Петр Строков

ВСЕВОЛОД КОЧЕТОВ

Страницы жизни, страницы творчества

ВСТУПЛЕНИЕ

За тридцать лет напряженной творческой деятельности Всеволод Анисимович Кочетов (1912 — 1973) внес значительный вклад в литературу социалистического реализма. Боевые, воинствующие книги писателя-коммуниста, активно вторгающиеся в жизнь, в идеологические битвы нашего времени, давно привлекли к себе внимание читателей не только в нашей стране, но и за рубежом. Долгие годы едва ли не каждое новое произведение В. Кочетова становилось литературным и общественным событием, вокруг которого разгорались жаркие споры и дискуссии, происходило столкновение позиций и взглядов, умонастроений и художественных вкусов. И в этом нет ничего удивительного, если учитывать ту остроту и гражданскую страсть, с какими ставил и решал он актуальные проблемы современности.

Вместе взятые, книги В. Кочетова дают широкую картину социально-экономической, идеологической и духовно-нравственной жизни советского народа в период, отмеченный целым рядом глубоких изменений и сдвигов. Вот почему и поныне не иссякает читательский интерес к творчеству художника, которого по праву называли «певцом рабочего класса», хотя следует сразу же оговориться, что содержание его произведений значительно шире и охватывает жизнь не только ведущего класса нашего общества, но и крестьянства, и народной интеллигенции.

В постановлении ЦК КПСС «О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства» говорится: «Для искусства социалистического реализма нет более важной задачи, чем утверждение советского образа жизни, норм коммунистической нравственности, красоты и величия наших моральных ценностей — таких, как честный труд на благо людей, интернационализм, вера в историческую правоту нашего дела»[1].

В свете этих указаний партии художественное наследие В. Кочетова заслуживает самого серьезного внимания. Его книги проникнуты страстным утверждением наших общественных и нравственных идеалов, поэтизацией труда и творчества, патриотизмом и интернационализмом, непоколебимой верой в торжество коммунизма. Поучителен опыт работы В. Кочетова над созданием актуальных произведений большой социальной значимости, его умение вести наступательную полемику с идейным противником, последовательно развенчивать аполитичность и безыдейность, рассматривать явления действительности с четких классовых позиций.

К сожалению, после бурных полемик, сопровождавших появление почти каждого романа В. Кочетова, литературная наука и критика явно «охладели» к творчеству этого писателя. В статьях и литературоведческих работах, посвященных художественному процессу 50 — 70-х годов, крайне редко встретишь имя В. Кочетова. Приведу всего лишь два наиболее показательных примера.

В 1978 г. вышел коллективный труд «Советский роман. Новаторство. Типология. Поэтика»[2]. В книге рассматриваются такие актуальные проблемы, как «роман и современность», «человек и его дело в системе романного мышления», «роман и духовная жизнь общества», «эстетическая функция публицистики» (в романе) и т. д. Обозревая по этим проблемам развитие советского романа с первых послеоктябрьских лет и до 70-х годов включительно, авторы исследования называют многие десятки писательских имен, рассматривают или, на худой конец, упоминают сотни значительных, менее значительных и совсем незначительных произведений, однако тщетно было бы искать среди них имя Всеволода Кочетова и название хотя бы одного из его романов.

Трудно поверить, что творчество крупного писателя, которому новаторских исканий было не занимать, который работал в жанрах и семейно-бытового, и производственного, и идеологического, и историко-революционного романа, никак «не ложилось» в многогранную проблематику этого научного труда.

Другой коллектив ученых выпустил в свет учебное пособие «Русская советская литература 50 — 70-х годов»[3], в котором есть особая глава: «Человек труда в современной романистике». Здесь тоже рассматривается немало произведений, названо много литературных героев — людей труда, начиная с романа В. Ажаева «Далеко от Москвы» и кончая романом И. Герасимова «Предел возможного». Не нашлось места только для таких самоотверженных тружеников, как Журбины. И вообще, если судить по этой книге, допущенной, как указано на титульном листе, «Министерством просвещения СССР в качестве учебного пособия для студентов педагогических институтов по специальности № 2101 «Русский язык и литература», не было такого советского писателя — Всеволода Кочетова.

А ведь в свое время даже школьников, независимо от «номера» их будущей специальности, учили: «Рисуя три поколения рабочей семьи Журбиных, автор сосредоточивает внимание не столько на внешних событиях истории этой семьи, сколько на тех внутренних процессах, внутреннем росте, которые характеризуют коренные перемены в бытии советского рабочего — подлинного хозяина жизни»[4].

Так что же случилось с нашей литературной педагогикой, готовящей кадры учителей-словесников? Или в литературе 50-х годов открыты какие-то новые произведения, которые несравненно лучше, чем роман В. Кочетова, «характеризуют коренные перемены в бытии рабочего», и поэтому «Журбиных» можно «опустить»?

Многие годы схожая картина наблюдалась и в литературной критике. Время от времени обозревая в историческом плане «материк рабочей темы», критики обозначали на этом «материке» красным флажком все более или менее значительное, но только не «Журбиных», не говоря уже о «Братьях Ершовых».

Конечно, от всех этих «фигур умолчания» художественного наследия В. Кочетова, как говорится, не убудет — его произведения издаются и переиздаются и не застаиваются на книжных полках. Но не кажется ли некоторым литературоведам и критикам, что подобная «методология», если она войдет в «привычку», может сказаться на достоинствах самой литературной науки и критики? Нынче из их поля зрения «выпал» В. Кочетов, завтра, чего доброго, «выпадет» другой, еще более масштабный художник.

К счастью, такая «методология» недолговечна, у нее никогда не было и не может быть корней в советской науке и критике.

Можно надеяться, что недалеко то время, когда место и значение В. Кочетова в нашей литературе будет определено с должной научной объективностью. Эта надежда основывается на том внимании, с каким советская общественность в феврале 1982 года отметила семидесятилетие со дня рождения писателя. Многие журналы и газеты посвятили жизни и творчеству В. Кочетова статьи и воспоминания, проникнутые чувством глубокого уважения к памяти писателя, к стойкости его идейно-творческих позиций, к его боевым, партийным книгам.

«Само время «работало» на стойкость кочетовского романа, — писала «Правда», — на его бескомпромиссность в идеологических вопросах...

В эти дни, отмечая семидесятилетие со дня рождения выдающегося советского писателя, еще и еще раз вспоминая его литературное наследство, думаешь не только о таланте Кочетова, но именно о стойкости этого таланта, выверенного в горниле острой идеологической борьбы»[5].

Несмотря на то, что В. Кочетов завоевал всенародную известность еще в начале 50-х годов, книг о его жизни и творчестве нет, или почти нет. В свое время вышел очерк Н. Веленгурина в серии популяризаторских книг издательства «Советская Россия»[6]. Через три года после смерти писателя «Лениздат» выпустил сборник, составленный наполовину из литературно-публицистических статей самого В. Кочетова, наполовину из воспоминаний современников о нем[7]. Наконец, в 1981 г. появилась книга Б. Леонова «Всеволод Кочетов»[8].

Предъявлять серьезный счет работе Б. Леонова по поводу глубины анализа произведений В. Кочетова не приходится: книга невелика по объему и в пределах этого объема критик постарался сделать то, что мог. Чувствуется, что он любит произведения писателя, местами пишет о них увлеченно. Но в то же время, начиная со вступительного слова «От автора», в книге постоянно замечаешь опасливую оглядку на сложившуюся в критике 70-х годов тенденцию к замалчиванию творчества В. Кочетова, как якобы «не выдержавшего испытание временем».

А теперь коротко о замысле и содержании предлагаемой книги.

В течение последних тринадцати лет своей жизни В. А Кочетов был главным редактором литературно-художественного журнала «Октябрь». И все эти годы мне посчастливилось работать с ним в редакции журнала, в том числе одиннадцать лет его заместителем. За время совместной работы, надеюсь, я достаточно узнал Всеволода Анисимовича, его характер, привычки, духовный и нравственный облик. Естественно, что через год-другой после кончины писателя мне захотелось написать о нем книгу. Предполагалось, что это будет нечто вроде популярного очерка о жизни и творчестве В. Кочетова, но все-таки больше о его жизни и деятельности на посту редактора одного из старейших советских журналов.

Приступая к работе над книгой, я, конечно, не мог не вспомнить о тех горячих спорах и дискуссиях, которые возникали сразу же после публикации того или иного кочетовского романа. Многое из этой полемики я знал, и все же, обратившись к изучению материалов, связанных с именем В. Кочетова, никак не ожидал, что, начиная с центральных газет и журналов и кончая заводскими многотиражками, о его произведениях опубликовано столько статей, рецензий и репортажей с различных дискуссий и читательских конференций, что, собранные вместе, они составили бы несколько объемистых томов. При этом уже и тогда, в 50 — 60-е годы, несмотря на крайности полемики и противоречивость суждений, о романах В. Кочетова было сказано немало верного, объективного, увиденного ясным и точным взглядом. Да и субъективные, ошибочные суждения и оценки тоже ведь имеют свою относительную ценность: они возбуждают мысль, наталкивают на раздумья, заставляют искать ответ на поставленный вопрос.

Мимо всего этого литературно-критического богатства пройти было бы грешно. Планы мои изменились: убедившись в отсутствии обобщающих работ о В. Кочетове, я решил писать книгу о его творчестве — с опорой на тот огромный материал, который накопился в моих руках.

Обращаясь к суждениям и оценкам, высказанным о книгах В. Кочетова критиками, писателями и читателями в давние и более близкие времена, в известной мере я иду по следам группы ученых, разрабатывающих под руководством академика М. Б. Храпченко метод историко-функционального исследования литературы[9]. Думается, что этот перспективный метод плодотворен не только при изучении классики минувших веков, но и в применении к советской литературе, уже имеющей свою более чем шестидесятилетнюю историю. Следование принципам этого метода обогащает наши представления о выдающихся писателях и их произведениях критическим опытом прошлого, способствует дальнейшему развитию литературной науки и критики, избавляет от «первооткрытий» давно уже открытого.

В основу анализа повестей и романов В. Кочетова в данной книге положен хронологический принцип, который пусть в чем-то и ограничивает, но зато открывает возможность показать писателя в развитии. В применении же к изучению творчества В. Кочетова, который был первопроходцем в художественном освоении многих современных проблем, этот принцип мне показался наиболее плодотворным.

До «Журбиных» включительно я стремился показать становление В. Кочетова как художника, процесс освоения им все новых и новых средств изобразительности, рост его мастерства. Помимо всего прочего, проследить это было необходимо еще и потому, что буржуазная пропаганда, с ненавистью встречавшая каждый новый роман В. Кочетова, широко распространяла лживую легенду о «нехудожественности», «голой публицистичности» его произведений.

В дальнейшем, имея дело уже с творчеством вполне сложившегося, зрелого художника, автор этой работы сосредоточился главным образом на особенностях идейно-эстетических принципов, составляющих основу таких романов, как «Молодость с нами», «Братья Ершовы», «Секретарь обкома», поскольку эти принципы не всегда встречали понимание и в нашей критике. Меньше пришлось уделить внимания историко-революционным произведениям В. Кочетова, которые требуют особого исследования.

Биографический материал привлекается лишь в той мере, в какой он помогает раскрыть своеобразие творческого пути писателя и его художнических замыслов.

В предлагаемой работе я использовал свои предисловия к шеститомному Собранию сочинений и трехтомнику Избранных произведений В. Кочетова, а также статьи и рецензии на его книги, опубликованные мною в центральных журналах и газетах[10].

В дни, когда отмечалось семидесятилетие В. А. Кочетова, известный советский писатель Иван Стаднюк сказал: «Я уверен, что современным и грядущим литературоведам еще много придется поразмышлять над художественным миром писателя Всеволода Кочетова, постигая атакующую силу и причинные связи его убеждений, истоки его художественной прозорливости, которую, как нам теперь ясно, жизнь подтвердила многими примерами и явлениями»[11].

Буду считать свою задачу в какой-то мере выполненной, если эта книга окажет содействие появлению более совершенных работ о жизни и творчестве выдающегося писателя-коммуниста, самоотверженно служившего своим пером нашей советской Родине.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пути-дороги к мастерству

Напутствуя тогда еще молодую, но быстро растущую и крепнущую литературу социалистического реализма, А. М. Горький в одном из своих последних выступлений говорил: «Наш советский писатель не может быть только писателем, не может быть только профессиональным литератором, это живое лицо, живой, энергичный участник всего того, что творится в стране»[12].

Выдвигая эти высокие требования, Горький опирался на реальную действительность. Тип такого художника-гражданина рожден Великим Октябрем и воплотился уже в первом поколении советских писателей, представленном именами Д. Фурманова, А. Фадеева, К. Федина, М. Шолохова, Л. Леонова, Н. Тихонова и других. Активно вторгаясь своими книгами и общественной деятельностью в жизнь страны, в революционно-преобразовательные свершения, они проложили путь новым поколениям писателей, для которых партийность, народность, гражданственность стали основой их творчества.

Еще в полную силу работали и творили художники, которых Горький называл основоположниками советской литературы, а в нее вливались все новые и новые резервы. Незаурядное пополнение дала Великая Отечественная война, которая поистине к штыку приравняла перо. Окончательное формирование и творческое самоутверждение этого поколения, прошедшего огонь войны, происходило уже в первые послевоенные годы. К этому отряду художников, воспринявших и продолживших традиции, завещанные Горьким, принадлежит и Всеволод Кочетов.

1

В жизни В. Кочетов не любил сосредоточивать внимание на своей личности, рассказывать о творческих планах, делиться воспоминаниями о пройденном пути и т. п. Тонкий и остроумный собеседник, удивительный рассказчик житейских историй и веселых происшествий, он становился немногословным, когда речь заходила о его судьбе. Не оставил он и сколь-нибудь обстоятельной автобиографии, выходящей за рамки общепринятых анкетных требований. Однако по суховато-сдержанной справке «О себе» (1954), по разрозненным авторским отступлениям в некоторых очерках и художественно-документальном повествовании «Записи военных лет», наконец, по опубликованным воспоминаниям современников можно достаточно полно представить не только «внешнюю», событийную историю жизни, но и историю духовного формирования личности будущего писателя.

В. А. Кочетов родился 4 февраля 1912 г. в семье бывшего солдата, потом унтер-офицера драгунского полка, прослужившего в царской армии четверть века, а после увольнения из нее поселившегося в Новгороде. В семье Анисима Ивановича и Марии Львовны Кочетовых Всеволод был восьмым по счету, последним ребенком. «Само собой разумеется, — говорил писатель в заметках «О себе», — что мое рождение не вызвало ни у кого большой радости. Поэтому никто серьезно не занимался моим воспитанием и в семье я пользовался довольно большой свободой»[13].

Такая «свобода» детей в больших семьях рабочих, крестьян и солдат в годы гражданской войны и нэпа на деле означала полуголодное существование, безнадзорность, заброшенность, но в то же время в ней была и своя «романтика». Она способствовала развитию самостоятельности, находчивости, смелости, беспрепятственно открывала дорогу в лес по грибы, по ягоды, на речки и озера — к общению с природой. Вместе со сверстниками Сева Кочетов полной мерой черпал из чаши этой «свободы».

Были и увлекательные путешествия по славному прошлому своей Родины, овеянному преданиями и легендами, былинами и песнями. Новгородским детям далеко ходить за этим прошлым не было надобности: вот они — кремль и Софийский собор, остатки Ярославова дворища и Гридница, на которой когда-то гудел вечевой колокол... Потом, через много, много лет, стоя на высоком, обрывистом берегу Волхова, вглядываясь в синюю полосу Ильмень-озера, в очертания Юрьева монастыря и Рюрикова городища, где мальчишки первых лет революции, веря преданиям, разыскивали золотой гроб Рюрика, писатель с доброй улыбкой скажет: «Золота мы не находили, конечно, но год за годом обретали нечто более дорогое, чем золото: любовь к родным местам, овеянным мужественными легендами, к русской мягкой по окраске природе, к своему народу, к родине»[14].

В тринадцать лет Всеволоду пришлось проститься с Новгородом: обремененная заботами о куске хлеба, оставшаяся без мужа Мария Львовна вынуждена была отправить своего меньшо́го к старшему сыну, учившемуся в одном из ленинградских институтов.

С тех давних дней и до конца жизни город Ленина станет для В. Кочетова самым дорогим городом в мире. Здесь пройдет он главную для современного художника школу — школу революционного воспитания.

Великий город волновал сердце подростка своими каналами, парками, дворцами петровских и екатерининских времен, неотразимо притягивал к памятным местам, связанным с именами выдающихся деятелей отечественной культуры и русского революционного движения.

«Мы хорошо знали историю города, в котором начиналось наше вступление в жизнь, — вспоминал В. Кочетов в очерке «Город-богатырь». — История не пряталась тут под пластами пустынных песков или под нагромождениями окаменевшей вулканической лавы...

Историю Ленинград хранил в каждом своем камне, она жила на любой улице, на любом проспекте. Мы любили эту живую историю.

Но больше всего нас, мальчишек и девчонок, пионеров и комсомольцев, людей поколения, которое слишком было молодо в дни боев Октябрьской революции, волновало все, что было связано с ней, революцией. Нас волновали булыжники, по которым Ильич с Надеждой Константиновной хаживали за Невской заставой, мы несли цветы к могилам жертв Кровавого воскресенья, мы знали, где печатались первые экземпляры большевистской «Правды», мы стаивали под балконом особняка Кшесинской, с которого в апреле семнадцатого года говорил с народом Ленин, мы ходили к домам, в которых заседал VI съезд партии, мы знали в городе места бывших баррикад и почти каждый дом со следами октябрьских пуль, по следам этих пуль отыскивали окна, из которых и по которым когда-то стреляли.

Колыбель революции... До чего же точно сказано!»[15].

В 1929 году Всеволод Кочетов закончил школу «второй ступени», как тогда называли школу-семилетку, и, выстояв три недели в очереди на бирже труда, получил «путевку в жизнь» — рабочим на один из судостроительных заводов Ленинграда. В духовном развитии вчерашнего школьника этот период сыграл немалую роль. В заметках «О себе» В. Кочетов писал: «В моей жизни была одна важная веха: когда я в годы моей юности работал на судоверфи, то имел возможность наблюдать представителей могущественного класса, который строит корабли и локомотивы, варит сталь и возводит дома, своими руками создает все материальные ценности. Я видел настоящих творцов жизни на земле — рабочих. И я понял, почему великий основатель Советского государства Ленин в своей революционной деятельности прежде всего опирался на рабочий класс»[16].

Хотя работа на заводе, а потом грузчиком в порту была поучительной школой жизни, молодой В. Кочетов, очевидно, понимал, что «семилетки» маловато для дальних дорог в нашей бурной революционной действительности. После некоторых раздумий для продолжения образования избран сельскохозяйственный техникум, расположившийся в Ропше, под Ленинградом. В выборе профессии, возможно, сказался и «зов земли»: что ни говори, а прадед, дед, да и отец в молодости — пахари, хлеборобы.

В «Записях военных лет» В. Кочетов с радостным волнением вспоминает те времена. Ропша — с ее красивейшими старинными парками и ниспадающими каскадом прудами, с горбатыми, в лишайниках, каменными мостиками и огромными карпами в озерах, сплывающимися к месту кормежки по звону колокола, — «Ропша — это сплошная романтика». Здесь они, полуголодные, но никогда не унывающие студенты, жили «по-царски» — в палатах дворца Петра III. Здесь бушевала «юность, боевая юность, полная огня и романтики, идейного смысла...»[17].

И вдруг новый поворот в жизни: девятнадцатилетний комсомолец В. Кочетов неожиданно оставляет техникум и отправляется на работу в село. Потом он так объяснит этот шаг: «Начало тридцатых годов — время великих революционных преобразований в деревне... Новым колхозам требовалось много специалистов и образованных людей, разбиравшихся в сельском хозяйстве. Я стремился принять участие в грандиозных преобразованиях, происходивших в советской деревне. Не закончив техникума, я отправился в деревню»[18].

Скажем прямо: вряд ли этим объяснением удовлетворится здравый смысл. Действительно, ну что бы случилось, если бы горячий поборник колхозного строя повременил год-полтора и явился в деревню специалистом с законченным образованием? Ровным счетом ничего — коллективизация прошла бы не менее успешно. Но в том-то и дело, что здравый смысл в переломные, революционные эпохи честно сопутствует преимущественно мещанской, обывательской психологии. Ему, здравому смыслу обывателя, неведомо нетерпение молодости, он не терзает себя всякими «страхами»: «А как там без меня? И разве же можно без меня? Не опоздать бы!..» Для В. Кочетова ропшинский «уход» — лишь одно из ранних проявлений его неуемного характера: всегда — и без промедления — быть там, где что-то начинает гореть и кипеть. Таким он будет и в творчестве: писателем, поднимающим самые актуальные и острые вопросы современности.

А в специалистах деревня, преобразуемая на социалистический лад, действительно очень нуждалась, так что двадцатилетний недоучившийся студент одно время был не только старшим агрономом, но и директором совхоза. Но особой вехой в его жизни стали «несколько труднейших лет начала коллективизации» в качестве участкового агронома Красногвардейской МТС под Ленинградом. «Сколько исхожено дорог в изодранных ботинках, сколько встречено людей, узнано историй и судеб, составлено планов посевных, прополочных, уборочных кампаний...»[19], — вспоминал В. Кочетов в «Записях военных лет».

Не забывал молодой агроном о тех пробелах в знаниях, которые были следствием досрочного ухода из техникума: около трех лет он проработал научным сотрудником Ленинградской областной опытной сельскохозяйственной станции в Новой Деревне под Пушкином (Детское Село).

В литературу В. Кочетов входил основательно обогащенным жизненным опытом и повседневной журналистской практикой. О своем писательском призвании он никогда не распространялся, но однажды обмолвился: «Уже в детстве я очень любил писать. Тайком сочинял стихи и короткие истории, которые никому не показывал»[20]. Поэтическое творчество агронома В. Кочетова представлено публикацией всего лишь одного стихотворения «Дозор» (1934), зато в районной, а потом и в областных ленинградских газетах все чаще стали появляться сельские заметки, корреспонденции, очерки, подписанные тем же именем.

В эти же годы В. Кочетов пробует свои силы в прозе: по воспоминаниям старшего брата и других активных участников событий пишет повесть «Начало пути» (1936), в которой рассказывается о борьбе большевиков Новгорода за утверждение Советской власти и подавлении контрреволюционного мятежа белого офицерства, эсеров и обманутых ими гимназистов. Затем пишет небольшую атеистическую повесть «Половодье» (1937), отразившую процесс разложения сельского духовенства в первые годы становления и развития колхозного строя; повесть отмечена хорошим знанием жизни и быта советской деревни 30-х годов. Уже в этих произведениях сказывается одна из характерных черт В. Кочетова как художника: острый интерес, с одной стороны, к проблемам современности, с другой — к эпохе Октябрьской социалистической революции[21].

Первые опыты в прозе показали начинающему писателю, что без глубокой литературной учебы далеко не уйдешь. И он, с детства страстный, но бессистемный читатель, теперь переходит к более планомерному чтению и продуманной учебе у классиков и выдающихся мастеров советской литературы — особенно у Горького, А. Толстого, Шолохова. Одно время В. Кочетов аккуратно посещает лекции и семинарские занятия Литературного университета при Ленинградском отделении Союза писателей.

В 1938 году редакция «маленькой, но ершистой районной газетки, имя у которой было «Большевистская трибуна»[22], пригласила своего активного селькора в штат, где он вскоре стал заведовать сельхозотделом. Через год В. Кочетов — разъездной корреспондент «Крестьянской правды», а после ее слияния с «Ленинградской правдой» — собственный корреспондент, потом литературный сотрудник сельскохозяйственного отдела этой газеты. С тех пор и до конца жизни В. Кочетов никогда не расставался с журналистикой.

Работа в газетах не только не отвлекала его от основной профессии, а напротив, углубляла и расширяла его агрономические знания, обогащала опытом многих колхозов, совхозов и МТС области, в которых ему теперь часто приходилось бывать в качестве корреспондента. Повседневный журналистский труд способствовал идейному росту, обострял зрение и ви́дение жизни, оттачивал перо. К. А. Федин говорил: «Я убежден, что молодому писателю очень полезна работа в газете. Это школа, заменить которую в литературе нечем.

Что дает школа газеты?

Она вырабатывает самые дорогие качества, необходимые в художественной прозе: краткую форму, точность выражения, ясность мысли»[23].

Когда началась Отечественная война, литсотрудник сельхозотдела «Ленинградской правды» Всеволод Кочетов, по состоянию здоровья безоговорочно списанный врачами в разряд «белобилетников», не смирился с этой безрадостной для него участью и очень скоро сумел найти свое место в боевом строю. Энергичные хлопоты закончились тем, что он был переведен во вновь созданный военный отдел «Ленинградской правды», которая в ближайшие же недели, по существу, стала фронтовой газетой.

Сам, своею гражданской совестью «мобилизованный и призванный», не отмеченный никакими воинскими чинами и званиями, что еще больше осложняло и без того трудную и опасную работу фронтового журналиста, В. Кочетов не отсиживался в стенах редакции. С первых же дней войны неделями находился он на самых горячих участках сражения за Ленинград. Еще в начале своего фронтового пути, не скрывая сложных чувств, свойственных любому, еще не обстрелянному, человеку, но мужественно преодолевающему их, он записывает в блокноте слова, которые превосходно характеризуют героический облик советских журналистов тех огненных лет: «К бойцам переднего края нас ведет нечто более сильное, более властное, чем любой из приказов в мире. Не пройдя через огонь, мы не сможем прямо, честно, открыто смотреть в глаза тем, о ком пишем; мы не будем иметь никакого права писать о них...»[24]

Уже сама специфика журналистского труда открывала перед корреспондентом, воодушевленным столь высокими представлениями о своем гражданском и профессиональном долге, широкие возможности для того, чтобы день за днем запечатлевать живые свидетельства беззаветной преданности советских людей Родине, примеры их доблести и отваги в борьбе с врагом. И корреспондент «Ленинградской правды», а потом фронтовой газеты «На страже Родины» не упускал этих возможностей. Он много писал. Писал зарисовки, репортажи, корреспонденции, очерки о боевых делах пехотинцев и артиллеристов, моряков и летчиков, танкистов и разведчиков, снайперов и медсестер. Он показывал подвиги бойцов и командиров, политруков и комиссаров — людей, «идущих впереди». Бывал он и среди ленинградских ополченцев, насмерть стоявших на берегах Луги, и в рабочих отрядах, преградивших путь врагу на подступах к своим заводам. Ему доводилось проходить легендарной «Дорогой жизни» по Ладоге в только что освобожденный Тихвин и той же дорогой возвращаться в голодный и холодный, но не сдающийся Ленинград, зажатый в железном кольце блокады.

Образ военного корреспондента Всеволода Кочетова тепло запечатлел в своих воспоминаниях крупнейший советский поэт Николай Тихонов, сам неустанно боровшийся в осажденном Ленинграде оружием боевого поэтического и публицистического слова. «Когда я встречался с ним, — пишет Н. Тихонов, — я всегда поражался живучести этого человека. И его негодное, невоенное сердце подчинялось его железной воле и выдерживало все: голод, холод, неимоверную усталость, не говоря о постоянном пребывании под огнем, под бомбежками и постоянными огневыми налетами»[25].

Это — о нравственных качествах военного корреспондента В. Кочетова. А вот о его деловых, журналистских свойствах:

«Помнится, еще в дни ожесточенных схваток с гитлеровцами на подступах к Ленинграду, — рассказывает Герой Советского Союза В. К. Лаптев, — мое внимание и внимание моих товарищей по полку привлекали статьи и заметки В. Кочетова, печатавшиеся в «Ленинградской правде» и во фронтовой газете «На страже Родины». Всегда своевременные и острые, правдивые и целенаправленные, они передавали напряжение гигантской битвы, развернувшейся у стен города, рассказывали о величии духа советских воинов, оборонявших невскую твердыню. Знакомясь с любым боевым эпизодом из корреспонденций В. Кочетова, мы чувствовали, что это написал человек, повидавший войну своими глазами, сам испытавший и переживший то, о чем пишет, — и это во много раз повышало ценность его материалов»[26].

Достаточно полное представление о деятельности В. Кочетова как военного корреспондента дает его книга «Улицы и траншеи. Записи военных лет», по-своему вобравшая в себя заметки из многочисленных фронтовых дневников и то лучшее, что было создано им в жанрах публицистики в первый год войны. Об этих «Записях» речь впереди, но к ним придется не раз обращаться, поскольку в них содержится немало жизненного материала, положенного в основу ранних произведений В. Кочетова, написанных в годы войны.

2

«Ленинград — фронт. 1942 — 1943 гг.»[27] — читаем в конце повести «На невских равнинах» авторское указание на время и место работы над этим произведением.

Повесть как бы воскрешает и развертывает в художественной форме те страницы «Записей военных лет», которые рассказывают о доблести и геройстве воинов народного ополчения.

В начале июля 1941 года в одном из своих первых фронтовых блокнотов В. Кочетов рассказывает: «В эти дни со всей силой сказался характер советского человека. Не прошли даром заботы партии об идейном воспитании людей, о воспитании в них величайшего патриотизма. Мы были на Кировском заводе, когда в цехах рабочие стояли в очередях, чтобы записаться в народное ополчение. И так всюду: на «Электросиле», на «Скороходе», в научно-исследовательских институтах, в учреждениях».

В труднейшие июльские дни, когда гитлеровцы бешено рвались к Ленинграду, в городе была создана армия народного ополчения, состоявшая из десяти дивизий. С честью выполнив поставленные перед ними боевые задачи, семь дивизий народного ополчения (ДНО), прошедшие закалку огнем почти непрерывных сражений, в дальнейшем были преобразованы в кадровые дивизии Красной Армии и получили другие, армейские номера. Три дивизии, понесшие особенно большие потери, влились в состав других частей регулярных войск.

«Прообразом» дивизии народного ополчения под командованием полковника Лукомцева, действующей в повести «На невских равнинах», послужила Вторая ДНО. Сформированная сразу же после речи И. В. Сталина 3 июля 1941 года из рабочих и служащих предприятий Московского и Ленинградского районов города Ленина, дивизия в июльские же дни, не успев пройти даже самой необходимой воинской подготовки, была погружена в вагоны и прямо из эшелонов брошена в бой. На своем участке фронта по реке Луге дивизия не только остановила яростно атаковавшего противника, но и задержала его почти на месяц.

«Рабочий класс вступает в бой с фашизмом...» — записывает В. Кочетов в своем блокноте и спешит туда, где сражается эта дивизия. Именно этот маршрут и был его первым корреспондентским маршрутом в Действующую армию. Отсюда вместе со своим коллегой по редакции он дал для «Ленинградской правды» несколько корреспонденций и очерков о боевых делах и людях Второй дивизии народного ополчения. Побывает В. Кочетов в этой дивизии и еще не раз, в том числе поздней осенью 1941 года, когда дивизия, пройдя славный боевой путь, станет уже кадровой частью Красной Армии, и убедится, что «война научила ополченцев многому».

Таким образом, В. Кочетов хорошо знал боевой путь Второй ДНО. Этот героический путь преображения стойкой по духу, но слабо обученной, неопытной ополченческой дивизии в железную кадровую дивизию, бойцы и командиры которой — вчерашние токари, монтеры, слесари, инженеры, люди других мирных профессий — превратились в умелых, закаленных воинов, и нашел свое отражение в повести «На невских равнинах».

Повесть открывается тревожными раздумьями двух командиров, пусть разных рангов, но равно ответственных за судьбы тех, кто в эту теплую июльскую ночь по своей доброй воле мчится в теплушках эшелона навстречу неизвестности. Поезд приближается к фронту. Надо бы выспаться перед завтрашним днем, сулящим всякие неожиданности, но не спится недавнему начальнику инструментального цеха большого завода, а теперь командиру стрелковой роты Андрею Кручинину. Что ждет впереди всех собранных в этом вагоне? Что ждет вот этих смешных спорщиков, но прекрасных мастеров — пожилого лекальщика Бровкина и его молодого сменщика Козырева? Какая судьба уготована плановику-экономисту Селезневу или кандидату геологических наук Фунтику, не пожелавшему выехать из Ленинграда со своим институтом? Вячеслав Евгеньевич Фунтик готовил докторскую диссертацию, но уже 22 июня, услышав грозную весть, зарыл свою рукопись в дровяном сарае на даче и с первым поездом отправился в город, а полторы недели спустя получил винтовку и встал в общий строй с бывшими слесарями, монтерами, техниками, водопроводчиками.

В ту ночь не спал и командир дивизии ополченцев полковник Лукомцев, ожидавший в Кингисеппе прибытия своей дивизии. Нет, он не сомневается в мужестве своих бойцов и офицеров. Но ведь это все-таки ополченцы — мирные, славные люди, в большинстве никогда не служившие в кадровых частях Красной Армии. Он, Лукомцев, тактично, но настойчиво отказывался от командования таким войском. И тогда член Военного совета фронта сказал ему: «Вы должны гордиться, полковник. Вы поведете в бой ленинградцев, людей, которых водили в бои вожди нашей революции. Надеюсь, вы это помните?» Как было не помнить — Лукомцев сам из тех, кто дрался с немцами в восемнадцатом году под Псковом, оборонял Петроград от полчищ Юденича. И все же тревога не покидала полковника. Война, тем более современная, требует не только мужества и отваги, но и воинских знаний, навыков, мастерства. Как-то поведет себя дивизия в боях?

Однако первые же сражения рассеяли опасения Лукомцева. При всей своей воинской неопытности, а порой прямо-таки наивности, удивлявшей бывалых бойцов, высокий моральный дух ополченцев, их мужество и бесстрашие, сознание того, что за их спиной — город Ленина, оказались силой, способной противостоять бронированной мощи вышколенного, вымуштрованного, имеющего боевой опыт противника.

Писатель правдив, достоверен в изображении сильных и слабых сторон еще необстрелянных воинов. Это не какие-то лубочные чудо-богатыри, а живые люди со всей противоречивостью мыслей и чувств, порождаемых смертельной опасностью. Вот несколько штрихов из батальных сцен, рисующих боевое крещение ополченцев.

«Немцы поднялись в атаку. Они не бежали, не кричали угрожающе, а шли большими, длинными шагами, двигались массой сразу против всего фронта второго полка. Справа и слева, обгоняя солдат, не слишком торопясь, как бы нащупывая дорогу, ползли танки...

— Страшновато, батя, — прошептал Козырев и поднял воротник гимнастерки. — Это вроде, как в «Чапаеве» каппелевцы. А?

— Ну, брат... Ничего, — бодрился Бровкин. — Двум смертям не бывать. На рожон, Тихон, не лезь, а и спину не показывай. Даст бог, выдюжим.

Старик и молодой прислонились плечом к плечу: так было легче переносить опасность».

В этом бою ополченцам пришлось отражать и атаку осатаневшей немецкой пехоты, наступавшей под прикрытием танков, и оглушительно ревущую лавину мотоциклистов, вооруженных пулеметами, и, перейдя в контратаку, драться врукопашную. В горячке боя рассеялся, казалось, непреодолимый, унизительный страх, и тот же Тихон Козырев, только что в растерянности схвативший вместо винтовки саперную лопатку, сражается, как лев, вкладывая всю силу в удары штыком и прикладом. Он бил гитлеровцев с яростью, нисколько не думая о том, что это тоже люди, что у них где-то есть родители, жены, дети. Это были враги, злобные и беспощадные.

В общем, свое боевое крещение ополченцы выдержали с честью. Но отсутствие воинских знаний, опыта, сноровки еще будет сказываться на каждом шагу. Ведя своих бойцов в одну из первых атак, Кручинин замечал, как Селезнев неуклюже держит винтовку и жмурится от своего же выстрела; как Фунтик, забыв, должно быть, от волнения самые элементарные приемы стрельбы, вынимает из обоймы патроны и по одному вдавливает их в патронник пальцем. Кручинину хотелось подбежать к ополченцу, напомнить, как это делается, но Фунтик мчался дальше, не сгибаясь, пренебрегая опасностью.

Конечно, в огне сражений ценою крови накапливались и опыт, и умение, но все же на первых порах решающей силой оставались беззаветный патриотизм и отвага ополченцев, ломавшие привычные представления о возможном и невозможном, так что ученый гитлеровский офицер барон Карл фон Гогенбрейч, докладывая своему высшему командованию о причинах задержки наступления на Вейненском участке, писал: «Перед нами совершенно непонятная военному уму русская часть. Кажется, она уже разбита огнем нашей артиллерии и минометов, рассеяна, деморализована. Но как только мы идем в атаку, русские снова собираются и дерутся с невиданным упорством и остервенением. Законы войны для них не действительны».

Ознакомив своих офицеров с этим, близким к отчаянию, умозаключением бравого барона, обученного воевать только по «законам» и «правилам», комдив Лукомцев так комментирует и сами эти «правила», и «отступления» от них наших воинов: он, этот ученый офицер, вымуштрованный на немецких академических «законах» войны, знал одно: если рота потеряла половину людей, значит, ее надо отводить, к бою она не годится; если солдат ранен, ничего от него больше не получишь, клади на носилки и эвакуируй в тыл; если кончились патроны, отходи. А наша рота, если и две трети выбывало из ее строя, дралась с неменьшим успехом; а наш раненый — это еще более ожесточенный боец; а у нас, если кончились патроны, люди идут в штыки. Немец называет это остервенением, потому что не понимает чувств русского человека. Не остервенение, а любовь к Родине движет каждым из нас! — говорит Лукомцев в заключение.

Но мужество мужеством, а во имя Родины и самой жизни учиться воевать надо. И ополченцы учатся — много, упорно, не теряя времени. Мастера мирных профессий становятся мастерами меткого огня, разведки, руководства боем. Испытав немало бедствий и превратностей в своей военной судьбе, инженер-инструментальщик Андрей Кручинин из командира роты вырастает в командира полка. Борис Селезнев, полтора десятка лет просидевший на заводе с логарифмической линейкой в руках, стал начальником дивизионной разведки. Вячеслав Фунтик принял командование саперным батальоном и так поставил свое дело, что за советом к нему наезжают командиры соседних частей. Лекальщик Василий Егорович Бровкин, несмотря на возраст, сумел показать себя и в разведке. В прошлом письмоносица Ася Строгая — снайпер, о которой с похвалой отзывается сам комдив.

А сколько их, отважных и умелых, полегло на полях сражений! Писатель не скрывает и тяжелых потерь, понесенных дивизией, — война есть война.

В финале повести дивизия ополченцев, сражающаяся на Пулковских высотах и приневских равнинах, удостаивается ордена Красного Знамени и вливается в состав кадровых войск Красной Армии. На торжестве по поводу этого награждения полковник Лукомцев говорит слова, в которых звучит гордость не только за свою дивизию, но и за все народное ополчение.

«Друзья, — сказал он, — помните, как иной раз иронически отзывались по нашему адресу: ополченцы! Да я и сам немножко грешил вначале: принимая дивизию, сомневался, сможем ли мы воевать по-настоящему. А теперь я горд, что нахожусь с людьми, взявшими оружие по призыву партии, я уважаю их как доблестных солдат... Ополченцы! Я горжусь, что сам в рядах ополченцев. За народное ополчение, товарищи!»

Уже по этой повести видно, что с самого начала творческого пути В. Кочетов хорошо понимал значение такой важной традиции советской классической литературы, как изображение трудящихся масс в развитии, в состоянии непрерывного роста их сознательности и активности в историческом процессе. Конечно, героям повести не занимать ни сознательности, ни высокой активности — это цвет рабочего класса и трудящихся Ленинграда. Они неукротимо рвутся в бой за свою социалистическую Родину. Но им не хватает военных знаний, опыта, мастерства, чего, кстати сказать, на первом этапе войны не всегда хватало и самой Красной Армии. Изображение нелегкого процесса овладения этим мастерством, освоения бойцами и офицерами ополчения «науки побеждать» прямо в пекле войны — главное, чем определялась актуальность и ценность повести в годы ее создания и что делает ее современной и теперь, напоминая о необходимости постоянной боеготовности.

Не приходится удивляться и сравнительно высокому уровню реалистического письма молодого автора, тем более что молодость эта относительна: ко времени работы над повестью «На невских равнинах» ему исполнилось тридцать лет, за его плечами уже был немалый жизненный опыт, в том числе — бойца большевистской печати, воспитывающей журналистов в духе ленинской правдивости, зоркости и оперативности; имелся и известный творческий опыт — напоминаю о повестях 30-х годов «Начало пути» и «Половодье».

Хотя художественная правда никогда не сводилась к «правде факта», тем не менее реалистическое произведение можно и должно поверять правдой отобранного, осмысленного и обобщенного писателем жизненного факта. С этих позиций небезынтересно сопоставить некоторые факты повести «На невских равнинах» и документальных «Записей военных лет». Такое сопоставление показывает, что целый ряд картин, эпизодов и образов, воссозданных на тех страницах «Записей», которые посвящены народному ополчению, во многом совпадают с тем, что встречаем на страницах повести. И это вполне понятно: источник один и тот же — личные впечатления военного корреспондента, ставшего «своим» во Второй дивизии народного ополчения, и его фронтовые блокноты, запечатлевшие многое из увиденного и услышанного в этой дивизии.

Приведу несколько примеров «совпадения» реального, документально засвидетельствованного, с тем, что изображено в повести.

В дни, когда Вторая ДНО, преобразованная в 85-ю дивизию регулярных войск Красной Армии, вела бои уже у стен Ленинграда, комиссар одного из ее полков Степан Бардин, в мирное время редактор многотиражки на фабрике «Скороход», говорит корреспонденту В. Кочетову: «Ну вы помните, конечно, как мы воевали в лесах за Веймарном? При полнейшей нашей безграмотности в военном деле и то держали немца на берегу Луги почти месяц. А в сражении с 8 по 13 августа положили там не одну сотню солдат и офицеров наступающего врага. Когда это было! В самом начале войны. А теперь мы многому научились. Мы уже не те».

Это ведь сказано словно о ней — о дивизии Лукомцева. А то, что дальше говорится в «Записях» устами комиссара о неизмеримо возросших боевых качествах солдат и офицеров 85-й дивизии, в полной мере характеризует и воинов дивизии, изображенной в повести.

Сам Бардин, побывавший в ополчении и политруком роты, и комиссаром батальона, а вот уже и комиссар полка в какой-то мере послужил прототипом образа комиссара Баркана. В Селезневе заметны черты реального лица — экономиста с фабрики «Скороход» Николая Гамильтона. Знавший немецкий язык, Гамильтон вскоре стал переводчиком в штабе полка, а со временем — начальником разведки дивизии. Запомнившийся нам по первой атаке Вячеслав Фунтик в чем-то «повторяет» судьбу ополченца Георгия Бунтина, тоже кандидата геологических наук, ставшего командиром саперного подразделения, которое сам же создавал и обучал. Некоторыми чертами сходства с личностью, взятой из жизни, отмечен и образ политрука роты Загурина.

Не только отдельные образы, но и ряд эпизодов и сцен повести «На невских равнинах» во многом совпадают с эпизодами и сценами документальных «Записей». Например, описание того, как в канун 24-й годовщины Великого Октября делегация ленинградских женщин-работниц навестила передовые позиции, чтобы от имени трудящихся осажденного города поздравить бойцов и командиров со славной годовщиной и вручить им праздничные подарки. Эти волнующие сцены написаны В. Кочетовым по личным впечатлениям (он сопровождал эту делегацию в качестве корреспондента «Ленинградской правды»).

В описании встречи женщин с бойцами В. Кочетов поднимается до суровой патетики. В «Записях» и повести почти дословно повторяется такое место:

«На всем пути посланниц Ленинграда навстречу им, разминая озябшие ноги, поднимались из ниш люди в шинелях. Молчаливые, бойцы стояли, пока женщины проходили дальше, и это было подобно ночному параду — торжественно и сурово. Обычная фронтовая ночь со стрельбой, со вспышками ракет, с крепким морозом стала истинно праздничной ночью».

На других, насквозь простреливаемых, участках уже невозможен был и такой парад. Но женщины «поняли, как расценивается их приход. Они добирались до передовых огневых гнезд. Коротким жестом командир отделения подзывал двух ближайших бойцов, те подползали, и женщины шептали им прямо в лицо — немецкие окопы были совсем рядом, — шептали что-то хорошее, не придуманное, то, что приходило в голову здесь, на самом крайнем рубеже обороны Ленинграда, что шло этой праздничной ночью от доброго женского сердца». Это — из повести «На невских равнинах».

А вот из «Записей военных лет»: «Женщины поняли, что их приход — самый дорогой подарок людям передних траншей Ленинграда. Они позабыли об усталости. Они хотели побывать у всех, кто держал оборону на этом участке. Они добирались до огневых гнезд, где и шепотом говорить нельзя. Поманив рукой, командир отделения подзывал двоих-троих ближайших бойцов, те подползали, получали подарки, обнимали своих гостей и, утирая глаза, уползали обратно — к винтовкам, уложенным на бруствере, к пулеметам».

Сходство двух последних отрывков очевидно. Публикуя «Записи» почти двадцатью годами позже повести, В. Кочетов не побоялся повторений. Не побоялся потому, что первое впечатление от таких потрясающих по драматизму событий, как эта встреча на передовой линии огня, неизгладимо, и впоследствии трудно выразить иными словами то, что когда-то вылилось из самых глубин сердца в торопливых заметках фронтового блокнота.

Таким образом, еще в начале творческого пути В. Кочетова отчетливо проявилась одна из его особенностей, о которой в беседе со студентами Литературного института имени А. М. Горького (1960) он скажет:

«Не знаю, кому как, а мне, в частности, необходимо хорошо узнать того, кто послужит прототипом героя моего произведения. Если я его не встречу, то, на худой конец, мне должны о нем подробно рассказать...

Не знаю, кто как, а я способен выдумывать и додумывать лишь в том случае, когда располагаю достаточным «живым» материалом»[28].

«Записи военных лет» показывают, что В. Кочетов хорошо знал бойцов и командиров Второй ДНО, которые послужили прототипами героев его повести. Но было бы ошибкой видеть в Селезневе — Гамильтона, в Фунтике — Бунтина или в политруке роты ВНОС, а потом командире стрелковой роты Загурине политрука Вагурина. В той же беседе со студентами В. Кочетов решительно восстал против «угадывания» реальных лиц, стоящих за персонажами его романов, называя это «нелепейшим занятием», не имеющим ничего общего с подлинной литературой, ибо, если даже писатель стремится передать прообразы «с наивозможнейшей похожестью», «все равно к читателю придут другие лица с чертами, заимствованными не от одного живого лица, а от многих, синтезированные, обобщенные. Это же элементарный закон художественного творчества...»[29].

При всей «похожести» героев повести на некоторых реальных лиц времен войны они являются именно синтезированными, обобщенными образами. Более того, даже в образе коллективного героя произведения — дивизии Лукомцева отражен боевой путь не только Второй дивизии народного ополчения, но и других ополченских дивизий. Поэтому коллективный герой повести, взятый в своем развитии, раскрывает славный боевой путь многих десятков и сотен тысяч советских людей в Отечественной войне.

Все сказанное еще не значит, что уже в этой повести писатель достиг той силы художественного обобщения, когда произведение становится событием в литературе. Достигнув определенных успехов в создании коллективного образа воюющего народа, он не всегда силен в искусстве индивидуализации. Пожалуй, только Кручинин и Загурин наделены своеобразными судьбами и характерами; остальным героям не хватает тех личностных черт и качеств, без которых нет полнокровного художественного образа. Недостаточно уверенно чувствует себя автор и в попытках раскрыть характеры изнутри.

Мы запомнили кочетовские слова, сказанные об ополченцах: «Рабочий класс вступает в бой с фашизмом...» Действительно, ядро народного ополчения составлял рабочий класс. Он цементировал эти воинские соединения, шел в авангарде, показывал образцы железной выдержки, стойкости и пролетарской дисциплины. Поэтому ожидаешь, что образы ополченцев из рабочих займут ведущее место в повести. На первых страницах так оно и есть. На авансцену выдвинуты отличные мастера, представляющие два поколения пролетариев Ленинграда, — Василий Егорович Бровкин и Тихон Козырев. Описанные с теплотой и характерным кочетовским юморком, эти герои «заявлены» столь добротно, что именно на них возлагаешь надежды как на центральные фигуры повествования. К сожалению, в дальнейшем ни Бровкин, ни Козырев не занимают этого места. Они все больше отходят в тень и лишь изредка напоминают о себе своими боевыми делами.

Но, отмечая эти недостатки, нельзя не отдать должное идейной зрелости и творческой целеустремленности писателя, только что вступающего в литературу. В основу своего повествования он положил такое выдающееся патриотическое движение, как народное ополчение. Написанная, — что следует подчеркнуть, — в самый разгар войны, а стало быть, первая по времени, повесть В. Кочетова об ополченцах и поныне сохраняет свое значение как одно из немногих художественных произведений о тех советских людях, которые добровольно, по зову своего сердца, встали на защиту Родины и явились, можно сказать, совестью народа в годину его тяжких испытаний и бедствий.

Первые же повести В. Кочетова показывают, что в литературу входит писатель, который не испытывает никакого почтения к живучей «теории дистанции» и готов самозабвенно работать на «живом материале» текущей действительности. А она в те годы была не просто «текущей», а кипящей, огненной, взрывоподобной.

Народ на войне и в труде, нерушимое единство фронта и тыла — такова тема следующей повести В. Кочетова — «Предместье» (1943 — 1944). И здесь он опирается прежде всего на личные впечатления и фронтовые записи военного корреспондента. Но не только на них. Пригодился также опыт работника сельского хозяйства и журналиста-аграрника.

И в этой повести за спиной ведущих персонажей в большей или меньшей отдаленности стоят реальные лица. На страницах документальных «Записей военных лет», относящихся к августу 1941 года, читаем: «Здесь, в Слуцке, два с половиной года назад начинал я свою журналистскую жизнь литсотрудником маленькой, но ершистой районной газетки, имя у которой было «Большевистская трибуна»... Хорошая то была журналистская школа. Вспоминаю о ней с великой благодарностью. Понятно, что я знал в Слуцке многих, в том числе и секретаря райкома Якова Ильича Данилина, с которым мы были в добрых, дружеских отношениях». Но теперь корреспондент «Ленинградской правды» застал Данилина за делами, никак не похожими на прежние. «Все капустой занимались да картошкой. Из-за них спорили и ссорились. А сейчас... — Он шепнул: — Сидим, думаем, кого в подполье оставить». Думали в райкоме партии и о другом — как не оставить врагу колхозный и совхозный скот, собранный урожай, машины.

