...

Веденин видел толпу, заполнявшую площадь, обращенную к близкому голосу.

— «Разве не ясно, что стахановцы являются новаторами в нашей промышленности, что стахановское движение представляет будущность нашей индустрии, что оно содержит в себе зерно будущего культурно-технического подъема рабочего класса, что оно открывает нам тот путь, на котором только и можно добиться тех высших показателей производительности труда, которые необходимы для перехода от социализма к коммунизму и уничтожения противоположности между трудом умственным и трудом физическим?»

Сталин говорил о непобедимости революции, которая не только разбила оковы капитализма, но и дала народу материальные условия для зажиточной жизни. О труде, который, освободившись от эксплуатации, стал делом чести и славы. О простом трудовом человеке, работа которого становится общественным деянием. О новой технике, к которой все смелее приходят новые люди, ломая старые нормы, старые навыки.

Сталин говорил о том громадном практическом опыте, который принесли стахановцы на совещание.

— «Что вы, члены настоящего совещания, кое-чему поучились здесь, на совешании, у руководителей нашего правительства, — этого я не стану отрицать. Но нельзя отрицать и того, что и мы, руководители правительства, многому поучились у вас, у стахановцев, у членов настоящего совещания. Так вот, спасибо вам, товарищи, за учебу, большое спасибо!»

Веденин слушал Сталина, забыв о морозном воздухе, врывавшемся с балкона.

С еще большей силой — с той силой, которая требует свершений, которая не может довольствоваться вчерашним, — ощущал он величие времени, в котором ему дано жить и творить.

Он смотрел на бескрайные просторы, лежавшие за Крутоярском, и думал том, что предстоит завтра же делать. Много надо сделать! Очень много!..

И, думая об этом, думал не только о себе — и о Семене, и о Сергее, об Андрее Симахине, Никите Кулагине, Никодиме Николаевиче, о всех своих друзьях. Думал и о студентах академии.

«Я перед ними в долгу. Но теперь вернусь, начну занятия!.. Нам всем еще предстоит много сделать! И много еще предстоит бороться, чтобы искусство — как воздух, как хлеб, как оружие в бою — всегда и во всем служило трудовому человеку!»

Так думал Веденин, вглядываясь в широкие, ясные просторы.

1947—1952

Ленинград

Content

Александр Бартэн
ТВОРЧЕСТВО
Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