Поздней осенью того же безмерно трудного военного года снова неожиданная встреча, однако, уже в Усть-Ижоре, куда переместился Слуцкий райком. По карте-двухверстке Данилин с горечью показывает корреспонденту «рубежи совсем еще недавно большого цветущего пригородного района, ныне обгрызанного, общипанного, разоренного». Линия фронта рассекла район надвое: бо́льшая часть — у немцев, в меньшей, прилегающей к Ленинграду, — еще поддерживается огонек жизни. Секретарь райкома с гневом рассказывает о зверствах гитлеровцев в Слуцке и вообще на оккупированных землях. Все его помыслы направлены на изгнание захватчиков и восстановление былой силы и славы района.

А теперь обратимся к повести «Предместье»[30].

Весна сорок второго года. Засидевшись до поздних сумерек в своем холодном неуютном кабинете, секретарь Славского райкома партии Яков Филлипович Долинин склонился над картой района. Вот они, знакомые названия деревень и поселков, колхозные поля и сады, дороги, избеганные неутомимой райкомовской «эмкой». Все они на тех же местах, что и прежде, но через них легла недавно вычерченная коричнево-красная змеистая линия фронта. «Грубо и непривычно делит она карту на две неравные части: бо́льшая — немцы, меньшая, почти вплотную прижатая к Ленинграду, — остатки когда-то обширного пригородного района».

Коричнево-красная линия, петлей перехватившая карту, перехватила и сам район, лишила его дыхания. Там, где немцы, — смерть, зверства, запустение; деревни сожжены, тихий зеленый Славск в развалинах. По эту сторону линии фронта, в рабочем поселке на берегу реки, где разместился райком, огоньки жизни хотя и светятся, но тоже все разбито и порушено. Сам поселок давно превратился в военный — сказывается близость передовой. Врытые на задворках в землю тяжелые орудия часто начинают артиллерийский бой, в ответ летят снаряды немцев, и война врывается в поселок.

Ситуация примерно та же, что и у реального Данилина после того, как был оставлен Слуцк — бывший Павловск.

Нет у секретаря Славского райкома партии ни бюро, ни аппарата. Второй секретарь Наум Солдатов партизанит со своим отрядом на оккупированной территории района, вместе с ним воюет и секретарь райкома комсомола Люба Ткачева; председатель исполкома райсовета Щукин отозван куда-то под Тихвин, другие — кто в армии, кто погиб. С тем бо́льшим напряжением сил работает первый секретарь. День и ночь он в действии. Осенью, когда немцы еще наступали, стремился превратить в крепость каждое предприятие поселка, а как только фронт стабилизировался, ушел к своим партизанам и сам возглавлял отряд. Отозванный в феврале 1942 года из немецких тылов, со скудными остатками районных сил делал все возможное, а подчас и невозможное, чтобы помочь армии: собрав всех, кто мог еще двигаться, на невыкошенных с лета и осени лугах в февральские вьюги драл из-под снега прошлогоднюю жесткую траву на сено — и не охапки это были, а стога, десятки стогов. Изготовил для армии не одну тысячу пар лыж; с остатками рабочих эвакуированной судоверфи организовал производство понтонов и бронекатеров.

Но за всей этой грудой больших и малых дел Долинин никогда не забывает о дорогом его сердцу Славске, который вот он — почти рядом: «Нажать бы да покрепче ударить... немец за Вырицу уйдет. А большего району пока и не требуется». Надо только застать немцев врасплох. А кто же лучше его, Долинина, знает каждую рощицу, каждый овраг в окрестностях Славска, по которым скрыто, в обход, можно подойти и взять городок силами того же, дружески расположенного к секретарю райкома, уже известного нам по повести «На невских равнинах», полковника Лукомцева, занимающего со своей дивизией оборону на этом участке фронта. И Долинин разрабатывает свой «оперативный» план штурма и взятия Славска, увы, холодно отвергнутый начальником штаба армии как «прожектерский». Более тактично и сдержанно, как несвоевременный, отклонил этот план и секретарь Ленинградского обкома партии. Зато в его кабинете произошел разговор, сначала обескураживший Долинина, а потом решительно изменивший все направление деятельности секретаря райкома.

Нелегок он был, этот напряженный, драматичный разговор двух руководителей-коммунистов, хотя смысл его сводился, казалось бы, к предельно ясному для весенней поры указанию: Долинину надо сеять! Ясному — год назад, но тогда такое указание и не понадобилось бы — секретарь райкома сам превосходно знал, что ему делать по весне. А теперь... Где сеять? Что сеять? С кем сеять? — вот поток вопросов, вспыхнувших в сознании оторопевшего секретаря Славского райкома, не имеющего ни людей, ни семян, ни машин. «У него ведь и в самом деле ничего, кроме изрытой траншеями земли, не было». И когда он, испытанный и закаленный в трудностях коммунист, на какие-то минуты дрогнул, а это выразилось в том, что запросился в армию, на фронт, секретарь обкома сказал:

«Ты сам видел мертвых на улицах, сам жевал эту черную корку в сто двадцать пять граммов. Признаюсь — не стыдно: когда приносили сводку о том, что муки на складах оставалось на один день, я тоже хватался за голову и тоже готов был идти в солдаты. Думал: там, в бою, я потеряю одну, свою жизнь, а здесь перед партией, перед народом отвечаю за сотни тысяч жизней. Ты понимаешь меня? Ты же сам отвечаешь за многие жизни... Просишься в армию! А вдумайся: на своем посту ты ведь и так солдат. Мы все солдаты. Город стал единым фронтом».

С этого дня все усилия Долинина направлены на собирание сил и средств для выполнения боевой задачи, поставленной перед ним партией. Как опытный партийный вожак он начинает с людей — с поисков, подбора и расстановки кадров. Не вдруг удалось ему убедить бывшего знатного бригадира тракторной бригады, а теперь бесстрашного партизана Виктора Цымбала, прибывшего в поселок на несколько дней с группой Солдатова, оставить отряд и создать некое «подобие МТС». Немало усилий понадобилось ему и на то, чтобы, разыскав где-то в подвалах Исакиевского собора среди других беженцев духовно угасшую после личных драм и утрат агронома Маргариту Рамникову, воодушевить ее, вселить в нее веру в успех начатого дела и поставить председателем восстанавливаемого колхоза. С разных мест, из разбитых и сожженных деревень района, из землянок чуть ли не у самой передовой линии обороны собрал оставшиеся семьи колхозников — женщин, стариков и детей — и сселил их в одно, более сохранившееся село.

На «усадьбу» только что родившейся МТС собрали уцелевшие трактора, плуги, бороны, сеялки. Цымбал, сумевший быстро увлечь подростков техникой, приступил к ремонту. В помощь ему Долинин выпросил у Лукомцева двух красноармейцев — уже известных нам мастеров-токарей Бровкина и Козырева. В меру сил по доброй воле помогал и начальник ремонтных танковых мастерских соседней воинской части лейтенант Ушаков. Дело с ремонтом пошло на лад, трактора один за другим начали выходить в поле. И хотя юные механизаторы из бригады столь же юного Лени Зверева, которого отныне стали величать Леонидом Андреичем, были «очень уж неумелые» и Цымбалу то и дело приходилось бегать с одного конца поля на другой, отлаживая или снова ставя машину на ремонт, тем не менее посевная эпопея началась. А семена овощных, овса, картофеля собирали буквально по зернышку, по горстке — тут внесли свою лепту и переселенцы из землянок, ухитрившиеся рядом с передовой в заброшенном блиндаже сохранить двух коровенок, водворенных в сарайчик, торжественно наименованный животноводческой фермой колхоза. Разжились даже голосистым петухом — незыблемым символом русской деревни.

Все эти сцены собирания колхозного добра по крохам написаны тепло, сердечно, радостно.

Нет необходимости говорить обо всех ступенях невероятно трудного и сложного процесса возрождения колхоза, который после долгих раздумий и споров на первом собрании колхозников так и назвали: «Возрождение». Важно подчеркнуть, что все эти трудности, порой, кажется, непреодолимые, в конце концов преодолеваются — и не всевластной волей автора повести, а волей и энергией воссозданного коллектива советских крестьян, на какое-то время разобщенных и предоставленных самим себе, а теперь с особой силой почуявших и осознавших радость общественного труда. На первом колхозном собрании Долинин «радовался той горячности, с какой собрание обсуждало общественные дела. «За такую активность прежде приходилось бороться», — думал секретарь райкома».

Вот и первые плоды этой активности: в июне поля зазеленели овсами и горохами, метельчатой ботвой моркови, лопушистым капустным листом. «Просто удивительно, Василий Егорович, — говорил Козырев, размахивая пилоткой, — в блокаде, под таким огнем, и вот видите — колхоз. В шести километрах передовая, а тут — брюква!»

А огонь летом сорок второго на Ленинградском фронте — в связи с общим оживлением немцев на фронтах — усилился. Начальник штаба дивизии Лукомцева утверждал, что «в данной обстановке овощи приравниваются к боеприпасам». Гитлеровцы тоже, видимо, «приравняли» овощи к боеприпасам и стали наносить удары теперь уж не столько по рабочему поселку, сколько по колхозу, раскинувшемуся со своими полями за рекой. В один из таких ожесточенных огневых налетов гибнут на «боевом посту» женщина-колхозница и подросток-тракторист, разворочены и искорежены трактора, и Цымбалу, тоже раненному в этот налет, не приходится долго залеживаться в медсанбате соседней воинской части — надо все начинать сызнова.

Весной под огнем пахали и сеяли, теперь, под еще более интенсивным огнем, лишенные почти всех тракторов, пашут под озимые на коровах, копают землю под зябь лопатами, спешат с уборкой урожая...

Чего только не пережили! Но с какой радостью и гордостью люди отправляют первые баржи со свежими овощами и картофелем в родной изголодавшийся Ленинград!

Эта радость, умноженная сообщением о высокой правительственной награде всех отличившихся при возрождении колхоза омрачается новыми тяжелыми утратами. Преследуя немецкого шпиона-радиста, смертельно ранен милый «Батя» — Терентьев. Вырвавшись из застенков гестапо, измученная и истерзанная, Люба Ткачева поведала о героической гибели Наума Солдатова. Но, как и все неисчислимые жертвы ленинградцев, жертвы солдат и тружеников из предместья тоже были не напрасны: радио сообщает великую весть о разрыве кольца блокады.

Незадолго до этого исторического события секретарь обкома партии, ознакомившись с отчетом Долинина, сказал: «Вот видишь, и земля нашлась, и семена, и люди... Однако это только цветочки, вся работа впереди. Еще несколько колхозов возродить надо. Имея один работающий, восстановленный, уже легче будет».

В финале повести секретарь райкома вызывает к себе вернувшихся на свои посты председателя исполкома райсовета Щукина и заведующую райзо Кудряшову «с планами весеннего сева». Отныне и Долинину уже будет не так дьявольски трудно: есть бюро райкома партии, есть исполком райсовета со своими, пусть пока маломощными, отделами, а главное — есть проверенный на деле актив. С возрождения одного колхоза началось возрождение района.

Повесть «Предместье» — явление во многих отношениях примечательное. Прежде всего надо по достоинству оценить партийную чуткость и зоркость писателя, который уже в 1943 — 1944 гг. создал произведение, полностью отвечавшее духу тогдашних постановлений партии и правительства о восстановлении народного хозяйства в районах, подвергавшихся немецкой оккупации или пострадавших от близости фронта. Мужественно и правдиво он показывает огромные трудности, которые стояли перед людьми, занятыми этим делом. Более того, его герои находятся в особых, исключительных обстоятельствах: они ведут возрождение колхоза в кольце блокады, прямо под огнем врага, несут большие потери и жертвы, для начала не имеют даже самого необходимого, — и все же выходят победителями. Верно писал критик В. Чалмаев: «В повести «Предместье» факты таковы, что в них, как в фокусе, отражаются самые сердцевинные свойства советского характера, фундамент этого характера»[31].

Повесть выдержала испытание временем и как художественное произведение, в котором свежо, непосредственно, с точным знанием всех особенностей сельской жизни опоэтизирован и возведен в степень подлинного героизма повседневный, кропотливый, казалось бы, крайне прозаический труд по собиранию людей, сил и средств для возрождения колхоза, а потом и сам крестьянский труд. Как и в повести «На невских равнинах», жизнь дана здесь в динамике, в развитии. Но если в повести об ополченцах показано становление в огне войны боевого коллектива воинов, то в «Предместье» раскрыто восстановление социалистического коллектива тружеников, сопровождающееся и восстановлением человеческих душ, опаленных неслыханной войной. Так, воспряли к жизни и активному труду колхозницы, прозябавшие в землянках почти у самой передовой линии обороны и уже начинавшие верить в свою заброшенность и обреченность. Потерявшая дочь и отца, разуверившаяся в своем «многообещавшем» пустоцвете-муже, духовно опустошенная Маргарита Рамникова исцеляется в трудах и заботах на посту председателя возрожденного колхоза.

Начиная с «Предместья», тема труда как творчества, как величайшей силы, преобразующей не только мир, но и самого человека, станет одной из решающих в произведениях В. Кочетова.

Душой всего дела по возрождению социалистических форм жизни в повести является Долинин, облик которого обобщенно можно было бы охарактеризовать словами, сказанными в «Записях военных лет» о его реальном прототипе времен войны — Данилине: «Живет человек в полуподвале прогнившего старого дома, по сути, в дыре, в норе, от большого района у него остались крохи, клочки, а думы думает масштабами не только былыми, но и грядущими, думает о своих колхозах, совхозах, о тысячах людей, об их скорбях, их горе. Не будет спать, не будет есть, умрет, если так понадобится партии, лишь бы шло, развивалось дело, которое он считает партийным». Но при всех этих незаурядных качествах ничего исключительного в людях подобного типа нет: «большевики этой закалки всюду: и в частях Красной Армии, и в райкомах, и в немецких тылах, и во главе заводов. Ими живет и движется все, что есть в нашей стране. Это люди идеи, строгой, суровой дисциплины, неугасимой энергии. Кто они? Откуда? Не есть ли это драгоценные кристаллы, возникающие из народных толщ под воздействием пламени воспитательной, идейной работы партии?».

Весь стиль работы Долинина, его человечность и отзывчивость, его врожденный демократизм и личное обаяние, его умение и словом и примером воодушевить и поднять людей на борьбу и самоотверженный труд делают этот образ очень современным и близким нам. Долининым удачно открывается кочетовская серия портретов партийных работников.

«Предместье», написанное сразу же вслед за повестью «На невских равнинах», по художественному мастерству было значительным шагом вперед. Как уже говорилось, повесть об ополченцах еще бедновата ярко очерченными характерами, на переднем плане здесь дела и поступки людей, внутренний мир героев если и приоткрывается, то неглубоко и не всегда психологически точно. В «Предместье» персонажи — это уже личности со своими судьбами и индивидуально неповторимым складом характера. Таковы не только Долинин, Солдатов, Цымбал, Рамникова, но и второстепенные персонажи — Батя, шофер Ползунков, заведующая животноводческой фермой Варенька Зайцева. Автор не особенно заботится о внешних портретных характеристиках своих героев, но внутренняя сущность их выявлена достаточно полно и определенно. Психологическое углубление образа достигается как описанием того, чем живут и дышат люди на сегодняшний день, так и обращением к их прошлому. По горло занятый делами МТС, Виктор Цымбал находится в постоянной тревоге за судьбу своей жены — отважной советской разведчицы, работающей в стане врагов. Драматизм судьбы Маргариты Рамниковой осложняется зарождающейся любовью к Цымбалу, которого в свое время она отвергла и отдала предпочтение «таланту», оказавшемуся пустым и ничтожным обывателем.

Композиция повести «На невских равнинах» несколько рыхловата, в ней есть необязательные сюжетные линии и эпизоды. Вся структура очень драматичного и целеустремленного повествования в «Предместье» подчинена главному — раскрытию сложного процесса возрождения колхоза в чрезвычайных обстоятельствах. Здесь, пожалуй, нет ничего лишнего или необязательного. Композиция произведения четкая, строгая, отвергающая все, что «не работает» на раскрытие главной идеи. Оптимистический дух и строй повести подкрепляется тонким, задушевным юмором, особенно в сценах довольно комичных столкновений Долинина со своим шофером Ползунковым на почве разных неурядиц с повидавшей виды «эмкой». А как трогателен, но и смешон случай, когда Долинин «ссылает» своего шофера на трактор за безобидную, по существу, но, на взгляд секретаря райкома, «незаконную» ползуновскую заботу о его «столе». (А какой уж там «стол»! Речь шла о нескольких килограммах картофеля, раздобытых Ползунковым для изголодавшегося секретаря.) По-настоящему забавен Батя — Терентьев со своими «непримиримыми противоречиями» между «чувством и долгом» — чувством и страстями заядлого охотника и долгом начальника районной милиции, призванного охранять природу.

Характерная особенность ранних повестей В. Кочетова — по-военному экономный, четкий, ясный язык героев, да и самого автора, привыкшего к лаконизму фронтовых блокнотов.

Война владеет не только мыслями и чувствами людей, не только диктует им действия, поступки, язык, она изменяет даже природу и соответственно — ви́дение ее. Сколько создано в литературе пейзажных картин и зарисовок с описанием такого буйно-радостного явления весенней природы, как ледоход! А вот это человек мог увидеть только на войне: «За окном шумел ледоход. Сталкивались и дробились ледяные поля, несли на себе к Ленинграду обломки бревен, ржавые каски — то с алыми звездами, то с черными крестами, — смятые коробки от пулеметных лент, обрывки шинелей, а порой, как минуту назад, и тех, кто когда-то ходил в этих шинелях. Плывший сейчас, прокопченный минными разрывами, истоптанный сапогами и валенками лед всю зиму лежал нейтральной полосой в верховьях Невы — между ее левым, занятым немцами, берегом и правым, где держали оборону части Ленинградского фронта».

Можно ведь смотреть — и не замечать. Человек, увидевший весенний ледоход в зоне военных действий именно таким, а не другим, — несомненно, художник. Он художник еще и потому, что этот мрачный пейзаж служит вступлением к повествованию о разрушенном, разоренном, выжженном районе. Но как бы там ни было, а весна-то идет, лед тронулся! И в общем контексте повести этот пейзаж начинает восприниматься как своеобразный символ возрождения жизни, перекликаясь с заключительными страницами «Предместья», сообщающими радостную весть о прорыве блокады Ленинграда, о подготовке славских тружеников к новой весне, к новому севу.

Как по своему содержанию, так и по месту, занимаемому в творчестве В. Кочетова, «Предместье» — произведение переходное от темы войны к темам мирного восстановительного и созидательного труда. Это, конечно, не значит, что война «ушла» из его произведений. Близкое опаляющее дыхание ее чувствуется в каждом рассказе, в каждой повести В. Кочетова первых послевоенных лет. Ее последствия так или иначе будут сказываться на судьбах многих героев во всех романах писателя 50 — 60-х годов. Но всегда он останется твердо убежденным в том, что «партия мудро руководила советским народом в этой страшной битве против гитлеровского фашизма; что жертвы войны не были напрасными; что не трусы, не бездарности и не стяжатели составляли двухсотмиллионную армию советских людей и на фронте и в тылу, а герои, беззаветные сыны и дочери великого народа».

3

Послевоенные повести и рассказы В. Кочетова продолжают развивать тему возрождения и восстановления народного хозяйства, отражают радостный подъем советских людей, вернувшихся к мирному созидательному труду. Вместе с тем страницы этих произведений еще пахнут порохом и дымом пожарищ минувшей войны.

Писатель не перестает удивляться тому, с каким поразительным самообладанием и выдержкой мирные советские люди, когда пришел грозный час, в самые сжатые сроки перестроили всю свою жизнь на военный лад, стали отличными солдатами, а когда необходимость в этом отпала, так же просто и естественно занялись своими обычными делами, но теперь уже с учетом богатейшего опыта Отечественной войны.

В рассказе «Учитель» (1947) В. Кочетов пишет о том, как в дни обороны Ленинграда случай свел его с капитаном-артиллеристом, бывшим учителем из далекого хакасского села. Судя по отзывам ученика и соратника капитана, это был мудрый, мягкий, ровный в обращении человек — наставник и воспитатель по призванию. Да и внешне он производил такое же впечатление. «И говорил этот человек простые, мирные, совсем не военные слова». Но вот он же на огневых позициях: «Я не видел Яковлева, слышал только его голос, и я позабыл об учителе из Сибири... Возле меня во тьме командовал артиллерийский офицер, командовал так уверенно, твердо, четко, будто не географии, а артиллерии с юности посвятил он свою жизнь». Вернувшись после войны в родные места, Яковлев снова стал учительствовать и даже написал учебник по географии. Узнав об этом, старый ленинградский ученый-географ пришел в восторг: «Какой же замечательный учебник получат ребятишки! Автор-то, автор полмира вышагал собственными ногами!»

В минувшей войне озверевшему от крови и захватнических, грабительских устремлений фашистскому солдату, не щадившему детей, женщин, стариков, противостоял советский воин-гуманист — человек щедрой души, нравственно чистый и благородный, наделенный всей полнотой чувств и эмоций. «Иного послушать теперь: грубеют, мол, люди на войне, — говорит герой рассказа «Бисерный кисет» (1948). — Неверно это. Еще чувствительней делаются. Сердце русское мягкое. Зверя в нем нет, справедливость только».

История с бисерным кисетом — это история о том, как суровый командир отделения стройбата в канун годовщины Красной Армии получил в качестве праздничного подарка из тыла кисет, расшитый голубым и синим бисером. Получил — и крепко выругался: ему бы махорочки, а в кисете — слипшиеся леденцы. Но поторопился солдат с крепким словцом, не поглядел, как говорится, в корень. «А корень-то на самом дне лежал». Когда бойцы погрызли леденцы командира, не терпевшего сладостей, на дне кисета обнаружили записочку и серебряный рубль. А в записочке было написано: «...громи, дорогой товарищ боец, фашистов и кушай конфетки. Нам их выдавали в детском доме, и я их тебе насобирала...» Горько раскаивался солдат, гневно бичевал себя за то, что так недружелюбно принял щедрый подарок. Не стесняясь бойцов, плакал от жалости и нежности к бедной девчурке. А после войны не без труда разыскал девочку и стал ей отцом.

После «Предместья» писатель еще не раз обратит свой удивленный взор на поразительную способность советских людей спокойно, уверенно, деловито приступать к возрождению своих городов и сел, к повседневным трудам и заботам, не дожидаясь, когда отгремят пушки, или даже под гром пушек. Так, в рассказе «Гром в апреле» секретарь райкома одного из самых индустриальных районов Ленинграда Гудков прямо под гул наших тяжелых орудий, по заданию командования отвлекающих немцев, открывает пленум райкома партии с повесткой: «О восстановлении района, о нашем дальнейшем участии в обороне города, о планах». Это в большом деле.

Но та же деловитость, хозяйственность, за которыми ощутим подлинный гуманизм, и в малом. Солдаты разных частей наших наступающих по псковщине войск, так сказать, прямо на марше, «всем миром», строят дом для многодетной колхозницы, оставшейся после ухода немцев на пепелище. Те, что начали ладить сруб, в тот же день получили приказ идти дальше. «Под ночь, глянь, новые войска идут. Опять главный какой-то подъехал на машине. «Что за изба? — говорит. — Кому? Достроить!» За полдня под крышу подвели. «И так, родные мои— вспоминает совсем недавнее растроганная до слез женщина, — кто бы ни прошел, кто бы ни проехал... И каждый что-нибудь да ладил для моей избы» («Дом на перекрестке», 1946).

Действие почти всех послевоенных рассказов В. Кочетова развертывается на фоне восстановления и строительства новой жизни. Герой «Бисерного кисета» — плотник, воздвигающий вместе с другими мастерами новый многоэтажный дом. В рассказе «Маки во ржи» (1948), посвященном юному ополченцу, павшему в сражении, его мать, ежегодно навещающая далекую могилу сына, изумляется: «Как быстро все!.. Когда мы шли тут в первый год после войны, деревни не было... Люди жили в землянках».

Советские люди свято чтут память павших героев. В рассказе «Памятник другу» (1948) двое бывших артиллеристов долго разыскивают место сражения, где погиб их товарищ по оружию, чтобы от имени однополчан установить на этом месте привезенный с собой гранитный памятник. После долгих поисков и уточнений — так все изменилось в этих местах! — памятник пришлось установить прямо у входа в цех вновь строящегося мощного комбината стройматериалов. Финал рассказа глубоко символичен: памятником отважному и меткому артиллеристу отныне будет не только глыба красного гранита, но и этот цех комбината, призванного поставлять продукцию для восстановления и строительства новых заводов, фабрик и городов.

Вполне возможно, что к возведению того «дома на перекрестке», который наши наступающие солдаты строили «всем миром» для многодетной псковской колхозницы, приложил свои руки, стосковавшиеся по такой работе, и артиллерист-наводчик, а вообще-то исконный плотник Иван Петрович Краснов. Кстати сказать, в свое время он вынужден был в щепки разнести фугасными снарядами собственный дом, поскольку в тесном соседстве с ним стоял другой, в котором размещался штаб немецкой части. Теперь Иван Петрович вместе с молодым, но бывалым сапером Федей Язевым отстраивает родное село Гостиницы.

Делам и людям этого села и посвящена повесть В. Кочетова «Профессор Майбородов»[32] (1947) — одно из первых произведений о советской деревне послевоенного периода.

Потом чуть ли не всю нашу «деревенскую прозу» второй половины 40-х — начала 50-х годов иные критики будут упрекать в бесконфликтности и «лакировке» действительности, а самих писателей во взгляде на жизнь «сквозь розовые очки». Конечно, были у этой прозы и свои недостатки, были и отдельные произведения с тенденциями к приукрашиванию действительности. Но огульно обвинять всю литературу о деревне того времени в «лакировке» несправедливо.

Что-то не видно, скажем, в названной повести В. Кочетова или в его же романе «Товарищ агроном», написанных до 1950 года, ни чудом возникших обильных нив, ни радующих глаз сочных зеленых пастбищ с тучными стадами упитанного скота, а, напротив, говорится и показывается: «Гляди, сколько лет земля под чертополохом гуляла...» Вот и приходится героям этих произведений, обливаясь потом, вызволять, вырывать землю из плена чертополоха, заболачивания и закисления.

Не выходят на эти земли и колонны тракторов, как бывало до войны, а идут за плугом, понукая лошадок, те же Иван Петрович и Федя Язев, которых из-за нехватки людей постоянно отрывают от строительства жилья и перебрасывают то на вывозку навоза, то на пахоту, то на сенокос.

Не маячат здесь и нашумевшие в те годы, но, естественно, так и не состоявшиеся голубые «агрогорода». Самое многое, что пока удалось председателю гостиницкого колхоза Панюкову, — это, отказавшись от неразберихи и кустарщины в застройке выжженного до основания села, раздобыть в «самом Союзе архитекторов» чертежи благоустроенных домиков и приступить к делу «по строгому плану».

Но чертежи — чертежами, а подняты пока что лишь «бревенчатые стены с крылечками», и только в розовых мечтах Панюкова домики предстают во всей своей красе —— «уже окрашенными в разные светлые краски, обшитые тесом, с резными наличниками. Вдоль палисадников — лавочки, народ по вечерам да и по праздникам на них собирается, песни играют...

— Эх, деньжат бы побольше!» — вырывается вздох из груди размечтавшегося председателя.

Вот видите: и деньжат в обрез, а вскоре выяснится, что за этим вздохом кроется отсутствие таковых вообще.

Отметим попутно, что планы Панюкова, мечтающего о «социалистическом селе», еще не простираются дальше этих домиков с резными наличниками, с палисадниками и лавочками вдоль них. Более размашисты планы молодого Феди Язева («А были бы деревни с театрами, с асфальтированными улицами...»!), но пока и его заботы сводятся к тому, как раздобыть недостающую сотню столбов для проведения в село электричества.

Между прочим, если бы Панюков и водрузил вдоль гостиницких палисадников заветные лавочки, — все равно народу было бы не до песен и веселых игрищ. Заезжий профессор Майбородов, еще не приглядевшийся к жизни села, как-то некстати бухнул: «Веселый у вас народ!» В ответ разумная и душевная птичница Евдокия Васильевна тактично заметила: «Не все веселые, гражданин профессор... Сами видите, надо быть, как веселье нам дается. Стемна дотемна на ногах. А которые и с ног сбились».

Трудности — велики! И это сами колхозники понимают не хуже, если не лучше других. Однажды Иван Петрович в разговоре с тем же «гражданином профессором» высказался в том смысле, что унывать нет причин: такую гору свернули — немца! Восстановить хозяйство — «горушка тоже высоконькая, хотя и не так крутая против той». А немного погодя сам же и поправился: «Сказал я тут: горушка поменьше. А ведь если подумать, горища это — восстановиться как следует... Крепко разорил нас немец».

Где же тут взгляд сквозь «розовые очки»? Или примем за него правдивое описание того радостного пафоса и трудового подъема, которыми охвачен был народ, в том числе и колхозное крестьянство, с первых же дней после окончания войны?

Выйдя победителями из войны, каких еще не знала история человечества, советские люди менее всего были склонны опускать руки перед громадными трудностями восстановления разрушенного и строительства нового. Это ведь не только опытный глаз секретаря райкома Долинина заметил воодушевление и радость крестьян, вернувшихся к коллективному труду. Даже ученый-орнитолог Майбородов, взор которого обычно обращен не столько на людей, сколько на предмет его многолетних исследований — певчих и промысловых птиц, и тот, пожив в деревне, «невольно задумался над теми огромными переменами, какие коллективный труд внес в сознание человека, над тем, как укрепилось это сознание в трудностях войны». И он с удивлением отметил, что никогда еще «не встречал такого вдохновенного подъема», как после войны.

Этот подъем ученый замечает в колхозе на каждом шагу. Неутомим в своих председательских заботах и хлопотах недавний солдат Семен Панюков — он и работал, «как шел в атаку». Спорится любое дело в руках беззаветного труженика Ивана Петровича, с удовольствием поглядывающего на хватку своего сноровистого помощника Федю Язева. Со всем пылом молодости отстаивает «место под солнцем» для колхозного сада Таня Краснова. Нам близки становятся тревоги и огорчения птичницы Евдокии Васильевны. Умело и рачительно поднимает огородное хозяйство колхоза дед Березкин, умеющий смотреть на вещи с точки зрения общегосударственных интересов и одергивающий Панюкова, когда тот, задыхаясь от нехватки денег для колхозных нужд, пытался малость поживиться за счет общенародных средств. Сам профессор Майбородов, оказавшийся со своими научными интересами в этом селе явно по недоразумению (а значит, мог бы тут же отбыть восвояси, невольно задерживается здесь, захваченный трудовым энтузиазмом крестьян, и все больше втягивается в дела и заботы колхоза.

А все дело началось как будто с малого — с того конфуза, который пришлось пережить крупному специалисту, автору превосходно изданного двухтомного труда о певчих и промысловых птицах. Выяснилось, что при всех своих энциклопедических познаниях о жизни и повадках представителей пернатого царства «птичий король», как прозвали его друзья, оказался не в силах помочь Евдокии Васильевне, у которой невесть по каким причинам дохнут индюшата. «Преглупейший казус! — пишет смущенный профессор своему коллеге. — Гуси спасли Рим, — меня погубили индюшки...» Майбородов пытается утешить себя тезисом, вполне убедительным для любого ревнителя «чистой» науки: мол, орнитология — это наука как таковая, а практическое птицеводство — отрасль хозяйства. Но честный ученый чувствовал, что ожидающими, укоризненными глазами Евдокии Васильевны на него смотрит сама жизнь, — и утешительные словечки не помогали.

«Процесс самобичевания» закончился тем, что Майбородову пришлось ехать на «выучку» к знатной птичнице района и, объединив ее опыт со своими знаниями, наконец-то решить проблему «проклятых индюшат». А там, «войдя во вкус вторжения в колхозную практику», ученый втягивается и в другие дела: помогает молодежи советами в закладке колхозного сада, находит наиболее эффективный и дешевый способ осушения плодородных, но заболоченных земель колхоза. Словом, уезжал Майбородов из приютившего его села с ощущением того, что «не птицы, как бывало прежде, связывали его с этими местами, а люди, их жизнь, в которую как-то незаметно вошел и он сам». А главное, что вынес он из этой необычно сложившейся для него научной командировки, — это твердое убеждение в несостоятельности «чистой» науки, оторванной от жизни, от нужд и запросов народного хозяйства.

«Профессор Майбородов» — первое произведение В. Кочетова, замеченное столичной критикой. Появление его книги «Кому светит солнце» (1949), в которую вошли названная повесть и написанная вслед за ней повесть «Нево-озеро», журнал «Новый мир» отметил рецензией, само название которой («Слабая книга») было крайне далеко от доброго напутственного слова автору. Ничего достойного внимания в «слабой книге» критик Г. Ленобль не обнаружил. Не заметил он ни трудового подъема и воодушевления, которыми охвачены герои книги, ни трудностей, преодолеваемых ими, ни сердечной теплоты, с какой воссозданы образы простых людей.

Разумеется, Г. Ленобль не мог пройти мимо того конфликта, составляющего нерв повествования, который разыгрался в душе профессора Майбородова. Он согласен, что «проблема затронута молодым писателем актуальная — отрыв некоторых наших ученых от жизни, от практики...»[33], но разработана она, по мнению критика, на конфликте мелком, неправдоподобно-пустяковом. В статье так и слышится насмешливое: помилуйте, из-за чего, собственно, сыр-бор разгорелся? Экое, право, событие: подохли какие-то индюшата! Ну и бог с ними, стоило ли из-за такой мелочи поднимать «самокритическую бурю» в душе ученого, заставив его признаться в «коэффициенте незнания» и осудить чуть ли не всю свою прежнюю деятельность? Тут критик рассудил примерно так же, как добрейший Иван Петрович, простодушно, по-крестьянски утешавший обескураженного профессора:

«— Стоит ли, Иван Кузьмич, так убиваться из-за голышей каких-то! Ну не удаются, ну и леший с ними. Не индюшки основа хозяйства. Если бы, понятно, хлеб или что...»

Г. Ленобль не понял характер заострения конфликта в «Профессоре Майбородове», счел его слишком мелким, незначительным, снижающим проблему, а в заключение вынес приговор: все в повести сглажено, «приглушено», проблема измельчена — «в силу этого не удивительны ни вялость действия», «ни отсутствие в ней героев, которыми можно было бы увлечься, которым хотелось бы подражать. И люди в этом произведении средние, и написано оно также весьма средне»[34].

Только вот что удивительно: все эти «средние» (читай: серые, заурядные) люди — Иван Петрович Краснов, Евдокия Васильевна, Таня Краснова, Семен Панюков, Федя Язев и другие — почему-то очень симпатичны нам и, ничуть не претендуя на «образцы» для подражания и даже не подозревая о существовании такой литературной проблемы, по ходу знакомства с ними все больше начинают заряжать и нас своей энергией, оптимизмом, с виду неброским, будничным, но истинным трудовым героизмом. А профессор Майбородов — центральная фигура повествования — и по меркам критика не «средний», а крупно написанный характер, только живой, полнокровный, без позы и ходульной монументальности. И если уж речь зашла о герое, которому «хотелось бы подражать», то Майбородов с его прямотой, честностью, самокритичностью, с его глубоким уважением к простым людям и горячим желанием помочь им, облегчить их тяжелый труд, право же, вполне достоин подражания.

В первые послевоенные годы В. Кочетов настойчиво ищет новые темы, характеры, средства изобразительности. В этом отношении интересна повесть «Нево-озеро» (1948), от которой Г. Ленобль в своей рецензии, сославшись на нехватку места, отделался одной фразой: «По качеству своему она немногим отличается от повести «Кому светит солнце»[35] (то есть «Профессор Майбородов»).

Будь критик чуть повнимательней, даже при самом отрицательном отношении к «слабой книге» он не мог бы не заметить весьма существенного отличия одной повести от другой. При всей преемственности, свойственной творческому развитию каждого серьезного художника, у В. Кочетова еще не было и не будет в дальнейшем произведения, так непохожего ни на предшествующие, ни на последующие, как «Нево-озеро». По принципам типизации, по способам построения характеров и особенно по языку и стилю эту повесть можно рассматривать как своего рода эксперимент, заранее оговорившись, что формальное экспериментаторство, разные изыски в области формы, оторванной от содержания, всегда были органически чужды художнической натуре В. Кочетова. Для поисков нового здесь были совсем другие причины.

Работая над повестями и рассказами о советских людях, вернувшихся с полей сражений и приступивших к мирному труду, В. Кочетов почувствовал, что лаконизм и суховатая сдержанность его военных произведений, герои которых раскрываются главным образом в действии, в поступках, уже не могут отвечать новым художественным задачам. Нужен богатый арсенал средств художественной выразительности для изображения советского человека, героизм и духовная красота которого теперь не так зримы и очевидны, как на войне, но именно поэтому требующие более образного и психологически убедительного выражения.

В. Кочетов понял, что без овладения этим арсеналом, и вообще сокровищницей знаний, ему не подняться до решения больших художественных задач. И до этого многое постигший с помощью самообразования, теперь он с особым упорством и настойчивостью изучает марксистско-ленинскую философию, историю, эстетику, много читает русских и европейских классиков, интересуется филологическими науками, глубоко изучает фольклор. В качестве корреспондента постоянно находясь в гуще жизни, теперь уже с профессиональной пытливостью вслушивается в народную речь, в ее красоту и своеобразие.

В содержательной, откровенной беседе со студентами Литературного института имени А. М. Горького, к которой мы уже обращались и обратимся еще не раз, В. Кочетов рассказывал: «Первое, что я писал, безусловно пострадало от газетной спешки, от газетных штампов и от желания некоторых редакторов жить спокойно. Но вот спустя год-два после войны мне пришлось побывать в прибрежных селениях на Ладожском озере среди рыбаков. Старики там говорили своеобразным, почти сказочным напевным языком, пересыпали речь словечками чуть ли не XVI или еще более ранних веков. Под влиянием увиденного и особенно услышанного я написал повесть, которая называлась «Нево-озеро». По одному названию повести, заимствованному от древнего названия Ладоги, уже можно судить о ее языке. Язык сложился цветистый, витиеватый. Но он же, этот неожиданный язык, оказал мне и немалую помощь: он помог избавиться от газетных штампов.

Позже я принялся избавляться, в свою очередь, уже и от излишеств языка «Нево-озера»[36].

Под влиянием «увиденного» и «услышанного» сложились крупные, цельные характеры старых ладожских рыбаков Кузьмы Воронина и Антона Лукова, корабельщика Ильи Асафьева и вожака женского рыбачьего звена Марфы Дубасовой, действительно говорящих в повести напевным, сказовым языком, расцвеченным элементами устно-поэтической речи, пословицами и поговорками, изредка даже с церковной окраской.

«Не ищи где легче, ищи где честней», — поучает дед Антон.

«И где-то ты так вызолотилась, лебедка?.. Ко мне, что ли? Заходи, лебедка, гостюй», — приветствует Марфа Дубасова молодую женщину и восхищается: «Что ноги, что рученьки, что шея-плечики — чистое золото. Ай, красавица!»

«Осетра добыли! Король-то какой! Мать честная, казанская и знаменская!» — восторгается Кузьма Воронин добычей женского молодежного звена.

Так герои повестей и рассказов В. Кочетова — солдаты, крестьяне, рабочие — еще не говаривали. А легенда Ильи Асафьева о чудесной белокрылой ладье, построенной в незапамятные времена «превеликим ладейным мастером», напоминающая легенду о «Летучем голландце», целиком рассказана в духе и стиле народной сказовой речи.

Даже язык автора — не только в том случае, когда он передает мысли и чувства героев в формах несобственно-прямой речи, но и в повествовательной части — изобилует оборотами, метафорами, сравнениями, повторами, свойственными народно-поэтическому творчеству.

«Как братья-побратимы они стали с тех пор, будто в одной купели окрестились» — это о дружбе Кузьмы Ипатьича с Андреем Дубасовым.

«Была семья, рассыпалась. Была сила, растратилась — и диво ли! — девяносто лет на свете» — это о горьких думах деда Антона.

Мать огромного семейства Ворониных, Пудовна, любуется своим «ковчегом»: «Из всех, как сказочная царевна, выделялась Катюша, учительница. Беленькая, с синими глазами, золотая коса вокруг головы короной. Сколько бы ни глядела на нее Пудовна, наглядеться не могла, себя как в зеркале молодую узнавала, звала Катюшу белянкой-ладожанкой — так ее самое кликал когда-то молодой рыбак, красавец Кузьма...» А сам этот красавец «впервые привел ее сюда златоголовой синеглазой королевой и думал, краше ее нет на всем свете».

О той же Катюше Ворониной, но теперь уже глазами автора: «Катюша горделиво плыла по-лебединому, высоко держала свою из кос витую корону...»

Автор бесстрашно лепит фразу, лексическая «исконность» которой очевидна, но тяжеловесность, старомодность и нарочитость еще очевидней: «Рыбаки, не то что сига — осетров лавливавшие, были щепетильны, мнительны и пуще всего на свете боялись сраму».

«Цветистый, витиеватый» язык порой подводит и в столкновении с современностью оборачивается безвкусицей: «Дед даже ладонью прикрылся — ослепил его белый, в лебединое крыло, китель с пуговицами, что золотые десятирублевки».

Ритмизацией прозы советская литература переболела и вскоре рассталась с этой болезнью, так же как и с «рубленой прозой», еще в 20-х годах. Осмеянная И. Ильфом и Е. Петровым в форме незабвенных ямбов Васисуалия Лоханкина, ритмическая проза, казалось, канула в Лету. Но вот во второй половине 40-х годов выступает наисовременнейший писатель из молодых и вслед за своими героями сам начинает говорить ритмическими периодами с обычной в этих случаях перестановкой глагольных, сказуемых форм на первое место:

«Столкнулись карбасы с берега, стали запрыгивать в них рыбаки... Захлопали распущенные паруса, дрогнули, напрягаясь, мачты. Подхватил тугой ветер, раздул грудастую парусину... Качнулся, потонул в сырой тьме низкий берег...»

Вряд ли здесь В. Кочетов следовал традициям ритмической прозы 20-х годов. Захлестнула стихия певучей сказовой речи ладожских рыбаков и крестьян северо-западной Руси, повлияло и усердное штудирование фольклорных изданий.

Нельзя не заметить, как ладовый, «сказочный» язык героев старшего поколения, а иногда и самого автора, вступает в противоречие с языком, которым говорит в этой же повести молодежь. Например, участник ожесточенного сражения за остров Сухо на Ладоге, от которого во многом зависела судьба легендарной «Дороги жизни», молодой капитан траулера Алексей Воронин так рассказывает об этом сражении:

«— Бой длился часа два. — Алексей поднялся и прошагал по мостику. — Наши два тральщика не могли, конечно, помешать высадке десанта. У противника — тридцать кораблей, у нас — два. Да еще «юнкерсы»... Бойцы на острове вступили врукопашную с противником. Полегчало, только когда совсем рассвело. В небе появились наши, сбили трех немцев, навалились на баржи, на катера. За самолетами на полном ходу примчались боевые ладожские корабли, зажали противника с двух сторон». В общем, «из тридцати кораблей ушли только четырнадцать».

Совсем другой «лад»! — лаконичный, деловой стиль фронтовых записей и первых военных повестей. Так две языковых стихии — сказово-напевная, фольклорная и современная разговорная, «обычная» — порой сосуществуют в повести, не сливаясь в единый стилевой поток.

Испытав на собственном опыте все трудности в достижении синтеза двух разных потоков — языка живого, развивающегося, и говора, уходящего в прошлое, — убедившись в бесперспективности попыток использовать самые яркие и поэтичные, но устаревшие изобразительные средства для передачи мыслей и чувств нашего современника, для отражения новых форм жизни, В. Кочетов в годы зрелого мастерства советовал молодым литераторам: «Работая над языком, совершенствуя его, надо смотреть не назад, не в прошлое, а вперед, в будущее, слышать в говоре народа не то, что отживает век, устаревающее, а нарождающееся, новое»[37].

Все сказанное здесь еще не означает, что «Нево-озеро» является результатом незадавшегося эксперимента. Напротив, если не считать явных издержек «цветистого, витиеватого» языка, обращение к живым родникам народной речи помогло писателю не только освободиться от газетных штампов и обогатить свой язык, но и создать пластичные, скульптурно осязаемые образы представителей старшего поколения ладожских рыбаков. Ведь они сравнительно редко говорят сказовым, напевным языком, который для них-то — тоже естественный, усвоенный с колыбели; чаще всего они изъясняются простым, подлинно народным языком, образцом которого является «лекция» Кузьмы Ипатьича для школьников о нелегком, нередко опасном, но столь необходимом для страны труде рыбака.

«Главное-то — рыбак рыбачит, — поучает он юную поросль. — Не забава ему лов рыбный, а работа. Трудная, ребятки, работа. У кого мир — у рыбака всю жизнь война. С ветром ли воюет, со штормом, с морозом ли, со снегом, а то вот с хитростью рыбьей. Возьмет да и пропадет рыба. Куда делась? Ищи ее, ломай голову да ладони веслами бей...»

Просто, ясно, образно, без единой фальшивой ноты, которая иногда слышится в приведенных выше примерах стилизованной напевно-сказовой речи.

Разговорный, деловой язык «знаменитого корабельщика и сказочника» Ильи Асафьева при всей меткости и красочности тоже лишен каких-либо элементов стилизации. На вопрос Марины Плаховой, а не обидно ли ему, что ученики «превзошли, постигли» его корабельное мастерство и теперь вполне могут обойтись без учителя, старик отвечает:

«— Обидно? — Асафьев разгладил усы. — Обидно мастерство, от отца унаследованное, в могилу унести. Это, Даниловна, крепко обидно. А ежели утроил ты отцовское наследство да поделил его меж достойными наследниками — что золотых насыпал в картузы молодым, — какая же тогда обида! А те дальше передадут, — так оно и пойдет, и пока Ладога не пересохнет, живым будет асафьевское дело. Ладога работников не забывает».

Не менее Асафьева озабочен подготовкой достойной смены и Кузьма Ипатьич, превыше всего ставящий труд рыбака. По его стопам идут и родные дети, и приемные; только технически они оснащены несравненно лучше старика, продолжающего лов рыбы дедовскими способами. Естественно, уловы их выше, что вызывает у «знатного ловца Ладоги» и чувство гордости за них, и в то же время ревнивую зависть, которая подчас толкает его на забавные конфликты и стычки с молодежью.

Так в творчестве В. Кочетова впервые возникает «журбинская» тема гордости человека труда своей профессией и передачи ее по наследству, тема преемственности советских поколений.

Схожа с «журбинской» и сама атмосфера воронинского дома.

«Большой домина у Ворониных. Три поколения рыбаков венец за венцом свивали свое семейное гнездо из смолевых, водой с Паши пригнанных стволов». Росла семья, разрастался и дом: прирубались крыльями пристройки, сооружались мезонины. «Великое множество обитало в доме братьев, сестер, мужей, жен, внуков и правнуков. Были они друг другу одновременно и тетками и дядьями, и крестными и свояками. Шумно, весело воронинский ковчег плыл через долгие десятилетия. Редко случались раздоры в нем».

Правда, самолюбивый, гордый, знающий себе цену глава семьи не лишен патриархальных замашек. Нет-нет, да и вспылит. Вот сын Алексей, капитан траулера, урезонивает вскипевшего отца, который знает за собой грешок — выбросил за борт улов, показавшийся ему унизительно малым для его рыбацкой чести, — знает, но упорствует, шумит, переходит в «контратаку».

«— Перестань, отец. — У Алексея тоже в глазах темное накапливалось. — Грудью на меня прешь. Зря, к ссоре не расположен.

— «Не расположен»! — Ложка в руках Кузьмы Ипатьича раскололась надвое от удара об стол. — А вот не погляжу на регалии, расположу на лавке, порты долой... Забылся — кто я, кто ты!..»

Судя даже по этому отрывку, сынок-то тоже не из тех, кого можно было бы «расположить» на лавке. Но ссора погасла так же быстро, как и возникла, под хохот всей семьи, когда Пудовна, всплеснув руками, «посочувствовала» нахохлившемуся старику:

«— Ахти, боженьки! Курчонка какого изобидели!..»

Написанные с добродушным юмором, подобные «семейные сцены» больше свидетельствуют о взаимной любви и дружбе в семье, чем о каком-то разладе и сведении счетов.

Словом, по нравственным устоям, по теплоте и сердечности, царящим в доме, семья Ворониных во многом предвещает семью Журбиных, хотя «ковчег» ладожских рыбаков, конечно, еще не имеет той обобщающей силы и художественной значимости, которые свойственны «ковчегу» кораблестроителей на реке Ладе. Однако сам Кузьма Воронин — «крепкий, широкий, плотный», как «серый валун-камень на быстрине», — по своей эпической цельности и монолитности под стать старшему поколению Журбиных и вполне мог бы быть принят в их семье за своего. А друг дома Ворониных — овеянный славой лучшего ладожского корабельщика Илья Асафьев очень скоро нашел бы с Журбиными и общий профессиональный язык. По поводу этого образа И. Денисова верно заметила: «Крупно написан старый корабел и сказочник Илья Ильич Асафьев...»; вообще, «цельные характеры» ладожских рыбаков «высечены в повести уверенной рукой»[38].

Крепка, духовно стойка и молодежь, изображенная в повести. Сказочные «царевны» и «королевичи» они только в поэтическом воображении матерей да влюбленных, а на деле это простые, работящие молодые люди, нравственные и духовные качества которых раскрываются в труде и в отношении к труду. Кое-кто из них, например, приемная дочь Кузьмы Ипатьича Марина Плахова и Алексей Воронин, уже успели повоевать на фронтах Отечественной войны и наделены в повести военной «предысторией»; теперь они наследуют и продолжают дело отцов, но на более высоком техническом уровне. Однако этим образам не хватает той четкой, рельефной индивидуализации, которая характеризует образы старожилов. Даже любовные романы Марины и Алексея, Кати Ворониной и Сергея Скворцова благополучно схожие.

Впрочем, этот недостаток присущ и романической сюжетной линии в предыдущей повести — там тоже любовь Тани Красновой и Феди Язева столь безоблачна и неглубока, что по сравнению с ней безответная любовь Семена Панюкова представляется настоящим чувством, хотя говорится о ней как бы мимоходом. Писатель еще не овладел искусством глубоко раскрывать зарождение, развитие и многогранность такого сложного человеческого чувства, как любовь.

«Нево-озеро» находится несколько в стороне от главной темы творчества В. Кочетова первых послевоенных лет — темы, разработку которой он начал еще в «Предместье», продолжил в «Профессоре Майбородове» и на данном этапе завершит в романе «Товарищ агроном».

4

По отношению к предшествующему творчеству писателя «Товарищ агроном» (1947 — 1950) — итоговое произведение. Роман вобрал в себя, синтезировал и значительно расширил проблематику повестей и рассказов В. Кочетова о восстановлении и развитии советской деревни в первые послевоенные годы. Жизненное содержание романа и поныне сохраняет свою общественную значимость. И это вполне понятно, ибо герои книги живут устремленными в будущее, а не повернутыми в прошлое, как это порой замечалось в нашей «деревенской прозе» 60-х годов. По всяким почти патриархальным «мужичкам», недалеко ушедшим от мышления времен Хоря и Калиныча, которых, конечно же, еще можно найти на обочинах нашей жизни, нельзя судить о советской деревне и перспективах ее развития. Верно говорит главный герой кочетовского романа Лаврентьев: «Для того, чтобы увидеть правильность избранного пути, всегда брать надо передовое — и по нему судить о нашем завтрашнем дне».

А самое передовое, самое главное в нашей деревне — колхозный строй, с честью выдержавший испытание войной. В ходе социалистического преобразования села достигнуто громадное, исторически непреходящее: в коллективном труде коренным образом изменилась психология крестьянина — мелкобуржуазный индивидуалист стал коллективистом. Вместе с техникой в деревне появились люди новых профессий: трактористы, комбайнеры, механики, электрики и т. д. Извечная темная «власть земли» ушла в прошлое, уступив место власти радостного творческого труда. Все явственней стираются грани между городом и деревней. «Что сейчас для колхозника земля? — спрашивает Лаврентьев, будто споря с разными «почвенниками» и своего и более позднего времени. — В значительной степени то же, что и для рабочего завод. Да, завод. Точка приложения труда на благо коллектива, на благо народа, поле для широкого творчества. На этом поле ныне взрастают герои — герои не какого-либо, а социалистического труда. Социалистического, имейте в виду».

Но советские люди никогда не останавливаются на достигнутом. «Надо мечтать!» — учил Ленин полету мысли в будущее, но здесь же, опираясь на Д. И. Писарева, предупреждал, что мечта лишь тогда становится движущим стимулом, когда учитываются реальные силы и возможности для ее осуществления. Люди, изображенные в романе В. Кочетова, умеют мечтать, заглядывать не только в завтрашний, но и в более отдаленный грядущий день. Уже в то время, сидя в ежегодно затопляемом вешними водами северном селе Воскресенском, ломая голову над тем, как бы поскорей и экономичней осушить заболоченные земли колхоза и повысить урожайность полей, Лаврентьев убежденно утверждает: погодите, будут и на наших гиблых землях урожаи пшеницы, как на южных плодородных землях, будут в Воскресенском и асфальтированные улицы, и очаги культуры, и ученые люди.

Но планы на будущее, тем более мечты о сравнительно отдаленном будущем, — это одно, а реальная действительность — совсем другое. Колхоз, изображенный в романе, «нельзя было отнести к самым отстающим, совсем нет. Это был коллектив закаленный, выросший в борьбе с неимоверными трудностями и препятствиями, которые ему ежегодно чинила природа». Не ступала сюда и нога оккупанта, но тяжелое наследие войны не могло не сказаться и здесь — фронт проходил в десяти километрах от села. В общем, картина безрадостная: земли, с которых можно было бы получать высокие урожаи, заболочены и закислены, средств для дорогостоящих ирригационных работ нет, животноводство топчется на месте, во всем нехватки да недостатки.

Таковы условия, в каких начинает свою агрономическую деятельность в недавнем прошлом отважный артиллерийский офицер, потом работник областного земельного управления, сам отпросившийся на должность колхозного агронома, Петр Лаврентьев.

Как и абсолютное большинство положительных героев В. Кочетова, энергичный, решительный, деятельный, Лаврентьев безотлагательно входит в дела, знакомится с людьми — и в наше поле зрения один за другим вступают председатель колхоза Антон Сурков и секретарь парторганизации Дарья Кузовкина, телятница Елизавета Звонкая и ее дочь, звеньевая по сортовой пшенице, Ася, бригадир-полевод Ульян Анохин и конюх Илья Носов, звеньевая по сортовым семенам овощей Клавдия Рыжова и врач Людмила Орешина — здесь перечислены далеко не все: сравнительно небольшой по объему роман «заселен» довольно густо. Честные труженики, эти люди готовы поддержать любую ценную инициативу, работать не покладая рук, лишь бы вывести колхоз в передовые, а значит, улучшить и личную жизнь, в которую война внесла немало горя, утрат и лишений.

Лучшие люди села Воскресенского близки и дороги нам как представители того героического поколения, которое вынесло на своих плечах все бедствия неслыханной войны и одержало великую победу, а потом в кратчайшие для истории сроки, недоедая и недосыпая, подняло из пепла и разорения наши города и села, фабрики и заводы, колхозы и совхозы. Их заботы и тревоги — это, конечно же, прежде всего заботы и тревоги того времени, их радости — это первые радости тружеников, порой начинавших с малого. Как великому достижению радуются воскресенцы, зажигая первую «лампочку Ильича» от старого, с трудом отремонтированного «движка». На митинге, посвященном такому знаменательному событию, Ульян Анохин, напомнив ленинский завет: коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, говорит, что их «плюсишко, понятно, невелик, мелковат, скажем прямо. Но ведь это начало, граждане дорогие! Ведь подумать только: в Воскресенском, в лесной, болотной дыре, зажегся плюс коммунизма, а?»

Первые успехи порождают веру в себя, а за ней и новые дерзания. Достижение более высоких урожаев, улучшение состояния дел в животноводстве, общее повышение доходности колхозного производства ставят на очередь вопрос о крупных работах по осушению заболоченных земель и преобразовании самой «болотной дыры». Вместо планируемого ранее дорогостоящего осушения земель с помощью гончарных труб, которых понадобилось бы не один десяток километров, Лаврентьев с друзьями находит наиболее дешевый и эффективный в местных условиях способ мелиорации. А председатель колхоза Сурков упорно продвигает свой план переноса села на возвышенность, где когда-то красовалась усадьба помещика Шредера. Как будто еще вчера мечты и дела гостиницкого председателя колхоза Семена Панюкова не простирались дальше благоустроенных домиков с резными наличниками по чертежам, добытым из «самого Союза архитекторов». А вот уже воскресенский председатель, подведя итоги напряженного труда всего коллектива, экономя каждую копейку, отваживается замахнуться на строительство вполне современного поселка при самом непосредственном участии деятелей этого Союза.

И хотя роман завершается далеко не завершенными делами воскресенцев — на болотах еще только началось строительство отводных каналов, а реальность поселка Ленинского, который еще не столько стои́т, сколько лежит грудами стройматериалов, Суркову кое-где еще приходится доказывать и доказывать, — мы верим в свершение и этих и других начинаний коллектива, возглавляемого небольшой, но крепко спаянной парторганизацией. «Какие-то вы там, в Воскресенском, удивительно боевые стали и инициативные», — с удовольствием говорит Лаврентьеву секретарь райкома партии Карабанов, всемерно поддерживающий инициаторов.

Поддержка нового, передового — одна из закономерностей советского общества. Окрыленный тем, что сначала через колхозную парторганизацию и райком, потом через обком и более высокие инстанции партия услышала его голос — голос одного из своих коммунистов, увидела усилия и готовность воскресенцев решительно взяться за преобразование природных условий хотя бы на небольшом — в масштабах всей страны — клочке родной земли, Лаврентьев с гордостью думает: «Так построена партия большевиков, так построено Советское государство: инициатива идет и сверху и снизу; вверху всегда подхватят, поддержат все ценное, дельное, идущее снизу, и тогда оно становится общим делом партии, общим делом государства».

Изображение того, как ценная инициатива, выдвинутая снизу и поддержанная сверху, захватывает умы и сердца людей, сплачивает коллектив и направляет его энергию и труд на завоевание все новых и новых рубежей, и составляет сюжетную основу романа, определяет его динамику и развитие характеров.

Сейчас может вызвать только улыбку та горячность, с какой Н. Толченова в рецензии «По поверхности жизни» доказывала, что Лаврентьев (а стало быть, и автор) не знает жизни советской деревни, не компетентен в вопросах сельского хозяйства, и вся его деятельность сводится только к тому, что он громоздит одну ошибку на другую. Автор «проработочной» рецензии начисто отказал роману в каких-либо художественных достоинствах. Между прочим, было сказано и такое: «Второстепенные персонажи, равно как и основные герои произведения, статичны»[39]. А вот на этом следует остановиться обстоятельней, поскольку именно в «Товарище агрономе» В. Кочетов делает первую серьезную попытку показать характер в развитии. И эта попытка отнюдь не безуспешна.

Обратимся к главному герою.

Не сразу, не вдруг входит Лаврентьев в дело, но начинает правильно: вдумчиво, основательно знакомится с людьми и хозяйством колхоза. Личное обаяние, которое никому еще не помешало в жизни, помогло ему быстро завязать дружбу со многими колхозниками, найти общий язык с председателем сельхозартели и секретарем парторганизации. День за днем обходит он поля, луга, фермы, присматривается, приглядывается, начинает замечать недостатки и трудности, но чем-то помочь пока еще не в силах. Лаврентьев «все больше и больше входил в новую для него жизнь, и чем больше входил в нее, чем глубже, обстоятельней с ней знакомился, тем чаще ощущал, что ему не хватает знаний, что он не умеет найти себе должное место в колхозе».

Таково исходное положение, с какого начал Лаврентьев. И все дальнейшее — упорные поиски своего места в «рабочем строю», первые ошибки и разочарования, терпеливое преодоление трудностей, горячее участие во всех делах и начинаниях воскресенцев, наметки перспективного плана развития колхоза и особенно настойчивая борьба за решение проблемы осушения Междуречья, окончательно утвердившая его авторитет в глазах коллектива — все это и многое другое, обстоятельно показанное в романе, и составляет суть не только делового, практического, но и духовного роста агронома Лаврентьева. Начал он с того, что «никто от него никаких советов не ждал, никто к нему ни с чем не обращался», а заканчивал свою деятельность в этом колхозе уважаемым, крайне необходимым человеком, оказавшимся «в центре всех воскресенских дел». Человек решительных действий, он и раскрывается главным образом в действии, в поступках. Может показаться, что Лаврентьев часто вмешивается не в «свои» дела. Но такова уж природа кочетовского положительного героя вообще — любое дело народа принимать за свое кровное дело — с тем его и примите.

Итак, от временных колебаний и сомнений в своих возможностях — к активной реализации этих возможностей, от поисков своего места в коллективе — к органичному врастанию в коллектив, от неопытности — к накоплению практического опыта в такой степени, что можно было смело браться за большие дела, — таков путь Лаврентьева, путь человека, который растет и крепнет в преобразовательной деятельности на благо народа. Понятно, что движение по этому пути сопровождается духовным обогащением личности.

Председатель колхоза Антон Сурков, показанный вторым планом, вначале не проявляет особой активности. Он честно тянет свой нелегкий воз, но свыкся с отставанием колхоза, с непреодолимыми, как ему кажется, трудностями, вызванными природными условиями. Вообще, ему не хватает твердости, «характера», так что секретарь парторганизации Дарья Кузовкина уже подумывала о том, чтобы поставить вопрос о его замене. Но Сурков — «человек с мечтой», как сказал о нем Карабанов. И когда у председателя появился такой энергичный и образованный помощник, как Лаврентьев, охотно поддержавший вместе с другими коммунистами и передовиками колхоза его проект, когда открылись реальные перспективы для осуществления его мечты о переносе и перестройке села, он развил такую неуемную хозяйственную деятельность, что теперь уже Кузовкина временами попридерживает его. «Не берись, Антон, за все дела разом. Завалишь, — охлаждала его пыл Дарья Васильевна».

В «Товарище агрономе» нет многоступенчатой системы образов. Кроме Лаврентьева, большинство героев находится примерно в равном положении по месту и значению, отведенному каждому из них. Естественно, это создает известные трудности для изображения их в динамике за то сравнительно короткое «романное время», какое избрал автор, и он идет на углубление этого времени за счет так называемых предысторий. Либо сам, либо устами героев он рассказывает их судьбы, порой чуть ли не с детства, и этот, конечно, далеко не новый прием создает реальную картину движения образа во времени. Писать такие авторские экскурсы в прошлое и «исповеди» героев сжато, интересно, образно В. Кочетов умеет.

История талантливого крестьянского сына Карпухи, в условиях царской России тратившего свои дарования на выдумку никому не нужных изобретений, рассказана от имени местного старожила с последующим добавлением от автора. Чего только не изобретал этот малограмотный самородок, начиная с «летательных крыльев» из лучин и овечьей кожи и кончая домом на колесах для странствий по белому свету с молодой женой в поисках счастья — эдакий фургонище, который смогла сдвинуть с места только восьмерка лошадей. Жертвой одной из таких выдумок Карпухи стала красавица жена, после чего «завял человек». В четырнадцатом году ушел фантазер-изобретатель добровольно на войну и только через девять лет вернулся в село — с тремя «Георгиями» и орденом Красного Знамени. «Где ни воевал, в какие пекла ни кидался, по жене тоскуя, — смерти не нашел, лишь геройством отличался невиданным». С тех пор живет Карп Григорьевич бобылем. Хотя почему же — бобылем: заботливо растит двух сирот, взятых из детского дома. Первым вступил в колхоз. С началом строительства нового поселка из столяра-одиночки превратился Карп Григорьевич в бригадира по столярным работам.

Характерна судьба Дарьи Васильевны Кузовкиной, рассказанная от автора. Ласковая и любящая жена десятника на лесоразработках, она жила тихой и мирной домоседкой. С организацией колхоза потянуло ее к людям. Достаточно грамотная, стала колхозным счетоводом, но это не устраивало ее деятельную натуру, и она ушла в животноводство. Как передовую колхозницу приняли в партию, поставили заведовать фермой, избрали депутатом районного Совета. В дни войны райсовет поручил своему депутату боевое дело: вывести из прифронтовой полосы совхозный и колхозный скот. «Не ясноглазой девушкой и даже не зрелой любящей женщиной была она в те грозные дни, — командиром, волевым и бесстрашным». Этот поход окончательно сформировал натуру Дарьи Васильевны, настойчивую, требовательную и в то же время мягкую, глубоко человечную. С уходом мужчин на войну воскресенцы единодушно избрали ее председателем колхоза. Рядом — фронт, гремели бои, не давали житья бомбежки, а колхоз работал, боролся, помогал армии и государству. После войны Дарья Кузовкина вернулась на ферму. Как лучшую из лучших ее избрали секретарем парторганизации колхоза — она «знала, с кем и как разговаривать, на кого и чем влиять. Бесценное умение руководителя!».

С помощью предысторий раскрывается формирование характеров и представителей более молодого поколения, например, звеньевой Клавдии Рыжовой.

Клавдия и Марьянка Рыжовы остались сиротами по вине легкомысленной матери, бросившей дочерей на произвол судьбы, когда старшей было тринадцать, а младшей восемь лет. Гордая и самостоятельная девочка, Клавдия решительно отказалась от всякой помощи со стороны; своим трудом добывала насущный хлеб, растила сестренку, училась сама и учила младшую. В годы войны старшая Рыжова пахала, сеяла, работала на конной жнейке, могла и косой махать на лугах. «Кланька у нас пятерых мужиков заменяет», — говаривала Дарья Васильевна. После войны, когда Рыжову поставили во главе семеноводческого звена, каждую зиму выезжала она на курсы и становилась все искусней в своем деле, а вместе с тем все более властной и несговорчивой. Ни в чем ей не было отказу: ни в людях, ни в машинах, ни в удобрениях, да и как откажешь — рыжовские семена шли на вес золота. Сурков явно пасовал перед знатной семеноводкой, даже Дарья Васильевна не всегда могла сладить с молодой строптивой коммунисткой.

На этом и завершается предыстория героини, а собственно история повествует о том, как происходило «укрощение строптивой». Когда Лаврентьев, отважившийся на это дело, впервые посягнул на явные излишества в хозяйстве рыжовского звена, Клавдия неистовствовала: «Мне, Рыжовой, недоверие! Надо мной, Рыжовой, контроль! Да знает ли он, что с ней, Рыжовой, сам председатель облисполкома товарищ Санников за руку здоровается!» Вот какого «черта в юбке» предстояло «обломать» Лаврентьеву. В отличие от классического образа здесь укрощение строптивой происходит преимущественно в сфере производства, впрочем, с тем же финалом.

Более или менее пространные предыстории сопровождают и другие образы: врача Людмилы Орешиной, пчеловода дяди Мити, старшего конюха Ильи Носова, геолога Лаптева. А если учесть соответствующие отступления в прошлое Лаврентьева и Суркова, то выходит, что этот прием распространен почти на всех героев, за исключением явно эпизодических.

Предыстории играют значительную роль в романе, раскрывая существенные черты того или иного героя, сформировавшиеся до его вступления в действие. Несомненно, усиливают они и динамику образов. Однако возникает вопрос: не многовато ли этих предысторий для небольшого романа; в совокупности они притормаживают развитие действия, к тому же порой вводятся без достаточно основательной мотивировки.

Кстати сказать, не всегда это и надо — показывать персонажи непременно в развитии. В самой жизни часто встречаются люди статичные, косные, остановившиеся в своем развитии. Есть и весьма положительные характеры, уже сформировавшиеся и устойчивые в своих духовных и нравственных качествах. Изображая такие характеры, подлинный талант всегда найдет средства для их полнокровного художественного воплощения. Одно из них — разностороннее раскрытие личности в типичных для нее обстоятельствах. В романе «Товарищ агроном» так изображен секретарь райкома партии Карабанов.

О своем прошлом сам Карабанов говорит предельно кратко: «Двадцать лет назад, как и мой отец, паровозы водил, потом в совпартшколе учился, на рабфаке, в институте, второй десяток — на партийной работе». Вот и вся предыстория, а образ, далеко не «первостепенный» по месту, отведенному ему в романе, встает в полный рост, поскольку показан в обстоятельствах и связях, характерных для жизни и деятельности партийного руководителя творческого духа и стиля работы.

Секретарь сельского райкома, Карабанов категорически отвергал «автомобильные форсмарши» через десяток — полтора десятка колхозов в день. У него была «своя система». Он приезжал в колхоз дня на три, на пять, на неделю. Входил здесь в ритм колхозной жизни, не нарушая его, не сбивая своим присутствием. Держал себя не как некий начальник, а словно старый друг и товарищ; никого не распекал, не разносил, только разбирался в делах и давал советы — дельные, умные советы, не последовать которым было невозможно. Вставал вместе с колхозниками по утрам, вместе с ними ложился. Ночевал по очереди то у секретаря парторганизации, то у председателя или бригадира, в семье доярки, пахаря, огородника или пастуха. Самые откровенные и содержательные беседы получались тут, за вечерним чаем.

Пройдет пять-шесть дней — и секретарь знает жизнь колхоза, помыслы и устремления людей лучше всякого дотошного ревизора. В дальнейшем достаточно было телефонного разговора или подробной сводки — и перед Карабановым вновь во всей широте возникала детально изученная картина; он легко мог определить, какие в ней произошли изменения — в лучшую сторону или в худшую, движется ли колхоз вперед или топчется на месте. «Система себя оправдывала. Многодневное пребывание в колхозе давало секретарю райкома глубокое знание колхозного актива, колхозных планов, колхозного хозяйства...»

Лаврентьев, у которого Карабанов заночевал в свой очередной приезд в Воскресенское, с удивлением отмечает, что секретарь знает людей этого села лучше, чем он, агроном, — теперь уже далеко не новичок. Карабанов увлеченно рассказывает о воскресенцах, дает им точные, меткие характеристики. Он знает, кто чем живет, куда стремится, где и как учится — рассказывает обо всем этом, а в глазах у него — «юмор, радостное изумление, энергия, словно сам он и в электротехническом и в молочном учится, словно сам собрался в Воскресенском моторы ставить, сыроварню возводить, лесопилку, кирпичный завод, мостить вокруг дороги, сажать вдоль них сады и писать об этом романы». «Люди — главное, — говорил он, прихлебывая чай, — людей, людей изучайте».

У Карабанова свой и, думается, безошибочный критерий ценности человека. «Мне мыслится, настоящий человек тот, — отвечает он на вопрос Лаврентьева, — который всякое дело, всякую, хоть крохотную его дольку выполняет так, будто решает государственную задачу, всю душу в него вкладывает, поднимает это дело до общенародного значения». И поясняет примером: одно дело растить хлеб — его и в царские времена растили, и в Америке растят, — другое дело растить его, сознавая, какое значение он имеет для государства, для народа, для близких нам друзей в Чехословакии, Польше, Болгарии, во всем мире. А сознаешь это — и работать будешь иначе, не как простой хлебороб, а как государственный деятель. Откуда тогда и силы возьмутся, и энергия, и находчивость, и масштабы.

Однако, по Карабанову, настоящий человек — не только передовой, государственно мыслящий труженик, но и духовно богатая личность — широкая, разносторонняя, жизнелюбивая. «Жизнь люблю... И разве можно ее не любить!» — запросто, искренне вырываются у него слова приятия окружающего мира во всем многообразии его проявлений. Карабанов — ярый противник всяких «диетических сухариков» и худосочных моралистов, пытавшихся утвердить аскетизм и пуританское ханжество под видом коммунистической нравственности. «...Никогда не бойся проявлений жизни, горестей и радостей, только смотри, за одним приглядывай — чтобы не жить вне родины, вне партии, вне интересов нашего народа», — вот жизненное кредо Карабанова.

Так постепенно раскрывается не только определенная система в практической деятельности секретаря райкома, но и его взгляды на жизнь, мировосприятие.

Партийный вожак, а следовательно, человек, которому партия доверила политическое воспитание масс, Карабанов раскрывается прежде всего в общении с людьми, в беседах с ними, стремясь найти индивидуальный подход к каждому. Но он партийный вожак руководящего звена, ответственный за жизнедеятельность всего района, поэтому показан также в действии: в разъездах, в изучении состояния дел на местах, в решении организационных и хозяйственных вопросов. Это именно он, секретарь райкома, внимательно разобравшись с планами воскресенцев, не только поддержал мысль о перестройке и перенесении села, но и подсказал более реальные пути осуществления этого нелегкого дела. Он же всемерно способствовал продвижению проекта мелиорации заболоченных земель воскресенского колхоза. К финалу романа Карабанов возглавляет Междуреченский штаб, на плечи которого возложено руководство работами по преобразованию заболоченных и малоплодородных земель района.

Все это раскрывается в живописных эпизодах и сценах совокупностью многих художественных средств. Точно так же не просто прокламируется карабановское «Жизнь люблю...», а показывается: ничто человеческое не чуждо секретарю райкома. Когда, словно бы споря с «диетическими сухариками», он спрашивает: разве это «тормоз» для советского человека — влюбиться в девушку, ночей не спать, ходить с красными глазами от бессонницы, простуживаться, напрасно ожидая ее на углу, — то ведь это, по сути, он говорит про себя, про свою молодость. Некогда слушатель совпартшколы, недавний машинист, так влюбился в молоденькую краснощекую учительницу истории и географии, что забросил занятия, ходил с красными глазами от бессонницы, намерен был вернуться на паровоз. «Все равно теперь жизнь моя на конус пошла», писал он шальные записки предмету своей любви. И Раисе Владимировне стоило большого труда вернуть его на путь истинный».

Побывав в качестве гостя в небольшой квартирке Карабанова и познакомившись с его женой, дочерью и тещей, Лаврентьев был приятно удивлен вниманием и гостеприимством, а также той атмосферой дружбы и любви, которая царила в семье, — любви без сентиментальности, слащавости и прочей «показухи», рассчитанной на постороннего. «Разговаривали в семье несколько ворчливо. Но ворчание было дружественное, шло оно, вероятно, от бабушки. Все здесь любили друг друга...»

На досуге секретарь райкома был живым, веселым, остроумным собеседником и другом. Выпить рюмочку с гостем, попеть, потанцевать, перекинуться в подкидного, сыграть в домино? Пожалуйста! А с каким мальчишеским азартом, снарядившись на охоту, Карабанов вместе с Лаврентьевым гоняется за лисицей, после чего, запоздав с возвращением, в сырую, ненастную погоду ранней весны охотники устраиваются на ночлег в лесу, и «хозяин района» беспечно засыпает под елочкой у костра.

Таким образом, разносторонняя характеристика дает широкое представление о Карабанове как партийном работнике и человеке с ярко выраженной индивидуальностью. Конечно, такой человек не может остановиться в своем развитии, но, видимо, Карабанов находится на том жизненном этапе, когда развитие носит характер глубоко внутренний. Поэтому вполне оправданно оно остается вне поля зрения писателя, поскольку секретарь райкома появляется на арене лишь в той мере, в какой требует этого логика художественного повествования о делах и людях воскресенского колхоза. Психологизм, когда он неуместен, — тоже не бог весть какое завоевание.

Вслед за Долининым из «Предместья» образ Карабанова является дальнейшим развитием и обогащением в творчестве В. Кочетова темы партии и партийного руководства. Весь дух и стиль работы Долинина и Карабанова, а также их человеческие качества опровергают сложившееся мнение, что образ партийного работника творческого склада — принципиального, демократичного, душевно щедрого — возрожден в нашей литературе только после развенчания культа личности. Никакой культ не в силах был вытравить ленинского духа и стиля в деятельности партии и ее сыновей и дочерей. Осталась верна этому духу и наша литература, в том числе и в изображении человека партии, что еще раз подтверждают произведения Всеволода Кочетова, написанные в 40-х годах.

Обстановка культа личности в какой-то мере способствовала успеху, а порой и процветанию людей типа Серошевского, да и то ненадолго. Рано или поздно они обнажали свое обывательское нутро и несовместимость со всем строем нашей жизни.

Если не считать Ивантия из «Нево-озера», Серошевский — первый отрицательный персонаж в творчестве В. Кочетова. Лизоблюд и барский потешник до революции, краснобай и лодырь, перебивающийся случайными заработками, после нее, Ивантий — образ по преимуществу психологический, не имеющий большой социальной значимости. Серошевский — тип социальный. В своей диссертации Ю. Потолков верно заметил, что «противоборство Лаврентьева с главным агрономом района — эгоистом и мещанином Серошевским выглядит как столкновение творческой, прогрессивной мысли с идеологией обывателя». Правильно определив сущность конфликта в романе, Ю. Потолков, однако, недооценил художественное значение образа Серошевского, полагая, что его отрицательные качества «не столько раскрыты в поступках, сколько декларированы самим автором»[40].

А какие еще поступки нужны для характеристики чинуши и обывателя, кроме бюрократических и обывательских? Таковых же на счету Серошевского более чем достаточно. Свой кабинет в райцентре он не покидает месяцами, в колхозах не бывает; инструкции, писанные по шаблону «для всех» с приложением «отрывного талона» (получил, прочел — распишись и отошли его обратно), ежегодно рассылает под копирку в великом множестве. Это ведь не важно, что по своему содержанию, как показал Лаврентьев, инструкции главного агронома недалеко ушли от поучений Вергилия в его «Сельских поэмах», важно, чтобы талон с росписью поступил обратно. А Лаврентьев не представляет этих свидетельств своего послушания — да и только! Это ли не вопиющее нарушение трудовой дисциплины, суть которой, по Серошевскому, — не рассуждать, а «исполнять, исполнять и исполнять»? Внушая подчиненным сие неукоснительное правило, главный агроном района весьма деятелен в утверждении его: административные взыскания льются, как из рога изобилия. «Он этак выговоры каждому райзовскому специалисту по два в год втыкает», — утешает председатель соседнего колхоза Лебедев Лаврентьева, только что сподобившегося этой чести.

А разве слово, особенно звучащее с общественной трибуны, — не деяние, не поступок? Послушать Серошевского — так нет на свете более верного стража колхозных и государственных интересов, чем он. Каким огнем гражданственности горит главный агроном, обличая на исполкоме райсовета того же Лаврентьева за «самостийные» действия на пшеничном поле, якобы сулящие непоправимые беды. «Кто дал право товарищу Лаврентьеву самовольничать, нарушать агротехнику, наши инструкции? — гремит Серошевский. — Кто дал ему право залезать в карман колхоза, в карман государства? Мы должны спросить его об этом сегодня, и спросить со всей большевистской суровостью. Без скидок и поблажек». Чем же эта «пламенная» речь, повлекшая за собой определенные «оргвыводы», не поступок?

Серошевский показан не только на общественной арене, но и в семейной обстановке. Сцены, связанные с его домашним бытом, дорисовывают облик мещанина, устроившегося покойно и уютно. Нашел жену, которая сама, добровольно превратилась в рабыню. Взвалил на ее плечи большой дом, всякую живность, обширнейшие огород и сад, которые давали горы картофеля, огурцов, яблок, ягод. «Все это сначала надо было вырастить, а затем сбывать, сбывать и сбывать, — и сбывать хотя бы на полтинник, на двадцать копеек, на пятак дороже, чем сбывают другие».

Жена работает и торгует, на трех сберегательных книжках накапливаются про «черный день» изрядные суммы, а Серошевский в часы, свободные от «служебных занятий», убого сибаритствуя, разводит свою философию: «Глубокие реки плавно текут, премудрые люди тихо живут». За этим «премудрым» занятием и застал его Лаврентьев, когда со своими колхозными нуждами и нерешенными вопросами непрошеным гостем вломился в дом главного агронома. Серошевский сам основательно разоблачает себя своей «философией жизни»:

«Надо работать честно... надо быть исполнительным и аккуратным... Не стараться прыгнуть выше своей головы...

Лаврентьев слушал пространную речь о философии жизни — дрянненькую философию, удивляясь тому, с какой привычной легкостью Серошевский пересыпает свои разглагольствования словами «народ», «долг» и в особенности часто — «государство».

Он далеко не глуп, Серошевский. Охраняя болотный покой своей души, отстаивая свое «право» на теплое, уютное местечко в жизни, он знает, когда и как вооружиться и перевооружиться нужной «системой фраз» (Горький). Демагог и политикан, глуша всякую инициативу, всякое доброе начинание, он неизменно прикрывается общественными и государственными интересами и, самое подлое, — авторитетом партии и правительства. Стоило, например, Лаврентьеву на исполкоме райсовета кратко изложить свои соображения о необходимости переустройства заболоченного Междуречья, как Серошевский тут же вскинулся: «..система каналов, коренное переустройство! Безобразие!.. Коренное переустройство — это дело партии и правительства. Они знают и видят, где надо переустраивать, где не надо. Они лучше нас с вами это знают. Когда партия и правительство скажут: переустроить Междуречье, — вот тогда мы наляжем, тогда не пожалеем сил. Тогда, только тогда!»

С демагогами и политиканами справиться не так-то легко. Верно сказал о Серошевском давно знающий его Лазарев: «Пройдошливый. Никак под него не подкопаешься. Он за партию, за правительство, что за печку прячется».

Серошевским открывается кочетовская галерея портретов мещан, приспособленцев, карьеристов, которые впоследствии еще изощренней будут прикрывать свои не благовидные, а подчас и преступные дела высокими словами об интересах партии, государства, всего советского народа.

К финалу Серошевский терпит поражение, но это еще не значит, что с ним покончено. Серошевские — люди живучие, цепкие, умеющие приспосабливаться в любых условиях. Образ, созданный В. Кочетовым, несет в себе ряд существенных черт таких людей, притом черты эти не «декларированы», а раскрыты художническими средствами. И все же в разоблачении этого героя допущен некий «тактический», а вернее, композиционный просчет.

Дело в том, что «домашние» сцены, в которых Серошевский предстает во всей неприглядности своего мещанского быта и нищеты своей «философии жизни», а потому особенно острые и разоблачительные, не дополняют, а предваряют те сцены и эпизоды, в которых он выступает в качестве «гражданина» и «деятеля» районного масштаба. Таким образом, происходит преждевременное разоблачение и саморазоблачение персонажа, а это в какой-то мере снижает интерес к его последующим поступкам и действиям на общественной арене. Оно и понятно, познакомившись с образом мыслей Серошевского и его обывательским бытом, уже можно представить себе его дальнейшее поведение — в роли специалиста, призванного внедрять в районе передовые методы земледелия. «Карты» не очень расчетливо раскрываются с первого же знакомства: обыватель в роли главного агронома!

Стремление показать всех основных героев романа непременно в развитии — хотя бы и с помощью одного и того же приема (предыстории), или это преждевременное разоблачение Серошевского говорит о том, что овладение формой романа с его сложной системой образов и композицией давалось В. Кочетову нелегко. Однако он упорно идет на все трудности, словно бы предчувствуя, что роман станет главным жанром в его художественном творчестве. Осваивая опыт русской и советской классики, он стремится обогатить свое мастерство за счет новых приемов и средств изобразительности. В этом смысле «Товарищ агроном» был для него вступительным экзаменом на творческую зрелость.

Сравнительный анализ повестей и романа В. Кочетова показывает, что ко времени создания «Товарища агронома» в основном сложилась, а в этом романе окончательно закрепилась творческая манера писателя, о которой А. Эльяшевич писал: «Рассказ у В. Кочетова всегда ведется от автора. Автор или прямо комментирует поступки своих героев, или наблюдает за ними и передает нам их мысли и переживания, то есть, иными словами, всегда посредничает между читателями и персонажем»[41].

Верное наблюдение. Эта манера особенно ощутима при передаче внутреннего мира героев. Вот один из характерных примеров.

Лаврентьев ищет ответ на волнующий его практический вопрос по животноводству, перелистывает труды основоположников советской агробиологической науки, находит в них мудрые мысли и выводы: «...условия... среда... воспитание... творческий подход к решению любой задачи, метод диалектического материализма. Что такое диалектический материализм, Лаврентьев, конечно, знал, но знал лишь в применении к законам общественного развития. А животноводство? Может быть, он слышал когда-то на лекциях и о диалектических законах, по которым развиваются живые организмы, но слишком давно слышал, война еще дальше отодвинула студенческую пору, и все забыто. С тем большей жадностью накидывался Лаврентьев на труды основоположников передовой агробиологической науки. Как он до нынешнего дня обходился без них? Книги были полны убедительно ярких примеров правоты и торжества этой устремленной вперед науки. Но ни один из примеров все же не давал прямого ответа Лаврентьеву. «Творчески решать задачи», — требовали книги. Творчески!.. Для этого очень и очень много надо было знать. По-настоящему творить можно лишь тогда, когда изучишь все, что сделано до тебя другими. А собственные познания казались Лаврентьеву удручающе ничтожными, — хоть снова иди в институт и заново переучивайся».

Напряженно-прерывистый ритм этого отрывка горячо, эмоционально передает напряженность мысли героя, его поисков, метаний, сомнений. Голос автора, его «комментарий» неуловимо сливается здесь с несобственно-прямой речью — прием, широко распространенный в романах В. Кочетова для анализа мыслей и чувств героев, их внутреннего мира и психологических состояний.

Возможно, кому-то покажется, что движение мысли героя в приведенном отрывке передано несколько укрупненно, без особой тонкости и нюансировки. Может быть, и так. Но это ничуть не компрометирует сам прием, который можно совершенствовать, углублять, делать все более и более утонченным, что и будет наблюдаться в произведениях В. Кочетова зрелого периода. В искусстве любой прием с равным успехом можно и огрубить до пошлости и довести до совершенства — все зависит от чувства меры и силы таланта.

Кстати сказать, и в «Товарище агрономе» есть немало мест, отмеченных глубиной и точностью психологического анализа, — это прежде всего страницы, посвященные любовным коллизиям. Выше говорилось, что изображение такого сложного чувства, как любовь, не особенно давалось В. Кочетову. Любовь в его повестях — поэтичное, но поверхностно изображенное чувство, неизменно благополучное, а если оно даже не взаимно, как у Панюкова в «Профессоре Майбородове», то вскоре словно бы забывается, не вызывая особых драм и конфликтов.

Впрочем, все это в рамках «норм» того времени. Как пишут авторы двухтомной «Истории русского советского романа», в те годы «вопросы морали и этики решались слишком упрощенно и прямолинейно. Если, к примеру, «он» не достоин «ее», то «его» следует позабыть и полюбить достойного. Любовь признавалась только одного плана — безмятежно красивая и приносящая радость»[42].

Так же, как и Г. Николаева в «Жатве», опубликованной в том же 1950 году, в романе В. Кочетов решительно порывает с этой избитой «традицией» изображения безмятежной «одноплановой» любви.

Чистая, глубокая, но, увы, безответная любовь Людмилы Орешиной к Лаврентьеву описана с таким пониманием и проникновением в это чувство, что становится по-настоящему жаль молодую женщину, которая всей своей нелегкой жизнью и разочарованиями, выпавшими на ее долю с юных лет, заслуживает лучшей участи. Поневоле досадуешь на Лаврентьева, не сумевшего разглядеть ее душевную красоту и долгое время заблуждавшегося относительно ее нравственных качеств. В прощальной сцене он во многом раскаивается, искренне жалеет Людмилу Кирилловну: «В эти минуты Лаврентьев был ненавистен себе. Кто он такой, вставший на пути этой женщины? Зачем он возник тут и причинил ей столько горя?»

Образ Людмилы Орешиной — один из первых в нашей послевоенной литературе образов женщин с «неустроенной» судьбой.

«Люди сильных характеров трудно сходятся», — эти авторские слова могли бы послужить эпиграфом к истории любви Лаврентьева и Клавдии Рыжовой. Начиная с первых столкновений агронома и знатной, но своенравной звеньевой, претендующей на особое положение в колхозе, писатель внимательно прослеживает все перипетии зарождения и развития этой сложной, противоречивой и трудной любви, крайне далекой от тех празднично-радостных и безмятежных чувств, которые испытывают влюбленные герои и героини, скажем, «Нево-озера». Сравнение соответствующих страниц романа и названной повести, на определенном этапе писавшихся одновременно, с особой наглядностью показывает, как быстро возрастало искусство В. Кочетова в отражении интимных чувств и настроений героев. В романе уверенной рукой воссоздается сложный процесс становления большого чувства двух молодых людей, которым долгое время кажется, что они ненавидят друг друга и было бы просто чудесно, если бы их пути не пересекались даже в труде.

Взаимоотношения строптивой звеньевой, привыкшей благодаря своим блестящим успехам диктовать условия даже правлению колхоза, и неподатливого агронома, твердого в своих намерениях обуздать эту гордячку и положить конец ее притязаниям на особое положение, порой похожи на поединки непримиримых врагов. Описав один из этих поединков, автор так комментирует чувства, обуревающие героев: «В эту минуту им казалось, что они ненавидят друг друга страшной ненавистью, даже не задумываясь — почему. Он — в порядке внутренней самообороны, она — поэтому же, конечно. Ни один не знал истинных чувств другого, да и в своих еще толком никто из них не разобрался».

Конечно, такая прихотливая любовь, проходящая ступень мнимой или даже подлинной ненависти, не новинка в русской и мировой литературе, однако нельзя отрицать своеобразие ее проявления в романе В. Кочетова, обусловленное правдивым отражением новых общественных отношений, в которых развивается интимное чувство героев. Ведь столкновения и конфликты между Рыжовой и Лаврентьевым возникают главным образом на почве производственных интересов, а такие столкновения исключены для общества, в котором женщина «отчуждена» от активного участия в производственной и общественно-политической жизни.

Однако, если взаимное отталкивание и противоборство таких гордых, неуступчивых натур, как Рыжова и Лаврентьев, убеждают своей психологической достоверностью, то разные случайности на путях их духовного сближения подрывают доверие к интересно развивающейся сюжетной линии. Действительно, не подвернись нога у Клавдии[43], Лаврентьеву не было бы причин изрядное расстояние нести возлюбленную на руках, а она так и не призналась бы себе, что неравнодушна к агроному. С другой стороны, чтобы влюбленные окончательно поняли друг друга и объяснились, Лаврентьеву необходимо было побывать на рогах такого лютого зверя, как племенной бык Буран, и оказаться на грани жизни и смерти.

Разумеется, случайности не противопоказаны искусству, поскольку и в жизни они преследуют нас на каждом шагу. Но реалистическому искусству решительно противопоказаны нелепые случайности. А история с Бураном именно из таких. Все-таки Лаврентьев агроном, а не тореадор, даже не зоотехник и не пастух.

Порой художественное чутье изменяет автору и в описании счастливой развязки. Вдруг да и зазвучат мотивы, словно бы взятые из другой «песни любви»: Клавдия «знала, что любит, любит всепоглощающей любовью...»; когда Лаврентьев брал ее руку и прижимал к своей щеке, «она замирала, чуть ли не теряя сознание...»; «ее порывистые объятия, быстрые, как дуновение теплого ветра, поцелуи — все говорило Лаврентьеву, что он нашел друга в жизни и в своих делах...» и т. д.

Правда, подобные красивости редки, но все же они признак того, что язык и стиль писателя, освободившись от газетных штампов, на которые сетовал сам В. Кочетов, а также от стилизации, свойственной отдельным страницам «Нево-озера», еще находятся в стадии становления. Продолжается дальнейшее постижение духа и строя народного языка, отработка приемов и средств индивидуализации «речевого языка», как называл Горький язык героев. Если речь персонажей первых повестей («На невских равнинах», «Предместье») еще не отличается индивидуальным своеобразием, то герои «Товарища агронома» заговорили языком, передающим склад их характеров, интересы, уровень культуры, общественное положение.

Говорит бригадир-полевод Анохин:

«— Про жизнь хочу потолковать, Петр Дементьевич, — начал могучим басом Анохин... Скажем так: пшеница. Посеяли мы ее под зиму двадцать гектарчиков. А какая пшеница, ты и сам знаешь, — отборная, семенная, с опытной станции привезли. Не пшеничка — золото. Велено нам ее размножать и, значит, не только себя, а еще и соседей обеспечить семенами на тот год. Задачка с иксом, да еще и с игреком. Икс — приживется ли она у нас вообще? Никогда прежде в наших местах пшеницу не сеяли. А игрек — если приживется, то выдержит ли здесь почвенную кислоту и выстоит ли перед весенней распутицей, перед водой, значит?»

«Про жизнь хочу потолковать...»! Кто-нибудь другой после такого зачина и впрямь развел бы какую-нибудь доморощенную «философию жизни», а для старательного и толкового бригадира Анохина жизнь — это прежде всего заботы о родном поле, о золотой «пшеничке». О той самой опытной сортовой пшенице, с которой будет так много хлопот, переживаний, неурядиц и которая в конце концов все-таки порадует своих радетелей обильным урожаем. А хлеб — это жизнь; значит, очень верно сказал полевод Анохин, что хочет потолковать «про жизнь».

Однако любовное, чисто крестьянское: «гектарчики», «пшеничка», «золото» — и вдруг: «задачка с иксом, да еще и с игреком». Откуда они, эти сухие математические термины в словаре мужика, как любят сейчас именовать колхозника писатели-«деревенщики»?

И это понятно из контекста. До того, как описать беседу Лаврентьева и бригадира-полевода, автор рассказал, что, глава огромного семейства, чадолюбивый Анохин не отмахивался от «неразрешимых вопросов» ребятишек, а старался помочь им в освоении школьных премудростей. «...И получалось так, что вместе с сыновьями год за годом учился и отец. Довольно основательно, хотя и в беспорядке, знал он в пределах школьной программы историю, естествознание, химию, физику, постиг грамматику... Только алгебра и тригонометрия никак не давались Анохину». (Значит, тем более должны были засесть в его мозгах эти, будь они неладны, «иксы» и «игреки».) Привыкнув заниматься с ребятами, Анохин читал агрономические журналы и книги, следил за наукой, за достижениями передовиков сельского хозяйства.

А теперь другой пример.

Вот плотник Карп Гурьевич и паромщик Савельич помогают пчеловоду дяде Мите в подготовке пчельника к зимовке. В омшаник заходит Лаврентьев. Савельич хвастается:

«— Лодырь, толкуют, Савельич, харч не оправдывает. А гляди, как спозаранок втыкаю. Пар от спины валит.

— Незаметно что-то пару, — послышался голос из темной глубины омшаника. Оттуда вышел Карп Гурьевич. — Спина твоя сухонькая. Вот, Петр Дементьевич, привел его пчеловодам подсобить — никакого толку. Ульи там расстанавливаю, прошу: «А ну, взяли!» Пупок, говорит, дрожит, не сдюживает. Велел хоть снег сметать, и то дело.

У Савельича кашель перемешался со смехом.

— Мне, голова, осьмой десяток, — перхнул он. — Мне полный пенцион полагается, законно если судить. Пирог с печенкой от казны, сороковка и все прочее.

— От казны! А казна-то от тебя много получила?

— Не спопашился, Карп Гуръевич, опоздал. Старый. Будь моложе, делов бы наворочал».

И опять же, несмотря на шутливую форму диалога, весь он тут, старый лодырь, болтун и сплетник Савельич. Он, видите ли, «не спопашился» потрудиться на «казну», то есть на Советскую власть, потому что стар, хотя живет при этой власти уже лет тридцать и мог бы в свое время «спопашиться». Но можно не сомневаться, что такие, как Савельич, в любом возрасте никаких дел не «наворочают», хотя «пенцион», даровой «пирог с печенкой», «сороковку» и «все прочее» подай им в первую очередь.

Он не так уж безобиден и политически, этот старый трутень. Были выборы в местные Советы, Савельич, уже не в первый раз, проголосовал против и похваляется этим. «Я его спросил однажды, — рассказывает Карабанов: — «Ты что, старый хрыч, чем хвалишься? В чем твоя доблесть?» — «Доблести, говорит, никакой. Свободное изъявление воли, согласно конституции». — «Ладно, говорю, согласно конституции... Значит, не доверяешь блоку коммунистов с беспартийными?» — «Отчего не доверяю — доверяю. Сам блок. Только за Ваську Кудрюкова не голосовал и голосовать не буду. Справку, гад, не дал. Какой он слуга народа!» — «О чем справку?» — «О том, что я инвалид Отечественной войны». — «Ты же не был на войне». — «Мало что. Раз слуга — сполняй мою волю».

Карабанову можно довериться: он дословно передал свой разговор с Савельичем. Тем разительней различия двух приведенных диалогов при участии любителя даровых пирогов с печенкой. В первом Савельич изъясняется как человек из прошлого, народным языком житейско-бытового плана: «харч», «осьмой десяток», «казна», «спопашился», «сороковка», «спозаранок», «наворочал», «делов». Во втором диалоге перед нами старый демагог-вымогатель, спекулирующий на принципах советской демократии, понахватавшийся современных слов и политической фразеологии: «свободное изъявление воли», «согласно конституции», «слуга народа», «блок», «голосовать».

Откуда такая прыть, может быть, эти слова неорганичны, противоестественны в устах Савельича? Почему же, очень даже естественны. Он слышит их на собраниях, митингах, от агитаторов в дни предвыборных кампаний. Наконец, он грамотен. «Много лет подряд он ежедневно приходил в сельсовет, перечитывал, пересматривал все газеты и журналы и оставлял у себя в памяти только то, что ему было нужно». А нужно ему только то, что помогало бы выступать против всего нового в колхозной деревне, но «не с дубиной, а с тонким шильцем, которое вострил постоянно». Недаром Карабанов назвал Савельича «этаким внутренним «Би-би-си».

Между прочим, «двойственный», а точнее, двурушнический язык в еще большей мере характерен для интеллигента-обывателя Серошевского. Вспомним, какими серыми, скучными, затасканными словами он проповедует свою «философию жизни» на дому и каким пафосом «гражданственности» горят его речи с общественной трибуны.

Напротив, язык таких героев, как Лаврентьев, Карабанов, Дарья Кузовкина, при всем своем индивидуальном своеобразии отличается неким единством, отражающим цельность их натур, последовательность взглядов и образа мыслей. Тут речь героя, ее лексический строй, краски и интонации зависят прежде всего от предмета разговора и того душевного состояния, в каком находится герой в данное время.

Положительные персонажи романа — люди чистого сердца, прямые, откровенные, самокритичные. При первом же знакомстве с новым агрономом Дарья Васильевна Кузовкина честно признается: «Я вот, допустим, секретарь партийной организации, и я же заведующая животноводством. А животноводство-то идет у нас через пень колоду. Партия требует: животноводство должно быть на большой высоте, а член этой партии, да еще и не рядовой, не выполняет партийного требования, не может ничем себя показать, в пример выставить. Вот то и плохо. Отсюда и трудность мне. Вроде в двойном виде я перед народом. С одной стороны — призываю, с другой стороны — сама отстаю.

По лицу Дарьи Васильевны прошли складки горечи и заботы...»

Всем своим складом — это язык женщины-активистки новой, колхозной деревни. Индивидуальное здесь — прямота, откровенность, ясность и четкость «формулировок», что соответствует прямому и решительному характеру Дарьи Васильевны.

В повестях и рассказах В. Кочетова монологи крайне редки, в романе они заняли заметное место. В форме монологов, изредка перебиваемых то репликой слушателя, то авторской ремаркой, даны, например, «исповеди» Прониной и Орешиной.

Лирические и публицистические отступления в романе — тоже, по существу, монологи, но авторские.

Лирические — это несколько объективированные воспоминания автора о школьных годах, а также волнующие строки о встрече советскими людьми Нового года, как символа новых планов, надежд и свершений.

К публицистическим отступлениям относятся раздумья автора о ленинской формуле: социализм — это учет; о «среднем» советском труженике, его значении и личной ответственности за порученное дело перед партией и народом; об «удивительной должности», рожденной социалистическими преобразованиями в деревне, — беспокойной, многотрудной, но и такой нужной и почетной должности председателя колхоза.

Четкие границы таких лирических и публицистических отступлений, имеющих свой стилевой «настрой», в романах В. Кочетова в дальнейшем будут все больше и больше размываться, а лиризм и публицистичность все органичней насыщать самою художественную ткань. Образец такой публицистичности имеется уже и в «Товарище агрономе»: беседа Лаврентьева с Катей Лобановой об изменениях, происшедших за годы Советской власти в психологии крестьянства, и перспективах развития колхозной деревни.

В романе зримо возросло мастерство пластической изобразительности. Конечно, трудно представить себе внешний, а через него и внутренний облик персонажа, если выделяется и потом неоднократно напоминается такая, например, черта, как «долговязая фигура» Тихона Козырева, «клин бороды» Бровкина или «бритая голова» Лукомцева. Мало что добавляли к облику последнего и невыразительные, лишенные индивидуальных особенностей дополнения: «пожилой», «невысокий хмурый полковник» («На невских равнинах»).

Сравним с этими характеристиками портрет пчеловода дяди Мити.

«Был старичок мал ростом, по-детски узок в плечах, длинный клин его белой бороды, начинаясь под глазами и возле ушей, волнами спадал по холщовому чистенькому пиджаку до самого пояса; короткие прямые ножки так плотно упирались в землю, точно он, подобно позднему грибу, поднялся на них из-под опавших листьев. Сходство с грибом дополнялось надвинутой до бровей желтой соломенной панамой, которую опоясывала черная широкая лента».

Как же оброс конкретными деталями «клин бороды», одиноко украшавший лик Василия Егоровича Бровкина!

Однако таким «концентрированным» портретированием В. Кочетов занимается сравнительно редко. Для романа более характерен «рассеянный» портрет, когда к каким-то чертам, схваченным при первом знакомстве с героем, в другом месте добавляется еще несколько штрихов и черточек. Так, о Карабанове для начала сказано: «Был он невысок ростом, пониже Лаврентьева, но плотен, легок на ногу, весел, бодр». А несколько позже, когда Лаврентьев пригляделся к нему: «Карабанов ерошил пальцами короткий седой бобрик и щурил на огонь лампы проницательные карие глаза с узким монгольским разрезом».

Писатель успешно овладевает и более сложными формами портрета, отражающими взаимоотношения героев, их симпатии и антипатии. Вот первичный портрет Клавдии Рыжовой, данный в восприятии Лаврентьева, который много слышал о ней, о ее красоте и недоступности, но видит впервые.

«Чем больше смотрел на незнакомку Лаврентьев, тем труднее ему было отвести от нее взгляд. Что такое было в ней привлекающее? Как будто бы ничего особенного. Рыжие, но не ярко-рыжие, а цвета спелой пшеницы, высоко взбитые волосы; как у всех рыжеволосых — белое лицо; зеленые глаза... Но мало ли рыжих, мало ли белолицых и зеленоглазых. И бровей таких, уползающих к вискам, сколько хочешь на свете. Нет, не яркие краски привлекли внимание Лаврентьева, — взгляд. Этот взгляд был устремлен на Анохина. Все смеялись рассказу бригадира — на лице рыжеволосой не дрогнул ни один мускул».

Сидя за столом президиума собрания и оттуда наблюдая за незнакомкой, агроном узнает, что это и есть знатная звеньевая Рыжова, в шутку нареченная ему друзьями в невесты. Антон Сурков говорил ему о Клавдии, находившейся в отъезде: «Вернется — сам раздумывать не станешь». Однако Лаврентьев глянул на свою «нареченную» несколько иначе: «Не о чем, собственно говоря, и раздумывать. Ничего привлекательного в этой Клавдии нет.

Рассуждал так с собой Лаврентьев и смотрел, смотрел на Клавдию, смотрел до тех пор, пока Клавдия не почувствовала, что ее разглядывают, и не повернула лица в сторону Лаврентьева. Глаза их встретились. Лаврентьев не выдержал холодного безразличия в пристальном взгляде Рыжовой...»

Если приведенный выше портрет дяди Мити в общем-то безотносителен к душевным качествам пчеловода, то в портрете Рыжовой, переданном через призму восприятия Лаврентьева, отражены такие черты девушки, как самоуверенность, гордость, пожалуй, даже высокомерие. Вместе с тем и сам портрет, и первые противоречивые чувства героя (Клавдия вроде бы и не нравится ему, и в то же время он не может отвести от нее глаз) уже предвещают начало «трудной» любви.

В ином свете предстанет Клавдия, когда Лаврентьев очнется в больничной палате после долгого беспамятства. Спиной к нему, «возле окна, стояла женщина в белом халате, и пышные волосы ее, пронизанные солнечными лучиками, искрились вокруг головы, как золотой прозрачный дым.

Он узнал ее...»

Еще недавно головы «царевен» («Нево-озеро») увенчивались сказочными коронами. Здесь тоже «корона», но явно реалистического происхождения: рыжие волосы, в которых прежде «ничего особенного» не было, вдруг засияли и заискрились золотом, потому что увидены влюбленными глазами.

С накоплением опыта совершенствуется мастерство В. Кочетова в характеристике персонажей с помощью вещей и предметов, окружающих человека.

В военных повестях эти характеристики с неизбежностью однотипны, да это и понятно: какой интерьер и какие личные «достояния» могут окружать воина, кроме окопа и землянки, оружия и вещмешка с немудрящими солдатскими пожитками. В «Предместье» солдатской жизнью живет и секретарь райкома Долинин, ютящийся в своем пустом, промерзшем «кабинете», либо в «квартире», расположенной в мрачном подвале. В «кабинете» Долинина полковник Лукомцев отказался даже присесть: «Сядешь — замерзнешь, холодище у тебя», — отказывается он от любезно предложенного стула и приглашает: «Ко мне бы в землянку пожаловал — дворец!» (Цена этим фронтовым «дворцам» тоже известна!)

В повестях мирного времени уже другой интерьер; например, вся обстановка дома Красновых красноречиво свидетельствует о безукоризненной чистоплотности и аккуратности хозяйки, несмотря на ее занятость — от зари до зари — в колхозном производстве. В «Нево-озере» с виду нескладный, громоздкий («будто слепили несколько изб в одну») воронинский «ковчег» по-своему символизирует единство, любовь и дружбу, царящие в этой огромной «патриархальной» семье.

В романе «Товарищ агроном» характеристика с помощью вещественно-предметного мира применяется, пожалуй, даже с излишней щедростью — почти для всех основных персонажей.

Сквозь интерьер нередко просвечивает сложная, противоречивая судьба человека. Так, двойственность судьбы популярной в прошлом певицы Прониной, резко изменившей течение своей жизни после встречи с большевиком-чекистом, нашла отражение не только в «исповеди» героини, но и подкреплена соответствующим интерьером, в который она как бы вписана. С одной стороны, нехарактерная для деревни того времени «роскошь»: старинные часы в резном футляре, дубовые стулья, плюшевые диваны, пушистые дорожки на полу, темный широкий буфет, стеклянная горка с посудой и фарфоровыми фигурками, аквариум с золотыми карасиками и клетка с чижиком, множество домашних цветов, пожелтевшие от времени театральные афиши и многое другое — все это «уводило в какую-то незнакомую... стародавнюю жизнь»; с другой — на стене «поясной фотографический портрет в черном багете: молодой красноармеец с веселым энергичным лицом, в конусном шлеме и с угловатыми петлицами времен гражданской войны...».

Тяга Прониной к роскоши подобного толка объясняется, видимо, тем, что большевик Лобанов, погибший в конце гражданской войны, просто не успел завершить перевоспитание подружки в духе своих суровых этических и эстетических идеалов.

Прямым контрастом к тому, что видим в квартире Прониной, выглядит словно бы временное, неуютное жилье Людмилы Кирилловны — бывшей фронтовой медсестры, привыкшей к походной жизни, а после войны — женщины с несложившейся личной судьбой. Автор сам подчеркивает это несходство: «Пронинского великолепия тут не было. В обеих комнатушках — два или три гнутых венских стула, стол, черный посудный шкафчик с треснувшим стеклом, узкая железная кровать, застеленная белым пикейным одеялом, что-то вроде мягкого диванчика, под который вместо четвертой ножки был подставлен березовый чурбак, — вот и все, если не считать еще ситцевой занавески, заменявшей створку двери между комнатами, да ходиков на стене».

Хотя бытовая обстановка, в которой живут Пронина и Людмила Орешина, по-своему характеризует их прошлое и настоящее, их индивидуальные вкусы и привычки, контраст здесь не имеет особого значения для выявления жизненных позиций героинь. Сами они, как характеры, отнюдь не противопоставляются, напротив, всячески подчеркивается дружба героинь, взаимное уважение и духовная близость. Но в романе есть и такие контрасты в описании быта, которые раскрывают безусловное противостояние, даже непримиримость жизненных позиций.

Подробно описав ничем не примечательный секретарский кабинет Карабанова, напоминавший «краеведческий музей в миниатюре», — не примечательный в том смысле, что «многие секретари сельских райкомов любят такие кабинеты», — автор вскоре переносит нас в квартиру Карабанова. Была она «уютная, но небольшая — три тесноватых комнатки: кабинет, спальня и столовая». Этот интерьер дополнен такими реалиями, как одно мягкое кресло — для бабушки, один мягкий стул (по всем признакам, для гостя, ибо гость в этом доме почитался «особой священной»), патефон для семейных увеселений да охотничье ружье хозяина. Все.

Эта скромность и простота домашней обстановки вполне в духе Карабанова, воспитанного в старых большевистских традициях. И потому-то с такой обличительной силой звучит в романе рассказ об одном перерожденце, вложенный как раз в уста Карабанова.

Был у нас в области, рассказывает секретарь райкома, начальник областного земельного управления. Работник как работник, ничего худого за ним не замечалось. Выдвинули на должность заместителя председателя облисполкома. И что ты скажешь: не прошло и полгода — переменился человек. Первым делом дачу завел. Но хорошо бы просто дачу, каждый имеет право ее завести. Нет, к даче гектаров пятнадцать земли отхватил, отгрохал забор метра в три высотой; приказал вырыть пруд на своей даче (колхозников на это дело гонял), напустить в него карасей. Обзавелся фонтаном с какими-то световыми эффектами. Отсидел свое в кабинете — и на машине за город, на дачку. Карасей удит, на фонтан любуется. «Скатился человек с линии партии, — говорит Карабанов в заключение, — а партия «ой как строга к таким фокусам. С самых давних времен, с подполья эта строгость в ней».

Так вещный мир, интерьер становятся у писателя средством, помогающим раскрыть не только характер человека, но и его жизненные, а в конечном счете и идейные позиции.

В романе В. Кочетова детально разработанный интерьер используется для заостренного изображения и такой важной черты тружеников советской деревни, как тяга к знаниям, культуре, к духовному росту.

Войдя в домашний кабинет колхозного плотника Карпа Гурьевича, Лаврентьев «остановился, пораженный. Ему показалось, что он попал по меньшей мере в кабинет какого-нибудь научного работника». Вдоль стен до самого потолка — полки с книгами. Мягкий диван, отличные стулья, глубокие кресла, большой письменный стол, затянутый зеленым сукном, с чернильным прибором из уральского камня и лампой на высокой бронзовой подставке.

«Карп Гурьевич заметил, какое впечатление произвела на Лаврентьева обстановка кабинета, и сказал:

— Полный буржуй, думаете? На масло, на яйца выменял, как иные? Ошибочка будет. Собственными руками каждая вещь сработана. Не каждая, положим, — поправился он тут же. — Приемник вот — купил. Книги двадцать лет приобретаю...»

Конечно, дом талантливого умельца, краснодеревщика — явление по-своему уникальное в Воскресенском, но в стремлении Карпа Гурьевича к духовно богатой и культурной жизни нашли выражение надежды на будущее передовых людей советской деревни 40-х годов. Пройдет одно, другое десятилетие, и то, что было явлением редким, почти исключительным, станет широко распространенным. Дом советского крестьянина в годы развитого социализма мало чем будет отличаться от благоустроенной квартиры культурного городского жителя — рабочего, служащего, интеллигента. Не приукрашивая действительности, рисуя деревню такой, какова она есть, автор заглядывал в завтрашний день.

Разнообразие интерьеров в романе поразительно. Нельзя без улыбки читать строки, посвященные дому чадолюбивого бригадира Анохина, — самого многодетного жителя села Воскресенского: десять сыновей и одна дочка!

«От обилия мальчишек в доме творилось невообразимое. Шум, крики, ссоры весь день; неистребимый хлам в углах, на печи, под столом, в сенях — всяческие самострелы, рогатки, западни для ловли птиц, банки с вьюнами и щуренками, ежи, хромоногие сороки, щенки и котята. На крыше день и ночь гудят ветряки, фундамент избы подкапывают кролики, в бесчисленных скворечниках пищат птенцы. «Как у тебя, Ульян, помутнение разума не случится от такого веселья?» — спросит иной раз кто-нибудь из соседей. «Привычка», — отмахнется Анохин».

На этом примере особенно видно, как постепенно «трансформируется» кочетовский юмор. Правда, в романе еще сохраняется характерная для раннего творчества писателя комическая пара — это пчеловоды дядя Митя и его ученик и подручный Костя Кукушкин. Подобно Василию Егоровичу Бровкину и Тихону Козыреву, старый и юный пчеловоды вечно конфликтуют, спорят, ссорятся, делят «сферы влияния» на пасеке, но жить друг без друга не могут. Комизм столкновений и диалогов между дядей Митей и Костей намного интересней, забавней, чем это было у тех же Бровкина с Козыревым. И все же явно ощутима исчерпанность приема «закрепления» юмора и комических ситуаций за определенными фигурами, поэтому уже в «Товарище агрономе» неподражаемый кочетовский юмор начинает словно бы разливаться по ткани повествования, вытекая из самих жизненных ситуаций, как это видим в примере с буйно-веселым домом Ульяна Анохина.

Значительную роль в раскрытии идейного замысла романа играет пейзаж.

Герои «деревенских» повестей и первого романа В. Кочетова менее всего засиживаются в своих избах, квартирах, кабинетах. В основном жизнь их проходит на лоне природы, ибо прежде всего здесь их «поле деятельности». Пожалуй, многие из этих героев согласились бы с Евгением Базаровым, что природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник. Но кочетовские работники — это не печально памятные «работяги», нищие духом, которых мы немало повидали на художественных выставках 50 — 60-х годов, а нередко встречались с ними и на страницах литературных произведений. Это умные, энергичные труженики, одухотворенные передовыми идеями, преобразователи и строители новой жизни. В ходе преобразовательной деятельности они не «покоряют» природу, а бережно направляют ее силы и богатства на путь служения человеку, не истощают, а, напротив, делают ее более цветущей и щедрой. В этом, собственно, и состоит смысл поисков и осуществления воскресенцами наиболее эффективных путей освоения заболоченных земель. Осушить и удобрить затопляемые, чахлые земли и затем получать с них обильные урожаи зерна, овощей, фруктов — это, конечно, не пресловутое «покорение» природы, а разумное содружество с ней, высвобождение ее скованных сил и возможностей.

Правда, в романе еще нет картин, показывающих результаты этой работы, она только что начинается, зато немало пейзажей, утверждающих необходимость преобразовательной деятельности. Чего же хорошего, скажем, в таком нетронутом, первозданном уголке природы, в который забрели Лаврентьев и геолог Лаптев в поисках ответа на некоторые загадки рек этого края — Лопати и Кудесны:

«Так, вдоль воскресенского ручья, они добрались до леса и вошли в чахлый, полумертвый, изглоданный рыжей, ржавой водой осинник. Они шлепали по этой воде меж таинственных и, несмотря на свою густую, но слишком однотонную зеленую окраску, каких-то неживых, перистых папоротников...

В лесу стояла кладбищенская тишина. Лес был такой гнилой, что в нем даже птицы не селились... С мертвых ветвей седыми бородищами свисали косматые лишайники. Серыми были от лишайников и стволы. В таких лесах возникают самые страшные сказки».

Согласимся, что от такого полумертвого леса прок невелик и осушение Междуречья пойдет лишь на пользу ему.

Серия пейзажей романа связана с другой важной проблемой — проблемой преобразования условий жизни самих воскресенцев.

Только что приехавший новый агроном, естественно, начинает с того, что знакомится с селом, в котором ему предстоит жить и работать, с его окрестностями и угодьями колхоза.

Переночевав в каком-то непонятном доме, куда накануне привели его затемно, утром Лаврентьев вышел в сад подышать свежим воздухом. «Осклизаясь на преющих листьях, он сделал несколько шагов под черными от дождя ветвистыми яблонями и огляделся. Большое приземистое здание в кирпичных колоннах, с облупленной штукатуркой, с пустыми глазницами сводчатых окон, с промятой полусферической кровлей, одиноко стояло среди сада. Левый флигель был разрушен. Меж разбросанных каменных глыб и деревянных балок росла бузина; высокие груши и липы вокруг были мертвы — их убило пламя пожара, — толстая кора свисала волокнистыми пластами, ветры и дожди до блеска отполировали обнаженную древесину сухих стволов».

Еще при назначении в колхоз Лаврентьеву сказали, что Воскресенское было прифронтовым селом, поэтому ему ясно: налицо разрушительные последствия войны. Но за руинами и ожогами войны нетрудно увидеть и другое: некогда благословенный уголок с усадьбой и обширным фруктовым садом — все это привольно раскинулось на самом возвышенном и красивом месте в этих окрестностях. Позже Лаврентьев узнает, что это бывшая усадьба помещика Шредера, а после революции сельский клуб.

В тот же день агроном познакомился и с самим селом, которое «тянулось вдоль реки несколькими вкривь и вкось расположенными улицами.

Лаврентьев спускался к селу в низину; туда же, рядом с дорогой, лениво струились осенние ручьи. Они проникали под амбары, под бани на огородах, под фундаменты изб. Казалось, вся почва тут напиталась грязной водой, село стоит на зыбкой трясине, вот-вот провалится, и только хлюпнет над его кровлями огромная лужа. Ни плодовых деревьев не было на пустынных приусадебных участках, ни тополей— лишь худосочные ветлы кое-где перекинули через плетни свои плакучие ветви да на противоположном конце вздымалась вокруг церкви густая квадратная куща, — видимо, кладбище».

Два пейзажа — два художественных свидетельства той «исторической несправедливости», вследствие которой барин извечно селился там, где получше, поудобней, красивей, а мужика загонял в овраги, в мочажины, в гиблые места.

Однако писатель не торопится с какими-либо выводами относительно судеб села Воскресенского. Они придут потом, когда вторую часть романа он откроет описанием бурного, грохочущего ледохода на Лопати, а вслед за тем даст картину бедствий, причиненных наводнением. «Назавтра льдины мчались не только по речной стремнине. Они лезли в улицы Воскресенского. Река вздулась, вышла из берегов, заливала огороды, погреба... Бескрайное море зеркально сверкало перед селом до заречного леса, по пояс в этом море стояло и само Воскресенское». Далее идут зарисовки «шумной», «беспокойной», «страшной» поры, смягченные комическими сценками, вроде разговора с теткой Настей, осаждаемой в своей затопленной избе жабами, или «жанровой» картинкой с неунывающими мальчишками, гоняющими на крышах голубей штанами, надетыми на палки.

В один из таких драматичных дней, ловко орудуя «кормовым веслом, направляя челн из улицы в улицу», Антон Сурков впервые и заговорит с Лаврентьевым о своей «большой думке», а причалив к дому, в горнице, «под полом которой лопотала вода», развернет перед ним и сам план переселения Воскресенского на место бывшей помещичьей усадьбы. Только с этих пор сурковский план станет предметом долгих раздумий, прикидок, обсуждений, а потом и практических дел по его осуществлению.

Словом, пейзажные зарисовки «исторической несправелливости» и воскресенского «потопа» являются вполне убедительными аргументами в пользу ликвидации этой не справедливости и переноса многострадального села, готового «вот-вот провалиться» в преисподнюю, на более достойное место.

Большим мастером таких пейзажей, обусловленных социально-историческими условиями, был Горький, у которого В. Кочетов многому учился, в том числе и искусству пейзажа.

В отличие от промышленного, земледельческий труд извечно предопределен временами года. Зная время года, нетрудно представить, чем занят крестьянин: весна — пахота и сев, лето — уход за посевами и сенокос, осень — уборка урожая, зима — заботы и хлопоты по подготовке к тем же работам в новом сельскохозяйственном году.

Дается живописная картина, полная радостного оживления и динамики: «..погода стояла на редкость сухая и жаркая, пшеницу можно было не держать в снопах, а сразу пускать в машину.

Молотьба — дело веселое, шумное, многолюдное. Шуршат приводные ремни, стучит барабан, грохочут решета, люди — одни развязывают снопы, другие подают их машинисту, третьи отгребают зерно в вороха. Зерно течет потоком, звонкое, золотое, пыль столбом, взлетает солома, кто-то кому-то кричит; без суеты, но все в движении, в движении, в движении, рубашки липнут к спинам, некогда утереть лоб. Подъезжают возы, ржут лошади, захваченные общим возбуждением; отставив хвостишки, скачут через солому жеребята, воробьи лезут прямо под ноги людям, воруют зерно».

Перенести все зримое здесь на полотно — и на языке искусствоведа это будет, вероятно, не столько пейзаж, сколько «тематическая картина», которую можно было бы назвать «Молотьба», а можно — и «Золотая осень». С точки зрения литературной, я бы все-таки назвал приведенную зарисовку пейзажем, в котором человек-работник дан в своей неразрывной слитности с природой. Радостно-взволнованный, полный внутреннего огня и движения, передающий веселые ритмы работы, этот пейзаж еще раз подтверждает умение писателя опоэтизировать даже самый нелегкий и будничный труд.

В романе, главным героем которого является агроном, а другие персонажи тоже неразрывно связаны с колхозным производством, в той или иной мере показаны все основные этапы сельскохозяйственного года. Соответственно и пейзаж отражает времена года, место действия, погодные условия, от которых и поныне во многом зависит труд земледельца. Некоторые из этих пейзажей служат как бы вступлениями, «увертюрами» к началу сельскохозяйственных работ. Так, вторая глава второй части романа открывается следующей картиной:

«Каждая пора года имеет свой запах. Ранняя осень пахнет плодами, поздняя — прелой листвой. Зимой по улицам тянет печными дымками. Весна вся в ароматах — начиная от апрельских испарений земли до цветения садов. В июле запахнет лугами, сеном. Сено, свежее, блекло-зеленое, душистое, — повсюду. Оно лежит в прокосах, в копнах, в стогах, его везут на подводах через прогоны, его мечут длинными вилами на сеновалы, уминают в сараях, забивая сараи до крыш. В сене возятся ребятишки, собаки; сено, зажмурив глаза, загадочно обнюхивают коты.

С начала сенокоса воскресенцы двинулись в луга...»

Такой пейзаж можно было бы назвать обобщенным, синтетическим. И не только потому, что в нем по какому-то признаку сопоставляются разные времена года, но и по обобщенности самой картины. Ведь в приведенном пейзаже показывается не сенокос на лугах воскресенского колхоза, а пора сенокоса вообще. Кстати, картина молотьбы, о которой уже говорилось, написана в том же духе. Подобные пейзажи поэтично воссоздают такие явления природы и трудовые усилия крестьян, которые повторяются из года в год в самых различных уголках страны.

Природа и человек, органично включенный в нее как работник и преобразователь, — вот одна из характерных особенностей кочетовского пейзажа. Но писателю дорога и самоценная красота природы. Он любит и чувствует ее, а главное — умеет мастерски передать богатство ее форм и состояний, красок и оттенков, звуков и запахов. Ему доступны и живописная сочность красок, и графическая четкость линий, и акварельная мягкость рисунка. Сказанное нетрудно подтвердить многими примерами. Вот один из осенних пейзажей:

«Через колючее сплетение шиповника он вышел к реке. Под невысоким, но крутым обрывом метались от ветра бурые метелки тростника; желтые сухие стебли, сталкиваясь, издавали тонкий металлический звон, брунжали, как струны, в струях быстрой, по осеннему мутной, илистой воды. На противоположном берегу из темного ельника, густо облепившего пологий холм, высунула шатровую крышу маленькая звонница, рядом с которой зеленел плоский, как репка, куполок белой церквушки».

Как и сама поздняя осень, пейзаж скуповат по краскам, но безупречна здесь четкость и ясность линий, чутким слухом схвачен, звуковой фон, сопровождающий увиденное. Крайне редко прибегая к словарю диалектов и местным речениям, в данном случае писатель смело вводит «внелитературный» глагол «брунжать», который в сочетании с «металлическим звоном» точно передает гамму звуков, исходящих от сухих стеблей тростника в ветреную погоду.

Совсем по-другому и другими средствами написана картина той же поздней осени, но не в устоявшемся, а в ее переменчивом, переходном состоянии.

«После долгих холодных дней с ветрами установилась та ясная и тихая погода поздней осени, когда в звездных ночах каменной делается поверхность почвы, когда по утрам дорожные колеи и полевые борозды белеют инеем. Кажется — вот еще день, и застынут реки, закружат метели, но восходит солнце, сгоняет иней, мягчит на полях корку, и в природе возникает обманчивая надежда, что до зимы еще далеко. Из-под амбарных крыш выползают тогда полусонные крапивницы, на обтрепанных, потерявших яркую пестроту, слабых крыльях бесцельно кружат, как запоздалые бурые листья, над пустыми огородами, и, не найдя цветов, усаживаются где-нибудь на припеке, и могут сидеть так часами, пока не потревожит любознательный воробей или нехотя не склюет разжиревшая за лето курица. Вихрящимся столбиком толчется в воздухе мошкара. В какой-то неуловимый для глаза миг столбик вдруг распадается — то ли ветер дунул, то ли тень набежала от облака, — и вот он уже вихрится в другом месте».

Если внимательно присмотреться к этой картине, нельзя не заметить изменения, происходящие в ней. Графически жесткий рисунок звездных ночей поздней осени с их «каменной» почвой, с дорожными колеями и полевыми бороздами, покрытыми белым инеем, плавно переходит в мягкие акварельные тона. Состояние — неуловимо переменчивое, краски по-осеннему буроватые, либо блеклые, и на всем — тень увядания, дремотности засыпающей, но ненадолго пробудившейся природы. Поистине, «пейзаж настроения», как говорят искусствоведы.

Несколько замечаний о композиции романа.

Она определяется сюжетом, в основу которого положена история становления молодого агронома-коммуниста, возглавившего борьбу большого коллектива за творческое отношение к порученному делу, за научно обоснованное преобразование природы и самих условий жизни. Этим и объясняется его положение как главного героя, вокруг которого группируются остальные персонажи. Не случайно роман, в первых изданиях носивший название «Под небом Родины», впоследствии обрел более скромное, но четкое заглавие «Товарищ агроном», вполне отвечающее содержанию произведения.

Повествование в романе ведется хронологически последовательно с ретроспективными отступлениями в прошлое героев. В начале действие развивается плавно, несколько даже замедленно, что вполне оправдано малой активностью главного героя, занятого поисками своего места в общем строю. По мере того, как он накапливает опыт и все активней включается в жизнь и труд коллектива, темп повествования начинает нарастать, ускоряться и в соответствии с энергичными действиями решительного героя стремительно двигаться к финалу. Настолько стремительно, что этот динамизм порой сказывается на художественности: события сгущаются до такой степени, что о некоторых из них читатель просто информируется.

Так или иначе, на заключительных страницах романа развязываются все основные сюжетные узлы: инициатива воскресенцев одобрена высокими инстанциями и работы по преобразованию Междуречья начинаются; постепенно осуществляется мечта Суркова — на месте бывшего шредеровского поместья закладываются фундаменты и поднимаются свежие срубы нового поселка; после печальной истории с быком Бураном выздоравливает Лаврентьев, соединяется в счастливом браке с Клавдией Рыжовой и приступает к своим обязанностям, но уже не в качестве агронома, а на посту председателя исполкома районного совета депутатов трудящихся. Тут автор, к сожалению, не избежал распространенного в литературе того времени «поветрия»: если уж герой зарекомендовал себя как дельный, инициативный работник, так под занавес его непременно надо выдвинуть на руководящую должность. Впрочем, с Лаврентьевым у писателя, видимо, были связаны какие-то дальнейшие творческие планы — и действительно, мы встретимся с этим героем в «Секретаре обкома», где он выступает в роли второго, а в финале и первого секретаря обкома.

Романом «Товарищ агроном» завершаются годы становления В. Кочетова как художника. Трехлетний труд писателя над своим первым крупным произведением, наполненный напряженной учебой, поисками, находками, а иногда и заблуждениями в овладении романной формой, подготовил все необходимые предпосылки для вступления в зрелый период творчества.

* * *

Уже ранние произведения Всеволода Кочетова характеризуют его как глубоко современного писателя с ярко выраженной гражданственностью. Агроном, журналист, военный корреспондент Ленинградского фронта, он жил всеми заботами, радостями и горестями родного народа, принимал самое непосредственное участие в социалистическом преобразовании деревни, а в годы Отечественной войны самоотверженно служил своим пером делу победы. Первые повести, рассказы, роман «Товарищ агроном» и выросли прежде всего на основе личного жизненного опыта писателя, что во многом определяет их реалистическую достоверность и убедительность. Уже в этот период в творческом облике В. Кочетова заметно сказались черты художника-разведчика современности.

Из огня войны В. Кочетов вынес и до конца жизни пронес восхищение мужеством, отвагой и бесстрашием советских людей, плечом к плечу вставших на защиту Родины. Начиная с повести «На невских равнинах», народ становится главным героем творчества писателя-коммуниста. На первых порах ему даже больше удается изображение масс, нежели личностей, и лишь с накоплением творческого опыта приходит синтез, в котором героическая личность выступает в тесном единении с народом. С повестью «Предместье» в творчество В. Кочетова органично входит тема партии как вдохновителя и организатора всех свершений и побед советского народа. Не случайно именно в этой повести появляется герой, наделенный индивидуально неповторимыми чертами характера. И герой этот — один из верных сыновей партии.

Первый период творчества был для Всеволода Кочетова нелегким периодом освоения принципов социалистического реализма и совершенствования художественного мастерства. На основе изучения опыта русской и советской классики, в ходе самого творческого процесса упорно постигаются способы типизации и индивидуализации, осваиваются богатства народной речи, расширяются средства изобразительности. И хотя ранние произведения писателя прошли либо незамеченными критикой, либо встречены более чем прохладно, его военные и «деревенские» повести, и особенно первый роман, показывают, что в литературу входил яркий, самобытный художник.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Героика и поэзия труда

1

К началу 50-х годов советская литература обогатилась многими произведениями, надолго вошедшими в ее живую движущуюся историю. Это были главным образом повести и романы о минувшей войне. С возрастающей глубиной и художественной силой в них исследовались решающие факторы, обусловившие торжество нашего правого дела, идейно-политические и нравственные истоки всенародного подвига, историческое значение победы советского народа не только для судеб стран социалистического содружества, но и всего трудового человечества. Военные произведения А. Толстого, М. Шолохова, А. Фадеева, Л. Леонова, И. Эренбурга, Б. Горбатова, В. Катаева, Л. Соболева, К. Симонова, Э. Казакевича, М. Бубеннова, В. Пановой и других закладывали прочные основы для дальнейшего художественного исследования неумирающей темы Великой Отечественной войны.

Успешно развивались исторические и историко-революционные жанры. В лучших произведениях на тему исторического прошлого нашей Родины нашли свое отражение сложные пути становления и развития русского государства, многовековая освободительная борьба трудящихся масс, раскрывалась закономерность Октябрьской социалистической революции.

Намного скромнее были успехи в отражении послевоенной действительности. Второй Всесоюзный съезд писателей в своей резолюции особо подчеркнул, что «литература во многом еще отстает от стремительного развития советского общества», что еще «мало создано значительных художественных образов наших современников...»[44].

Остро ощущалось отставание в изображении рабочего класса, который в литературе 30-х годов занимал ведущее место. Из книг о жизни и труде советского рабочего класса, написанных в первые послевоенные годы, наибольший интерес читателей вызвали романы «Далеко от Москвы» (1947) В. Ажаева, «Кружилиха» (1947) В. Пановой, «Донбасс» (1951) Б. Горбатова. При всей значительности этих романов они все же не могли возместить потребность в произведениях на волнующие проблемы послевоенной действительности: книги В. Ажаева и В. Пановой показывали самоотверженный труд, заботы и тревоги производственных коллективов времен войны, а задуманный как большое эпическое полотно роман Б. Горбатова остался незавершенным и по своим временны́м координатам не вышел за пределы довоенных пятилеток.

За шесть-семь послевоенных лет были опубликованы и другие повести и романы, посвященные рабочему классу. Но большинство из них ограничивалось перепевом традиционного конфликта между рабочим-новатором и консервативным руководителем. Нередко в таких произведениях описания производственных процессов отодвигали самого человека в тень, внутренний мир героев, их личная жизнь изображались поверхностно, невыразительно.

В этих условиях свежо, молодо, даже полемически задорно прозвучал роман Всеволода Кочетова «Журбины» (1952). И он сразу же был замечен читателями и критикой. Вскоре после публикации этого произведения «Правда» писала: «Роман «Журбины» — явление в литературе, имеющее принципиальное значение. Автор изображает жизнь советского рабочего класса в ее полноте, в труде, в быту, в личных взаимоотношениях, в богатстве мыслей, дум, чувств, культурных запросов строителей коммунизма. Такое направление заслуживает всяческой поддержки»[45].

Замысел «Журбиных» вызревал годами: писались «деревенские» повести, шла работа над «Товарищем агрономом», а вместе с тем накапливался материал для романа о ведущем классе советского общества. Как известно, с одним из отрядов этого класса — кораблестроителями — В. Кочетов близко познакомился еще во времена своей юности. В послевоенные годы с корабелами вновь свела его журналистская практика. Наша критика резонно обратила внимание на такие очерки В. Кочетова 1947 — 1948 гг., напечатанные в ленинградских газетах и сборниках публицистики, как «Дружба», «Балтийская марка», «Корабельщики» и другие, в которых легко угадываются не только прототипы отдельных образов, но и многие жизненные ситуации, изображенные в «Журбиных»[46].

Озабоченный тем, чтобы больше узнать, увидеть, обогатить свою память и записные книжки заметками и образами для задуманной книги, писатель изучает жизнь не только кораблестроителей, но и тружеников других предприятий. Встречается с интересными людьми в цехах и в часы их досуга. Беседует с ними, присматривается, прислушивается к их речи, отбирает не только важное, существенное, но и житейские «мелочи», детали, способные придать характеру индивидуально-неповторимые свойства. К тому времени он уже по собственному творческому опыту знал, что «современный материал, новый материал собирается по крохам, по крупицам, дело это трудное, кропотливое, но необходимое»[47].

Однако накопленный творческий опыт подсказывал, что сбор жизненного, «эмпирического» материала, включая «крохи» и «крупицы», — непременное, но не единственное условие для создания идейно зрелого, полноценного произведения. Последовательный и непримиримый противник всяких теорий «подсознательного», интуитивно-стихийного творчества, первостепенное значение В. Кочетов придавал мировоззрению художника. Он рассматривал творчество как процесс глубоко осознанный, целеустремленный, требующий не только таланта, но и обширных знаний, особенно по проблемам, связанным с объектом изображения, с его прошлым и настоящим. Писатель рассказывал, что перед началом работы над романом «Журбины» с карандашом в руках перечитал не один десяток книг по истории партии и рабочего движения в России, что вновь и вновь возвращался к произведениям советской литературы, посвященным рабочему классу.

В. Кочетов хорошо сознавал и то, что начинает он отнюдь не на голом месте, что «материк рабочей темы» осваивается давно и основательно, что на нем уже воздвигнуты «Мать» М. Горького, «Цемент» и «Энергия» Ф. Гладкова, «Соть» Л. Леонова, «Гидроцентраль» М. Шагинян, «Время, вперед!» В. Катаева, «Люди из захолустья» А. Малышкина, «Танкер «Дербент» Ю. Крымова и другие произведения. Однако время идет, а вместе с ним изменяется и «великий класс творцов». За его плечами осталась героическая эпоха индустриализации и коллективизации страны, он испытан всеми бурями и грозами Отечественной войны, ему пришлось поднимать из руин не только фабрики и заводы — целые города. Каков же он теперь, этот класс? Показать его на современном этапе, раскрыть его не только производственно-творческий, но и духовно-нравственный облик — в этом и состояло, с одной стороны, продолжение лучших традиций предшественников, с другой — истинное новаторство, продиктованное самой жизнью.

В довоенной литературе рабочий класс показан едва ли не с первых же его усилий по социалистическому преобразованию страны. Литература 30-х годов отразила количественный и качественный рост ведущего класса советского общества, пафос созидания первых пятилеток, «переплавку» сырого человеческого «материала» и рождение новой личности «в огне «концентрированной энергии» строителей нового мира» (Горький).

В «Журбиных» русский рабочий класс выступает на том знаменательном этапе, когда советский народ под руководством Коммунистической партии разгромил бронированные немецко-фашистские полчища, одержал всемирно-историческую победу, в кратчайшие сроки восстановил свою индустрию, во многом залечил раны, нанесенные сельскому хозяйству и продолжил строительство социализма. Во всех этих свершениях нашего народа неоценим вклад рабочего класса, который в суровых испытаниях войны, в героическом труде по восстановлению разрушенного и созиданию нового еще больше вырос, окреп и закалился.

В героях романа В. Кочетова, в их социальной, классовой сущности, в их трудовом пафосе и энергии мы замечаем многое из того, что крепко связывает и роднит их с героями довоенной литературы, а вместе с тем отчетливо видим и то новое, что вошло в трудовую жизнь, быт и духовный облик рабочего человека в этот исторический период.

В основу сюжета «Журбиных» автор положил повествование о жизни и труде потомственной рабочей семьи, поэтому литературоведы и критики не без основания рассматривают это произведение как семейный или семейно-бытовой роман[48].

В раскрытии не только нравственных, но и определенных социально-исторических процессов с помощью такой формы, как семейный роман, В. Кочетов опирался на давние традиции русской и европейской классики. Еще великие реалисты прошлого нередко брали семью как объект художественного исследования процессов распада и разложения буржуазного общества. Оторванные от народа, от его творческого, созидательного труда, последыши «железного» племени «первонакопителей» из поколения в поколение вырождались не только духовно, нравственно, но и физически. И классики запечатлели этот неуклонный процесс деградации — вспомним хотя бы судьбу банкирского дома Ругон-Маккаров из цикла романов Э. Золя.

Родоначальник социалистического реализма М. Горький глубоко и всесторонне раскрыл этот процесс на судьбе русской буржуазной семьи Артамоновых, объясняя его, конечно, не биологическими законами, как это порой бывало у писателей-натуралистов, а закономерностями исторического развития. Вместе с тем Горький положил начало художественному исследованию процесса восхождения, укрепления и духовного роста рабочего класса, трудящихся масс и личности в ходе освободительной борьбы, а с завоеванием пролетариатом политической власти — в творческом труде по строительству нового общества. Такое историческое виденье буржуазии — с одной стороны, и трудового народа— с другой, отражающее закономерности самой действительности, стало одной из важнейших традиций нашего искусства, получившей дальнейшую разработку в произведениях выдающихся художников социалистического реализма.

Наша критика давно уже заметила преемственную связь «Журбиных» с горьковскими традициями. Так, авторы «Истории русского советского романа» пишут: «В романе своеобразно отозвалась традиция «Дела Артамоновых», В. Кочетов, как и М. Горький, поставил целью в судьбах трех поколений одной семьи, в психологии героев, в семейном быте отразить движение исторической жизни. Но у Горького — династия фабрикантов, действующая в век самодержавия и капитализма, у Кочетова — династия рабочих, живущая в стране социализма. Разумеется, в «Журбиных» — иного рода внутрисемейные конфликты, иное движение сюжета»[49].

Осваивая традиции Горького и литературы 30-х годов с ее опытом изображения человека труда в развитии, В. Кочетов пришел к мысли, что потомственная рабочая семья, взятая, скажем, в трех поколениях, идущих плечом к плечу, — а таких семей в нашей стране множество, — может послужить благодарным материалом для художественного исследования исторического процесса, свидетельствующего о движении рабочего класса по восходящей, по пути духовного роста и расцвета творческих сил при социализме.

В результате удачного осуществления этого замысла три поколения Журбиных предстают как живая история русского рабочего класса едва ли не с самого начала третьего, пролетарского этапа освободительного движения в России. Не случайно с первых же страниц романа возникает разговор о роли рабочего класса в нашем обществе, а вскоре начинается рассказ об истории жизни родоначальника династии Журбиных, который, «сам того не зная, стал рабочим, пролетарием» лет с тринадцати, еще в 80-е годы прошлого века.

Весь долгий жизненный путь Матвея Журбина вызывает глубокое уважение. Чего только не повидал он на своем веку: и тяжкий подневольный труд, и безработицу, доводившую семью до нищеты, и раннюю смерть горячо любимой красавицы жены, угасшей от всех этих невзгод. Рабочий, солдат, матрос легендарного крейсера «Аврора», он участвовал в штурме Зимнего дворца, с революционными отрядами ходил на север, на Волгу, брал мятежную Красную Горку, «шел по Донбассу, по берегам Черноморья, по Крыму...». С окончанием гражданской войны по призыву партии вместе с возмужавшими сыновьями приехал в город на реке Ладе восстанавливать судостроительный завод и, самоотверженно проработав на нем около трех десятков лет, стал как бы «живой биографией» завода. Теперь уже не только вместе с сыновьями, но и с внуками шагает он, старый Журбин, познавший, наконец, счастье свободного труда, в едином рабочем строю.

В непринужденной ночной беседе с парторгом завода Жуковым, листая страницы книги по истории партии, Матвей Дорофеевич вправе был сказать о себе, что в этой книге — все про него «тут, куда ни посмотри». По поводу этой сцены Валентин Катаев, откликнувшийся на публикацию «Журбиных» глубокой, содержательной рецензией, писал: «Это, несомненно, самое значительное место в романе. В нем с удивительной простотой и силой показано, что вся история Коммунистической партии — это, по существу, история рабочего класса, «история Журбиных»[50].

В той же беседе Матвей Дорофеевич с горечью вспоминает, что до революции «серый был», «просветлел» только в дни Октября, когда служил на «Авроре» и услышал Ленина. И все же этот пролетарий так и остался вне партии, объясняя это тем, что ко времени, когда вроде бы совсем «просветлел», уже стар стал, да и неучен, не мог шагать впереди других, — а какой же это коммунист, если он не впереди. Проклятое наследие прошлого — малограмотность так и не дала развернуться во всю ширь этой богатырской натуре.

Сыновья старого Журбина, Илья и Василий, пошли дальше. Правда, и этому поколению, мужавшему в огне гражданской войны, не особенно довелось черпать из сокровищницы человеческих знаний. Их путь — это путь энтузиастов и строителей эпохи первых пятилеток, которых выдвигала сама жизнь. К примеру, Илья Матвеевич, даже не имея должного образования, благодаря природному уму, неиссякаемой энергии и богатому практическому опыту, возглавляет на кораблестроительном заводе ответственный участок, который под силу только серьезному специалисту с инженерным образованием. Однако в условиях реконструкции завода на основе новейших достижений науки и техники и Илья Журбин чувствует себя неуверенно.

Третье поколение Журбиных тоже росло и крепло отнюдь не в тепличных условиях. Антон прошел испытание огнем Отечественной войны и только после тяжелого ранения и демобилизации из армии закончил кораблестроительный институт. Алексея сам отец привел в цех недоучившимся подростком — надо было заменять рабочих, ушедших на фронт. Но у новых поколений все еще впереди. И тот же Алексей без отрыва от производства успешно завершает среднее образование и продолжает его в вузе. А для его младшей сестры Тони путь к знаниям и свету уже ничем не ограничен: учись, дерзай, устраивай свою судьбу в духе тех высоких идеалов, за которые боролись и борются твой дед, твой отец и старшие братья.

В революционном преобразовании мира, учили основоположники марксизма, человек преобразует и самого себя. История рабочей династии Журбиных — одно из ярких художественных подтверждений этой великой истины.

Если литература 20 — 30 годов широко отразила различные пути и формы становления социалистического сознания трудящихся масс, то В. Кочетов на примере одной семьи показывает наиболее существенные результаты этого исторического процесса, но показывает не статично, а в дальнейшем движении к коммунистическому идеалу.

В свое время А. Турков, отметив, что литературные герои подчас слишком уж «однообразно, тускло и прямолинейно отражают упавший на них свет новых идей», выделил Журбиных из такого ряда именно тем, что «это живые советские люди; идеи нового, социалистического общества действительно вошли в их плоть и кровь»[51].

Точное наблюдение. Журбины и на общественной трибуне, и в производственной деятельности, и в быту остаются такими, каковы они есть, а они — и коммунисты, и комсомольцы, и беспартийные — по образу мыслей и чувств, по всему складу своих характеров — люди новой, социалистической формации.

Положим, высокий уровень социалистического сознания молодых героев романа — рядовое явление для 50-х годов, хотя уже то, что это сознание стало «рядовым», то есть массовым среди молодежи, в высшей степени отрадно и свидетельствует о многом. Но вот беспартийная пожилая женщина, хранительница домашнего очага, вечно обремененная заботами обо всей немалой «журбинской бригаде», Агафья Карповна в самой обычной обстановке, по ходу задушевной беседы с другой женщиной говорит о своей семье: «У нас с государством одна дорога. Оно было бедное, и мы были бедные, оно богаче стало, и мы приободрились».

Заметьте, как просто, бесхитростно, но по-народному мудро сказано о неразрывности судеб рабочей семьи с судьбами всего рабоче-крестьянского государства, — притом сказано с точным чувством меры и времени: не «разбогатели», не «расцвели», а «приободрились». И это полностью соответствовало послевоенной действительности.

В этой неразрывной слитности жизни рабочей семьи Журбиных с жизнью всего советского народа, с его радостями и горестями, с его победами и непреклонным движением вперед и состоит один из «секретов» бодрого, радостного, оптимистического настроя романа. И в этом же — одна из важнейших граней типичности Журбиных как представителей авангардного класса советского общества. «В романе несколько переплетающихся между собой сюжетных линий, — писал В. Катаев. — Каждая такая линия — это судьба одного из Журбиных. Но все эти линии-судьбы органически связаны с единой судьбой всей семьи Журбиных в целом, с судьбой завода, с судьбой Родины»[52].

В изображении характеров и обстоятельств В. Кочетов глубоко современен и в то же время последовательно историчен. Решительный противник всяческих концепций «приземления» героев, изображения их с «червоточинкой», он показал себя в этом романе мастером по созданию крупных, эпически цельных характеров, неизбежно несущих в своем облике печать исторического времени.

Таков глава рода Матвей Дорофеевич, словно вырубленный из глыбы гранита, — фигура почти символическая для пролетариев эпохи Октября. Таков гордый, горячий, неугомонный Илья Матвеевич, который, несмотря на солидный возраст, полон неиссякаемой энергии и готовности к действию, будто он только что вышел из «сплошной лихорадки буден» первых пятилеток. В характере Агафьи Карповны удивительно переплелось новое, советское с тем, что извечно украшало русскую женщину, а украшением ее всегда были трудолюбие, супружеская верность, нежная любовь к детям, умение безропотно переносить любые невзгоды и лишения. Хозяйка дома Журбиных — поистине добрый дух большой семьи.

Иными красками, с тонким пониманием изменений, происшедших в жизни страны, а значит, и в психологии новых поколений, изображены внешне медлительный, спокойно-уравновешенный, погруженный в свои раздумья рабочий-изобретатель Виктор и целеустремленный, суховато-сдержанный, одаренный инженер-кораблестроитель Антон; веселый, жизнерадостный, на первый взгляд даже легкомысленный, мастер своего дела Костя и несколько честолюбивый, но благородный, духовно содержательный и страстный Алексей. Образ юной Тони — девушки чистой, эмоционально-пылкой, немного взбалмошной, живущей пока что больше сердцем, чем умом, — удачно дополняет портрет этого поколения.

У всех Журбиных много общих классовых и фамильных черт, но при всем идейном и духовно-нравственном единстве каждый из них идет своей дорогой, имеет свою судьбу, свой, только ему присущий внутренний мир. Автор ряда интересных статей о творчестве В. Кочетова В. Чалмаев, говоря о «Журбиных», подчеркивал, что «стремление создать коллективный портрет рабочего рода, передать генеральные черты времени, высокую всемирно-историческую цель труда и духовного развития рабочего класса не подавило индивидуальных характеров. Внимание к большим социальным категориям не помешало В. Кочетову передать «лица необщее выраженье» множества персонажей»[53]. Точнее было бы сказать, что большие социальные категории только потому и становятся эмоционально-образными, художественно выразительными, что воплощены в индивидуально-неповторимых характерах-типах.

Таким образом, традиционный семейный роман, который при описании дворянских и буржуазных поколений все явственней стал оборачиваться художественной летописью их духовно-нравственного распада и деградации, у советского писателя обрел зримые черты социально-психологического романа, воссоздавшего историю идейно-политического, духовного и культурного роста поколений рабочей семьи в ходе революционной борьбы и строительства социализма.

Этот рост В. Кочетов изображает как закономерность советского общества, однако не выпрямляет и не упрощает сложнейший исторический процесс. Из романа вовсе не следует, что каждое новое поколение на́ голову выше предыдущего. У молодых, конечно, побольше сил и знаний, почерпнутых в школах и вузах, пошире духовные запросы и интересы; у старших — богатый жизненный опыт, крепкая революционная закалка, высокоразвитое классовое самосознание.

Старшее поколение воспитывает молодежь на революционных традициях, в духе патриотизма и верности знамени Великого Октября, прививает ей чувство гордости за принадлежность к рабочему классу, трудолюбие, отвагу, готовность в любую минуту грудью встать на защиту социалистического Отечества.

На примере старших молодежь учится не только мужественно бороться за высокие идеалы, отлично работать, не пасовать перед трудностями, но и свято хранить и развивать веками проверенные гуманистические и нравственные устои русского народа. Как надо беречь тепло и свет очага — этому каждодневно учит пример ласковой, заботливой и хлопотливой хозяйки дома — Агафьи Карповны. Образец взаимно требовательной, но верной дружбы, скрепленной совместно пролитой кровью, показывают Илья Матвеевич и Александр Александрович Басманов. Внимание к людям, душевная чуткость и отзывчивость Василия Матвеевича благотворно влияют не только на молодежь, но и на всех окружающих.

У отцов и дедов есть чему поучиться даже в самых тонких понятиях и чувствах. К примеру, разладилась семейная жизнь некогда любивших друг друга Виктора Журбина и Лиды; оступается Катя Травникова, изменившая Алексею, и платит за ошибку дорогой ценой. А вот любовь Матвея Дорофеевича и его Яди даже в беспросветной ночи нищенской, кабальной жизни сияла им немеркнущей звездой. В роду Журбиных бережно хранится предание об этой прекрасной любви, как об идеале в нелегком деле строительства личного счастья. Вообще, глава семьи, такой родной и близкий для внуков, в то же время для них — живая легенда, овеянная ветрами истории и неувядающей романтикой революции. И надо сказать, что молодые Журбины во всех своих делах и помыслах — достойные наследники старой гвардии рабочего класса.

Так форма семейного романа оказалась по-своему «выигрышной», художественно убедительной и для утверждения сквозной в творчестве В. Кочетова идеи единства и преемственности революционных поколений. Идущие плотным, сомкнутым строем, Журбины самых различных возрастов — наглядное свидетельство этого единства и преемственности.

Года через три после публикации романа в одном из коллективных трудов — как раз в связи с эстафетой революционных поколений — была высказана важная мысль об идеологической направленности «Журбиных». «В романе Вс. Кочетова, — писали авторы труда — раскрываются революционные традиции рабочего класса, переходящие из поколения в поколение. Исходным положением всей идейно-художественной концепции романа является мысль о великой исторической миссии рабочего класса»[54].

Разговор о рабочем классе и его роли в нашем обществе завязывается с первых же страниц романа. И опять же не с какой-то общественной трибуны или на политзанятиях, а в кругу своей семьи и близких друзей Илья Матвеевич излагает свое «кредо»: «Главное — что? Главное — рабочий класс».

Будучи начальником стапельного участка, на котором закладывается и возводится корпус корабля, Илья Матвеевич и свои идеи выражает на привычном ему языке: «Что главное в корабле? Корпус! От него плавучесть, от него грузоподъемность, от него скорость хода. Все от него». И далее, словно вступая в схватку с незримым идейным противником: «Рабочий класс, — он заговорил отчетливо, раздельно, рубя каждое слово, — корпус корабля всей жизни человечества. Я в международном масштабе объясняю...»

Когда же сын Виктор напомнил, что нельзя же все сводить только к одному этому «корпусу», что в советском обществе есть еще крестьянство, интеллигенция, наш «рабочий-философ», как назвал Илью Матвеевича В. Панков[55], и здесь не сдает своих позиций: ну и что, «рабочий класс — он и крестьянство за собой ведет, и интеллигенцию свою народил, и академиков, и государственных людей. Он — сила. Понял?» Конечно, не очень «учено», но понятно и в целом бесспорно.

Вот он же, Илья Матвеевич, в разгар войны уговаривает подростка-сына оставить школу и пойти работать, чтобы маленько «подсобить» взрослым, которых в цехах завода становится все меньше; потом-де, если есть голова на плечах, доучишься. Полагая, что примолкнувший парнишка чего-то недопонимает, отец решил «повлиять» на его «сознательность» более популярно.

«Пойми, Алеха, — продолжал он проникновенно, — мир держится на рабочем и на крестьянине. Всё, что ты видишь вокруг себя, — дом этот, столы, стулья, одежда, швейная машина, лампочка, выключатели, хлеб — все дело рабочих и крестьянских рук. И куда ни взгляни — паровозы, автобусы, корабли, целые города, — всё они и они, трудовые руки сделали. Рабочий класс — творец, потому он и самый главный, потому и вожди революции на него опирались».

А когда сынишка, став «заправским» рабочим, принес домой первую в своей жизни «получку», отец уважительно пересчитал пачечку денег, по привычке подергал себя пальцами за косматую бровь и изрек: «Вот, Алешка, ты и могильщик капитала! Хозяин земного шара».

Все эти беседы происходят в бытовых, домашних условиях, но в них нет и тени «обытовления», вульгаризации высоких идей или подстерегающих в таких случаях трафарета и стертости фраз. И это потому, что писатель точно выбирает время и обстоятельства для высказывания героями романа принципиально важных мыслей. Так, первая беседа о значении рабочего класса в жизни современного человечества происходит за семейным праздничным столом в день Первомая, когда мысли каждого из нас обращены к проблемам солидарности международного пролетариата; две другие — в драматический период войны, когда мальчишка, которому еще сидеть бы да сидеть за школьной партой, стоит на пороге новой жизни: посвящается в высокое звание советского рабочего!

Социалистические идеи ничуть не снижаются бытовой обстановкой, а, напротив, возвышаются еще и тем, что звучат они из уст одного из передовых представителей великой армии труда, и звучат по-народному ясно, просто, непосредственно, а в разговоре с сыном даже образно, притом не без душевного юмора: поневоле улыбнешься, представив себе тринадцатилетнего «могильщика капитала».

А через десяток лет, когда Алексей станет мастером высокого класса, бригадиром-новатором, которого прославляют местные газеты и радио, а вот уже и столичный журнал намеревается сделать его героем фоторепортажа «выходной день знатного стахановца», не кто иной, как отец и его старый друг Басманов, с глазу на глаз преподадут несколько подзазнавшемуся и остановившемуся в своем развитии молодому Журбину урок скромности и чувство локтя не только с коллективом, но и со всем классом.

В этой сцене, написанной с веселым юмором, Илья Матвеевич в пух и прах разносит сына за ячество в «лекции» по местному радио и особенно за всю эту затею с фотоочерком, а Басманов по-отечески внушает: «Рабочая слава, Алешенька, ведь она как растет? Ее не в одиночку — сообща выращивают». Потом напомнил об ответственности и долге перед тем классом, который они, все трое, представляют.

«— Рабочий класс, — снова заговорил Александр Александрович, — он, Алеша, особенный. Он, понимаешь, плечом к плечу по земле идет. На нем ответственность какая! Знаешь ты ее, эту ответственность, или нет? Знаешь. Ну ладно. В наши с твоим батькой молодые времена плакат такой в клубах висел: земной шар — весь в цепях, а рабочий по этим цепям кроет с маху кувалдой, только брызги железные летят. Затем и живем, за то бьемся — сорвать эту оплетку с земного шара... Вот наш с тобой портрет: с кувалдой в руках — да по цепям, по цепям!..»

Говоря эти искрометные слова, старый мастер, один из героев Октября, даже встал со стула — «жилистый, решительный», и Алексею на миг почудилось, что у Басманова и в самом деле в руках молот, и сейчас он грохнет им по столу, по тарелкам с остатками кексов и ветчины, предупредительно заготовленных героем будущего фоторепортажа для корреспондента, но с хитроватой усмешкой истребленных под графинчик со «старкой» дорогими, однако, по мнению насупившегося хозяина новой уютной квартирки, не вовремя нагрянувшими стариками...

Маститые корабелы отчитали молодого, на славу угостились за счет запоздавшего фотокорреспондента, однако на прощание не позабыли поздравить Алексея с выполнением месячной программы на пятьсот двадцать процентов. Потолкали его дружески в бока, побурчали о чем-то в передней, погудели, посмеялись на лестнице и отправились восвояси. Алексей долго смотрел вслед им через окно. «Поздравили, — размышлял он озлобленно. — Стукнули кувалдой и рады».

И это все, что извлек младший Журбин из справедливого «разноса» отца и глубоких поучений Басманова, к которому относится как ко второму отцу? Что-то не верится.

По-прежнему стоя у окна, Алексей видит, как отец и его друг тесно, бок о бок, идут под дождем, временами останавливаются, по обыкновению — при горячих разговорах — тыча друг друга в грудь пальцами, «и начал ощущать в себе нечто очень похожее на зависть. Вот люди, которых не собьешь с пути, вот люди, которые не растеряются ни перед чем, для них все ясно, из любого положения они найдут выход. Не было еще случая, чтобы отец или дядя Саня падали духом, разменивались на мелочи, поступали нечестно, стремились красоваться среди других».

Что верно, то верно, хотя и отцам тоже не всегда все сразу становится ясным и понятным, и им известны сомнения и колебания на нелегком жизненном пути, но об этом несколько ниже. Сейчас же для нас главное то, что урок скромности, преподанный старшими, не прошел для молодого человека даром. Не прошел бесследно «разнос» отца за всю эту затею с фоторепортажем и с другой, самой интимной стороны.

Ведь почему Алексей в отличие от своего сверстника Петухова, тоже передовика-стахановца, согласился позировать перед фотоаппаратом и даже разработал «целую программу» образцово, культурно проведенного «выходного дня стахановца»? Мечталось: вот выйдет журнал, и он, Алексей Журбин, представленный на его страницах в самом благородном свете, прославленный на весь Советский Союз, пошлет по почте экземпляр этого журнала Катюше Травниковой — пусть полюбуется и поймет, почувствует, кого она оттолкнула, пусть потом жалеет всю жизнь...

А теперь, после ухода отца и дяди Сани, вдруг мелькнула мысль: «Насколько велики или мелки причины поступков человека, настолько велики и мелки и сами поступки».

От такой мысли Алексею сделалось жарко. Он рывком расстегнул тугую жилетку, почти сорвал с шеи галстук. «Так что, по-вашему, я мельчаю?» — хотел крикнуть вслед отцу и Басманову, но те уже свернули с моста на прямую тропинку к Якорной, исчезли в кустах. Алексей был похож в эту минуту на того Александра Александровича, который только что изображал здесь портрет рабочего. Тоже вдруг стал каким-то жилистым, решительным, разъяренным. Тоже вот-вот грохнет молотом по банкам и склянкам, натащенным вчера в дом.

Суть дела, понятно, не в этих банках и склянках, и даже не в том, что появившийся, наконец, фотокорреспондент ушел ни с чем, — ведь большой беды бы не было, если бы репортаж об Алексее и напечатали: своим ударным трудом он вполне заслужил этого. Дело в том, что в «жилистом», «решительном», «разъяренном» молодом стахановце, распрощавшемся с мелочными, честолюбивыми помыслами, отчетливо проступили черты достойного наследника славных отцов и дедов, поднявшихся в октябре 1917 года на штурм старого мира, и того пролетария с молотом, который символизирует в романе освободительную миссию международного рабочего класса.

Как видим, принципиально важная сцена снова происходит в «камерной», бытовой обстановке, но избрана такая кризисная ситуация, когда Алексей переживает тяжелую личную драму, а потому и работает хотя и по-ударному, но уже без прежнего огонька, больше из честолюбия, из желания что-то доказать «ей». И старики очень своевременно встряхнули его, нашли пути к его уму и сердцу, напомнили, что, кроме личного, есть еще рабочая честь, гражданский долг, высокая цель, во имя которой стоит жить и трудиться в полную силу, с революционным размахом. И сделали это отец и Басманов без нудных поучений и наставлений, а по-своему, по-рабочему, так что в их словах и поступках прозвучали и «разнос», и насмешка, и озорство, а вместе с тем духоподъемный пафос и сердечная теплота.

Наконец, заключительные страницы романа. Вся семья Журбиных в сборе по случаю возвращения Алексея из Ленинграда, где он успешно, с опережением программы курса сдавал экзамен на заочном отделении кораблестроительного института. Готовится застолье. Алексей раздает подарки, привезенные из великого города. Появляется Басманов и преподносит Алексею свой подарок: развернул большой лист пожелтевшей от времени бумаги и стал прибивать его к стене.

«— Вот, Алексей, портрет твой!» — сказал Александр Александрович в торжественной тишине. — Храни его. Я хранил с двадцатых годов.

Это был старый плакат — плакат первых лет революции. Рабочий, в мужественных чертах лица которого, в сильной фигуре, в яростном взмахе рук читалось общее и с Алексеем, и с Виктором, и с Антоном, и с Костей, и с Ильей Матвеевичем, с тысячами тысяч простых тружеников, бьет тяжелым молотом по цепям, опутывающим земной шар. Он бьет со всего маху, он устремлен вперед, он ни перед чем не отступит. Он бьет — и рвутся, падают железные звенья. Гудят материки от этих могучих ударов»[56].

Этим эпически величественным финалом подчеркивается, что семья Журбиных представляет не только русский рабочий класс, но и весь наш трудовой народ, который во главе с ленинской партией первым прорвал цепь империализма, создал невиданное в истории государство рабочих и крестьян, построил социализм, отстоял его в жесточайших битвах с фашизмом и теперь идет в авангарде всего трудового человечества в борьбе за мир и социальный прогресс.

Несомненно и то, что образ рабочего с освободительным молотом символизирует в романе международный пролетариат. Ленин писал, что «главное в учение Маркса, это — выяснение всемирно-исторической роли пролетариата как созидателя социалистического общества»[57].

Только в этом свете — в свете освободительной миссии международного пролетариата и особых заслуг советского рабочего класса в борьбе за социализм — и можно по-настоящему понять часто цитируемые, но не всегда глубоко истолкованные раздумья директора завода Скворцова: «Великая сила Журбины», — говорил иной раз он самому себе, но, поминая Журбиных, думал о чем-то таком, что невозможно ограничить рамками одной семьи, о чем-то огромном, гигантском, что владеет судьбами мира, судьбами всего человечества».

Роман создавался в тех конкретных исторических условиях, когда в результате великой победы советского народа в Отечественной войне от империализма отпал ряд стран Европы и Азии. Происходило бурное становление и развитие мировой социалистической системы. У единственного прежде государства рабочих и крестьян появились новые задачи: «Возникла принципиально новая, не существовавшая ранее, функция социалистического государства — функция помощи другим странам в строительстве социализма и совместной защите его завоеваний, налаживания международных социалистических отношений»[58].

Герои романа В. Кочетова воспринимают братскую помощь молодым странам народной демократии, вступившим на путь социалистических преобразований, как свое кровное, рабочее дело. Духом социалистического интернационализма проникнута речь Ильи Матвеевича на общезаводском митинге, посвященном правительственному заданию: в ближайшие годы утроить выпуск кораблей. «У нас, у советских людей, задача ведь какая? Не только о себе думать, — говорит Журбин. — К нам народы тянутся, что дети к отцу с матерью. На нас глядят, от нас помощи ждут... Друзей-то сколько у нас! Тут тебе и польский народ, и чехословацкий, и румынский, и венгерский, и болгарский. Глядишь, и еще прибавится. Обо всех забота, обо всех дума... Получается, следовательно, нужен флот первейший в мире».

В обстановке, когда свирепствовала «холодная война», развязанная империализмом, борьба за социализм и коммунизм сливается в сознании героев произведения с упорной, непреклонной борьбой за мир. Передавая мысли, чувства и настроения людей, собравшихся на торжество по случаю спуска на воду первого океанского корабля, построенного по новой технологии, автор взволнованно пишет: «Труд Журбиных, Басмановых, Тарасовых, Кузнецовых пойдет в далекие моря, в далекие страны, понесет людям мир. Во имя мира стоит жить, бороться, работать, ведь мир — это грядущее счастье человечества».

При всей ярко выраженной партийности позиций писателя и лиризме, свойственном многим страницам произведения, «Журбины», пожалуй, наименее «публицистичный» и наиболее «объективно-эпичный» изо всех романов В. Кочетова. Идеи пролетарского и социалистического интернационализма, раздумья об исторических судьбах русского рабочего класса и значении Октябрьской революции, о строительстве социализма в нашей стране и воспитании нового человека, о борьбе за мир и братство всех народов выражены в романе с той ясностью, простотой и непосредственностью, которые присущи главному герою произведения — человеку труда.

Писатель последовательно историчен: любуясь своими героями, он не идеализирует их, не забегает вперед, не рисует духовный облик рабочего таким, каков он стал, скажем, через десять — пятнадцать лет. Идейный уровень Журбиных достаточно высок, а круг интересов широк и многообразен, однако не настолько, чтобы легко и просто решать сложные социально-политические и философские проблемы своего времени. Характерный пример: в упомянутой выше речи о необходимости помощи молодым социалистическим государствам Илья Матвеевич, заявив, что у нас, советских людей, «обо всех забота, обо всех дума», на какое-то мгновение замешкался и сказал: «Может быть, я не в свое дело лезу. Может быть, про это министрам иностранных дел да внешней торговли толковать положено...

Илья Матвеевич оглянулся на Жукова. Снизу было видно, как Жуков сделал движение рукой: то, то, дескать, продолжай. И Илья Матвеевич продолжал...»

Насколько мы знаем его, «рабочий-философ» не из тех, что привыкли говорить с оглядкой да подсказкой. А тут оратору пришлось и оглянуться, поискать поддержку у такого авторитета, как парторг ЦК завода. Оно и понятно: речь-то зашла о совершенно новом, необычном не только в жизни Советского государства, но и во всей мировой истории.

Роман В. Кочетова от начала до конца проникнут духом пролетарской идеологии, и в этом смысле можно рассматривать его как роман идеологический. Однако вряд ли есть основания говорить о его перерастании в «социально-публицистический»[59] или «социально-философский» роман с их специфическими художественными средствами. Мировосприятие, уровень классового самосознания, идейная зрелость Журбиных и других героев романа раскрываются не в политических, философских и эстетических спорах и дискуссиях — они сравнительно редки и немногословны, — а прежде всего в социалистическом отношении к труду и в самом труде.

Полнокровно раскрыть жизнь потомственной рабочей семьи, справедливо полагал В. Кочетов, невозможно без изображения ее в сфере общественного производства. И он сделал это столь успешно, что традиционный семейный роман трансформировался в роман производственный, что почти исключалось для произведений критического реализма, повествовавших о поколениях дворянских и буржуазных семей.

2

Прежде всего несколько слов о самом термине «производственный» роман. С тех пор, как он появился в нашем литературном обиходе, а появился он еще в 30-е годы, — с тех давних пор термин этот чаще всего употреблялся с различными оговорками о его «неточности», «условности» и даже «несостоятельности». Как будто определения других разновидностей романа абсолютно точны, безусловны и состоятельны! Иногда за нападками на «злополучный» термин чувствовалось слегка завуалированное снобистское пренебрежение к производственным темам вообще; при этом в качестве аргумента приводились романы и повести, в которых описания техники и технологических процессов подавляли характеры, обезличивали их. Но при чем же здесь производственный роман как таковой? Ведь и в других жанровых разновидностях романа появлялись и появляются и выдающиеся произведения, и книги слабые, посредственные.

Думается, совершенно прав критик, который более четверти века назад сказал, что если в термине «производственный» восстановить научное значение слова «производство» как сферу трудовых, производственных отношений людей, то он вполне приемлем[60].

Что же касается произведений, подрывающих доверие читателей и критики к производственной тематике, то в 40 — 50-е годы их появилось более чем когда-либо. В искусстве как предшественники, так и современники основательно учат не только своими достижениями, но и ошибками, просчетами, хотя, конечно, всегда предпочтительней иметь опыт положительный.

Нет сомнения, что В. Кочетов создавал свой роман не только с учетом значительных достижений в художественном освоении темы рабочего класса, но и во внутренней, а подчас и в прямой полемике с такими произведениями, вышедшими до «Журбиных», как «Горячий час» О. Зив, «Стахановцы» П. Шебунина, «Труд» А. Авдеенко, «Шахтеры» В. Игишева, «Новый профиль» А. Бека, «Металлисты» Я. Былинова и ряд других. Авторы этих книг «настолько сосредоточились на изображении производственных вопросов, что технические проблемы вытеснили в них проблемы человеческие... В них отсутствовали философско-эстетическая концепция времени, полнокровные человеческие характеры, а поэтому и обстоятельства оказывались изображенными поверхностно, конфликты — условными и удивительно похожими друг на друга»[61].

Все отчетливей выявлялись тенденции «подверстывания» человека к технологическим процессам и стандартизация конфликтов, в которых, как правило, новатор — рабочий или инженер — сталкивался с консервативным руководством. Эта тенденция заводила производственный роман и повесть в тупик, литература начинала утрачивать качества «человековедения» и «народоведения» (Горький), а критика не всегда активно противостояла ошибочному направлению, нередко даже поддерживала его. Так, В. Ермилов особую прелесть романа В. Ажаева «Далеко от Москвы» усматривал не в его действительных достоинствах, а в том, что читатель получил «опоэтизированный производственный отчет»[62].

При таком подходе к литературе не столь уж парадоксальным выглядит казус, связанный с историей публикации «Журбиных». Когда В. Кочетов предложил рукопись романа одному из московских журналов, в редакции раскритиковали ее, назидательно заметив: «Это же быт, а нам нужно кораблестроение»[63].

В основе всех этих заблуждений и просчетов писателей, критиков, редакторов лежало догматическое, узкоутилитарное представление о познавательной роли литературы. В своем обзоре производственных романов и повестей того периода Л. Ершов имел все основания сказать: «К сожалению, подавляющее число авторов книг о труде 40 — 50-х годов видело свою главную задачу в пропаганде и утверждении передовой техники и технологических процессов (скоростное строительство, поточное производство, внедрение новых станков и машин). В соответствии с этим роль человека крайне обеднялась, сводилась к функции «решателя» определенной технической проблемы»[64].

В какой-то степени сказывалось и ограниченное, поверхностное понимание одного из важнейших заветов родоначальника советской литературы, провозгласившего с трибуны Первого съезда писателей: «Основным героем наших книг мы должны избрать труд, то есть человека, организуемого процессами труда, который у нас вооружен всей мощью современной техники, — человека, в свою очередь организующего труд более легким, продуктивным, возводя его на степень искусства»[65].

Писатели и критики хорошо запомнили слова Горького о труде как основном герое нашей литературы, но далеко не все осознали глубинное содержание этих слов, открывающих широкий простор для многогранного и динамичного раскрытия личности в главной сфере жизнедеятельности советских людей — в общественном производстве. А как следствие этого недопонимания — увлечение описанием производственных процессов и техники, оттесняющих самого творца и властелина этой техники на второй, а то и на третий план.

Впрочем, надо отнестись с пониманием и к тем трудностям, которые встали перед писателями в эстетическом освоении стремительно развивающегося социалистического производства, а значит, и в исследовании духовного облика человека, вооруженного новейшей техникой. Опыта литературы 30-х годов, имевшей дело с начальным периодом индустриализации страны, в котором нередко преобладал физический, ручной труд, было уже недостаточно, многое приходилось осваивать заново.

Объективно, а местами и сознательно заостренно, весь дух и строй, вся художественная структура романа В. Кочетова полемичны по отношению к произведениям, страдающим излишествами техницизма и невниманием к человеку труда. Однако при всем неприятии подобных произведений автор «Журбиных» отдавал дань должного уважения писателям, которые, пусть и ошибаясь, допуская просчеты, упорно искали пути эстетического освоения социалистического производства. На Втором Всесоюзном съезде писателей В. Кочетов, с присущей его ранней публицистике солдатской прямотой и «шероховатостью», говорил:

«Нелегко ходить целиной, по непротоптанному, немало сапог истреплешь. В комнатных, хорошо обношенных шлепанцах таких дорог не одолеешь. Многие из нас шли в кирзовых сапожищах и немало натопали. Но зато, так или иначе, мы уже в значительной мере знаем, как изображать человека труда и в труде, что завещал нам Горький. Мы приблизились к этому, не без потерь, понятно, и не без издержек.

Теперь можно потешаться над теми из нас, которые, чтобы написать роман или повесть, старательно изучали доменный процесс, сталеварение, паровозостроение... И эти свои знания демонстрировали на страницах книг. Но ведь это тоже было движением вперед, а не назад, это был процесс изучения, освоения нового. В результате мы теперь знаем, как в книгах обращаться со всякого рода производственными процессами, чтобы они не только не заслоняли человека, а, напротив, помогали бы ярче его раскрыть»[66] (курсив мой. — П. С.).

На первый взгляд может показаться, что в подчеркнутых мною словах В. Кочетов повторяет одну и ту же мысль. На деле это не так: в первом случае он говорит об изображении человека в индивидуальном труде, во втором же — об изображении производственного процесса и человека труда в «контексте» этого процесса. Автор «Журбиных» имел моральное право с высокой писательской трибуны сказать, что «мы уже в значительной мере знаем», как это делается.

Отмечая «необыкновенную объемность», «стереоскопичность» и динамизм «Журбиных», В. Катаев писал: «Кочетов великолепно изобразил большой судостроительный завод. Но, оставаясь верным методу социалистического реализма, он изобразил этот завод не статично, а в движении, в росте. В романе Кочетова все движется, все изменяется: и люди, и вещи, и здания. Роман с равным правом можно назвать романом производственным и романом семейным. Семейное неотделимо здесь от производственного. Одновременно человек является и строителем завода, и строителем своего личного счастья»[67].

Победоносно завершив Отечественную войну, страна не только восстанавливала и строила новые заводы, но и реконструировала старые на основе последних достижений науки и техники. В романе В. Кочетова и показана одна из таких реконструкций. Однако внедрение передовых методов труда, введение различных технических новшеств и реконструкции изображались и во многих других произведениях послевоенных лет. И автор «Журбиных» здесь не первооткрыватель. Новаторство его состояло не в том, что он показал еще одну реконструкцию, а в том, как показал.

Отталкиваясь от серости техницизма производственных романов и повестей того времени, писатель рассказывает о работе по старой технологии, а затем о реконструкции кораблестроительного завода свежо, интересно, даже с той веселой, «озорной интонацией», которую И. Гринберг отметил как одну из характерных черт творческой манеры создателя «Журбиных»[68].

Представив на первых страницах основных героев произведения, автор вскоре знакомит нас с заводом, где они работают. И делает это оригинальным способом, который, несмотря на простоту и доходчивость, дает вполне достаточное представление о том, как строится, или, вернее, строился корабль до реконструкции предприятия.

Мотивировка для общего обзора цехов и участков завода естественна и непринужденна: директор Иван Степанович поручает заведующему бюро технической информации Скобелеву ознакомить только что прибывшую к ним на работу выпускницу кораблестроительного института Зину Иванову с основными объектами завода. Изрядный бездельник, но безусловно сведущий инженер, о котором сказано, что он «умел рассуждать стройно, логично, последовательно», Скобелев исполняет роль сопровождающего лица без восторга, однако толково и добросовестно. Будучи не очень высокого мнения о познаниях «растрепанной девчонки», он ведет свой комментарий популярно, образно, прослаивая «технические термины терминами домашнего обихода».

Обход завода начинается с плаза — громадного зала, по размерам равного площади Маяковского в Москве. Стеклянная кровля, яркие лампы. Пол — подобие паркета, но прошпаклеван и окрашен, как грифельная доска.

«— Изрядная досточка! — комментирует Скобелев. — Можно играть в футбол, не правда ли? Или кататься на роликах. Но здесь не стадион, здесь не играют, здесь святая святых завода. Все, что касается корпуса корабля, точнее — его теоретический чертеж, созданный конструкторами, на этом полу воспроизводится в натуральную величину... Для ясности я бы сказал: создается выкройка корабля. По ней затем кроят корпусную сталь. Вопросы есть? Нет? Пройдемте сюда, в эту дверь направо.

За дверью направо пахло деревом и клеем.

— Мы видели выкройку, — все тем же ровным тоном говорил Скобелев, — а теперь видим и манекены. Здесь изготовляются различные модели. Вот, например, блок-модель, то есть модель половины корпуса в масштабе один к пятидесяти».

Зина слушает все это молча: ее возмущает и «пространность», и сама манера объяснений Скобелева, рассчитанные на «невежду». «Он разжевывал такие истины, которые были известны ей еще на третьем курсе института».

На третьем! Зина, конечно, вправе возмущаться по поводу пространных, с ее точки зрения, разъяснений и «портняжных сравнений», а несведущий в кораблестроении читатель начинает все больше заинтересовываться доходчиво-образным рассказом Скобелева и вникать в основы технологии завода.

В том же стиле прокомментировал «гид» и процесс разметки стальных листов, идущих на обшивку корабля, и работу корпусного цеха, и многих других объектов. Наконец, на другой день, добрались до стапелей. Стоя перед торцовой частью железобетонного сооружения, Скобелев сказал:

«— На этой наклонной плоскости шьют и тачают корпус. Пневматический молоток — швейная машина, каждая заклепка — как бы стежок ниткой».

И вот тут, когда пневматический молоток был «кощунственно» назван швейной машиной, а заклепка — заурядным стежком нитки, Зина не выдержала, взорвалась:

«— Послушайте! — сказала она, оборачиваясь к Скобелеву. — Вы разговариваете со мной, как с белошвейкой или шляпницей. В чем дело? — Ее лицо и шея покраснели...

Они смотрели друг на друга в упор. Скобелев щурился; Зина, широко раскрыв негодующие глаза, краснела и задыхалась от волнения.

— Я не нуждаюсь больше в вашей помощи! — сказала она и, размахивая полами пальто, побежала по дощатому трапу на стапель».

Вся соль «озорной интонации» и комизм этих сцен состоят в том, что способная, вооруженная глубокими знаниями, энергичная девушка выступает здесь «жертвой», с одной стороны — пренебрежительно-недоверчивого к ее знаниям толкового, но обленившегося инженера; с другой — «коварного» автора, который, «натравив» на нее Скобелева с его умением популярно разъяснить сложный производственный процесс, тем самым открыл для себя возможность общедоступно ознакомить с этим процессом действительно неосведомленного в нем читателя.

С точки зрения молодого специалиста — Зины Ивановой, на редкость влюбленной в труд кораблестроителей, своими «терминами домашнего обихода» и «портняжными сравнениями» Скобелев профанирует, опошляет дело, которому она решила посвятить свою жизнь. Но так ли это?

Конечно же, нет. Сдержанные, лаконичные объяснения «скучного заведующего скучного бюро технической информации», как в душе нарекла Скобелева непримиримая Зина, получились по-настоящему дельными, живыми, с юморком. К тому же «озорная интонация» в освещении производственного процесса часто корректируется, дополняется серьезными раздумьями и наблюдениями. Приведу пример: Зина и ее спутник входят в корпусной цех. «Ну вот и закроечная», — изрек Скобелев в присущей ему манере.

«Закроечная»! Зину передернуло. Под этими сводами, озаренными пламенем, по чертежам конструкторов, по разбивке плазовщиков, по линиям и маркам разметчиков люди строгали, резали, сверлили, гнули корабельную сталь, как из воска, лепили из нее ребра океанских теплоходов, их обшивку, кили, палубы и переборки. Корабль — не вельветовая толстовка, не костюмчик из шевиота. Он даже не дом, он город, плавучий город, с электростанциями, телефонами, радио, центральным отоплением, банями, библиотеками — со всем, что есть в большом, отлично благоустроенном индустриальном центре. С первой институтской лекции Зина запомнила слова «корабельного бога», знаменитого академика, который говорил новичкам-студентам, что современный корабль — мерило технического уровня, да, пожалуй, и всей культуры страны...

Вот что хотелось бы Зине высказать, выкрикнуть в равнодушное лицо Скобелева, когда он сказал: «Закроечная», — но Зина снова промолчала, — ей неинтересно было разговаривать с этим человеком».

Так опасность вместе со Скобелевым вступить на путь легковесности и упрощенчества нейтрализуется, а суть дела углубляется внутренним голосом героини, с которым неуловимо сливается и голос автора. Но писатель тут же лукаво «отстраняется», когда Зина становится слишком уж категоричной в неприятии своего спутника как комментатора.

«Техницизм», подавляющий человека, снимается в «Журбиных» и тем, что по ходу ознакомления с производственным процессом мы заинтересованно наблюдаем, как складываются отношения между Зиной Ивановой и, чего она еще не подозревает, ее завтрашним непосредственным начальником. Уже здесь раскрываются некоторые существенные черты этих героев, занимающих в повествовании значительное место. Холодновато-скептической и в то же время несколько инфантильной фигуре инженера, за семь лет так и не нашедшего своего места на заводе, противопоставлена натура горячая, деятельная, стремящаяся немедленно самоопределиться в коллективе с наибольшей пользой для него, а значит, и для себя. Уже в этих сценах завязывается тот конфликт, который будет основой дальнейших взаимоотношений между Скобелевым и его заместительницей в бюро технической информации.

Дух производственно-технической «гегемонии» снимается и тем, что Зина внимательно наблюдает за людьми, занятыми своими делами. Например, в цехе, где происходит разметка листовой стали для будущих заклепок, Скобелев, верный своей манере, начинает: «Прежде чем раскроить сукно для пальто или юбки, материю по выкройке расчерчивают мелом. Так и здесь...»

Но Зина, для которой это азы кораблестроения, не слушает Скобелева. Она сосредоточенно следит за молодой миловидной женщиной и седым волосатым дедом, который сидел на стальном листе и делал мелом кружки для будущих отверстий и заклепок. Дед, видимо, что-то путал, потому что женщина несколько раз брала его руку вместе с мелом и, как учительница, занимающаяся с неспособным учеником, сама водила ею по металлу. Дед задумывался на минуту, пристально всматриваясь в то, что совместно изобразили их руки, в знак согласия кивал львиной головой. Невозможно было представить себе, что этот дед — ученик или практикант, что он на склоне лет только-только приобщается к искусству разметки. Но в чем же тогда дело, чем объяснить такое странное содружество, в котором главенствующая роль явно принадлежит не деду, а, сопоставляя возраст, внучке? Зина догадывалась, что перед ней «какие-то светлые, чистые человеческие отношения».

Девушка не ошиблась в своих догадках. Перед ней одно из проявлений именно светлых человеческих отношений, свойственных дружной семье Журбиных. Люди, за которыми наблюдает Зина, — дед Матвей и жена одного из его внуков. А за всей этой сценкой кроется довольно драматическая ситуация, к которой, сама того не ведая, в какой-то мере причастна и она, Зина Иванова. Пусть это случайно, говорит писатель, но в тот же самый день, когда на заводе впервые появилась девушка с дипломом инженера, между председателем завкома и директором возник нелегкий разговор, как быть с дедом Матвеем: лучший разметчик завода начал путать — стало подводить зрение. Совпадение случайное, но закономерное: идет естественный процесс смены поколений.

Подобное переплетение производственно-технических проблем с проблемами человеческими — одна из самых существенных особенностей романа В. Кочетова. Производственные сцены естественно и непринужденно переходят здесь в семейно-бытовые, а сцены, связанные с частной жизнью героев, не просто «соседствуют» с общественно-производственными, а перерастают в них как-то незаметно для глаза, без единого «шва».

Сведения, полученные об основах кораблестроения, дают возможность без особого труда вникнуть и в характер реконструкции, в результате которой завод, выпускавший пять-шесть кораблей в год, должен будет за тот же срок спускать на воду пятнадцать — двадцать океанских махин.

В чем же суть реконструкции и как автор знакомит с ней читателя? То есть речь идет опять же о том, как «техническое» становится эстетическим, — а здесь важна каждая крупица опыта для нашей современной литературы, которая вплотную подошла к проблемам художественного освоения научно-технической революции.

Роман В. Кочетова состоит из шестнадцати глав и эпилога. Каждая глава, включает в себя от трех до шести подглавок. Легко заметить, что сцена общего ознакомления с заводом при помощи такого своеобразного популяризатора, как Скобелев, уложились в одну небольшую подглавку. А проблемы реконструкции раскрываются с первых и до последних страниц романа, но раскрываются во времени и «пространстве» прерывисто, то выдвигаясь на передний план, то отступая в тень, то опосредованно проявляясь в судьбе того или иного героя. При этом выдерживается принцип: от простого — к более сложному, от частного — к общему, а в итоге складывается целостная, художественно выразительная картина, свободная от докучного техницизма.

Писатель постоянно разнообразит приемы и средства изображения реконструкции завода, выявляя гуманистическое содержание научно-технического прогресса в условиях социализма. «Познавательно интересно, художественно значительно в романе то, — подчеркивал И. Лежнев, — что две взаимосвязанные и теснейше переплетенные между собой реконструкции — завода и человеческих душ — представляют собою одновременно и тему книги, и основной ее сюжет, и основной конфликт»[69].

Если помнить идеологическое, социально-психологическое и семейно-бытовое содержание романа, то подобная трактовка его темы, сюжета и основного конфликта представляется узковатой. Зато бесспорно суждение критика об одной из важнейших особенностей этого произведения — об изображении реконструкции завода и «реконструкции» человеческих душ в сложной взаимосвязи и переплетении.

Проследим некоторые вехи такого изображения.

Разговор о предстоящей реконструкции завода завязывается в тот же первомайский день, когда Илья Матвеевич палил из ружья в честь новорожденного «Журбака». Но пока из письма Антона люди узнают только то, что завод будет переведен на поток. Илья Матвеевич не очень охотно ведет разговор на эту тему, а Басманов вообще настроен скептически: заводик, дескать, старый, его «реконструировать — три пятилетки пройдет». Однако гости Журбиных призадумались, новость касалась каждого из них: «Если что-то будет меняться в жизни завода, разве ничто не изменится и в их личной жизни?»

Проходит какое-то время. Рассказана история жизни старого Журбина. Наконец, в один из воскресных дней в беседе с сыном Василием дед Матвей снова возвращается к письму Антона: «Антоха пишет — на поток, дескать... Ладно, на поток... Что это обозначает? Сборка крупными секциями, в цехах. Полная сварка, никакой клепки».

Итак, становится ясно, что завод будет переведен на строительство кораблей с цельносварными корпусами. Значит, клепке конец. А это не может не тревожить главу семьи: что же будут делать сын Василий и внук Алексей — первоклассные клепальщики? Куда деваться чеканщикам, сверловщикам? Да и другим будет туговато.

А чем, собственно, сварка лучше и надежней клепки? — вот еще один вопрос. И возникает он не у каких-то новичков и дилетантов, а у опытнейших кораблестроителей.

Дед Матвей беседовал с Василием о новшествах хотя и озабоченно, но все-таки в добром расположении духа — после стопки «столичной», сытного обеда и серии блестящих побед, одержанных над сыном за шашечной доской. А вот схватка между Ильей Матвеевичем и мастером участка Басмановым происходит прямо на стапеле, где возводятся корабельные корпуса. Вначале разговор идет миролюбиво, но и в нем Басманов решительно восстает против сварки.

« — Ведь что получается при сварке? Металл вязкость теряет? Теряет. И вот представь — корабль попадает в шторм баллов на десять — двенадцать. Тут его и на изгиб, и на излом, и на скручивание берет волна в испытание. Цельный металл, понятно, выдержит такую нагрузку, а сваренное место — бац! — и треснет.

— Он и по клепаному шву может разойтись, если так.

— Э, нет, Илюша! Заклепка — она что пружинка. Она придает корпусу эластичность. Случись что в наборе корабля, клепаные узлы встанут как щиты, как рессоры. А цельносварочный корпус затрещит по всем швам».

Резонно? Даже с точки зрения Ильи Матвеевича — вполне. Он тоже не уверен в надежности сварки, но уже получил от дирекции завода указание закладывать следующий корабль как «цельносварную океанскую коробочку». Начальнику участка ничего не оставалось, как подчиниться приказу. Узнав об этом, Басманов вскипел от гнева, он обвиняет Журбина в соглашательстве, нечестности, авантюризме. С этого и начинается острый конфликт между старыми неразлучными друзьями — настолько острый, что в дальнейшем он перерастет в разрыв, невыносимо тяжкий для обоих.

Значительно позже на стапеле снова «разгорелся жестокий спор» — теперь уже между Басмановым и инженером-технологом Антоном Журбиным. Басманов снова отстаивал клепку, говорил об эластичности клепаных конструкций, о хрупкости сварных швов.

Отстал ты, дядя Саня, возражает ему Антон, теперь не те времена, когда первый в мире электросварщик Николай Николаевич Бенардос пытался сварить кремлевский Царь-колокол; металл от угольных стержней углеродился — отсюда и хрупкость. А «теперь что шов, что цельный металл — одинаковая прочность».

Сварка — важная, но не единственная составная часть новой технологии. С введением ее на стапель будут поступать в готовом виде целые секции, сваренные и смонтированные в цехах. Все это должно существенно облегчить и ускорить труд мастеров на стапелях. Но все это не по душе Басманову. В чем же дело, неужели и впрямь этот замечательный старик стал консерватором и трусом?[70] Зина Иванова, слышавшая спор Басманова с Антоном, спрашивает:

«— Александр Александрович! Почему вы так против электросварки, против сборки секциями?..

— Зинаида Павловна, — ответил он, не отрывая глаз от реки, — скажу вам прямо: мне ли не верить в технику, когда я сам полвека занимаюсь техникой и за эти полвека увидел весь ее ход? Ведь галоши мы строили, а не корабли. Веры нет у меня в самого себя: выдержу ли такую ломку?.. Поздно мне ломать себя наново. Ильи-то Матвеевича я старше лет эдак на четырнадцать».

В день ухода Басманова со стапеля автор так прокомментирует его внутреннее состояние: Александру Александровичу казалось, что новая технология сомнет его; из почтенного, прославленного мастера он превратится в подмастерье, которого будут терпеть на стапелях только во имя его прежних заслуг и старости. Потерпят, потерпят, но не век же терпеть — и дадут отставку. Стоит ли дожидаться этого? Не уйти ли подобру-поздорову в док, где ремонтируют старые корабли. Там клепка, там все привычное, знакомое, родное. «Там его не затолкают, там, там место старому мастеру — со старыми кораблями. Старики меж собой поладят».

Так ломка устаревшей и утверждение новой технологии порой сопровождаются не только конфликтами, как это произошло между многолетними друзьями — Александром Басмановым и Ильей Журбиным, но и внутренними противоречиями, свидетельствующими об известной «болезни духа».

В отличие от технического прогресса в буржуазном обществе, неизменно пополняющего армию безработных и порождающего все более изощренные формы превращения рабочего в придаток машины, научно-технический прогресс при социализме поставлен на службу человеку, улучшает условия его труда, способствует его духовному развитию. Конечно, и здесь есть свои противоречия, но это противоречия роста. И даже временные «болезни духа», вроде басмановской, по существу, являются конкретным выражением этого роста.

С пуском «большого потока» Басманов возвращается на один из стапелей, объясняя это тем, что «осточертел» ему ремонт. Восстановлена в своей первоначальной чистоте и прочности дружба с Ильей Матвеевичем. Правда, остается неизвестным, как Басманов думает работать по-новому, какой духовный багаж приобрел для этого. Но на подобную «нагрузку» образ старого кораблестроителя и не рассчитан. Для него достаточно и того, что он несет в себе важную мысль: не всякий, кто не сразу принимает различные технические перевороты, непременно ретроград, консерватор или трус.

Герой Октября, который «министров-капиталистов под замок сажал», а потом доблестно прошел всю гражданскую войну; горячий патриот, с первых дней Отечественной неистово рвавшийся на фронт, но получивший резонный отказ: иди, отец, строй корабли, там твое место; беззаветный, самоотверженный труженик — какой же это «консерватор», а тем более «трус», испугавшийся нового?! Надо же учитывать и преклонный возраст Басманова, и привычку к сложившемуся десятилетиями ритму труда, и другие психологические факторы.

Образ Басманова был и остается полемичным по отношению к тем произведениям, авторы которых всякое неприятие каких-то новаторских, на их взгляд, методов труда и технических усовершенствований, не утруждая себя вдумчивым анализом психологии носителей этого неприятия, безоговорочно зачисляют их по разряду ретроградов и рисуют только черными красками.

Попутно отметим, что в романе В. Кочетова вообще нет почти обязательной для производственного романа тех лет фигуры рутинера и консерватора, как нет и традиционного образа зажимщика рационализации и изобретательства. Никто не мешает реконструкции завода — в худшем случае ее не принимают на каком-то этапе, как это было с Басмановым. Никто не ставит преград на пути изобретателя Виктора Журбина, конструирующего универсальный столярный станок. Напротив, Зина Иванова оказывает Виктору всемерную помощь, а потом к ним заинтересованно подключается и такой прежде ко всему равнодушный человек, как Скобелев. Писатель даже откровенно иронизирует над Скобелевым, который после удачного завершения работы над станком Журбина вошел, что называется, во вкус и пытается встать в позу этакого борца и защитника заводских изобретателей и рационализаторов. А защищать-то их, оказывается, и не от кого. Иное дело квалифицированная помощь — вот она нужна.

Во всем этом также виден один из полемических «выпадов» В. Кочетова против нормативности в художественном творчестве. Ведущая тенденция в жизни советского общества — всемерная поддержка подлинно нового, передового. Поэтому автор «Журбиных» счел возможным снять фигуру консерватора, ставшую «дежурной» в производственном романе, и сосредоточить свое внимание на изображении тех внутренних противоречий, которые испытывают в век стремительного технического прогресса порой даже опытные и честнейшие работники. В этом отношении особенно глубоко разработан образ Ильи Матвеевича.

Если переживания Басманова в период реконструкции завода показывают, как подчас трудно бывает представителям старшего поколения принять новое, непривычное, то Илья Матвеевич может послужить примером того, как это поколение при всех, вполне понятных, колебаниях и противоречиях находит в себе и силы, и волю, и энергию, чтобы преодолеть стоящие перед ним трудности и шагать вровень с веком.

Превосходный кораблестроитель-практик, «мастер добрых пропорций», как говорили о таких людях во времена Петра I, Илья Журбин не имеет какого-либо диплома об образовании. Подобно Басманову он тоже не в восторге от предстоящей реконструкции, однако уверен, что никакие технические новшества не пошатнут его положения и влияния в коллективе. «Как бы ни перестраивался завод, — отмахивается он вначале, — все равно без нас, старых мастеров, не обойдется». Только где-то в глубине души снова мелькнула мысль о «великой переплавке человеческой руды», начавшейся в 1917 году: хорошо-де рассуждать об этой переплавке вообще, «а дело-то поворачивается так, что, поди, и тебя самого возьмут в переплавку. Время такое...». Но эта зрелая мысль вспыхнула и погасла.

А погасла потому, что Илья Матвеевич твердо верит в свой многолетний практический опыт, притом такой опыт, что не он, рабочий, занимающий пост инженера, а дипломированные специалисты не считают зазорным обращаться к нему за советом. Об этом он сам не без гордости заявляет ученому-кораблестроителю Белову, ничуть не греша против истины. Не грешит здесь против истины и автор: не только в 30-е, но и в 40 — 50-е годы ввиду нехватки специалистов на командные должности в промышленности нередко выдвигались люди, не имевшие должного образования, и, однако, с честью справлявшиеся с порученным делом.

Есть у Ильи Матвеевича и исторический аналог, на который в нужный момент он любит ссылаться. В конце прошлого века объявило царское правительство конкурс на проект броненосца. Проектов в морское министерство нанесли гору. Рассмотрели их. Первая премия присуждена проекту под девизом «Непобедимый», вторая — проекту под девизом «Кремль». Вскрывают конверты с указанием фамилий авторов — и в том и в другом одно и то же лицо: Петр Титов. Рабочий Невского завода, не кончивший даже церковно-приходской школы. «Вот он, рабочий класс! — с гордостью говорит Журбин. — Академики тогдашние, царские-то, картузы перед ним, перед Титовым, скидовали».

Своенравному, гордому, но по-своему и скромному Илье Матвеевичу, конечно, и в голову не приходит сравнивать себя с этим самородком. Титов для Журбина — прежде всего заслон от тех, кто хотел бы поставить под сомнение деловые качества недипломированных практиков с их опытом и «нутром». А опыт, как и это знакомое во всяком творческом деле «нутро» (интуиция), пока еще не подводили Илью Матвеевича. Поэтому мало в чем поколебали его слова профессора Белова: «Опыт? Да, опыт — великая ценность. Но опыт еще далеко не все, что надо хорошему специалисту, особенно в наше время».

Однако первые же серьезные шаги коллектива по пути реконструкции завода пошатнули самоуверенность Ильи Матвеевича. Шли разные совещания и заседания, связанные с переходом на новую технологию, на них много говорили и спорили те самые инженеры, которые еще недавно работали у него, Журбина, практикантами, мастерами, у него учились, слушались каждого его слова, но теперь он почему-то не понимает их. На совещаниях сиди да помалкивай.

«Значит, — сказал самому себе Илья Матвеевич, — есть какой-то изъян в этой затее с потоком, раз я в нее вникнуть не могу».

Сказать сказал, а не утешило это, потому что чувствовал: со злости говорит, неправильно говорит».

В эти дни он и начал ощущать, что заводские дела вершатся как-то без него, — положение не только унизительное для Ильи Матвеевича, но и просто невыносимое, противоестественное. Не привык он ходить ни в последних, ни даже в середняках. «Место ему только в первом ряду. А для этого, получается, надо учиться, — так, что ли? Смешно сказать — человеку чуть ли не под шестьдесят— и учиться! Нет, это уж пусть они, другие, которые помоложе».

Однако и это заблуждение оказалось недолговечным. Как бы в продолжение своего спора с Журбиным Белов присылает ему книгу академика А. Н. Крылова «Воспоминания и очерки» с просьбой обратить внимание на такие-то страницы. Илья Матвеевич нетерпеливо находит их — посвящены они как раз П. А. Титову.

Ну что ж, все правильно: с двенадцати лет подручный у своего отца-машиниста на пароходах Петрозаводской линии; шестнадцати лет пошел в корабельную мастерскую Невского завода. А вот уже чертежник, дальше — плазовый мастер, помощник корабельного мастера и, наконец, корабельный инженер, у которого в кармане не то что инженерного диплома, даже свидетельства сельской школы — и того не было.

Илья Матвеевич с увлечением читал о новшествах, введенных в кораблестроение «подручным пароходного машиниста». Титов умел охватить своим умом весь огромный и сложный процесс созидания корабля. От души посмеялся Журбин, читая воспоминания А. Н. Крылова о том, как один из самых образованных корабельных инженеров того времени пытался перепроверять правильность размеров, которые Титов назначал «на глаз». «Поймать» этого удивительного народного умельца, уличить в неточности никогда не удавалось. Расчеты, произведенные по всем правилам науки, только подтверждали точность глаза Титова. «Вот ведь каков был человек! — ликует Журбин. — Вот что значит опыт, практика!»

И вдруг: что это такое? Возможно ли, чтобы Титов мог сказать: «Обучи ты меня этой цифири, сколько ее для моего дела нужно»? Но мало — сказать, возвратившись с завода, до поздней ночи просиживал за учебниками и задачниками. «Так, — рассказывал Крылов, — мы в два года прошли элементарную алгебру, тригонометрию, начало аналитической геометрии, начало дифференциального и интегрального исчисления, основания статики, основания учения о сопротивлении материалов и начало теории корабля. Титову было тогда 48 — 49 лет».

Долго раздумывал Илья Матвеевич над судьбой талантливого, но малограмотного русского человека, который по возрасту был немногим моложе его, но вот нашел же в себе силы всерьез заняться учебой. Значит, понадобилось. А при нынешних-то переворотах в технике эта «цифирь» еще нужней...

Что же делать? Учиться? А где, как и чему? С кем бы посоветоваться? Сын Антон, конечно, не откажет в помощи. Но в семье авторитет надо держать высоко — и виду не показывать, что зашатался. Сходить к директору, к парторгу? А вдруг не так поймут, скажут, к старости дело клонится, не подыскать ли ему работенку полегче, попроще. Перебрал в уме всех знакомых инженеров и остановился в своем выборе на Зине Ивановой: у нее и знания посвежей — только что закончила институт, и не болтлива — не выдаст «секрета» старого корабела.

Далее следует серия веселых эпизодов, посвященных «разведывательному» походу Ильи Матвеевича к Зине, а затем и самой учебе. Комизм этих эпизодов, освещенных хитроватой авторской улыбкой, определяется необычным положением героев: с одной стороны — могучий, но по-мальчишески непосредственный «мастер добрых пропорций», предстающий в качестве ученика; с другой — робеющая перед таким авторитетом еще неопытная девушка-инженер, выступающая в роли учительницы.

С тех пор дважды в неделю шествует Илья Матвеевич с Якорной улицы в Новый поселок, где живет Зина, то с удочками, то с банным веничком. Забавны эти ребячьи уловки старого мастера, предназначенные для отвода глаз чадам и домочадцам. Правда, последние не устают удивляться, что рыба почему-то перестала клевать, а заботливая Агафья Карповна только укоризненно ахает по поводу того, что муж слишком уж подолгу стал задерживаться в баньке — не молод ведь, как бы чего худого не вышло...

Так судьба Ильи Журбина переплетается с судьбой завода, переживающего второе рождение. Переплетение это несколько парадоксальное: один из самых опытных кораблестроителей менее всего причастен к описанию технологии дела. Мы постоянно видим Илью Матвеевича на «капитанском мостике» стапеля, но через него не раскрывается не только новая, в которой он пока что не компетентен, но и старая технология судостроения, в которой он чувствует себя как рыба в воде. Даже в тот «подходящий» момент, когда Зина Иванова, сбежав от своего «гида» Скобелева, лицом к лицу сталкивается с начальником стапельного участка и ожидаешь, что дальнейшее ознакомление с процессом производства будет передоверено авторитетнейшему судостроителю, — даже в этом случае автор» не «оправдывает» наших надежд и лукаво опускает «занавес».

И тем не менее образ Ильи Матвеевича органично вписывается в производственную проблематику романа, связанную с перестройкой завода. Первоначальная уверенность опытнейшего практика в том, что никакие реконструкции не коснутся его, не пошатнут его авторитета и влияния в коллективе; затем период смущения и растерянности, вызванный непониманием происходящих событий, когда он все больше начинает замечать, что «заводские дела вершатся как-то без него»; наконец, осознание причин такого нелепого положения для человека, привыкшего идти впереди, а в итоге страстная устремленность к знаниям, к теории, — все это с особой силой подчеркивает широту и масштабность технических преобразований на заводе, требующих духовного перевооружения людей.

Нет ничего удивительного в том упорстве, с каким учился Антон, а вслед за ним начал учиться Алексей. Но когда за школьные и вузовские учебники с таким же упорством и энергией берется большой мастер в солидном возрасте, — это впечатляет. Это говорит о том, что в нашу эпоху старым «багажом» не проживешь, что нельзя полагаться только на практический опыт, как бы ни был он велик. Хочешь идти в ногу с временем — постоянно учись, пополняй свои знания.

Образ Ильи Матвеевича с наибольшей полнотой и художественностью воплощает в романе мысль о закономерности «реконструкции души» человека в ходе преобразовательной деятельности. Однако эта «реконструкция» нисколько не нарушает эпической цельности, монолитности героя. Сомнения, противоречия, искания такой глыбищи, как Илья Журбин, — это не пресловутые «червоточинки», а отражение своеобразного пути развития передового советского рабочего из поколения строителей первых пятилеток на рубеже научно-технической революции. Появление «Журбиных» примерно совпало с ее началом, что придает роману особое значение. Путь Ильи Матвеевича в новых исторических условиях — это путь дальнейшего духовного роста и устремления к знанию, к слиянию практики с теорией. При всей оригинальности и неповторимости характера Ильи Журбина типичность его очевидна.

Жизненную достоверность героев произведения, глубину анализа их внутреннего мира по достоинству оценил и журнал, ранее относившийся к книгам В. Кочетова более чем скептически. «Прелесть романа в том, — писала Л. Михайлова в «Новом мире», — что его герои действуют непосредственно, что, как и в жизни, они переживают минуты взлетов и сомнений, заблуждаются, снова и снова учатся, совершают замечательные дела»[71].

Учится отец, учится и младший сын Алексей, ввиду реконструкции завода вынужденный переквалифицироваться из клепальщиков в сварщики. Осваивая новую профессию, он все больше заинтересовывается общими проблемами кораблестроения. Именно с этих пор началось его духовное сближение с Антоном. Прежде Алексей как-то стеснялся оставаться со старшим братом наедине — не о чем было говорить. Он любил Антона, уважал его, но робел перед ним. Теперь эта робость прошла, отныне для разговоров у братьев была неисчерпаемая тема: кораблестроение.

Однажды Алексей решился расспросить Антона «о принципах реконструкции завода, о перспективах на будущее...».

И только теперь, к финалу романа, синтезируя частные, разрозненные сцены и сведения о смысле и характере реконструкции, дается обобщенная картина того, каким должен быть и будет завод после перевооружения его на основе новейших достижений отечественного и мирового кораблестроения. Писатель избирает для этого объяснения наиболее подходящий момент с точки зрения готовности Алексея понять суть реконструкции, да и читатель к этому времени «нахватался» вполне достаточных сведений, чтобы с пониманием и интересом выслушать беседу братьев.

Если со старой технологией чуть шаржированно (но с серьезными «корректировками» Зины Ивановой и автора романа) нас знакомил далеко не положительный герой Скобелев, то принципы новой технологии излагает сам автор проекта реконструкции завода — инженер Антон Журбин. Естественно, здесь совсем другие приемы объяснения и другой язык — экономно-сдержанный, деловитый, насыщенный технической терминологией. Однако и Антон в меру возможностей старается быть доходчивым в своих пояснениях.

Разложив на столе своей заводской конторки чертежи, Антон начал растолковывать брату суть дела:

«— ...Я тебе скажу так: корабли запроектированных для нас типов будут разбиты примерно на сто двадцать, на сто сорок, в большинстве своем объемных, секций... Все эти сто двадцать частей, из которых состоит корабль, будут собираться предварительно. И как, где собираться? В цехе, под крышей...

— А вот про позиционный метод я слышал — он что такое? — спросил Алексей.

— Позиционный? Поточно-позиционный. Вот для чего у нас и организуется большой поток. Секция как будет собираться? В максимальной степени готовности, так, чтобы на стапеле оставалось соединить секции — и корабль готов».

Писатель обходится сжатой, немногословной беседой братьев, поскольку основы новой технологии в своих главных звеньях уже прорисованы в предыдущих сценах, разговорах и спорах героев. Здесь же остается только скрепить эти звенья воедино — и картина в общих чертах ясна. Смысл «большого потока» заключается в том, что на стапеле производится сборка секций одного корабля, а в цехах готовятся секции другого, третьего, четвертого. «Стапель не будет гулять ни одного дня. Вот мощь какая!» — говорит Антон.

Реконструкция завода, понятно, предполагает перестройку и расширение существующих цехов, возведение новых, прокладку поточных линий и коммуникаций. Автор не обходит и эту сторону дела, проявляя творческую находчивость и изобретательность в ее освещении. Начинает он с описания притока все новых и новых отрядов строителей, что еще раз подчеркивает масштабность предстоящих работ, в результате которых завод, по существу, будет построен заново. В этом описании снова ощутима преемственность и глубинная связь с литературой 30-х годов, любившей живописать «великие переселения народов», вызванные строительством первых гигантов нашей индустрии, гидростанций и новых городов. Да и само ядро строителей — из тех же славных времен.

«Каждое утро в город, к вокзалу, мчались грузовики и возвращались с людьми, которые неторопливо, деловито складывали на площади возле памятника Ленину сундучки и видавшие виды, перевязанные толстыми веревками чемоданы, закуривали, осматривались, ожидая работников отдела кадров и комендантов общежитий. Не впервой приходилось им приезжать в незнакомые места. Вот так же, степенно покуривая, сидели они когда-то на своих сундучках среди горячих просторов Южного Урала, — после их отъезда там, в степях, оставались новые города и домны. Так же окидывали опытным глазом днепровские берега, которые им предстояло соединить плотиной Днепрогэса, так же появлялись на Севере, на Алтае, в пустынях Прибалхашья, на Амуре, — и советские картографы, придя в эти места после них, вынуждены были переделывать. и перепечатывать географические карты страны».

Кстати, если говорить об элементах публицистики в романе, то этот пример типичен. Публицистика в «Журбиных» носит характер крупных обобщений, она образна, выразительна, проникновенно-лирична, одухотворена любовным отношением к человеку труда.

Бывалые строители приступают к делу, и завод начинает преображаться. Но прежде чем это произойдет, автор дает общую панораму завода, показывая его таким, каков он есть и каким должен быть по своей планировке согласно проекту реконструкции. Панорама набросана с «высоты птичьего полета» — не столь уж высокого, скрывающего многие важные детали, но и не так уж низкого, лишающего возможности обозреть картину в целом.

Антон, любивший в час досуга посидеть в «голубятне» стапельного крана родной тетушки Натальи, в один из ясных дней ранней осени наблюдает отсюда «картину, виденную-перевиденную, но всегда для него новую и прекрасную». Однако, как бы ни была прекрасна эта картина, близкая и родная со времен юности, Антон смотрит на нее глазами инженера-новатора и зримо представляет те изменения, которые произойдут в результате реконструкции завода. Исчезнет хаотичность расположения цехов, оставшаяся от прошлого как следствие стихийного роста предприятия в различные периоды его истории. Параллельно главному заводскому проспекту будет проложен новый — к двум новым стапелям; корпусный цех расширится; заготовительные цехи и мастерские выстроятся в линию — через них пройдут пути непрерывного потока материалов, заготовок, собранных секций...

Это пока еще мечта, описанная в седьмой главе романа. А в тринадцатой тем же приемом, но глазами другого героя показана картина воплощения этой мечты в реальность. Парторг Жуков, тоже любивший подниматься в будочку стапельного крана, с удовлетворением отмечает, что панорама завода «заметно изменилась с прошлого года». Не повторяясь, к увиденному «мысленным взором» Антона писатель добавляет немного, но весьма важных штрихов: корпусообрабатывающая мастерская уже соединилась с огромным цехом секционной сборки; между этим цехом и стапельными участками пролегли рельсовые пути, по которым, подавая секции на стапель, будут ходить специальные катучие площадки и краны; бок о бок с Ладой роется котлован под док — с помощью этого дока облегчается и сборка и спуск корабля на воду.

И тут же крутой, но «по-кочетовски» естественный и органичный переход от технологии к людям: «Жуков смотрел на кровли цехов, на крыши старого поселка и городских кварталов, подступивших к заводу, но видел не кровли, не крыши, а людей, которые под ними трудились и обитали... Все разные, самобытные, со своим норовом, со своими характерами, мыслями, стремлениями. Но вместе они составляют коллектив, могучую силу, которая строит не просто корабли — нечто более значительное и великое».

В романе постоянно ощутима эта атмосфера гуманизации, одухотворения производственных процессов как в целом («реконструкция» человеческих душ), так и в частностях. Объективно изображенный факт или явление часто служат автору поводом для широких обобщений социального и нравственно-этического характера. Эта черта, присущая многим страницам романа, с особой выразительностью проявляется в заключительных главах.

Реконструируясь на ходу, завод достраивает последний океанский корабль по старой технологии и одновременно готовит секции для корабля, который ознаменует начало работы по новому методу...

Наконец, настал долгожданный день. Коллектив завода в сборе. На торжество прибыло немало гостей и представителей высоких инстанций. Старый завод на Ладе привлек всеобщее внимание, потому что из старого он превращался в новый.

Торжественно трубит оркестр. Министр перерезал ножницами красную ленточку у выхода из главного цеха сборки секций — и «большой поток» пошел.

«Большой поток пошел, и в тот же день многие на заводе поняли, что в их жизни совершаются крутые изменения. Пусть неплохо они работали, пусть даже хорошо, но уже и «хорошо» не годится, надо «отлично».

Вот когда Илья Матвеевич в полной мере осознал свою ошибку: зря он сетовал на то, что с реконструкцией завода сузится, измельчает задача стапельного участка, а вместе с тем и его роль как начальника этого участка. Отныне расхаживать по стапелю да рассуждать о том, о сем не придется. Прежде корабль мог простоять на стапеле лишних два-три месяца — и ничего страшного: цехи все равно работали с полной нагрузкой — готовили материалы, оборудование и механизмы для следующих кораблей. «Теперь застрять со сборкой на стапеле — значит остановить большой поток — главную заводскую артерию». Да, задача! Надо перестраиваться, нужны новые навыки. И новые знания.

3

Конечно, прочитав роман В. Кочетова, не станешь знатоком судостроения, тем более что ныне оно ушло далеко вперед даже по сравнению с «большим потоком», описанным в «Журбиных». Но автор и не ставил перед собой задач научно-технического просветительства — для этого есть другие формы и средства, с которыми литературе — «человековедению» — соревноваться совершенно незачем. Однако для решения своей творческой задачи писатель, основательно изучив труд корабелов, воссоздал производство широко и разносторонне. Задача же состояла в том, чтобы раскрыть гуманистическое содержание научно-технического прогресса при социализме, показать те существенные перемены, которые происходят в душах людей в ходе этого неуклонно развивающегося процесса. Правдиво отражая взаимосвязь и взаимозависимость человека-труженика и социалистического производства, писатель расширил и углубил социально-психологическое содержание романа.

Когда критики пишут о теме труда в романе В. Кочетова, то нередко ограничиваются ссылкой на сцену, показывающую работу Алексея Журбина как клепальщика. Остановлюсь на этой сцене и я, но не только для того, чтобы показать мастерство писателя в изображении индивидуального труда. И до «Журбиных» было немало произведений, в которых неплохо описывался труд сталевара, шахтера, монтажника, строителя и т. д. Но беда многих из этих произведений состояла в том, что индивидуальный труд изображался изолированно, в отрыве от общего производственного процесса, — сам завод, шахта, стройка оставались только фоном, подчас основательно размытым. «Журбины» — один из первых романов послевоенных лет, в котором индивидуальный труд описывается как необходимое звено в общей цепи производственного процесса. Отсюда — многообразие профессий, представленных в романе.

Часто рабочие семьи, говорит автор, имеют определенный «семейный профиль»: отец токарь — и дети токари, отец литейщик — и дети литейщики, отец столяр — и дети пилят, строгают, точат древесину. Иной раз преемственность профессии идет не только от отца, но и от деда, и даже прадеда. У Журбиных такого «семейного профиля» не было, или, вернее, он не сводился к одной профессии, а охватывал чуть ли не все судостроение в целом. В семье были разметчики, столяры-модельщики, клепальщики, сварщики, судосборщики — представители всех главных специальностей, необходимых при постройке корабля. Когда на завод приезжали корреспонденты газет, директор так и говорил: «Журбиными поинтересуйтесь. Одни могут корабль построить. Даже технолога своего имеют».

Из двух указанных разновидностей семейной профессионализации, распространенных в рабочих поселках тех, теперь уже далеких дней, писатель избирает второй, потому что он открывает бо́льшие возможности как для изображения различных форм индивидуального труда, так и для выявления личного вклада каждого из Журбиных в общественное производство. М. Кузнецов имел все основания утверждать, что в своем романе В. Кочетов «дал новый вариант трудового коллектива — рабочую советскую семью, с ее традициями, бытом, моральными нормами, ее связь с заводским коллективом»[72].

Почетное место Журбиных в судьбах родного завода и производственном процессе доказывать не приходится.

Трудовой путь Матвея Дорофеевича в основном позади. Как известно, вместе с сыновьями-погодками Ильей и Василием он возрождал завод после гражданской войны, потом стал лучшим разметчиком. Теперь дед Матвей переживает личную драму: кончилась его трудовая жизнь, не может он больше висеть на шее у жены Кости — Дуняшки, которая каждый день переделывает всю его работу. И даже когда чуткие руководители завода назначают его «ночным директором»[73], он полагает, что это просто одна видимость, что отныне он сторож, самый обыкновенный сторож. Вскоре, однако, оказалось, что доскональное знание завода и рабочая сметка дают этому «сторожу» возможность смело и безошибочно решать многие производственные вопросы, возникающие по ночам.

День ото дня растет авторитет второго «директора» в глазах руководителей и всего коллектива. И Матвей Дорофеевич снова воспрял духом. «Совсем еще недавно, когда его корили в ошибках на разметке, к нему подкрадывалось прежде неведомое чувство: непонятно почему, он начинал смотреть на сыновей и даже на внуков снизу вверх, будто его укоротили наполовину. Теперь к деду Матвею вернулся его прежний богатырский рост». Такова исцеляющая сила труда, осознание своей необходимости людям.

О месте Ильи Матвеевича в общем «рабочем строю» сказано, кажется, уже достаточно. Здесь необходимо только отметить такую черту его характера, как хозяйственность и распорядительность, необыкновенную требовательность к себе и другим. Начальники цехов знали, что не выполнить в срок заказы Журбина — значит навлечь на себя уйму неприятностей. Десять раз проверит и перепроверит ход выполнения заказа. Поэтому его стапель всегда был обеспечен всем необходимым, и даже с запасом. Басманов иногда ворчал: «Рабочий ты человек, Илья... А погляжу, бывает, — кулак кулаком. Все бы только тебе да тебе.

— Надо разницу понимать, Саня. Кулак себе тащит, я — для дела. Каждый должен драться за дело, на которое поставлен. Иначе он шляпа. Я шляпой быть не желаю».

Трудно что-либо возразить против этого, тем более что Илья Матвеевич крайне далек от какого-либо рвачества хотя бы и во имя общего дела.

Один из героев главного события в романе — перестройки завода — Антон Журбин, инженер-технолог, автор проекта реконструкции. Волевой, напористый, Антон человек большой эрудиции и масштабных замыслов. Ему уже мало «большого потока»: он мечтает о настоящем конвейере в кораблестроении, — как на тракторных или автомобильных заводах. «Слишком велика разница между автомобилем и кораблем, Антон Ильич», — возражает ему директор завода. Почему же, отвечает Антон, если «готовить корабли сериями, — конвейер возможен. Он необходим. Иначе рост нашего флота будет отставать от наших потребностей».

К сожалению,автор недостаточно раскрыл Антона в действии. Разъяснение своего проекта в беседе с Алексеем и появление время от времени в цехах — этого, конечно, недостаточно для героя, призванного, по замыслу, стать и практическим организатором реконструкции завода.

Труженики до мозга костей, герои романа и сами работают на совесть, с завидным мастерством, и умеют ценит эти качества в других. С восхищением наблюдает только что прибывшая на завод Зина Иванова за четкими, слаженными действиями бригады клепальщиков.

Обычно такие бригады состояли из бригадира, одного подручного и одной горновщицы. Тут Зина увидела двух горновщиц и сразу поняла — почему. Подручный едва успевал хватать у них раскаленные стержни и вколачивать ручником в отверстия, просверленные в листах обшивки. Бригадир, как только перед ним вспыхивал малиновый глазок заклепки, мгновенно приставлял к нему обжимку молотка — слышалась сначала глухая, затем, по мере остывания металла, звонкая пулеметная дробь, а в соседнем отверстии уже загорался новый жаркий глазок. «Быстрота работы захватила Зину. Она не могла оторвать взгляда от рук бригадира. Каждое их движение было настолько рассчитано, будто руки и молоток составляли единое целое. Перед Зиной как бы текла стремительная лента конвейера». Девушке-инженеру очень хотелось бы поговорить с бригадиром, «но никогда, казалось, не остановит он ленту сумасшедшего конвейера».

Однако в полной мере мастерство и новаторство Алексея Журбина засияло только в контрастном сопоставлении. Не чуравшаяся никакой «черновой» работы, связанной с кораблестроением, Зина еще в годы студенческой практики основательно овладела пневматическим молотком и теперь тоже решила блеснуть своим искусством. Алексей с недоверием отнесся к ее просьбе, однако вручил ей молоток. «Зина не сомневалась в своем умении клепать. Она смело нажала курок, но, когда молоток затрепетал, забился в ее руках, как большая тяжелая рыбина, — растерялась. Конец стержня заклепки пополз куда-то в сторону; будто масло, он размазывался по листу, и вместо аккуратной замыкающей головки получилась отвратительная лепешка.

— Что такое, в чем дело? — Зина поспешно выключила воздух и, перепуганная, взволнованная, оглянулась на Алексея. —Я не виновата, виноват ваш молоток... Фу, ерунда какая!»

Зина в этом конфузе действительно «не виновата»: она училась клепке на обычном пневматическом молотке, а этот реконструирован Алексеем в такой степени, что с его помощью произведен «чуть ли не переворот на стапелях», и пользование им требует особых навыков.

Так, образно, живописно изображается труд молодого стахановца и плоды его рационализаторской мысли.

Но вот с реконструкцией завода приходит конец клепке, и теперь уже Алексей, вынужденный менять профессию, с доброй завистью присматривается к работе брата Константина — электросварщика экстракласса.

Собственно, басмановское: «Знают Журбаки свое дело, знают, черти!» — сказано еще до описания мастерства Алексея, и сказано именно в связи с Костей. Но там пока что речь шла о его «трудовом режиме», включающем по окончании смены тщательную подготовку к завтрашнему рабочему дню. За работой же Константина Алексей наблюдает намного позже.

Автор и здесь прибегает к приему контраста: вместе с Костей в качестве его подручного трудится Игорь Червенков — юноша образованный, добросовестный, но все-таки пока еще ученик.

«У Игоря движения были точные, рассчитанные и такие отчетливые, будто их ограничивал невидимый шаблон...

А Костя... Костя держался, как держится знаменитый скрипач. Он не смотрел в ноты. Он работал легко, свободно. Алексей даже подумал: «С вариациями». За его движениями было невозможно уследить, они не отделялись одно от другого».

В этих сравнениях с образами и понятиями из области музыкальной культуры чувствуется несколько прямолинейное следование завету Горького об изображении труда как творчества, как искусства. Вероятно, интуиция художника, в конце концов, «опротестовала» такое решение, потому что далее развертывается более «прозаичное», но зато и более четкое сравнение труда мастера и ученика:

«Есть такие учебно-физкультурные фильмы. Показывают в них, например, пловца, который прыгает с вышки. Прыгнул, пролетел ласточкой, скользнул в воду — и не поймешь, что он там делал, чтобы совершить такой красивый прыжок. Но вот эти же кадры идут перед тобой в замедленном темпе, ты видишь, как пловец собирает каждый мускул, как он подскакивает на носках, как раскидывает в воздухе руки, как изгибает тело, — все видишь. Может быть, Игорь — это и есть замедленный Костя, и не у Кости, а у Игоря стоит сначала поучиться?

«Нет уж, — сказал Алексей себе, — учиться, так учиться у настоящих мастеров. Подмастерья натаскают, а не научат».

«Учебно-кинематографический» вариант сравнения работы мастера и подмастерья здесь оказался более уместным, нежели «изысканное» сравнение со скрипачом, поскольку Алексей пришел не просто полюбоваться искусством брата, а с заранее поставленной целью — учиться электросварке.

При всей художественной неравноценности двух сцен, изображающих работу Алексея и Кости, они характерны для композиции и системы образов романа: в известный момент на передний план выдвигается представитель той профессии, которая является важнейшим звеном в производственном процессе. При старой технологии таким звеном была клепка — и потому в центре внимания оказалась работа Алексея и его бригады; с новой технологией пришла электросварка — и на передний план выдвигается труд Кости и его подручного. Соответственно и сам Костя, находившийся в тени, на «периферии» повествования, начинает занимать в нем все более заметное место. Он учит электросварке не только младшего брата, но и его друзей; через него раскрывается технология этой профессии, о которой Алексей, почесывая затылок, думает: «Насколько же электросварка сложнее клепки...» Полнее раскрываются и личные качества Кости с его высокими представлениями о чести и достоинстве советского рабочего, с его жизнелюбием и добротой.

Дед Матвей, занимавший почтенное место в первых главах романа, с утратой своего положения на производстве сникает, «укорачивается» и даже в семье его как-то не слышно и не видно. Но с назначением «ночным директором» старик все больше входит в заводские дела, снова распрямляется во весь рост и опять начинает играть видную роль в повествовании.

Еще пример, свидетельствующий о том, что такая передвижка героев с «периферии» на видное место — не просто удачная случайность, а сознательно избранный художественный прием.

Второй сын старого Матвея, Василий, тоже долгое время пребывает где-то на втором или даже третьем плане. По, профессии он клепальщик и как таковой не представляет для автора особого интереса — все необходимое о специфике этой профессии уже сказано в связи с образом Алексея. Но мы уже знаем, что Василий Матвеевич — человек гуманный, душевный, политически развитый. Не случайно Матвей Дорофеевич каждое воскресение проводит у этого сына, живущего с женой отдельно от остальных Журбиных. С Василием можно по душам поговорить о семейных и заводских делах, побеседовать о положении в сражающихся за свободу странах Азии, попутно обругать поджигателя войны Уинстонишку, как презрительно именует дед Матвей Черчилля.

Все эти человеческие, а также деловые и организаторские качества Василия Матвеевича хорошо известны не только Журбиным, но и коллективу завода. Поэтому, когда возник вопрос, где взять настоящего руководителя заводского клуба, который по своим архитектурным достоинствам, вместительности и удобствам равен лучшим Дворцам культуры, но работу которого усердно разваливает вот уже шестнадцатый заведующий, взор партийной и профсоюзной организаций остановился именно на Василии Журбине. И как яростно ни сопротивлялся он предложению занять этот пост, полагая, что кадровому рабочему даже вроде бы и неловко заниматься столь «легкомысленным» делом, ему все же пришлось согласиться.

Как же раскаивался Василий Матвеевич в том, что «дрогнул» и «уступил» парткому и месткому, когда в первый раз пришел в клуб в качестве заведующего и обозрел ту мерзость и запустение, которые развели здесь шестнадцать предшественников!

Однако память невольно вернула его к тем далеким временам, когда он, пятнадцатилетний парнишка, стоял часовым, охраняя вход в заднее помещение грязной пивнушки. У дворян тогда были свои клубы — дворянские собрания, у офицеров — свои, у маклаков тоже какие-то «деловые» клубы. А у рабочего класса? Пивнушки да трактиры. Но какие люди тайно собирались в темных конурах этих трактирчиков! В них составлялись планы забастовок и политических выступлений, в них рабочие встречались со своими вожаками и учителями — революционерами-подпольщиками. «Подумать только! — в тесных, темных клетушках вызревали идеи, потрясшие весь мир. А тут дворец! — И что в нем?.. Танцульки да радиолы. Завоевали право иметь такие дворцы, кровью за это право заплатили, жизнью, тяжелым трудом первых лет после революции...

Василий Матвеевич даже кулаки сжал».

И революционный дух воспоминаний нового заведующего клубом, и заключающий их жест — знаменательны. Матвей Дорофеевич всегда учил детей, а теперь учит внуков жить с «засученными рукавами». Но вот дело дошло уже до «сжатых кулаков»! Значит, жди какого-то переворота.

И мы не ошибемся в этом предположении. Василий Матвеевич взялся за дело столь горячо, «по-журбински», что с помощью парткома и профкома за сравнительно короткий срок превратил заводской клуб в подлинный очаг культуры, работающий живо, интересно, поистине новаторски.

С этого периода, обозначившего новую веху в жизни и работе героя, образ Василия Журбина становится одним из самых заметных и художественно значительных.

Могут сказать: да, этот пример тоже убеждает в том, что прием сдвига персонажей с теневого на передний план в связи со значимостью их дела является у автора произведения вполне осознанным, а не интуитивно-художественным, но, к сожалению, новое дело Василия Матвеевича не имеет отношения к теме нашего разговора — к производственной проблематике романа...

Имеет. И самое непосредственное. Однажды заведующий клубом появился в главном «ковчеге» Журбиных, чувствуется, не без умысла (в доме появилась профессиональная актриса Вера Барабина, жена Антона, крайне необходимая Василию Матвеевичу для руководства драматическим кружком).

«— Беда с тобой, Вася! — сказал ему Илья Матвеевич. — Прижимистый мужик. Ты, гляди-гляди, всех нас в кулак зажмешь со своим клубом. Народ поговаривает — клубу такое внимание стало, что вроде он и не клуб, а главный цех завода.

— Правильно. По затратам он не дешевле корпусной мастерской обошелся. Правильно — цех!

— Начальник, значит, клубного цеха?

— А что ты думаешь! К тому же — главного цеха! В тех цехах с металлом, с деревом имеют дело. В моем — с человеком».

Комментарии, как говорится, излишни.

Только недопониманием такой особенности в развитии некоторых персонажей романа, как их прямая или косвенная зависимость от места и значения в общественном производстве, можно объяснить сетования отдельных критиков 50-х годов на то, что образы Кости и Василия Матвеевича оказались «недорисованными», «оставленными в тени»[74]. Однако уже и тогда А. Турков отметил, что история возрождения заводского клуба, связанная с именем Василия Журбина, рассказана столь живо и интересно, что имеет «принципиальное значение»[75]. Видимо, критик почувствовал зависимость полноты воплощения характера от глубины изображения его общественно-производственной деятельности.

В. Кочетов постоянно разнообразит приемы изображения человека в труде. Совершенно по-иному, нежели мастерство Алексея или Кости, показан высокий профессионализм их старшего брата Виктора. Краснодеревщик, он стал специалистом по изготовлению из дерева моделей, по которым отливаются в металле различные части для механизмов корабля. Однако мы не видим Виктора за изготовлением хотя бы одной из этих моделей. Описана только его влюбленность в свою профессию, да и то необычно — как влюбленность в материал, с которым он имеет дело. Нельзя сказать, что он не замечал суровой красоты вековых сосен, не слышал веселого шума молодых березок и дубков, не любовался лиственницами и ясенями на улицах приморского поселка и города. Однако для него все это только «внешность дерева». Виктор Журбин «больше любовался его «душой», перед ним распахивались «души» берез, грабов, ольх, чинар, пихт, пальм, деревьев, которые называются: красное, розовое, черное, палисандровое... Сколько в этих «душах» потемок!».

Это — лирика мастера, который хорошо знает «душу» обрабатываемого материала, — его достоинства и недостатки, его красоту и «потемки»: кривизну, косослой, суковатость, трещины и т.д. Главное же дело Виктора раскрывается не в какой-то конкретной операции модельщика, а в длительном и упорном движении к поставленной цели. Он работает над изобретением универсального столярного станка, на котором, меняя режуще-строгальный инструмент, можно было бы производить целый комплекс операций.

Верный правде жизни, писатель и в данном случае взял за основу реальный факт. В одном из своих выступлений, противопоставляя меркантильности буржуазных специалистов бескорыстие и коллективизм советских рабочих и инженеров, В. Кочетов рассказал о ленинградском столяре-модельщике. Это был модельщик высшего класса. Он десятки лет работал вручную, был вне всякой конкуренции, полнейший монополист. Он мог бы, если бы этого хотел, диктовать заводской администрации любые условия, и ему платили бы любые деньги, такой он был мастер. Он обладал тем, что называется «золотые руки». И вот взял человек и сконструировал станок, который стал выполнять все, что когда-то могли делать только «золотые руки»[76].

По ходу работы над изобретением выявляются многие привлекательные качества Виктора: интеллектуальность, целеустремленность, подвижническая трудоспособность, сердечная признательность специалистам, помогающим ему в расчетах. И — необычайная скромность. Он был изумлен, когда услышал от директора завода, что решено выдвинуть его на соискание Сталинской премии: ценное, мол, изобретение.

«— На Сталинскую премию? — Виктор вытащил платок из кармана, вытер зачем-то лицо, словно оно было мокрое. — Да что вы, Иван Степанович! Не надо».

Пришлось директору призвать на помощь Жукова.

«— Ну-ка, объясни парторгу Центрального Комитета партии, почему не надо.

— А тут нечего и объяснять. Станочек наш — такой крохотный винтик в советской технике, что его в увеличительное стекло надо рассматривать. Вот и все объяснение.

— Впервые слышу подобную критику собственной работы!»

С введением «большого потока», а значит, с ускорением выпуска кораблей, модельная мастерская грозила превратиться в узкое место. Изобретение универсального столярного станка оказалось крайне своевременным. Так напряженный труд Виктора Журбина влился в общий процесс преобразования завода.

Заинтересованные изобретением молодые столяры, а затем и старые мастера все чаще стали собираться вокруг Журбина с просьбой рассказать о станке, о новом методе работы. Виктор рассказывал с увлечением. И как-то сама собой, стихийно, возникла, а потом утвердилась в своих правах школа столяров-скоростников во главе с изобретателем, удостоенным Сталинской премии.

И это как правило: Журбины не только учатся и переучиваются сами, но и охотно помогают другим овладевать новыми профессиями и передовыми методами труда.

Конечно, герои романа, кораблестроители, озабочены прежде всего технической учебой, особенно в такой ответственный период, как реконструкция завода, требующая от людей новой выучки, новых методов труда, порой перемены профессии. Однако не правы авторы одной из коллективных работ, утверждавшие, что «писатель сузил задачу, истолковав перестройку завода и людей только как задачу повышения технических знаний»[77].

Это утверждение вступает в ясное противоречие с фактами. Напомню, что Илья Матвеевич консультируется у Зины Ивановой только по физике и математике, а историю, географию, биологию успешно осваивает самостоятельно. Алексей, чтобы поступить в десятый класс вечерней школы, разумеется, изучал полный курс школьных наук, а в вузе, где он учится на заочном отделении, как известно, кроме специальных, преподаются и основополагающие общественные науки. Костя занимается в вечернем техникуме, где тоже не обходится без этих наук. Тоня закончила десятилетку и поступает на биологический факультет университета. Зина Иванова, став женой Виктора, восхищается начитанностью мужа: «Историю, литературу он знает, пожалуй, лучше ее, Зины, окончившей десятилетку и институт». Василия Матвеевича, рабочего высокой культуры, с назначением заведующим заводским клубом само положение обязывает ежедневно заниматься вопросами культуры и искусства.

По-своему учится даже «патриарх» семьи. Страницы, посвященные беседе Матвея Дорофеевича с Жуковым, начинаются как раз с того, что парторг увидел старика за чтением книги «В помощь изучающим историю партии». А если учесть пристрастие В. Кочетова к парадоксальным и «озорным» ситуациям, то нельзя без понимающей улыбки не вспомнить и тот факт, что «ночной директор» на досуге любознательно почитывает «Советскую энциклопедию». Дед Матвей — «энциклопедист», — куда же дальше!

Напомню также, что все молодые Журбины увлекаются спортом: Виктор — штангист, Костя — велосипедист и яхтсмен, Алексей — гимнаст, Антон до ранения на войне был отчаянным футболистом.

Вообще, круг интересов этой рабочей семьи для своего времени широк.

Не утруждая себя аргументацией, авторы упомянутой книги, по-существу, перечеркнули эстетический идеал писателя, последовательно утверждавшего в своем творчестве всесторонне, гармонически развитую личность.

Становление такой личности происходит в нашем обществе по мере роста благосостояния и культурного уровня народа, стирания существенных различий между физическим и умственным трудом. Научно-технический прогресс ускоряет стирание этих различий. Отмечая этот процесс, В. Кочетов писал, что «труд советского рабочего во многом утратил прежние отличия от труда умственного», что «возникла и растет интеллигентность физического труда, рабочий-интеллигент становится типичным рабочим в нашем обществе»[78]. Это говорилось в статье «Черты советского рабочего» в 1959 году, но в художественной практике писатель начал раскрывать процесс стирания различий между физическим и умственным трудом намного раньше, и прежде всего — в «Журбиных».

Если литература 30-х годов широко отразила рост социалистического самосознания масс, то герои романа В. Кочетова уже вступили в тот исторический период, когда появились необходимые предпосылки для становления разносторонне, гармонически развитого человека. Процесс этот сложный, требующий длительного времени; он успешно продолжается сейчас, будет все глубже развиваться в грядущем. Не исключено, что уже некоторым современным читателям духовный мир Журбиных может показаться несколько «простоватым», недостаточно «утонченным». Но тут уж они ни при чем — сыновья и дочери своего времени, они, по существу, стоят у истоков того великого исторического процесса, который увенчается Человеком бесклассового общества. В этом и состоит историзм писателя: он изображает передовую рабочую семью любовно, но не отступая от правды жизни и времени.

При постоянно возрастающих объективных условиях для формирования в нашем обществе гармонически развитой личности многое, безусловно, зависит и от самого человека: от его отношения к жизни и труду, от его заинтересованности делом, умения определить свое призвание, настойчивости в достижении поставленных перед собой целей и т. д. Важная составная часть духовного облика человека — его нравственные качества. Труд, «все разрешающий труд», по Горькому, — ключ ко всем тайнам жизни, в том числе и к решению нравственных проблем. Именно в этом аспекте рассматривает В. Кочетов ряд личных конфликтов и драм.

Некоторые критики выражали недоумение по поводу разлада между Лидой и Виктором: непонятна, мол, причина их разрыва, недостаточно мотивирована. А чего же тут непонятного? Труженики с головы до ног, Журбины и дома продолжают жить интересами и заботами завода: обучают друг друга, делятся опытом, что-то конструируют, изобретают, спорят, проводят в своем «ковчеге» целые рабочие «совещания». Лиде все это не по душе, все это чуждо ей. Она даже бросает мужу обвинение в эгоизме: «Вы думаете только о заводе, вы заботитесь только о кораблях! Только о том, что интересно вам. Вам! Это и есть эгоизм! А если у меня другие интересы, значит, на меня плевать!.. Да, плевать?..»

Лида, конечно же, не права. Кого-кого, а обвинить в эгоизме Журбиных можно только сгоряча; да и «плевать» на женщину в этой славной семье крайне опасно. Просто в этом доме Лида, как говорится, «не ко двору». Она совершенно равнодушна к кораблестроению, не понимает влюбленности мужа в свое дело («любая доска для него интересней, чем я»); ее возмущает одержимость Виктора как изобретателя: даже по ночам вскакивает, зажигает лампу, что-то чертит, рисует («какие-то колеса с зубьями. Зачем они? Он же столяр»). Не было общих интересов — и любовь, такая светлая и нежная вначале, угасла.

Виктор винит себя в том, что проглядел жену, не помог ей, не сумел увлечь своим делом. Может быть, доля правды в этом и есть, но все-таки дело в другом. Лиде не по сердцу весь образ жизни Журбиных, ее манят дальние дороги, романтика поиска. И она осуществляет свою мечту, уехав с геологической экспедицией. В странствиях геологов-разведчиков Лида обрела и свое призвание, и чувство собственного достоинства, и сознание своей необходимости людям.

Что ж, бывает и так. Пусть не без драматических коллизий, но женщина нашла свое место в жизни. Только вина-то ее перед семьей Журбиных несомненна: зачем же так пренебрежительно, не сказав ни единого слова, уходить тайком и тем переполошить весь дом? Осознав свою вину, Лида через год возвращается испросить прощение у некогда родной семьи и покорно выслушивает суровые, но справедливые слова деда Матвея: «Человек должен жить с открытой душой. Приди, скажи: жизнь ваша, товарищи дорогие, не по мне. Желаю размахов, желаю воли...» После недолгого и спокойного разговора с Виктором Лида навсегда покидает дом Журбиных.

А вот Зина Иванова оказалась Журбиным «ко двору». Такая же, как они, трудолюбивая, энергичная, кораблестроитель по призванию, она вошла в эту семью легко и просто. Задолго до брака с Виктором Зина уже жила интересами полюбившейся ей рабочей семьи: учит физике и математике Илью Матвеевича и Алексея, помогает будущему мужу в создании универсального столярного станка, быстро нашла дорогу к сердцу Агафьи Карповны, подружилась с Тоней. Своими знаниями, преданностью избранной профессии, готовностью всегда прийти на помощь, наконец, бурной деятельностью в совсем было захиревшем бюро технической информации Зина завоевала у Ильи Матвеевича такое уважение и доверие, что он, уступая ее неоднократным мольбам, взял ее на свой стапель мастером взамен ушедшего Басманова. И как Журбин ни вздыхает о незаменимом, по его мнению, корабеле-друге, раскаиваться ему не пришлось: наблюдая за молодым мастером, он все больше убеждается, что девушка обещает вырасти в крупного инженера-практика. А ей для полноты радостной, творческой жизни только и не хватало практики в любимом деле.

Идеал гармонично развитого человека утверждается в романе как изображением действительного духовного роста людей, так и сатирическим разоблачением псевдогероя, претендующего на роль масштабной личности. Этот лжегерой — заведующий заводским клубом Вениамин Семенович.

Женщинам, которых он хочет увлечь, сей далеко не молодой человек рассказывает о себе примерно одно и то же. Вениамин Семенович страстно любит искусство. Поэт, журналист, режиссер, театральный критик — с кем только он не встречался, с кем не знаком! Он запросто вхож в дома многих светил науки и культуры; приходилось бывать у Горького, у Алексея Толстого, встречаться с Маяковским. Сам Станиславский интересовался его режиссерской судьбой. Он мог бы блистать на столичных сценах, выступать с трибун центральной печати, преподавать в институтах. Но, увы, Вениамин Семенович — «представитель вымирающей категории людей» — романтик, и как такового его влечет бурная, кипучая жизнь новостроек Волги, Урала, Севера, куда он несет «свои знания, свой опыт, свое мастерство». Познакомившись с ним, Катюша Травникова думает: какой удивительный человек работает на их заводе! «Человек разносторонний, человек больших убеждений, человек воли, упорно идущий вперед, вот кого увидела она в Вениамине Семеновиче с первого раза».

Распуская перед юной, неопытной девушкой павлиний хвост, Вениамин Семенович кое-что подтверждает предметно: показывает книгу известного советского историка с дарственной надписью «Дорогому другу на добрую память», раскладывает брошюры и книжонки, некогда вышедшие из-под его пера, да и в городской газете время от времени печатаются его театральные рецензии. Он и действительно работал в редакциях разных многотиражек и радиоузлов, был и завлитом, и помощником режиссера, вел и самостоятельную режиссуру в одном из театров крупного волжского города. Но Катюше, ослепленной блеском талантов Вениамина Семеновича, так, видимо, и осталось неизвестным, что книга видного историка — краденая и автограф адресован совсем другому «дорогому другу»; что стихи, посвященные ей, Катюше Травниковой, уже посвящались другой обманутой девушке, у которой от Вениамина Семеновича растет дочь; что режиссером театра он стал только по протекции своей любовницы-актрисы, по возрасту годившейся ему в матери; что все его обширнейшие знакомства — сплошная ложь, а «романтические» странствия «культуртрегера» — самые заурядные скитания летуна-склочника, неспособного надолго прижиться ни в одном коллективе.

В глазах кораблестроителей Вениамин Семенович изобличил себя как отъявленный бездельник, превративший, по словам Ивана Степановича, клуб в «мертвый дом». В глазах обожавшей его Катюши «романтик» был низвергнут со своих высот на землю в тот день, когда она призналась, что у них будет ребенок, а ему это оказалось ни к чему: дети «ограничивают» свободу личности, погружают в низменный быт; к тому же женщина в предродовые месяцы и недели становится, по его мнению, некрасива, а «что некрасиво, то и не морально». Вот так.

День ото дня «мысли» новоявленного «эстетика» становились все пошлей, гаже и отвратительней. «В конце концов Катиного героя не стало».

Трусливо, тайком от жены и знакомых бежит этот человечек из города на Ладе, схлопотав на память звонкую пощечину от своего недавнего коллеги по безделью Евсея Скобелева. Выслушав исповедь последнего о скандале, происшедшем на станции, парторг Жуков с полным пониманием отнесся к праведному гневу защитника обманутой девушки. Впрочем, саму форму нравственного суда парторг отнес к эпохе палеолита. Хорошие, говорит, были времена — каменный век: «Берет человек дубину и шагает к соседу выяснять отношения».

Образ Вениамина Семеновича — язвительная, жестокая пародия на всесторонне развитую личность. Показная, раскрашенная всеми цветами радуги универсальность оказалась полной пустотой, безликостью. Авторское презрение к этому псевдогерою выразилось даже в том, что иронически-почтительно называя его только по имени-отчеству, в отличие от всех других персонажей писатель начисто лишил его фамилии — деталь весьма выразительная в произведении, заглавные герои которого носят свою фамилию с гордостью и достоинством.

Велика заслуга Алексея Журбина в духовном возрождении разочарованной, разуверившейся в жизни, совсем было погасшей Катюши Травниковой. Преодолев вполне понятные в его положении чувства ревности и оскорбленного мужского достоинства, он после трудных метаний решительно и навсегда связал свою судьбу с судьбой любимой женщины. Несмотря на «традиционную» нетерпимость к измене в любви и супружеской неверности, на высоте положения оказалась и вся семья Журбиных, радушно принявших Катю вместе с чужим для них ребенком. Не только мужчины, но и Агафья Карповна, и Тоня, и другие женщины этой семьи чуткими сердцами поняли, что увлечение Катюши сорокалетним пошляком было нечто вроде затмения разума, и не простить ее невозможно — хотя бы ради Алексея, который, видно же по всему, жить без нее не может.

А теперь обратимся к любопытному образу «мстителя» за Катюшу.

В авторской характеристике определенной категории людей говорится: «Встречаются — и нередко — люди инертные, вялые, у которых нет ни определенных целей в жизни, ни твердой воли. Они, эти люди, чаще всего существуют середнячками-обывателями, мирятся с таким существованием, привыкают к нему. Но вот приходит активная сила, решительно встряхивает их, и тогда они способны проявить себя с самой неожиданной стороны, порой с очень положительной.

К таким натурам принадлежала и натура Скобелева».

Через несколько дней после памятного «вояжа» по заводу Зина Иванова вместо того, чтобы вступить на желанный стапель, оказалась в мрачной комнате бюро технической информации в качестве заместительницы и единственной «штатной единицы» Евсея Скобелева. С неприязнью и удивлением наблюдает она за поведением своего начальника. Он появлялся утром, выкуривал папиросу, щелкал замками письменного стола и исчезал на весь день. Где он пропадает? Секрет раскрыла уборщица тетя Лиза: где же как не в клубе, у Вениамина Семеновича. Сидит в кресле «да ногой качает... Качает, значит... и тот качает... Оба качают».

Так «прокачал» Евсей несколько лет. Правда, Зине он поведал, что приехал на этот завод тоже с желанием работать как лев, но его, технолога, назначили не в цех, где он мог бы стать и мастером, и сменным инженером, а посадили в контору, потом запихнули в эту конуру. Теперь поджидает, когда дирекция догадается прихлопнуть это никому не нужное бюро и он, наконец-то, получит настоящую работу.

Зина и явилась той активной силой, которая нарушила привычное существование закосневшего, остановившегося в своем развитии инженера. Девушка так ревностно взялась за дело, что ранее никому неведомое бюро становится на заводе известным — вслед за рабочим-изобретателем Виктором Журбиным сюда потянулись и другие новаторы. Скобелев воспрял духом. Более того, искренне заинтересовался станком Журбина и сам предложил свою помощь. Теперь он часто стал появляться в модельной мастерской, в доме Журбиных, где Виктор и Зина составляли чертежи и производили необходимые расчеты. Скобелев оказался дельным консультантом.

Восстановление «рабочей формы» Скобелева происходит нелегко, со срывом, в борении с укоренившимися привычками и эгоизмом. Казалось бы, вот он, успех: сам Виктор Журбин утверждает его, Евсея Скобелева, в правах соавтора «Жускива»[79] — теперь уж никто не упрекнет начальника бюро техинформации в безделии. Он сам — изобретатель! Однако чувство справедливости понуждает Скобелева бегать по кабинетам заводского начальства и даже излишне горячо и крикливо отрекаться от чести, приписанной ему человеком щедрой души.

После завершения работы над «Жускивом» увлекся Евсей работой с рационализаторами, помогает им, отстаивает их интересы, на этом завоевал известный авторитет и уважение. Но стоило ему по заданию директора съездить в командировку для изучения технических новшеств на кораблестроительных заводах юга страны — и все пошло прахом в собственных же глазах. Жгучий стыд охватывает Скобелева, когда он вспоминает свой «доклад» об итогах командировки. Докладывать, собственно, было нечего. Хорошо еще, что так и осталось тайной для всех его развеселое житье в командировке: неплохо отдохнул на черноморских пляжах. Худосочность скобелевского обзора технических новшеств в кораблестроении списали за счет некомпетентности обозревателя.

Но в целом Скобелев уже не тот праздношатающийся человек, каким мы видели его вначале. Правда, ему и теперь еще не чужда поза стороннего наблюдателя. Однажды в разгар рабочего дня, разгуливая с видом экскурсанта по цеху, в котором монтировались поточные линии, Скобелев лицом к лицу столкнулся с Антоном Журбиным. «Разрешите полюбопытствовать, товарищ Скобелев, — жестко спросил Антон, — где вы работаете, кем вы работаете, что вы работаете?» Евсей растерялся от этих железных вопросов, что-то лепетал в ответ, пытался объясниться; потом, после этой короткой, но поучительной для него беседы, петушился, негодовал, однако в конечном счете почувствовал себя так, будто его «укоротили».

Вечером того же дня приунывший Скобелев на вокзале случайно встретился с удирающим из города Вениамином Семеновичем. Разговорившись, бывший напарник Евсея по «качанию» ногой раскрылся во всей своей обывательской пошлости и получил оглушительную напутственную оплеуху.

Пусть Жуков прав, пусть «каменный век», но для самого Евсея эта оплеуха была неким подвигом души (и руки, понятно). «Вступившись за Катю, Скобелев впервые в жизни почувствовал себя настоящим мужчиной». Это непривычное для Евсея чувство наполняло его радостью и гордостью. Но вдруг вспыхнула мысль: а что, если для Антона Журбина он, Скобелев, то же самое, что для него, Скобелева, Вениамин Семенович? Разница-то не велика: один подло сбежал от обманутой девушки, другой («ну не подло, конечно», — выручает себя Евсей) бегает от порученной ему работы...

Так в один и тот же день Скобелев почувствовал себя и «укороченным», и вознесшимся на горние высоты духа, и вновь «укороченным», а в общем бездумное обывательское существование для него закончилось. И хотя в бурную ночь наводнения он бежит на завод еще по застарелой привычке в качестве соглядатая, но самоотверженная работа всего коллектива по спасению кораблей и оборудования цехов захватила и его. Пометавшись, он тоже находит себе дело, а после шторма, опьяненный радостным чувством победы над стихией, причастностью к героике коллективного труда, серьезно задумался над тем, что «долгое-долгое время его угнетало, что мешало ему окончательно расправить спину и развернуть плечи. Ему вот поручили руководство БРИЗом, о его работе в БРИЗе отзываются хорошо, — значит, и о нем самом думают хорошо... Но ведь он может стать еще лучше! Он может в полной мере оправдать такое мнение о себе».

Евсею Скобелеву в нашей критике не «повезло». Б. Рюриков целиком отнес его к «носителям пережитков старого», к «ничтожным и даже вредным людишкам»[80]. Нередко критики ставили Скобелева на одну доску с Вениамином Семеновичем. Так, Л. Михайлова, отдавая должное художественному воплощению этих образов, писала: «Разоблачение подобного рода людей — одно из неоспоримых достоинств романа, тем более ценное, что разоблачение это носит не декларативный, а действенный характер, благодаря жизненно правдивым ситуациям, в которых эти два персонажа раскрываются»[81]. Много лет спустя другой критик без колебаний включит Скобелева в компанию таких безусловно отрицательных персонажей последующих романов В. Кочетова, как Шувалова, Орлеанцев, Томашук, Крутилич и другие[82].

Все это — недоразумения, вызванные тем, что в начале романа Евсей действительно находится в некоем «союзничестве» с заведующим клубом, однако дальнейшее раскрытие этих образов показывает существенное различие между законченным, матерым обывателем-мещанином, рядящимся в павлиньи перья всесторонне развитой, масштабной личности, и неплохим, но закосневшим от безделия инженером. Конечно, у Скобелева есть свои «пережитки старого», но к «ничтожным», а тем более «вредным людишкам» его не отнесешь. Он человек знающий, субъективно честный, бескорыстный, правда, несколько безвольный, фатоватый, даже инфантильный — и в этом качестве является прямым предшественником великовозрастных инфантильных «детей» молодежной «исповедальной» прозы 60-х годов. Однако по своему нравственному облику он прямо противоположен Вениамину Семеновичу, поэтому именно Евсею поручается ответственная роль «судьи» и «карателя» морального карлика.

Если теперь учтем такие определяющие грани в содержании романа В. Кочетова, как передача из поколений в поколение революционно-патриотических и нравственных традиций, существенная «реконструкция душ» в ходе преобразования завода на основе новейшей техники, рост профессиональной и общей культуры героев, наконец, воспитание и «выпрямление» человека творческим трудом, то нельзя не признать ценным наблюдение И. Лежнева: «Свежо и психологически проникновенно изображен и самый эмоциональный процесс духовного роста рабочих людей. Социальная психология и социальная педагогика взаимно дополняют друг друга в романе. Достиг этого Вс. Кочетов в индивидуально присущей ему манере»[83]. А это значит, что И. Лежнев рассматривал «Журбиных» не только как роман социально-психологический, но видел в нем и существенные черты романа воспитания.

Итак, «Журбины» — произведение, синтезирующее в себе черты романа семейно-бытового, социально-психологического, идеологического, производственного, романа воспитания. Не многовато ли для одного произведения в двадцать один печатный лист? А в этом синтезе нет ничего исключительного, и объем романа здесь не имеет особого значения. Литературная наука давно уже отмечает активный процесс «сближения и слияния классических форм и разновидностей романа (социального, психологического, романа воспитания и т. д.)...»[84].

Этот процесс означает, что литература социалистического реализма все глубже познает жизнь в ее цельности и единстве, стремится раскрыть человека как действительную совокупность общественных отношений. На этом пути немало трудностей, поэтому нередко сталкиваешься с романами, в которых заметно эклектическое смешение жанровых разновидностей. В «Журбиных» В. Кочетов достиг органического слияния этих разновидностей — отсюда полнота, многогранность и многоцветность изображения жизни.

«Вдохновенный труд советских кораблестроителей, — писала «Правда» о «Журбиных», — их быт и культура, широкий мир духовных запросов, новая мораль, утверждение во всех сторонах советского бытия черт нового, коммунистического — все это раскрывается в правдивых картинах, в развитии образов главных героев романа»[85].

Несмотря на завидную широту охвата и глубину изображения советской действительности, роман В. Кочетова отличается компактностью, композиционной цельностью и монолитностью.

Сюжетно-композиционная стройность романа во многом объясняется его последовательно выдержанной концентричностью. Однако это не совсем обычная концентричность. Концентричным, как правило, называется роман, в котором герои и события группируются вокруг одного, главного героя. В «Журбиных» такого героя нет. В центре внимания писателя — семья Журбиных в целом; вот от нее и идут лучи во все стороны, к ней тянутся все нити повествования.

Концентричность романа выражается в том, что прямо или опосредованно с Журбиными связаны все или почти все другие персонажи. Басманов — многолетний и самый близкий друг этого дома. Жизненные пути-дороги Зины Ивановой и Катюши Травниковой после всех испытаний приводят их в семью Журбиных на правах ее членов. Игорь Червенков, поступив на завод, учится электросварке у Кости, дружит с Тоней. Скобелев впервые перешагнул порог дома на Якорной улице, когда всерьез заинтересовался проектом столярного станка Виктора, — с этого, по сути, и начинается духовное возрождение заплесневевшего от безделья инженера. Бесфамильный «романтик», правда, не вхож в именитую рабочую семью, но вторгся в нее тем, что на время порушил любовь Алексея и Катюши; к тому же пустота и безнравственность Вениамина Семеновича — неплохой фон, на котором еще ярче светятся духовная содержательность, нравственная сила и красота Журбиных.

Все названные персонажи, способствуя раскрытию тех или иных фамильных и индивидуальных качеств главных героев романа, в то же время имеют и самостоятельную идейно-эстетическую значимость.

«Семейная форма» концентричности романа — не художническая прихоть, а отражение жизненных и производственных связей передовой многочисленной по составу рабочей семьи: «В доме Журбиных всегда было шумно, всегда было людно, всегда тут по вечерам были гости. Множество нитей связывало семью с жизнью завода и поселка, и кого только эти нити не приводили на Якорную, 19».

Центральное место в романе занимает советская рабочая семья, но за ней постоянно чувствуется жаркое дыхание и твердая поступь большого производственного коллектива. Буржуазному индивидуализму и отчуждению человека В. Кочетов противопоставляет социалистический коллективизм, который, вопреки лживым утверждениям наших идейных противников, не только не ограничивает личность, а, напротив, всемерно способствует ее развитию в творческом труде и взаимосвязях с коллективом и обществом.

Идею неразрывного единства личности и коллектива писатель передает с помощью групповых и массовых сцен, тоже построенных по принципу концентричности. На первом плане в них, как правило, кто-нибудь из Журбиных, или даже вся семья.

В романе не так уж много массовых сцен. Это описание заводского митинга, посвященного правительственному заданию по реконструкции завода; торжественного вечера в Международный женский день; самоотверженной борьбы всего коллектива за спасение оборудования завода и кораблей в грозную штормовую ночь и, наконец, спуска на воду первого корабля, построенного по новой технологии. Примечательно, как от сцены к сцене возрастает мастерство писателя в изображении масс. Особенно выразительна финальная картина.

Спуск на воду последнего корабля, построенного по старой технологии, В. Кочетов не показывает; в групповых сценах передана только атмосфера напряженного ожидания предстоящего события. Спуск со стапеля первого корабля, созданного по новой технологии, изображен как подлинное торжество всего коллектива, выполнившего правительственное задание по реконструкции завода.

Согласно традиции, сложившейся еще в довоенное время, спуск каждого нового корабля со стапеля стал праздником не только заводского коллектива, но и всего рабочего поселка. Корабль — детище, корабль — кормилец и поилец, корабль — дело чести и доблести, прекрасное, совершенное создание рук мужа, сына, отца. Разве могут мать, жена, дочь остаться равнодушными и усидеть дома в такой день, когда это создание двинется в первое для него плавание? Шли на это торжество семьями, по пригласительным билетам дирекции, парткома и завкома («Уважаемая Агафья Карновна!..»). Шли в лучших одеждах, как на первомайскую или октябрьскую демонстрацию.

В какой уж раз идет Агафья Карповна на подобное празднество, идет одна — вся семья давно на заводе. Дуняшка потащила с собой даже маленького Сашку.

На территории завода Агафья Карповна внимательно осматривается по сторонам: никаких следов наводнения! Зато на каждом шагу она удивляется переменам, которые произошли на заводе за последний год. Мелких построек как не бывало. До чего же длиннющие и высоченные стены у новых цехов! И кранов стало больше: в какую сторону ни глянь — краны.

Все дальнейшее тоже дано в восприятии Агафьи Карповны — хозяйки журбинского дома, матери-героини, как называет ее сам Илья Матвеевич. Пусть этого звания она не имеет, но разве не героиня: каких сыновей вырастила, какой свет, доброту и ласку излучает на каждого члена этой большой, крепкой, работящей семьи!

Для завершающей сцены центральная фигура избрана с исключительным этическим и эстетическим чутьем. Женщина-мать вырастает в этой сцене в символ самой матери-Родины, принимающей из рук заводского коллектива первенца, созданного по последнему слову науки и техники.

Агафья Карповна заняла свое любимое место и во всей красе увидела наклоненный к воде корабль с красным, как жаркий огонь, днищем, а возле корабля — «крохотную фигурку» мужа. Вот Илья Матвеевич уже на капитанском мостике. Там же, на корабле, расхаживает Алексей, передвигает какие-то ящики Костя. Агафья Карповна знает, что муж и сыновья забрались на корабль не ради праздного любопытства, а на тот случай, если на воде в судне обнаружится течь или еще какая-нибудь неисправность — сразу заварить, зачеканить, отвести беду.

...Народ шумел, гудел, перекликался.

Но вот все сразу смолкло и замерло. В наступившей тишине одна за другой слышатся команды, перемежаемые описанием исполнения их в восприятии Агафьи Карповны.

«— Кильблоки долой!..

— Кормовые стрелы долой!..

— Носовые стрелы долой!..

— Задержники ру-у-би!»

Стальная красно-серая махина стронулась и поползла между шеренгами кранов все быстрее и быстрее. И вот под звуки Гимна Советского Союза и громовое «ура» народа «корабль соскользнул со стапеля, медленно и тяжело качнулся с кормы на нос, потом еще медленнее снова на корму, и так, кланяясь тем, кто дал ему жизнь, удалялся к фарватеру Лады, могучий, величественный, спокойный».

Поразительно одухотворенный и художественно совершенный образ — поистине апофеоз людей труда и дела их рук!

По поводу этого умения автора «Журбиных» отобрать деталь, опоэтизировать ее, поднять на уровень большого обобщения В. Катаев говорил: в романе «каждая из подробностей как бы освещена изнутри важной обобщающей мыслью. Писатель великолепно чувствует душу предмета... Корабль у Кочетова не просто корабль, а именно советский корабль, который несет по морям и океанам мира красный флаг коммунизма»[86].

* * *

Проходят годы, десятилетия, а роман В. Кочетова о простой рабочей семье, не старея, по-прежнему бодро и радостно утверждает советский образ жизни, коммунистическое отношение к труду, нравственную чистоту, прочность семейных связей, основанных на любви, дружбе и взаимопонимании. Ныне, когда партия призывает всемерно «способствовать упрочению семьи как важнейшей ячейки социалистического общества»[87], домашний очаг Журбиных с новой силой влечет к себе своей добротой, теплом и светом.

Конечно, семейную жизнь Журбиных нельзя мерить нынешними демографическими мерками. В условиях развитого социализма редкие семьи живут вот так, по-журбински: целых три поколения ютятся под одной крышей. Но вряд ли кому придет в голову вздыхать об этих «патриархальных» временах. Отцы и дети могут жить вместе или раздельно, в одном городе или в разных концах страны — это не столь существенно. Важно лишь то, чтобы не прерывалась духовная связь и преемственность революционных поколений, чтобы лучшие традиции, идущие из глубины веков, обогащенные новыми, советскими традициями, прочно наследовались, развивались и бережно передавались от одного поколения к другому. В этом отношении Журбины были и остаются примером, достойным подражания.

Социалистический реализм, говорил Горький, утверждает бытие как деяние, как творчество. От первых страниц до последних роман В. Кочетова проникнут пафосом героического труда и творчества. В труде с наибольшей полнотой раскрываются гражданские и личные качества героев, их интеллектуально-духовный рост, их взаимоотношения и связи. Сам быт изображается как бытие новых людей, сформировавшихся в условиях нового общества, свободного от гнета и эксплуатации, эгоизма и собственнических инстинктов.

Роман В. Кочетова создавался в годы, когда империализм, развязав «холодную войну», двинулся в новый поход против мирового коммунистического и рабочего движения. За последние десятилетия идеологи буржуазии и ревизионисты сочинили множество всяческих, «теорий» и «концепций», в которых, фальсифицируя действительность, тщетно пытаются доказать, что современный пролетариат «деклассируется», «растворяясь» в других социальных слоях, что он будто бы утратил свою ведущую, руководящую роль в освободительном движении трудящихся масс.

Талантливый роман В. Кочетова, опубликованный задолго до появления многих из этих лживых «теорий», несомненно, сыграл и играет положительную роль в идеологической борьбе. Роман проникнут духом социалистического интернационализма, глубокой верой в неисчерпаемость революционных и творческих сил международного пролетариата, чувством гордости за наш советский рабочий класс.

Исторические заслуги советского рабочего класса в отечественном и мировом коммунистическом движении общеизвестны. Его роль в современности глубоко раскрыл XXVI съезд партии. Выдвигая положение о том, что становление бесклассовой структуры общества в главном и основном произойдет в исторических рамках зрелого социализма, съезд провозгласил: «Ведущей силой этого процесса, его, говоря словами Маркса, «социальным разумом и социальным сердцем» был и остается современный рабочий класс. Его революционная идеология и мораль, коллективистская психология, его интересы и идеалы становятся ныне достоянием всех слоев советского общества»[88].

Начиная с великого романа М. Горького «Мать», советские писатели коллективными усилиями создали и продолжают создавать художественную летопись жизни, труда и героической борьбы самого революционного класса нашей эпохи. В этой летописи достойное место занимает роман Всеволода Кочетова «Журбины».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Союз труда, науки и искусства

1

Книга о рабочей семье, занятой мирным созидательным трудом и творчеством, стала «главной книгой» Всеволода Кочетова. Однако признание этого романа явлением незаурядным, в известном смысле даже этапным в нашей литературе о рабочем классе вовсе не означает, что в дальнейшем творчество В. Кочетова пошло на спад. В наследии едва ли не каждого крупного художника есть и некие вершины, а есть и высоты, уступающие им в масштабности, но без них, без этих высот, в литературе не было бы и того горного хребта, который носит имя своего творца.

За десятилетие после «Журбиных», законченных в 1951 году, В. Кочетов публикует еще три романа, составивших новую полосу в его творческом развитии: «Молодость с нами» (1954), «Братья Ершовы» (1957), «Секретарь обкома» (1961). Эти романы, в свое время вызвавшие бурную полемику, необходимо рассматривать в свете тех изменений, которые происходили в жизни советского общества и соответственно — в художественном процессе.

В период, ознаменованный такими историческими событиями, как XX съезд партии, начало научно-технической революции в нашей стране, провозглашение с трибуны XXI съезда полной и окончательной победы социализма в СССР, советская литература и искусство, переживая известную перестройку, связанную с преодолением культа личности и его последствий, набирались свежих сил для нового подъема. Происходила дальнейшая демократизация и гуманизация социалистического искусства, углублялось познание современности во всей ее сложности и противоречиях, наметилось переосмысление и уточнение в понимании некоторых важных этапов истории советского народа и Великой Отечественной войны.

С разной степенью художественной силы и мастерства эти процессы нашли свое отражение в таких произведениях, как «Русский лес» Л. Леонова, «Судьба человека» и вторая книга «Поднятой целины» М. Шолохова, «За далью даль» А. Твардовского, «Районные будни» В. Овечкина, «Раздумья» Ф. Панферова, «Битва в пути» Г. Николаевой, военные повести Ю. Бондарева, Г. Бакланова и другие. «Послежурбинские» романы В. Кочетова следует рассматривать в этом общем художественном «контексте». Не впадая в преувеличение, можно сказать, что без кочетовских романов, написанных по горячим следам многих событий и свершений 50-х — начала 60-х годов, наша литература того времени выглядела бы значительно беднее.

На новом историческом этапе в развитии советского общества творчество В. Кочетова характеризуется еще более активным вторжением в жизнь, в повседневные труды и заботы, радости и тревоги народа. Успехи социалистического строительства и дальнейшая демократизация жизни нашего общества, морально-политическое единство народа и совершенствование стиля партийного руководства, духовный рост трудящихся масс и утверждение коммунистической нравственности, научно-технический прогресс и роль интеллигенции на современном этапе — вот круг основных проблем, которые остро, с присущей ему полемичностью ставит и решает В. Кочетов в этот период. Вместе с тем продолжается разработка проблемы «отцов» и «детей», ставшей особенно актуальной со второй половины 50-х годов. Внимание писателя все больше привлекают вопросы развития социалистического искусства и борьбы с влиянием буржуазной идеологии на советских людей.

Многие из этих проблем В. Кочетов поднимал и в прежних произведениях, но теперь в решении их определились существенные сдвиги, обусловленные духом времени и общим идейно-творческим ростом писателя.

В художнической судьбе Б. Кочетова немаловажное значение имела его общественная деятельность. С публикацией «Журбиных» он выдвинулся в ряд видных, авторитетных художников слова и вскоре возглавил писательскую организацию Ленинграда. С 1955 по 1959 год В. Кочетов — главный редактор «Литературной газеты», с 1961 года и до кончины в 1973 году — главный редактор журнала «Октябрь», член правления СП СССР и секретарь правления Союза писателей РСФСР. Начиная с XIX, В. А. Кочетов был делегатом пяти съездов нашей партии, на XX и XXII съездах избирался членом Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС.

Активная литературно-редакторская и общественно-политическая деятельность, поездки по родной стране и зарубежные путешествия, многочисленные встречи и связи с представителями различных социальных кругов, профессий и званий — все это способствовало укреплению гражданственных, партийных позиций писателя, духовно обогащало его, раздвигало горизонты и углубляло ви́дение жизни. Теперь романы В. Кочетова все больше тяготеют к широкому охвату советской действительности, поднимают все новые и новые пласты жизни. Если «Товарищ агроном» посвящен колхозному крестьянству, «Журбины» — рабочему классу, то в центре внимания романа «Молодость с нами» — научно-техническая интеллигенция, в «Братьях Ершовых» рабочий класс выступает в единстве с инженерно-технической и творческой интеллигенцией, а «Секретарь обкома» — произведение в известном смысле синтетическое — охватывает жизнь и рабочего класса, и крестьянства, и народной интеллигенции в их тесном союзе, взаимодействии и сотрудничестве.

Главной творческой задачей писателя была и остается проблема положительного героя, воплощение образа передового человека современности — коммуниста-борца, строителя нового общества, носителя высоких идейных, гуманистических и нравственных принципов.

Всегда высоко ценивший трибуну периодической печати, с середины 50-х годов В. Кочетов все чаще выступает с литературно-публицистическими статьями, впоследствии составившими книгу «Кому отдано сердце». При всем многообразии вопросов, поднимаемых в этой книге, мысль автора постоянно обращена к партии и рабочему классу как руководящей силе нашего общества, к социалистической действительности как неисчерпаемому источнику художественного творчества, к советскому человеку как главному герою литературы и искусства.

Иногда в этой страстной, боевой книге встречаются высказывания, которые при желании можно истолковать в духе защиты «безупречного», «идеального» героя, вокруг которого в те годы периодически вспыхивали литературно-критические споры и дискуссии. Однако весь пафос выступлений писателя состоял не в защите некоего совершенного героя, умозрительно сконструированного по самым «лучшим» и «новейшим» рецептам, а в призыве глубоко изучать действительность с ее бесчисленным разнообразием характеров. Советским художникам, говорил В. Кочетов, нет необходимости выдумывать героев, которые могут служить образцом и примером для молодежи, — такие люди живут и трудятся рядом с нами, идут в наших шеренгах, и число их с каждым днем растет и множится. А своей художественной практикой успешно подтверждал сказанное — пытливо искал и находил героев нашего времени во всех слоях советского общества.

Опираясь на достигнутое в «Журбиных», В. Кочетов все глубже постигает богатство и красоту духовного мира современника, развивает и совершенствует принцип всестороннего раскрытия личности в труде, в быту, во взаимосвязях с коллективом и обществом; заметно возрастает мастерство писателя в раскрытии «диалектики души». Словно бы выхваченные из самой жизни, положительные герои романов В. Кочетова вовсе не идеально-безупречны; им свойственны и внутренние противоречия, и заблуждения, и какие-то человеческие слабости, но в своих ведущих, определяющих чертах они, безусловно, принадлежат к тем, кто составляет авангард советского общества. Коммунистическая партийность, принципиальность, горячий патриотизм и интернационализм, творческое отношение к труду, нравственная чистота — вот основные гражданские и человеческие качества ведущих героев в произведениях В. Кочетова.

С расширением круга героев, с включением в их ряды рабочих и крестьян, партийных и хозяйственных работников, представителей инженерно-технической, научной и творческой интеллигенции усиливается социально-политическое и идеологическое звучание романов В. Кочетова. Но не за счет публицистических отступлений, как это принято считать, — таких отступлений в «послежурбинских» романах писателя не больше чем в прежних; и не за счет превращения героев в «рупоры» авторских идей, как это утверждали некоторые критики.

Идеологизация романов В. Кочетова обусловлена теми процессами, происходящими в самой действительности, о которых М. Горький еще в начале 30-х годов писал, что «в современности нет ничего более поучительного, как поучительна общая картина интеллектуального роста масс и личностей Союза Советов»[89]. И публицистика, и художественные произведения В. Кочетова свидетельствуют, что он хорошо видел развитие этого процесса как результат огромной воспитательной работы партии в массах и социалистических преобразований в стране, которые ведут к стиранию существенных различий между городом и деревней, между умственным и физическим трудом. Стремление раскрыть духовную жизнь народа, высокий уровень культуры и образованности советского человека, широту его взглядов и интересов способствовало тому, что романы В. Кочетова все больше обретают черты, свойственные социально-политическим, идеологическим формам романа.

Чем пытливей и глубже вникал писатель в духовную жизнь советского общества, тем больше убеждался в необходимости новых приемов и средств характеристики человека, вооруженного марксистско-ленинским мировоззрением, политически развитого, образованного, мыслящего масштабно, по-государственному. В ряду этих средств видное место в романе В. Кочетова заняли и такие, которые в критике с известной долей пренебрежения было принято считать «публицистическими», хотя ясно же, что беседы, споры, раздумья советских людей о судьбах мира и человечества, о внешнем и внутреннем положении родной страны, о ее экономике, науке, культуре, искусстве — самая доподлинная реальность нашей жизни. Если это и публицистика — то «публицистика» самой действительности, ее вторжение в литературу и искусство вполне естественно и закономерно.

В ранних произведениях В. Кочетов сравнительно редко обращался к таким приемам характеристики героев, когда они впрямую высказывают свои убеждения, взгляды, позиции. Эти приемы взяты на вооружение в зрелый период творчества писателя, когда окрепло его мастерство в построении сюжета и композиции произведения, в типизации характеров и обстоятельств, когда богаче и разнообразнее стали средства психологического анализа, выразительней язык и стиль повествования. Только при наличии того мастерства, которое было достигнуто в «Журбиных», по-настоящему и открылись возможности для введения «публицистических» средств и приемов без опасения нарушить художественную гармонию произведения и превратить героев в «рупоры» авторских идей.

В конце концов, если уж дорогих сердцу писателя героев и можно назвать «рупорами», то лишь постольку, поскольку во все времена и во всех литературах положительные герои несли и несут в себе элементы социального, этического идеала художника. Если же, как это общепринято, понимать под «рупорами» бледные, схематичные тени, провозглашающие пусть даже самые правильные идеи и лозунги, то надо быть крайне предвзятым и необъективным, чтобы зачислить по разряду «рупоров» таких героев, как Павел Колосов, Федор Макаров, Варя Стрельцова, Иван Горбачев, Дмитрий Ершов, Искра Козакова, Александр Гуляев, Василий Денисов и многие другие герои «послежурбинских» романов В. Кочетова. Идеалы, убеждения, взгляды, позиции, которые высказывают и отстаивают эти герои, написанные с большой художественной силой, органичны для них, составляют существо их натур.

Идеологизация романов В. Кочетова объясняется не только его пристальным интересом к духовному облику современника, но и стремлением широко показать ту напряженную борьбу, которую вели и ведут партия и народ против влияний буржуазной идеологии и пережитков прошлого в сознании людей.

Социалистический реализм — метод по самой сути своей диалектический. Утверждая новое, передовое, прогрессивное, он с не меньшей, а даже с большей последовательностью, нежели критический реализм, отрицает старое, отжившее, реакционное, ибо отрицает с высоты идеалов научного коммунизма.

С «Журбиными» к автору пришли успех и вполне заслуженное признание. Несмотря на это, В. Кочетов все больше испытывает чувство творческой неудовлетворенности. Имея уже богатый жизненный и немалый художнический опыт, он понимал, что только утверждать и ничего не отрицать или отрицать второстепенное, несущественное, — это еще далеко не все для писателя, стоящего на позициях социалистического реализма. Об этом свидетельствовала сама действительность со всеми ее противоречиями и трудностями. Об этом же все чаще напоминала партийная печать, резко выступавшая против «теории» бесконфликтности и приукрашивания действительности[90].

Особенно горячо и убедительно прозвучал призыв партии изображать жизнь во всей ее сложности и противоречиях в дни Второго Всесоюзного съезда советских писателей. В Приветствии ЦК КПСС съезду говорилось: «Активно поддерживая все новое, передовое, способствующее движению нашего общества вперед, советские писатели должны со всей силой и страстностью бичевать пережитки старого, собственнического мира в сознании людей, бичевать людей равнодушных и косных, помогать вытравлять из нашей жизни все антиобщественное и обветшалое, мешающее быстрому росту социалистического хозяйства и культуры»[91].

Слушая эти слова, прозвучавшие на съезде в день его открытия, делегат от ленинградской организации Союза писателей В. А. Кочетов, надо полагать, поверял ими свой только что опубликованный роман «Молодость с нами». Именно с этого романа начинается новая полоса в творческом развитии писателя.

В условиях резкого обострения идеологической борьбы на мировой арене, в атмосфере широкой демократизации жизни советского общества, на пороге научно-технической революции, начавшейся в нашей стране в 50-е годы, герои романов «Молодость с нами», «Братья Ершовы», «Секретарь обкома» и более позднего романа «Чего же ты хочешь?» вступают в споры, дискуссии, нередко в жесткие столкновения и борьбу по идеологическим, социально-экономическим, научно-техническим, нравственным, эстетическим и другим вопросам. Передовые общественные силы в этих романах ведут решительную борьбу против идейных шатаний и колебаний неустойчивых элементов, против отсталости, косности, рутины в науке и производстве, против мещанства и обывательщины в их современном обличье.

Конфликтность романов В. Кочетова нарастает, добродушный юмор и ирония «Журбиных» сменяются едкой сатирой на тех, кто мешает социальному и научно-техническому прогрессу советского общества, тормозит развитие социалистической культуры и искусства, не считается с нормами коммунистической нравственности. Отныне в основу повествования писатель кладет масштабный, общественно значимый конфликт, с которым прямо или опосредованно связаны все другие социальные, производственные, нравственные и духовные конфликты.

Критику отрицательных явлений действительности В. Кочетов ведет с четко выраженных классовых, партийных позиций. Решительно отвергавший всякие разновидности внеклассового, абстрактного гуманизма, он прочно стоит на позициях революционного, социалистического гуманизма. Все это дает ему основу для ясных и точных социальных и нравственных оценок, для глубокого анализа мыслей, чувств и поступков людей. Душевно чуткий, доброжелательный, обладавший удивительно тонким чувством юмора, снисходительно-добродушно посмеивается он над такими недостатками, слабостями и «чудинками» своих героев, которые не представляются ему выходящими за рамки социалистической этики. Однако он непримирим к различным пережиткам прошлого и «благоприобретенным» порокам, несовместимым с советским образом жизни и коммунистической нравственностью.

Стремясь сосредоточить внимание советской общественности на тех или иных отрицательных явлениях и тенденциях, В. Кочетов порой предельно заостряет драматизм событий и конфликтов, что не всегда встречало понимание со стороны отдельных критиков и читателей. Писателя упрекали в том, что он «сгущает» краски, преувеличивает опасность явлений, подвергнутых в его романах критике и сатирическому обличению.

Напомним, однако, что правда художественного произведения не тождественна правде жизни в ее повседневном течении, что преувеличение и заострение в искусстве вполне естественно и закономерно, особенно в сатире. Классические примеры заострения — сатирические образы Гоголя и Салтыкова-Щедрина. С другой стороны, драматизм и экспрессия романов Достоевского — не только отражение драматизма действительности, но и результат глубоко обдуманного заострения конфликтов и коллизий, почерпнутых из жизни. Советская классика тоже никогда не страшилась ни сатирического преувеличения, ни заострения драматических и трагических конфликтов, так что в своих романах В. Кочетов следовал давним, основательно разработанным традициям отечественной литературы.

Состоятельность художественного произведения поверяется жизнью в ее историческом движении. А жизнь показала, что В. Кочетов не преувеличивал, но и не преуменьшал опасность таких, к примеру, явлений, как отрыв научно-исследовательской деятельности от производства («Молодость с нами»), идейные шатания и колебания отдельных представителей творческой интеллигенции («Братья Ершовы»), забвение воспитательной работы с массами и нарушение экономических законов социализма («Секретарь обкома»), идеологические диверсии империализма против Советского Союза и стран социалистического содружества («Чего же ты хочешь?»). Отмечая исторический оптимизм В. Кочетова, ясность и точность его идейно-творческих позиций, завидную стойкость в острых литературных столкновениях 50 — 60-х годов, Н. Грибачев писал: «Многим его противникам с тех пор пришлось, как говорится, «есть собственные шляпы» и менять позиции, убедившись в их нежизненности, а он уже оправдан судом времени»[92].

В той борьбе, которую ведут герои его романов, В. Кочетов — художник целеустремленный, страстный, не признающий объективистских позиций, — со всей ясностью и определенностью занимает сторону передовых общественных сил. Он не скрывает своих симпатий и антипатий, он откровенно тенденциозен, однако эта тенденциозность не мешает ему объективно, многогранно изображать не только положительные, но и отрицательные персонажи. Среди последних наиболее характерная фигура кочетовских романов — представитель живучего и цепкого племени «образованных» мещан-индивидуалистов, которые до поры до времени ловко маскируются под вполне лояльных и даже передовых советских граждан. Разоблачая подобных людей, В. Кочетов показывает, что при всем своем «зоологическом индивидуализме» в известных обстоятельствах они способны даже временно объединяться в некое «воинствующее меньшинство», однако столкнувшись с непреклонной волей и сплоченностью социалистического коллектива, неизменно терпят сокрушительное поражение.

Обращает на себя внимание еще одна особенность творческой манеры В. Кочетова в изображении отрицательных персонажей. Он не терпит каких-либо недомолвок и недоговоренности, дает ясные и четкие оценки идейному и нравственному облику таких персонажей. Но договорив их судьбы на данном этапе жизни до конца, проследив их извилистые пути к духовному краху, писатель оставляет для них двери в будущее открытыми. А это уж дело самих серошевских, шуваловых, орлеанцевых, томашуков, куда они пойдут дальше: извлекут ли для себя уроки из этого краха, произведут ли переоценку своих сомнительных «духовных ценностей», или покатятся дальше по наклонной. Оставив подобного «героя» на этом ответственном рубеже, В. Кочетов, во-первых, подчеркивает, что в подлинно свободном обществе, каким является социалистическое общество, свобода воли, сознательный выбор пути имеют огромное значение, а во-вторых, избавляет себя от изображения всяких скоростных «перековок» и перестроек» носителей разных пороков и пережитков, чем нередко грешили и грешат поныне некоторые произведения литературы и искусства. Перевоспитание человека — сложный духовный процесс и требует времени, а не головоломных скачков из прошлого в настоящее и будущее.

Весьма разнообразные по конфликтам, сюжетам и композиции, романы В. Кочетова, как правило, завершаются победой передовых общественных сил. И это не благое пожелание писателя, склонного к «счастливым» развязкам, а отражение объективной закономерности нашего развития и морально-политического единства советского народа.

Острота, с какой В. Кочетов ставил и решал актуальные проблемы современности, вызывала и до сих пор вызывает порой прямо противоположные оценки его произведений — от безусловно положительных до совершенно нигилистических. Сам автор романов относился к этим противоречивым оценкам с должным пониманием и спокойствием. В статье «Ответственность художника» (1962) он писал, что «партийное искусство и не рассчитывает на то, чтобы нравиться всем. Оно искусство борющееся, и понятно, что тем, против кого наше искусство борется, оно нравиться не может»[93]. Из сказанного отнюдь не следует, что В. Кочетов вообще игнорировал критику его произведений. К объективной, компетентной, справедливой критике он относился с большим вниманием и не жалел сил для совершенствования своих книг.

Конечно, творческое развитие В. Кочетова после классического романа о рабочем классе не было размеренным шествием только по восходящей. Были на его трудном и сложном пути и новые взлеты и завоевания, но были и отдельные просчеты, почти неизбежные для писателя-первопроходца. А творческий труд Всеволода Кочетова — это поистине художественная разведка современности. В ходе этой разведки поднимались все новые и новые пласты жизни, обогащались приемы и средства изобразительности, росло мастерство художника.

2

Сложный, противоречивый путь интеллигенции в русской революции нашел глубокое, многогранное отражение в нашей литературе, особенно в творчестве М. Горького, К. Федина, Л. Леонова. С течением времени коренные изменения в мировоззрении и психике старых специалистов, осознавших подлинно народный, демократический характер Советской власти, выход на общественную арену новых отрядов специалистов, воспитанных уже при социализме, по существу, сняли некогда острый вопрос о путях интеллигенции в революции и строительстве новой жизни. В Отечественной войне советская интеллигенция продемонстрировала свое единство с народом и беззаветную преданность социалистической Родине.

Огромная роль науки в созидании материально-технической базы коммунизма, начало научно-технической революции в нашей стране, обострение идеологической борьбы на мировой арене по-новому поставили многие проблемы, связанные с жизнью, трудом и творчеством интеллигенции. Перед советской литературой встали задачи эстетического освоения этих проблем.

Крупным шагом вперед в изображении народной интеллигенции явился социально-философский роман Л. Леонова «Русский лес» (1953). Роман непосредственно не связан с вопросами научно-технического прогресса, его одухотворяет другая идея — актуальнейшая, непреходящая идея борьбы за сохранение и умножение естественных, природных богатств нашей Родины. Но это выдающееся произведение стало для писателей примером глубинного проникновения в сферу идей, конфликтов и внутренний мир героев, представляющих научную среду. Столкновение передового ученого-патриота Вихрова с приспособленцем Грацианским, подвизающимся в этой среде ради личного благоденствия и карьеристских устремлений, отражает реальную борьбу советской интеллигенции против рутины, косности, псевдоучености и других отрицательных явлений, тормозящих развитие творческой мысли и творческого труда.

О возраставшем интересе нашей послевоенной литературы к жизни интеллигенции свидетельствовали и такие произведения, как «Открытая книга» и «Доктор Власенкова» В. Каверина, роман Д. Гранина «Искатели», опубликованный в том же 1954 году, что и роман В. Кочетова «Молодость с нами».

Новый роман В. Кочетова продолжает начатое в «Журбиных» утверждение идеи единства науки и производства. Роман о рабочем классе широко, новаторски отразил внедрение новейших достижений науки и техники в повседневную трудовую практику. Но в «Журбиных» это происходит, по существу, без борьбы, внимание писателя сосредоточено на внутренних конфликтах героев, вынужденных перестраиваться, чтобы идти в ногу с временем. В «Молодости с нами» атмосфера совсем иная: на передний план выдвинута научно-техническая интеллигенция, утверждающая прогресс науки в ожесточенной борьбе с косностью, отсталостью, беспринципностью. Может показаться, что производство в романе не играет значительной роли, но это далеко не так; прежде всего во имя интересов производства и ведут свою борьбу передовые ученые и инженерно-технические работники.

В свое время А. Эльяшевич, высказав ряд интересных мыслей о романе В. Кочетова, вместе с тем со всей категоричностью заявил: «Рецензируя «Молодость с нами», критики утверждали, что эта книга посвящена борьбе за слияние науки с производством. Вряд ли требуется долго доказывать, что рецензенты ошибались»[94].

А. Эльяшевич не совсем точен: литературная критика 50-х годов менее всего рассматривала «Молодость с нами» как книгу, посвященную борьбе за «слияние» науки с производством. Роман этот многоплановый, в нем поставлено немало вопросов, волновавших советских людей в 50-е годы, развивается целый ряд взаимно переплетающихся, а порой и «автономных» сюжетных линий, поэтому не удивительно, что суждения критиков оказались далеко не однозначными как в истолковании идейного содержания, так и в оценке литературных достоинств произведения.

Говорили о том, что на сей раз В. Кочетов написал «роман нравов»[95]; подчеркивали мастерство, с каким в «Молодости...» разоблачается «коварный характер зла», маскирующегося «цветистой фразой»[96]; отмечали, что «путь принципиальных открытий» автора этой книги состоит в умении обнаруживать «лучшие свойства советского характера в людях, казалось бы, погруженных в самое заурядное бытие»[97]. Высказывались и другие мнения об идейном содержании и художественных достоинствах произведения, но мало кто вспоминал об истоках конфликта, положенного в его основу.

Бесспорно, в «Молодости с нами» налицо и нравственные искания героев, и выявление коварного характера социального зла, и раскрытие лучших свойств советского человека в повседневной, будничной жизни. Однако сквозной, определяющей линией романа является борьба передовых ученых за живую связь науки с производством. С этой стороны роман открылся для критики значительно позже, когда более четко обозначились контуры научно-технической революции и ее решающие звенья.

Обратимся к тому, что рассказывал о романе сам автор в беседе со студентами Литературного института. Этот рассказ знакомит нас с реальными событиями, положенными в основу повествования, вводит в идейно-нравственную атмосферу произведения, раскрывает существо главного конфликта. Интересно это высказывание и тем, что дает представление о своеобразии взглядов писателя на соотношение искусства с действительностью.

«Для одной газетной статьи, — вспоминал В. Кочетов, — мне нужна была квалифицированная консультация; я пошел в научно-исследовательский институт, занимавшийся разработкой проблем металлургии. Разговорился с директором этого института. Он оказался интереснейшим человеком, да к тому же неожиданно для себя попавшим в труднейшее положение.

В институт его несколько месяцев назад перевели с завода, где он был главным металлургом. В институте же за долгие годы сложилась и взяла власть в свои руки группка консервативных научных сотрудников различных званий и положений. Поначалу группка хотела затянуть свежего человека в тину своего застоявшегося болота, соответствующим образом его обработать, сделать «ручным». Рассуждали тут так: товарищ с производства, начнет вводить свои порядки, заговорит о приближении науки к жизни и т. п. Неприятностей не оберешься; допускать этого нельзя ни в коем случае. Одним словом, боевые институтские консерваторы и бездельники хотели заставить нового директора плясать под их дудку, как это им удалось делать с двенадцатью предыдущими директорами.

Но новый директор не поддался и вместо того на самом деле взялся насаждать свое, принялся приближать работу института к нуждам производства; полетело немало мертворожденных, пустопорожних тем, на которые из года в год напрасно тратились миллионы рублей (курсив мой. — П. С.).

Институтское болото встревожилось, пришло в движение. О новом директоре стали распространять грязные слухи, стали сплетничать, причем сплетни строились умело, на очень хорошо продуманной и отлично организованной основе, и к моменту, когда мы с ним встретились, человек был уже настолько ошельмован, что во время рассказа о своих злоключениях не раз принимался утирать слезы — седой, взрослый, многое повидавший на своем веку коммунист с довоенным партийным стажем. И дома у него, как он сказал, тоже было плохо — всех домашних взвинчивали анонимные письма, кляузы.

Я понял, что должен вмешаться в эту историю, должен вступиться за этого директора. Собрав большой материал, думал написать резкую статью в газету. Получился же роман «Молодость с нами», повествующий о человеке, которого я назвал Павлом Петровичем Колосовым, роман, написанный в защиту Павла Петровича»[98].

Этот роман, пожалуй, особенно показателен для творчества В. Кочетова с его неуемной жаждой активного вторжения в текущую действительность. Написать целый роман «в защиту» реально существующей личности!

Рассказанное писателем о реальных событиях и фактах почти «документально» совпадает с той ситуацией, которая воссоздана в романе. Но именно в связи с этим произведением (а также «Братьями Ершовыми») В. Кочетов решительно восстал против «нелепейшей кампании угадывания» реальных лиц, стоящих за героями его книг. Если это «угадывание», говорил писатель, несостоятельно в применении к положительным героям, то тем более оно нелепо в отношении отрицательных персонажей, часто обрисованных средствами сатирического заострения.

В. Кочетов настойчиво подчеркивал синтетический характер реалистического искусства с его принципами обобщения и типизации явлений действительности. Поэтому не следует слишком уж прямолинейно понимать слова автора о том, что «Молодость с нами» написана «в защиту» лица, послужившего прототипом Колосова. Произведение написано «в защиту» всех передовых сил науки, борющихся за ее развитие в процветание на путях творческого содружества с социалистическим производством.

Своеобразным прологом к этой теме служат две сцены в начале романа.

В первой рассказано о том, как в отсутствие главного металлурга завода Колосова, только что похоронившего горячо любимую жену, бригада сталеваров «запорола» опытную плавку. Впрочем, это вполне могло случиться и будь главный металлург на месте: поиски путей борьбы с примесями, мешающими получить очень нужную в стране марку стали, ведутся инженерами-практиками и рабочими на свой страх и риск.

Другая сцена происходит в стенах научно-исследовательского Института металлов, расположившегося в том же (как и в «Журбиных») городе на реке Ладе. Из разговоров научных сотрудников выясняется, что этот крупный институт обеспечен всем необходимым для серьезной исследовательской работы, однако уже много лет работает вхолостую, государственные средства, отпускаемые на исследования, тратятся попусту. «Храм науки» живет замкнутой, обособленной жизнью, оторванной от нужд производства. А ведь это отраслевой институт, как раз и призванный обслуживать производство.

Так в присущей для творческой манеры В. Кочетова заостренной форме дается исходное положение: налицо явный разрыв, «ножницы» между производством, которое безуспешно бьется над решением сложной технической задачи, и научно-исследовательским учреждением, которое могло бы оказать помощь в решении этой задачи, но, пребывая, по словам одного из героев романа, в состоянии «страшного застоя», остается в стороне от забот и тревог коллектива большого металлургического завода.

Положение в институте начинает резко меняться с назначением нового директора. Далеко не случайно, что им становится человек, сам вышедший из рядов рабочего класса, — черта биографии, характерная для того поколения научно-технической интеллигенции, которое в годы довоенных пятилеток шло на смену старым «спецам». Рабочий-слесарь, за плечами которого новостройки Магнитогорска и Харькова, Челябинска и Кузнецка, начальник участка, начальник цеха, главный металлург завода — таков трудовой путь нового директора института Павла Петровича Колосова.

О предшественнике Колосова наиболее честные сотрудники института говорят, что жить с ним было спокойно, но работать невозможно: завоевывая дешевый авторитет, заигрывал с людьми, старался быть хорошим для всех, «призывал к какой-то беспринципной консолидации...». Однако и только что назначенного директора встречают настороженно: «Инженер с производства, способен ли он...» Правда, становится известным и то, что Колосов не только инженер с большой производственной практикой, но и кандидат технических наук, еще до войны защитивший диссертацию, прочно вошедшую в научный обиход. К сказанному остается добавить, что всю войну Колосов прошел в качестве боевого офицера и завершил свой поход в составе войск, штурмом взявших Кенигсберг.

Автор нашел впечатляющий художественный прием для ознакомления читателя с «предысторией» героя. Вернувшись с похорон матери, дочь Колосова Оля сквозь слезы перечитывает почти четвертьвековую переписку родителей, которым в их беспокойной жизни часто приходилось разлучаться, и из этой переписки вырисовывается облик мужественного, самоотверженного коммуниста, всегда готового откликнуться на зов партии и выполнить ее волю, а вместе с тем это человек душевно мягкий, деликатный, с открытым сердцем. Все эти черты подтверждаются дальнейшим повествованием и одновременно обогащаются новыми штрихами, дорисовывающими облик героя.

С публикацией романа некоторые критики решительно не приняли образ Колосова. Писали о том, что Колосову не хватает цельности и эпической масштабности Журбиных, что он лишен активности, наступательности, в трудную минуту не умеет постоять за себя, что показан он преимущественно в психических колебаниях и борениях, отвлеченных от конкретных дел и задач. Наиболее резко позицию этих критиков выразил Б. Рюриков — в то время главный редактор «Литературной газеты». В статье, так и названной «Павел Петрович Колосов», критик писал в этой газете: «Колосову явно не хватает дела, которым бы он жил, не хватает мыслей о настоящем и будущем своего участка, которые его волновали бы, стали глубоко личными»; писатель «обделил героя профессией, обделил его призванием, делом жизни»[99].

Следует признать, что критерии, с какими Б. Рюриков подошел к образу Колосова, и поныне сохраняют свое значение, но критику не хватило объективности. Бо́льшая часть его претензий к герою романа несостоятельна, о чем тогда же говорилось в ряде статей и рецензий[100].

Неверно, что Колосов обделен профессией, делом жизни. Он металлист по призванию, настолько влюбленный в свое дело, что, заговорив о нем, об истории металлургии, о значении металла в жизни человечества, поднимается до поэтического воодушевления. Не случайно Варя Стрельцова, которая впоследствии займет большое место в жизни Павла Петровича, наслушавшись этих рассказов, со второго курса исторического факультета переходит в индустриальный институт, чтобы тоже стать металлургом. И все это описано в романе с той психологической достоверностью, которая не вызывает сомнения ни в увлеченности Колосова, ни в естественности перелома в сознании серьезной, умной девушки при окончательном выборе профессии.

Да ведь и новое назначение Колосов получил в соответствии со своей профессией, знаниями и богатым практическим опытом! Не послали же его в институт, связанный, к примеру, с нефтяной или угольной промышленностью.

Б. Рюриков и другие критиковали деловые качества героя романа без учета специфики работы научно-исследовательского учреждения и того сложного положения, в каком оказался Колосов, до этого не имевший опыта руководства подобным учреждением. Задачи, поставленные перед ним, нелегки: коренным образом перестроить работу закосневшего, творчески несостоятельного института. На данном этапе жизни коммуниста Колосова это и есть его главное дело и призвание, с этих позиций и нужно рассматривать его деловые и гражданские качества.

Не без колебаний принял Колосов предложение возглавить институт — обуревали вполне понятные сомнения: а справится ли со столь ответственным поручением? Не безошибочны и его первые шаги в роли директора. И это тоже понятно: по личному опыту главного металлурга завода, не раз встававшего перед трудностями в решении технических задач, он знал, че́м должен заниматься Институт металлов, «не знал он только, как за новое, незнакомое ему дело приняться практически». Поэтому в первые дни пребывания на посту директора Павел Петрович теряется в текучке посвседневных дел, недоуменно разводит руками, слушая противоречивые отзывы о людях института таких авторитетов, как «блистательная» ученая Серафима Антоновна Шувалова и секретарь партбюро Мелентьев. Только разочарование и неприятный осадок в душе оставила попытка Колосова поближе познакомиться с некоторыми сотрудниками института за «чашкой чая» в роскошных апартаментах Шуваловой. Совместное «чаепитие» с традиционными воплями: «Пей до дна, пей до дна!» — кое-кому дало повод на другой день разговаривать с директором запанибрата.

Были и другие промахи, но все «это, — замечает автор, — отнюдь не значило, что Павлу Петровичу недоставало характера. Он умел достойно держаться и в мирные времена, и в годы сражений». Вскоре и в институте он начинает все более уверенно входить в дела и овладевать ходом событий.

Как и во всяком советском коллективе, в институте тоже нашлись передовые люди, на которых смог опереться прогрессивно мыслящий руководитель. Это старый ученый-большевик, участник Октябрьского восстания Малютин, доктора наук Бакланов, Румянцев, Ведерников, такие представители молодежи, как Ратников, который стихийно тянется к сочетанию научной и производственной деятельности. Но вместе с тем в коллективе есть и люди вроде доктора наук Красносельцева, который с порога заявляет свое кредо: «Подчинить науку исключительно интересам производства — значит ее уничтожить. Наука тем и велика, что может существовать сама по себе».

Отвечая подобным адептам «чистой науки», Колосов в своем выступлении на партийном собрании института говорит, что никто и не собирается «подчинять» науку производству и посягать на ее свободное развитие. Речь идет о том, «чтобы научные исследования непременно доводились до широкого практического применения. А исследования работников науки должны быть направлены как на разработку теоретических проблем, без чего невозможно успешное развитие самой науки, так и на укрепление связи науки с производством, без чего наука не может содействовать техническому прогрессу и росту производства».

Очень современно звучащие положения. Однако эти бесспорно правильные слова, вероятно, были бы выслушаны с должным вниманием, а потом все пошло бы по-старому, как было при двенадцати предшественниках Колосова, сменившихся за двадцать лет существования института. Но Колосов оказался достаточно решительным и последовательным, чтобы пойти против течения, а оно долгие годы направлялось в институте волей карьеристов, приспособленцев и лжеученых, озабоченных только тем, чтобы сохранить за собой ничем не заслуженное теплое местечко под солнцем науки.

Выражая настроение этих людей, некоторые влиятельные сотрудники института пытались предупредить нового директора от «необдуманных» действий, от каких-либо перестроек и ломки устоявшихся порядков. Однако Колосов, казалось бы, такой мягкий и податливый, вроде бы даже растерявшийся в непривычной обстановке, не пошел на поводу у этих советчиков. Внимательно ознакомившись с планом научно-исследовательской работы, на первом же ученом совете он убедительно доказывает необходимость пересмотра плана. Да и само заседание совета на этот раз прошло в обстановке, от которой здесь давно отвыкли: разговор шел откровенный, с резкой, справедливой критикой недостатков.

Так при отчаянном сопротивлении одного из «столпов» науки Красносельцева, при «странно молчаливом нейтралитете» Шуваловой и явном недовольстве секретаря партбюро Мелентьева начинается серьезная переработка уже утвержденного и переутвержденного во всех инстанциях научно-исследовательского плана. Отбрасываются темы келейные, мертворожденные, либо паразитирующие на опубликованных трудах, и выдвигаются темы актуальные жизнеспособные, по-настоящему творческие. Вполне логично, что все эти изменения в плане были поддержаны и партийной организацией института, и в руководящих инстанциях.

Оговорившись, что Институт металлов — исследовательское учреждение широкого профиля, призванное изучать природу и обработку металлов, начиная с выплавки из руды и кончая методами резания, писатель избегает сколь-нибудь обстоятельного комментирования нового научного плана.

Настойчиво подчеркивается генеральное направление, избранное при переработке плана: поворот исследовательской деятельности к активному участию в решении важных задач, стоящих перед социалистическим производством. А как этот поворот происходит на деле, — показано в ряде сцен, эпизодов, конфликтных ситуаций. Из широкого фронта намеченных исследований автор отбирает немногое, но именно то, что с особой наглядностью характеризует деятельность института в новом направлении.

Много лет добивался Бакланов создания в институте исследовательской группы по жаропрочным сталям — и все безрезультатно; так и работал над этой проблемой чуть ли не в одиночку. С приходом Колосова положение резко изменилось. Павел Петрович понял, что видный ученый смотрит далеко вперед, и принял все меры к тому, чтобы сколотить такую группу, утвердить ее в правах обеспечить кадрами, оборудованием, средствами. Этот период в жизни института Мелентьев насмешливо назвал «великим переселением народов», однако своей иронией только подчеркнул свою ограниченность.

В Москве Колосову и Бакланову было сказано, что исследования по жаропрочным сталям коллектив института должен рассматривать как государственное задание первостепенной важности. Сталь, выдерживающую сверхвысокие температуры, требовали создатели мощных турбин для строящихся гидростанций на Волге и Днепре, в ней нуждались атомщики, ее с нетерпением ждали реактивная авиация и покорители космоса: до запуска первого искусственного спутника Земли оставались считанные годы.

Колосов горячо поддержал молодого ученого Ратникова, изыскавшего экономичный путь увеличения емкости существующих мартеновских печей почти на треть. Некоторые коллеги, что постарше, внушали Ратникову: это тема, дескать, не научная, а производственная, и если он заворожен ею, то пусть идет на завод и там проталкивает свои прожекты.

«...Неужели это верно, что я не научно мыслю? Неужели это только производственный вопрос?» — волнуясь, допытывается у директора молодой специалист, которого явно начинают выживать из института. Внимательно выслушав Ратникова и заинтересовавшись его работой, Колосов отвечает: «Если каждый завод, реконструированный так, как вы предлагаете, даст стране лишние десятки тысяч тонн стали, то все заводы вместе дадут миллионы тонн. Значит, наука, которой вы себя посвятили, сделает величайшее государственное дело». В заключение Павел Петрович добавил: «Вы мыслите научно, не сомневайтесь в этом...»

Тема, от которой прежде отмахивались как от слишком «утилитарной», по справедливости заняла достойное место в плане научно-исследовательских работ, в укреплении сотрудничества с практиками.

Под прямым влиянием Павла Петровича Варенька Стрельцова в заводской лаборатории занимается поисками способа применения изотопов для контроля за ходом плавки металла, — а это уже одна из форм использования атомной энергии в мирных целях. Эту работу Варенька продолжит сначала в стенах Института металлов, потом снова на заводе и, наконец, в одном из центральных институтов.

Сам Колосов, еще будучи главным металлургом завода, выдвинул ряд идей по борьбе с так называемыми флокенами — «предательскими трещинами», которые дает водород в процессе выплавки металла[101]. Павел Петрович не успел осуществить свои замыслы, но товарищи по заводу не забыли о его инженерных идеях и, развивая их, ведут одну опытную плавку за другой. На решающем этапе сталевары приглашают Колосова в качестве шефа-консультанта по наблюдению за ходом и результатами экспериментальных плавок. В истории борьбы с флокенами директор института на деле выступает поборником творческой связи науки и производства, показывает личный пример в утверждении этой связи.

Все это далеко не полная, но показательная часть труда научного коллектива, начавшего работать по-новому. Однако во избежание излишней «технизации» повествования даже эти «избранные» направления исследовательской деятельности в романе освещаются неодинаково. Более обстоятельно просматривается борьба с «предательскими» флокенами и работа с изотопами. Группа по жаропрочным сталям показана только в начальной стадии формирования, а совместный труд доктора наук Ведерникова и инженеров-конструкторов, напротив, представлен только итогом — уникальным для того времени металлорежущим станком, который демонстрируется на областной промышленной выставке. Но в своей совокупности эти и другие исследования, изображенные с разной степенью полноты, дают целостную картину оживления творческой деятельности института и укрепления его связей с производством.

Ряд из намеченных в новом плане научных проблем успешно решен. Например, группа Бакланова нашла жаропрочную сталь, которая обладала всеми качествами, обусловленными правительственным заданием. Это было крупное событие, особенно для института, который в послевоенные годы очень редко давал что-либо полезное и нужное производству. Другой директор, замечает автор, воспользовался бы случаем — и не было бы конца различным торжественным заседаниям, радиорепортажам и выступлениям в газетах. А Колосов собрал всех сотрудников группы и попросту поздравил их с успешным завершением работы. «Будем думать, — сказал он, — что это не последнее задание, которое нам поручает правительство, и что мы еще много полезного сделаем для нашей советской промышленности».

Никакой помпезности и шумихи, все просто, скромно с достоинством. Писатель особо подчеркивает эту атмосферу деловитости и сдержанности, которая начинает утверждаться в институте с приходом Колосова.

Быть может, сам того не подозревая, Павел Петрович принес с собой новый стиль работы, а вернее сказать, тот подлинно большевистский стиль, в котором воспитывалось его поколение с пионерских и комсомольских лет. Но то, над чем редко задумывается Колосов (он «просто» работает), становится объектом серьезных раздумий писателя, которого издавна волновали вопросы партийного и административно-хозяйственного руководства. Эти вопросы поднимаются и в авторских отступлениях, и в одной из примечательных сцен.

Во второй главе описывается, как Малютин, которому посчастливилось работать с Лениным, дает отпор Мелентьеву, обвинившему Бакланова в горячности и прямоте суждений.

«Горяч товарищ, — говорит Мелентьев вслед уходящему Бакланову. — Молодой коммунист еще не понимает, что нельзя все так прямо резать. Ведь коммунист, Николай Николаевич, он еще и дипломат должен быть, обладать гибкостью. Верно я говорю?

— Не знаю, товариш Мелентьев, не знаю, — ответил в раздумье Малютин. — Может, у вас какие-нибудь новые установки появились. Но когда я с Владимиром Ильичем работал, великий вождь революции учил нас прямоте, принципиальности, непримиримости к недостаткам. И даже вот такую, как вы ее называете, горячность поддерживал. Равнодушия он не терпел, чиновничьего отношения к делу».

Сами по себе гибкость и дипломатичность — качества совсем неплохие. Они становятся нетерпимы только в истолковании и практике таких людей, как Мелентьев, ибо оборачиваются беспринципностью, приспособленчеством, равнодушием к делу, страхом перед критикой. Вот такой «гибкости» и такой «дипломатичности» новый директор Института металлов лишен начисто. «Он не умел ни хитрить, ни ходить окольными путями, ни говорить одно, а думать другое».

Ленинские заветы, о которых говорит Малютин, явились основными идейными и нравственными критериями, из которых исходил В. Кочетов, создавая образ положительного героя романа. Главные черты, определяющие облик и стиль работы Колосова, — принципиальность, прямота, непримиримость к недостаткам, высоко развитое чувство ответственности за дело, порученное ему партией. Эти качества и привлекают к нему таких честных и работящих людей, как Бакланов, который вскоре становится правой рукой Колосова — заместителем директора и главным инженером института. За ними охотно пошла и передовая часть коллектива, особенно молодежь, жаждущая настоящей творческой работы.

При всей своей принципиальности, твердости и преданности делу Колосов никак не похож на тех деловых, энергичных, но душевно черствых героев, вокруг которых в нашей литературе и искусстве периодически вспыхивают дискуссии. Колосов демократичен, прост в обращении, доверчив, доброжелателен к людям, умеет найти путь к их сердцам. Своей человечностью, чуткостью и отзывчивостью он завоевал полное доверие таких ученых, как Румянцев и Ведерников с их сложными, нелегкими судьбами.

Видный химик, Румянцев некогда был и активным общественником, однако, немало претерпев от интриганов и клеветников, как-то сник, обесцветился, отстранился от всего, что не касалось его прямых служебных обязанностей. Теперь он предпочитает в компаниях близких людей выпить рюмку-другую, переброситься в преферансик и держаться подальше от всего, что способно выбить его из состояния душевного равновесия и покоя. Сам того не замечая, он медленно, но верно погружается в болото обывательского существования.

Включив Румянцева в группу по жаропрочным сталям на правах заместителя Бакланова, Колосов пробудил творческую активность ученого, заинтересовал его перспективами исследовательской работы, постарался сблизиться с ним и поговорить по душам в бытовой, домашней обстановке. А своим мужеством и стойкостью в ситуации, сходной с той, которую не выдержал Румянцев, Колосов, несомненно, способствовал восстановлению гражданской активности ученого.

Другой крупный ученый, лауреат Сталинских премий, Иван Иванович Ведерников — из тех, кого называют теоретиками. Фанатично преданный науке, в периоды зарождения и формирования новой идеи он работал до изнеможения, но вот отдыхать по-настоящему никогда не умел. В дни, когда после громадной перегрузки ученый доходил до истощения духовных и физических сил, его нередко видели в ресторанах города в окружении каких-то льстивых дружков, которых он щедро угощал, но в душе глубоко презирал. Так за Ведерниковым постепенно закрепилась дурная слава алкоголика. Его вывели из состава ученого совета, многие отшатнулись от него. Иван Иванович все больше уходил в себя, в свое мрачное одиночество, озаряемое только вспышками вдохновения и подвижнического творчества.

Колосов совершил поистине подвиг человечности, проявив исключительное внимание к этой незаурядной личности. Нет, он не читает уже седому ученому нотации и наставления, не «прорабатывает» его. Павел Петрович действует с удивительным тактом и пониманием души гордого и своенравного человека, но в то же время решительно и последовательно.

Вопреки заушательству Шуваловой, которую директор все еще считает своим добрым другом и советчиком, пренебрегая протестом «ортодоксального» Мелентьева, он возвращает Ведерникова в состав ученого совета. Убедившись в безукоризненной честности и, несмотря на серьезный недостаток, в нравственной чистоте Ивана Ивановича, Колосов прямо ставит перед ним вопрос о вступлении в партию и без всяких колебаний предлагает свою рекомендацию. Трогательную мужскую заботу проявляет Павел Петрович о быте и жилищных условиях Ведерникова, которые ввиду нелепых отношений, сложившихся в его семье, никак не соответствовали напряженной творческой деятельности выдающегося ученого.

Писатель избегает облегченного решения сложных человеческих проблем. Нелегко дается Ведерникову духовное «выпрямление», за долгие годы он свыкся со своим образом жизни, неустроенностью и более чем странным отдохновением от трудов. Но ломать себя приходится, хотя бы во имя того, чтобы оправдать доверие умного и чуткого руководителя-коммуниста. Эта принципиально важная гуманистическая тема доверия к человеку в недалеком будущем станет в нашей литературе и искусстве знамением времени.

Так постепенно раскрываются становление Колосова (теперь бы сказали: «человека со стороны») как настоящего организатора и руководителя научной работы, рост исследовательской и общественной активности сотрудников института, утверждение в нем подлинно творческой обстановки. Это движение научного коллектива от застоя и бесплодного прозябания, царивших в Институте металлов, к широким, перспективным планам и свершениям, обогащающим практику, и составляет главную сюжетную линию романа. А также основу ведущего конфликта: становление нового происходит в ожесточенной борьбе.

В условиях возросших требований не могли не выявиться творческое бесплодие и консерватизм одного из «столпов» института — Красносельцева. Сам он с гордостью любит напоминать, что является автором капитального исследования, выдержавшего уже четыре издания. Однако Бакланов напоминает и другое: этот все разбухающий «капитальный» труд в центральной печати был справедливо определен как «толстая, но пустая книга». А Колосов, ознакомившись со старым планом научных исследований, на первом же ученом совете показывает, что тема, которую вот уже десять лет эксплуатирует Красносельцев, — не что иное как слегка замаскированное пережевывание того, что было открыто русскими металлургами еще в прошлом веке.

С одобрения ученого совета Колосов закрыл тему Красносельцева и этим нажил себе непримиримого врага. О нравственном уровне жреца «чистой науки» можно судить по его откровению: «Я считаю, что Колосова во имя науки надо убрать из института, а для святого дела все средства хороши». Ради «святого дела» Красносельцев написал на Колосова в разные инстанции двадцать шесть заявлений да примерно столько же клеветнических анонимок.

Новая, деловая атмосфера в институте решительно не по душе и человеку с «предательством в глазах» Мукосееву, который годами не представляет отчеты о своей работе, и вообще неизвестно чем занимается. Демагог, крикун из тех, что при каждом удобном случае любили рвать на груди рубашку и истошно вопить: «За что боролись?!», — Мукосеев держался в институте только тем, что запугивал людей умело сработанной клеветой, наветами, сутяжничеством. Его побаивались: в условиях нарушения социалистической законности такие люди действительно были небезопасны. Это ведь от когтей Мукосеева основательно пострадал и надолго призатих Румянцев — в годы войны боевой офицер.

Колосову человек с глазами предателя при первой же встрече великодушно предложил свой «союз» и покровительство, которые безоговорочно были отвергнуты. «Не хочешь быть со мной?.. Смотри, директор! Пожалеешь», — предостерегающе сказал Мукосеев. Павла Петровича «смешили эти детские угрозы», но в общем-то он еще плохо знал Мукосеева. Угрозы были далеко не детские.

Теперь уже не тот климат в институте и для кандидата наук Самаркиной, пользовавшейся особым покровительством Мелентьева, поскольку была безотказным «дежурным оратором» на всех собраниях, совещаниях и митингах — всегда выручала в «трудную» минуту. Но это был своеобразный оратор. О чем бы ни шла речь на собраниях, Самаркина неизменно сводила свое выступление к прозрачным намекам на необходимость назначения ее на должность с зарплатой, «целиком и полностью» соответствующими ее ученой степени. Эту претензию бесталанной служительницы науки оставляли без внимания даже самые покладистые предшественники Колосова, а лично он после недолгой беседы с Самаркиной на ту же тему приобрел гневного и непримиримого обличителя во всех «пороках».

Бесполезно перезанимавший в институте почти все более или менее ответственные должности «незаменимый» Харитонов и безвольный, морально опустившийся заведующий издательским отделом Липатов дополняют облик этой группки людей, паразитирующих на труде целого коллектива. Составляя в нем абсолютное меньшинство, эти люди шумихой о своих мнимых талантах и заслугах создавали видимость некой силы, делающей в институте погоду. Они и впрямь во многом определяли ее. С приходом Колосова и его первыми шагами по преобразованию работы института все эти горе-ученые почувствовали неладное для себя и переходят в наступление.

Как это ни покажется странным, во главе их оказалась действительно имевшая заслуги перед наукой «блистательная» Серафима Антоновна Шувалова — доктор наук, профессор, дважды лауреат Сталинских премий — сила! Однако ничего странного и удивительного в этом нет. Достигнув определенных высот в науке, известности и положения, самовлюбленная холодная эгоистка Шувалова успокоилась, почила на лаврах и предалась радостям мещанского благоденствия с претензией на роскошь и «аристократизм». А в результате — застой, творческое бесплодие и, наконец, неприглядная история с ловко замаскированным присвоением новаторского труда группы инженеров-практиков Верхне-Озерского завода.

Чтобы сохранить за собой исключительное, барское положение в институте и при новом директоре, Шувалова, знакомая с Колосовым еще с довоенных лет, сначала старалась «приручить» его, встала в позу его лучшего друга и советчика, пыталась пустить в ход даже свои несколько уже поблекшие, но все еще впечатляющие женские чары. Однако все впустую. Такой простодушный, доверчивый и «милый» (любимое шуваловское словечко в обращении с директором), Павел Петрович начинает относиться к ней все более настороженно. А когда ему стал известен факт присвоения «блистательной» Серафимой Антоновной чужого труда, он не только не замял дело, на что она, безусловно, рассчитывала, но и назначил авторитетную комиссию, которая на партийном собрании подтвердила этот печальный для института факт.

История с плагиатом несколько подорвала авторитет Шуваловой, но в общем-то не причинила особого ущерба ее влиянию в институте. Однако страх, пережитый ею в дни работы комиссии, перерос в лютую ненависть к директору. Не сбрасывая личины «друга» Павла Петровича, Шувалова начала плести вокруг него хитроумную сеть интриг, сплетен и провокаций под «девизом»: «Такое руководство надо гнать, гнать, гнать!»

Таким образом, гражданские и человеческие качества Колосова раскрываются как в отношениях и связях с лучшими представителями коллектива, так и в столкновениях с лишними, а порой и просто вредными для института людьми. В «Заметках о литературе» (1955 — 1956) А. Фадеев писал: «Точными штрихами обрисованы сотрудники института, — их немало, — выступающие каждый в своей неповторимой индивидуальности. Тонко и остро подает Кочетов косные силы в науке, окопавшиеся в этом институте. Среди них только представитель так называемой «чистой науки» профессор Красносельцев дан несколько упрощенно. А образ карьеристки Шуваловой, главного скрытого организатора этих сил в институте, дан с предельной выпуклостью, — все мы встречали таких дам, и не только в научной сфере»[102].

Косные силы стали серьезной преградой на пути преобразования работы института еще и потому, что не на высоте оказался секретарь партбюро Мелентьев — человек недалекий, равнодушный, сторонник беспринципных компромиссов и размеренно-спокойного серенького течения жизни.

Мелентьев не поддержал ни одной ценной инициативы, ни одного доброго начинания, напротив, каждый раз вставал поперек дороги. Он решительно протестовал против пересмотра плана научно-исследовательских работ, рассматривая поворот к запросам производства как насаждение «заводских порядков»; ему не по душе была вся эта «канитель» с организацией группы по жаропрочным сталям; он настаивал на том, чтобы история с плагиатом Шуваловой не вышла за порог директорского кабинета. Поддерживая разных самаркиных и харитоновых, Мелентьев совершенно не интересовался жизнью и работой настоящих ученых. Например, он предъявил Колосову самый серьезный счет за введение в ученый совет Ведерникова и в то же время настоятельно рекомендовал кандидатуру бездарной Самаркиной.

Начетчик, формалист, притом с болезненно развитым самолюбием, Мелентьев искренне верит в свою правоту и непогрешимость. В отличие от всяких приспособленцев, он ничуть не маскируется, просто по всему складу своей натуры и мышления он человек, которому абсолютно противопоказана партийная работа, типичный человек не на своем месте. Он и будет выдворен с ответственного места, но прежде чем это произойдет, причинит немало вреда. Когда «воинствующее меньшинство» повело наступление на Колосова и новый стиль работы института, секретарь партбюро, пожалуй, и сам того не подозревая, явился послушным орудием в руках Шуваловой и ее компании. Грязным сплетням, интригам и проискам против директора он придал видимость «объективной», «партийной» критики, направленной против «некомпетентного» руководства за «оздоровление» обстановки в институте.

Так возникло персональное дело коммуниста Колосова. В этом деле наряду с нелепыми домыслами есть и какие-то факты, но извращены они до неузнаваемости. Секретарь партбюро не заинтересован в их проверке. Более того, идя на поводу у своего мелочного, мстительного самолюбия, при рассмотрении на бюро вопроса о работе директора Мелентьев грубо нарушает элементарные нормы партийной демократии, за которую он так ратует на словах. В результате Колосов поставлен на грань исключения из партии.

Некоторые критики видели серьезный недостаток романа в том, что в наиболее трудный для себя период Колосов не проявляет должной активности, что, пребывая в состоянии «психологических борений и колебаний», он слабо защищается. «Павел Петрович не стал активной силой развития событий — обобщал эти упреки Б. Рюриков. — Он может выступить на защиту других, но бороться за свою правоту он не умеет, — здесь он остается пассивным, ожидая, когда справедливость сама осуществится»[103]. Трудно представить более чем приблизительное истолкование как поведения Колосова в сложившейся ситуации, так и замысла писателя.

Неверно, что Колосов не умеет постоять за себя. В «предварительной» беседе с секретарем горкома партии Савватеевым, который в «деле» директора Института металлов целиком поддерживает Мелентьева, Павел Петрович ведет себя мужественно, наступательно гневно отметая предъявленные ему обвинения, сфабрикованные на основе недобросовестно освещенных фактов и клеветнических измышлений. Бледный вид имел присутствующий на этой беседе Мелентьев, растерялся от решительного отпора Колосова и Савватеев. Потом Макаров — давний и верный друг Павла Петровича — будет даже упрекать его в излишней горячности, проявленной в кабинете секретаря горкома. Но, право же, в той ситуации, в какой оказался Колосов, честному коммунисту трудно было удержаться от вспышек гнева и негодования.

Вряд ли можно упрекнуть Колосова в пассивности и на том нашумевшем заседании партбюро, на котором его исключают из партии. Явился он на бюро крепко вооруженным цифрами и фактами, свидетельствующими о значительных успехах, достигнутых коллективом института, поэтому был совершенно спокоен. Правда, его несколько встревожило отсутствие на заседании таких авторитетных членов партбюро, как Малютин и Архипов, но откуда же ему было знать, что отсутствуют они в результате антипартийных махинаций Мелентьева. Тон на бюро задавали сторонники секретаря, для которых убедительные цифры и факты директора не имели никакого значения. Вещал сам Мелентьев, витийствовала с прокурорским видом Самаркина, в припадке благородного обличительного гнева рвал на груди рубашку Мукосеев. Спрашивается: с кем и как тут было бороться, кому доказывать свою правоту?

Да, глубоко потрясение, пережитое Павлом Петровичем как на самом партбюро, так и после него. Но что же в этом удивительного? Временная слабость и упадок духа вполне понятны и свидетельствуют только о том, как дорога Колосову партия. Вне партии он не мыслит своей жизни, о чем со всей горячностью и страстью признается старому другу чекисту Бородину. Кстати, вспомним шолоховского Нагульнова в подобной же ситуации — разве же его переживания были менее драматичны и говорили только о слабости этого народного рыцаря революции, беззаветно преданного партии?

Воссоздавая мысли и чувства Колосова этого периода, автор романа хорошо знал то, о чем пишет. В дни ленинградской блокады военный корреспондент Всеволод Кочетов сам пережил драму несправедливого исключения из кандидатов в члены партии и впоследствии с горечью и болью рассказал об этом в документальных «Записях военных лет» (глава «С кем ты пойдешь в разведку?»). Но, пережив это испытание, писатель на собственном опыте хорошо знал и другое: у партии есть много возможностей, чтобы восстановить справедливость. Конечно, каждая судьба по-своему неповторима, но все же преждевременно бегать по разным инстанциям, суетиться и доказывать свою правоту — это еще не проявление активности и умения постоять за себя. Не суетится и Колосов. После ночной беседы с умным, много повидавшим на своем веку Бородиным Павел Петрович берет себя в руки и уверенно продолжает заниматься делами института. Вот это, пожалуй, более убедительный показатель активности героя и его борьбы за себя и за свое правое дело.

Чтобы в полной мере оценить замысел писателя, связанный с «персональным делом» Павла Петровича, следует обратить внимание на ряд сцен и эпизодов, показывающих реакцию коллектива на решение «мелентьевского» бюро.

На другой же день после поразившего всех сотрудников института известия об исключении Колосова из партии к секретарю обкома Садовникову явились члены партбюро Малютин и Архипов с протестом против этого, по их мнению, беспрецедентного решения и вообще против интриганства и самоуправства Мелентьева. С подобным же заявлением в обком обратились авторы коллективного письма, подписанного не только коммунистами, но и беспартийными работниками института.

Проникновенно рассказывается о самоотверженной любви Вари Стрельцовой, оберегающей каждый шаг Павла Петровича в эти трудные для него дни. Рассказывается о хождении Вари к секретарю горкома Савватееву, который после долгих проволочек все же принял ее, и принял, как ей показалось, приветливо, слушал внимательно, однако в заключение холодно отчитал за то, что она ходатайствует за любимого человека: дескать, не положено — «заинтересованное лицо».

По-иному посмотрел на этот вопрос Садовников. Когда девушка заикнулась о том, что она, хотя и «лицо заинтересованное...», секретарь обкома «довольно зло» прервал ее: «Интересно, а кто же, как не те, кто нас любит, будут бороться за нас в случае беды?» Варя ушла из кабинета Садовникова, чувствуя величайшую благодарность к этому внешне неприветливому, хмурому, но справедливому и отзывчивому человеку, который стал для нее одним из самых замечательных людей, каких она когда-либо встречала.

Веселым юмором и задором наполнены эпизоды, в которых бескорыстной и боевой защитницей Колосова выступает лаборантка Румянцева. В годы войны бесстрашная медсестра Людмила Васильевна в свое время вырвала из когтей Мукосеева мужа — профессора Румянцева, а теперь столь же отважно ринулась в бой за директора института. Она яростнее всех била тревогу, всем и каждому доказывала, что у них всегда будет твориться черт знает что до тех пор, пока не выгонят Мукосеева, и с ним и шляпу-Мелентьева. Румянцева довоевалась до того, что Мелентьев вызвал ее к себе в кабинет и обвинил в «клевете» на партбюро, в «подрыве авторитета партийной организации», в «троцкистских методах» «дискредитирования партии» (!).

«Вы грубый, глупый мужик!» — ответила Людмила Васильевна и хлопнула дверью.

Многие из этих фактов оставались Колосову неизвестными, но к нему самому люди шли, чтобы выразить свою моральную поддержку. «Все дни после бюро на прием к Павлу Петровичу просились научные сотрудники, служащие, рабочие из мастерских. Они говорили о том, что пусть товарищ Колосов не беспокоится, они это дело так не оставят».

Особенно взволновал Павла Петровича Ведерников. Вошел в кабинет, сел в кресло, минут пять молчал. «Это было длинное, как вечность, молчание. Потом сказал:

— Пришел рекомендацию в партию просить, Павел Петрович.

— Иван Иванович! — воскликнул Павел Петрович. — Да меня же самого исключили из партии!

— Не верю я в это, Павел Петрович, — ответил хмуро Ведерников. — Не верю. Для меня образец коммуниста — вы, а не Мелентьев».

Пришел к Колосову с выражением своей готовности работать с ним «хоть сто лет» и чудаковатый ученый Белогрудов — один из завсегдатаев «салонных» вечеров Шуваловой. От шуваловской компании давно откололись супруги Румянцевы, а теперь вот ушел и Белогрудов.

Итог бурным событиям в Институте металлов подвело общее партийное собрание. Мелентьев давно понял, что дело его проиграно, что на собрании его не поддержат, но он верил в силу Савватеева и не хотел сдаваться. Отстаивая решение партбюро, Мелентьев с жаром, на какой только был способен, снова пустился в демагогию, снова перебирал «длиннейший список проступков» коммуниста Колосова, не брезгуя даже самыми низкими домыслами и пошлыми сплетнями. В зале нарастал гул. Особенно буйствовала молодежь: «Позор!», «Долой!», «Гнать его с трибуны!».

Так закончился постыдный блок незадачливого партийного вожака с карьеристами, лжеучеными и клеветниками. В своих «Заметках о литературе» А. Фадеев по достоинству оценил и эту сторону многогранного содержания романа: «В. Кочетов остро показывает, при каких ложных «методах» партийного руководства лжеученые и мещане от науки могли обрести такое влияние в институте и как живой партийный подход к делу, опирающийся на передовые силы в самом институте, помогает выправить положение»[104].

Следовательно, передав защиту Колосова в руки общественности, писатель не только не снизил образ героя, а напротив, этим возвысил его. Значит, своею деятельностью на посту директора института Колосов успел завоевать немалый авторитет, коли так незамедлительно и единодушно весь коллектив встал на его защиту. Вместе с тем подобным решением всей этой неблаговидной истории с «исключением» из партии честнейшего коммуниста В. Кочетов еще раз подчеркнул, что социальное зло, в какие бы одежды оно ни рядилось, в условиях советской действительности неизбежно обречено на поражение, что партия и народ всегда отстоят правое дело и не дадут в обиду своих верных сынов и дочерей.

Трудности, с которыми столкнулся инженер-практик Колосов в качестве директора большого научно-исследовательского учреждения, борьба с консерваторами и лжеучеными, клевета, шантаж и посягательство на его партийность — это еще далеко не все, что выпало на долю Павла Петровича за неполных два года. (Действие романа начинается в феврале 1951 г. и завершается осенью 1952 г., в дни XIX съезда партии.) За это время он переживает один сокрушительный удар за другим и в личной жизни. Как и в «Журбиных», в романе «Молодость с нами» в центре внимания одна семья — Колосовых, но это семья распадающаяся.

Роман начинается драматическими страницами, повествующими о похоронах Елены Сергеевны — жены Колосова. Самые строгие критики романа вынуждены были признать глубину постижения писателем внутреннего мира героя, потрясенного этой тяжелейшей утратой. Елена Сергеевна, с которой Павел Петрович прошел рука об руку почти четверть века, была для него и верной, любящей супругой, и другом, и умной, всепонимающей советницей. Образ милой, обаятельной женщины, воскрешаемый памятью мужа, детей и близких друзей, незримо живет в романе вместе с живыми.

Трудно складывается дальнейшая личная жизнь Павла Петровича. Совершенно неожиданное для него признание Вари Стрельцовой в любви повергло Колосова в смятение. Он уважал эту замечательную девушку, подругу своей дочери, но не мог ответить ей взаимностью — слишком свежа еще была память о любимой жене; смущала и разница в возрасте между ним и Варей — шестнадцать лет! И пройдет немало времени, прежде чем Павел Петрович поймет, что только Варенька способна восполнить ему, казалось, невозместимую утрату. Однако Шувалова и ее приспешники еще задолго до этого уже успели распустить грязную клевету о директоре института и лаборантке Стрельцовой, что причинило Колосову немало страданий — не за себя, а за эту чистую, самоотверженно любящую девушку.

Но самое печальное заключалось в том, что, не разобравшись в отношениях между отцом и своей подругой, дочь Колосова Ольга с присущей ей экспансивностью и максимализмом обвинила его в измене памяти ее матери, в измене семье и ушла из дому. Павел Петрович остался в одиночестве.

Однако в полной мере трагедию одиночества Колосов почувствовал после того, как ему прямо в служебном кабинете в присутствии членов ученого совета была вручена телеграмма-молния. Павел Петрович прочел ее, мгновенно изменился в лице, «встал, странным, неживым голосом произнес: «Извините, пожалуйста. Я на минутку выйду...» Но в этот день в кабинет он уже не вернулся: срочно выехал в один из пограничных районов. При исполнении служебных обязанностей пал смертью храбрых сын Павла Петровича — офицер-пограничник Константин Колосов... «Семья перестала существовать».

В печати высказывалось сомнение: правомерно ли на голову героя в мирные дни обрушивать такое обилие злоключений? Например, в одном из первых откликов на роман говорилось: «Пострадал образ и от чрезмерного количества несчастий, переживаний и событий, свалившихся на Павла Петровича в сравнительно короткий срок. Тут и смерть жены, и перевод в институт, и борьба с Шуваловой, и любовь Вари, и уход дочери, и гибель сына, и попытка исключить Павла Петровича из партии, и многое другое»[105].

Согласимся, несчастий и трудных положений у героя романа действительно многовато. Но ведь в народе не напрасно говорят: «Беда не приходит одна». И еще: «Пришла беда — отворяй ворота». Однако В. Кочетов нагнетает драматические события не для того, чтобы проиллюстрировать эти пословицы, рожденные веками народного опыта.

Следуя принципу художественного заострения, но в то же время не выходя за рамки возможного, писатель ставит Колосова в исключительно напряженные, или, как теперь бы сказали, экстремальные условия, дает ему максимальную духовную и нравственную нагрузку, чтобы с наибольшей полнотой выявить запас прочности советского человека. На судьбе Павла Петровича идет проверка духовных качеств того поколения, которое в двадцать лет строило Днепрогэс, Магнитогорск и Комсомольск-на-Амуре, в тридцать отважно сражалось на фронтах Великой Отечественной войны, а в сорок, не щадя своих сил, восстанавливало разрушенное войной и возводило новые заводы, фабрики, гидростанции, целые города.

Даже часть тех бедствий, которые обрушились на Павла Петровича, могла бы надолго вывести из строя и не очень слабого духом человека. Колосов тоже не кремень, он глубоко страдает от несчастий и ударов, которые преподносит ему жизнь, но неизменно остается в строю, сохраняя достоинство и выдержку. Писатель с большим мастерством раскрывает содержательность духовного мира героя, сложность, а порой и противоречивость его чувств и переживаний. Некоторые рецензенты выражали сожаление по поводу того, что Колосов лишен эпической цельности и масштабности Журбиных. Видимо, от автора популярной книги о рабочем классе снова ожидали нечто похожее на нее, забывая, что в литературе самоповторение — одна из разновидностей эпигонства.

Но вот что характерно: критики, писавшие о романе, — и те, кто принял Колосова благожелательно, и те, кто отнес этот образ к неудачным, — почти единодушно зачислили его по разряду «обыкновенных», «рядовых» людей, «середняков». И в этом, когда такая оценка давалась со знаком плюс, был свой резон, этим хотели подчеркнуть принципиальное отличие Колосова от псевдомонументальных образов. С литературной арены уходил нередкий в те годы герой, величественно возвышавшийся над массой. Писатели и мастера искусств все чаще стали изображать героя-современника в его действительных масштабах — без котурнов, без идеализации, со всеми сильными и слабыми сторонами.

Встречая таких героев литературы и искусства с удовлетворением, критика, в отличие от «исключительных» «монументальных» стала именовать их «простыми», «рядовыми», «обыкновенными». При этом нередко оказывалось, что конкретный анализ образа того или иного героя вступает в несомненное противоречие с общепринятым представлением о «рядовом», «среднем» человеке. Например: «Колосов типичен, как «средний» человек, рядовой представитель закалившегося в трудностях поколения, вынесшего на своих плечах богатые испытаниями годы строительства пятилеток и колхозов, Отечественную войну и послевоенный период. Колосов обладает великолепными качествами большевика: прямотой, принципиальностью, неспособностью идти на какие-то компромиссы»[106] (курсив мой. — П. С.). Право же, великолепные качества большевика как-то не согласуются со «середнячеством».

Зародившаяся еще в довоенные годы идеализация «простого», «рядового» советского человека постепенно переросла в утверждение действительно рядовой (без кавычек) личности как некоего эталона народности и типичности, а в 60-е годы в качестве такого эталона иные критики начали утверждать даже «маленького» человека. Отсюда умиление по поводу появления в некоторых произведениях «деревенской» и «лирической» прозы тех лет разных ветхозаветных старцев с их немудрящей философией и просто духовно нищих, но явно идеализированных персонажей.

Поскольку подобные взгляды на типичность положительного героя нашей литературы до конца не изжиты и поныне, позволю себе одно замечание.

В нашей общественной жизни мы признаем наличие бесчисленного множества индивидуальностей — от крупных, выдающихся до маленьких и совсем ничтожных, от передовиков, идущих в авангарде советского народа, до вечно плетущихся в хвосте. Среди всего этого множества свое законное место занимают и ничем не примечательные, рядовые люди, середняки. Но почему же именно их, а тем более нищих духом следует считать типичными представителями нашего народа?

Воплощением лучших качеств нации, а стало быть, и выразителями ее типических свойств всегда были и остаются передовые люди своего времени. Право на отражение в искусстве имеет любая индивидуальность (разумеется, в соответствующих масштабах), но право с особой полнотой выражать дух народа, его свершения, мысли и чувства, бесспорно, остается за передовым человеком современности — революционером, борцом, преобразователем мира на основах научного коммунизма. Именно такой человек, а не среднестатистический рядовой является подлинным героем нашей литературы. Об этом убедительно свидетельствует вся советская классика.

Если теперь подойти к образу Колосова с этих позиций, то его партийность, принципиальность, мужество и стойкость в преодолении трудностей, умение сохранять достоинство в самых драматических обстоятельствах дают все основания считать его не «середнячком» (и так называли Павла Петровича в критике), а передовым человеком своего времени. Таким он выступает со страниц романа, таким видится и людям, близко знающим его. Осуждая свою жену Ольгу, которая порвала с отцом из-за нелепых выдумок, бросила его в одиночестве, не желает с ним даже встречаться, молодой сталевар Виктор Журавлев с восхищением думает: «А отец-то какой замечательный!» Секретарь одного из райкомов партии города на Ладе Макаров, рассказав на областной партийной конференции о том натиске консервативных сил, который пришлось выдержать в Институте металлов Колосову, о том, «как он держался, стоял и выстоял», в заключение воскликнул: «Я горжусь тем, что это мой друг!»

Гражданские и человеческие качества Павла Петровича раскрываются не только в его организаторско-творческом труде, но и в многообразных связях с работниками института и товарищами по заводу, в отношении к семье и друзьям, в той сложной по развитию, но бережной и чистой любви, которая приходит к нему уже в зрелом возрасте. Как бы ни были дороги нам прекрасные в своей эпической цельности Журбины, нельзя не видеть, что Колосов духовно богаче, содержательней, разностороннее в своих интересах. Да, ему свойственны и временные слабости, и заблуждения, но это тоже натура по-своему сильная и цельная.

Надо сказать, что изображение цельности сложного характера далось писателю не легко и не сразу. В журнальной публикации романа образ Колосова еще страдает известными противоречиями, идущими не столько от внутренних противоречий самого характера, сколько от некоторых «излишеств» и неточностей психологического анализа. Так, первые дни пребывания Павла Петровича на посту директора института сопровождались следующим описанием самоощущения героя:

«Стыдно сознаться, но сорокатрехлетний человек, бывалый инженер, подполковник запаса, доблестно прошедший фронты Отечественной войны, испытывал робость перед учреждением, которым он должен отныне руководить. Он робел перед именами светил науки, увиденными в списках сотрудников института. Он еще не сталкивался с этими светилами, но ведь придет же час, хочешь не хочешь, а столкнешься. Он учился по их книгам, руководствовался их работами, статьями — и вот на тебе! — дол жен что-то им указывать, направлять их деятельность, требовать у них отчета. Имеет ли он на это право? Кто он такой? Что он сам-то сделал?.. Они могут спросить: а позвольте, молодой человек, как ваша фамилия, что-то мы ее в славной когорте отечественных металлургов не встречали? Что вы открыли, что усовершенствовали, что разработали? Ну и что он ответит? Будет лепетать о нескольких статейках, о реконструкции электропечей или о новом режиме скоростных плавок?

Робел Павел Петрович перед знаменитыми именами, перед таинствами открытий и поисков, перед всем этим храмом науки о металлах, по которому он шагал...»[107]

Этот анализ неплохо характеризует скромность героя, но дело-то в том, что с такой робостью перед «храмом науки» и его «светилами» надо было бы сразу же отказываться от директорского кресла. Однако расписываться в своем бессилии, отказываться от ответственных поручений партии не в характере коммуниста Колосова. Свидетельств большевистской скромности Павла Петровича в романе и без того вполне достаточно, поэтому приведенный анализ не просто излишен — он вступает в явное противоречие с раздумьями героя, переданными в журнальном же варианте несколько ниже.

Упрекая себя в том, что он не начал активно действовать с первого же дня прихода в институт, Колосов с досадой думает: «И ученый совет надо было собрать в первый день, и партийное собрание созвать назавтра же, и с главным инженером решить немедленно... Но разве он не поступил бы именно так, если бы все это случилось хотя бы месяц назад, когда еще была с ним его Елена? Разве бы его запугали все эти специфики, разве таким растерянным и вялым предстал он перед учеными?» (курсив мой. — П. С.).

Вот эти мысли вполне соответствуют характеру Колосова. О какой-то робости перед «светилами» науки тут нет и речи, временная растерянность и вялость объясняются психологически убедительно: тем непоправимым несчастьем в личной жизни, которое только что пережил Павел Петрович.

Противоречие процитированных внутренних монологов героя, данных в форме несобственно-прямой речи, очевидно. Издавая роман отдельной книгой, писатель снимает первый, более пространный, но не совсем соответствующий характеру Колосова анализ душевного состояния и оставляет второй, более лаконичный, а вместе с тем и более точный. В результате характер героя освобождается от излишних колебаний и сомнений, нарушающих представление о его цельности и активности.

Серьезной корректировке подверглись страницы, раскрывающие мысли и переживания Колосова на заседании «мелентьевского» партбюро, исключившем его из партии, а также поведение героя в последующие дни. В первопубликации романа бросается в глаза чрезмерная драматизация этого события, часто встречаются психологические штрихи и нюансы такого порядка: «На Павла Петровича навалилось что-то страшное, чудовищное»; Мелентьев начал читать анонимки — «они уже окончательно добивали Павла Петровича»; «его охватывали безразличие и апатия. Ведь и силам человека есть предел»; после злополучного партбюро «он делал все, что делал после работы каждый день, но уже не сознавал ничего, что делает» и т. п.

Коммунист с двадцатилетним партийным стажем, не чувствующий за собой никакой вины, грозящей утратой партбилета, Колосов не мог не знать, что решение партбюро — это еще далеко не все, что есть немало инстанций, на которых он может доказать свою правоту: партийное собрание, райком, горком, обком, наконец, Центральный Комитет партии. Поэтому, как бы ни был неожидан и ошеломителен удар, нанесенный мелентьевским «большинством» голосов, подобная безысходность в настроении Павла Петровича вряд ли оправдана. Писатель понял это и в книжном варианте романа снял все психологические мотивы и нюансы, граничащие с трагическим мировосприятием героя. Вместе с тем внесены такие коррективы, которые, не снижая драматизма событий, подчеркивают самообладание и мужество Колосова.

Например, после зловещих заключительных слов Мелентьева на партбюро: «Вы свободны, товарищ Колосов», — в журнальной публикации следовало: «Павел Петрович встал, тяжело, почти ощупью, как в тумане, дошел до двери и отправился в свой кабинет».

В окончательной редакции этот момент выглядит так: «Павел Петрович встал, твердым шагом дошел до двери, там обернулся и сказал:

— Нет, это не партийное решение».

В ночной беседе с Бородиным и в журнальной и в книжной редакции романа Колосов говорит горячо, взволнованно, с нотками отчаяния, но тональность все же существенно различается.

«— Я умер, — сказал он, когда часы пробили пять. — Это страшно, Василий Сергеевич, пережить самого себя. Ты еще как бы дышишь, шевелишься, а на самом деле ты труп», — так в первопубликации.

Это же место в книжных изданиях романа:

«— Быть исключенным из партии — для меня это хуже, чем умереть, — сказал он, когда часы пробили пять. — Это вроде как бы пережить самого себя, Василий Сергеевич».

Чуть-чуть по-иному — и все встало на место: правда чувств победила.

Помимо такой уточняющей детализации в книжный текст внесены авторские комментарии и характеристики, прямо подчеркивающие стойкость и мужество героя. Например: «Да, несмотря на решение партбюро об исключении его из партии, Павел Петрович меньше всего походил на человека побитого или согнутого. Были минуты слабости, но о них, кроме Бородина, никто не знал».

В. Кочетов внимательно отнесся к замечанию А. Фадеева, который указывал, что образу главного героя романа недостает цельности. Переиздавая роман, писатель упорно добивался глубины и точности анализа духовного мира содержательной, сложной, но по-своему цельной натуры. В итоге через десяток лет после журнальной публикации «Молодости с нами» авторы двухтомной «Истории русского советского романа» с полным основанием отнесли роман В. Кочетова к числу тех произведений 50-х годов, «в центре которых стоял настоящий герой нашего времени». «Колосов, — писали авторы труда, — является в романе как бы средоточием лучших черт человеческого характера — трудолюбия, преданности своему делу, честности, откровенности. Вокруг него группируются светлые силы, передовые люди института и завода, ученые и производственники»[108].

Колосов — центральный герой «Молодости с нами», однако роман этот не концентрический, а многоплановый. Концентричность, присущая не только «Предместью» и «Товарищу агроному», но в своей «семейной» разновидности и «Нево-озеру», и «Журбиным», становилась, видимо, тесноватой для художника, все более устремленного к широкому охвату советской действительности.

Многие читатели и критики, высоко оценившие художественную цельность и монолитность «Журбиных», не сразу приняли «свободную» форму нового романа В» Кочетова. В «Молодости...» появляется ряд персонажей, судьбы которых не пересекаются с судьбой ведущего героя, происходит немало событий, не связанных с той борьбой, которая развернулась в стенах Института металлов, есть целые сюжетные линии, имеющие как бы самостоятельное значение. Все это в наше время, после того, как мы прочитали немало произведений с «раскованным» сюжетом и совсем «бессюжетных», после «романов в новеллах» и «романов в повестях», уже не вызывает удивления, а в середине 50-х годов относительно свободная композиция «Молодости с нами» была в новинку и не всегда понята правильно. Некоторые критики отнесли к внесюжетным, а значит, к «выпадающим» из повествования даже таких героев, как Оля и Костя Колосовы, связанных с главным героем семейными узами. Высказывалось сожаление, что превосходно написанный образ Макарова тоже находится «вне сюжета».

Впрочем, надо признать, что для критики художественной структуры произведения известные основания были. В журнальном варианте роман был перегружен необязательными сценами, эпизодами, авторскими отступлениями, которые только затемняли внутреннее, идейно-эстетическое единство различных планов произведения. Как и психологический анализ духовно сложных характеров, архитектоника многопланового романа далась писателю не сразу.

В совершенствовании художественной структуры романа большую помощь В. Кочетову оказали критические замечания такого мастера композиции, как А. Фадеев. «В этом произведении, — писал А. Фадеев в своих «Заметках о литературе», — соединены вместе три романа: один — о борьбе в институте; другой — посвященный вопросам семьи, в частности некоторым важнейшим вопросам формирования семьи у нашей молодежи; третий — о жизни пограничников. Надо сказать, что все три романа могли бы быть идейно, а стало быть, и сюжетно, связаны между собой, поскольку во всех трех поставлена тема борьбы с силами старого мира. В семейном романе они выступают как пережитки, в романе, насыщенном идейной борьбой в науке, они персонифицируют и выступают как косные и злые мещанские силы внутри советского общества, а в романе о пограничниках — как агенты капитализма, шпионы и диверсанты.

Автору нужно было много поработать, чтобы все эти разнообразные формы борьбы связать в одно художественное целое. Но он этого не сделал, должно быть, потому, что эта связь вставала в его сознании более или менее стихийно. Если бы автор до конца осознал идейную сущность своего романа, опыт подсказал бы ему немало способов и приемов для того, чтобы связать весь материал в единый сюжет»[109].

В. Кочетов принял эти замечания с признательностью, но не стал выстраивать единый сюжет, а пошел по пути укрепления и углубления тех идейных и структурных связей между различными планами, которые уже были заложены в романе. Для этого пришлось не столько писать заново, сколько сокращать и корректировать написанное, очищая произведение от всего второстепенного, мало существенного, либо недостаточно разработанного.

Так, автор до предела сократил не совсем удавшийся ему «роман» о жизни пограничников. Были изъяты эпизоды и целые сцены, повествовавшие о буднях погранзаставы, о ребяческих промахах и первых успехах юного лейтенанта Кости Колосова, о дрессировке служебных собак; снято несколько анекдотических описаний, не отличавшихся своеобразием кочетовского юмора. В окончательной редакции романа остались только те страницы, которые показывают Костю при исполнении обязанностей офицера-пограничника, в отношениях с родной семьей и любимой девушкой. Теперь рассказ о недолгой, но яркой жизни младшего Колосова и его любви, вспыхнувшей поистине с первого взгляда (писатель поэтизирует и такую любовь), вливается в общий поток повествования о жизни, труде и борьбе нашей молодежи, широко представленной в романе. А героическая смерть Кости явилась еще одним суровым испытанием на прочность для Колосова-старшего и, стало быть, прямо или косвенно имеет отношение к той борьбе, которая развернулась в институте. Таким образом, сюжетная линия, связанная с именем молодого пограничника, перестала существовать как некий «роман» в романе.

Художественная структура произведения стала более четкой и стройной от сокращения и других страниц, в частности некоторых публицистических отступлений автора, в общем небезынтересных, но уводивших читателя от основных проблем, поставленных в романе. Многое пришлось переписать, а иногда и написать заново. Например, вместо прежней суховатой информации о партийном собрании Института металлов и «реабилитации» Колосова написана выразительная картина самого собрания, до конца обнажившего порочность «мелентьевских» методов руководства. Значительно переработан раздел, посвященный XIX съезду партии, а также финал романа. В текст внесены и другие, подчас небольшие, но важные изменения.

В результате этой работы роман освободился от излишнего материала, стал динамичней и крепче по структуре, а вместе с тем отчетливей проступила внутренняя, глубинная связь различных планов произведения. Произошли значительные сдвиги и в образной системе романа: вслед за Колосовым на одно из первых мест выдвинулась фигура секретаря Первомайского райкома партии города на Ладе Федора Ивановича Макарова.

На первый взгляд может показаться, что и в окончательной редакции романа Макарова связывает с Колосовым только крепкая мужская дружба, уходящая своими корнями в «босоногое детство». Отсюда их частые встречи, беседы, совместные воспоминания о прошлом и раздумья о настоящем. Непосредственного участия в борьбе, развернувшейся в институте, возглавляемом Павлом Петровичем, Макаров не принимает; у него свое поле деятельности, своя борьба, свои единомышленники и противники, к тому же институт не входит в район, где секретарствует Макаров. Это и дало повод отнести его к «внесюжетным», что, однако, не помешало и самым строгим критикам «Молодости...» признать образ Макарова одним из наиболее удачных. Даже З. Кедрина, решительно отрицавшая какие-либо достоинства романа, находила секретаря райкома «единственным персонажем, в которого до конца веришь...»[110].

К созданию образа Макарова В. Кочетов приступал, имея в личном творческом опыте такие значительные характеры партийных вожаков, как Долинин и Карабанов. Была учтена и критика образа парторга Жукова, который получился хотя и далеко не схематичным, как уверяли иные, писавшие о «Журбиных», но суховатым. Многоплановость «Молодости с нами» открывала перед писателем более широкие перспективы для воплощения полнокровного образа партийного работника.

Высокие гражданские и человеческие качества роднят Макарова с Долининым и Карабановым: принципиальность, высокое чувство ответственности перед партией и народом, требовательность к себе, а вместе с тем врожденный демократизм, скромность, простота, живое, непосредственное восприятие действительности. И в то же время Макаров ни в чем не повторяет своих литературных предшественников, все эти качества проявляются у него по-своему, «по-макаровски». В изображении секретаря райкома В. Кочетов снова обратился к принципу всестороннего раскрытия личности в труде, в семье, в редкие часы отдыха — и везде Федор Иванович выступает как интересный, своеобразный человек, вызывающий уважение и симпатии.

Одна из самых примечательных особенностей Макарова — живая, действенная любовь к народу и непреходящий интерес к его делам и свершениям. Федору Ивановичу «хотелось видеть все своими глазами, обо всем знать, во всем участвовать». Он постоянно находится в гуще жизни, его видят на фабриках и заводах района, в учреждениях и учебных заведениях, во встречах и беседах с трудящимися. Сухой, педантичный работник райкома «товарищ Иванов»[111] с претензией на остроумие за глаза называет первого секретаря Гарун-аль-Рашидом. Рассказав об этом Колосову, Макаров, словно бы оправдываясь в какой-то слабости, говорит: «Ну что поделаешь, тянет к народу».

Народ для Макарова не абстракция, не безликая масса, а бесчисленное множество индивидуальностей, и к каждой из них нужно найти свой подход. Федор Иванович владеет этим секретом, для него нет мелких дел, если речь идет о людях. Из многогранной деятельности секретаря райкома писатель с особым вниманием останавливается как раз на «мелочах». Одна за другой возникают бытовые «жанровые» зарисовки и сцены, а вместе с ними все полнее раскрывается щедрость души Макарова, его доброта и чуткость. Вот секретарь райкома в своем кабинете долго, с подчеркнутой заинтересованностью выслушивает старую бабку о злоключениях ее внука, запутавшегося в сердечных делах и оттого начавшего изрядно выпивать. Вот появляется в доме «районной колдуньи» и пытается вникнуть в странную историю жизни, изломанной войной. А вот по своей любознательности забрел в ветлечебницу и разговорился с двенадцатилетним горюном, доставившим на исцеление своего любимца — петуха...

Читая эти и другие бытовые зарисовки, написанные задушевно, с юмором, с тонким пониманием психологии людей различных положений и возрастов, замечаешь, что «мелочи жизни» ничуть не снижают, а напротив, все более укрупняют фигуру партийного руководителя района, ибо в них конкретно раскрывается его естественная, непоказная любовь к людям, действенность его гуманизма. Ведь и непутевому Леньке помог встать на ноги, и «районную колдунью» убедил вернуться к честной трудовой жизни, и благодаря своему знакомству с ветврачом ускорил процесс исцеления красавца-петуха, чем несказанно обрадовал мальчугана.

Последнее — действительно мелочь, но и за ней кроется большое чувство. «Ты знаешь, — признается Федор Иванович другу, — не могу я спокойно смотреть на грустных мальчишек. Может, кто его обидел, думаю. Всегда себя такого вспоминаю. Кто только не обижал нас: и за ухо дернут, и коленкой поддадут, и обманут в лучших чувствах». Макаров вообще неравнодушен к ребятишкам, даже их озорство ему по душе; в нем и самом еще немало молодого задора и непосредственности.

Федор Иванович добр, но не добренький. Ко всяким отступлениям от партийности и нарушениям социалистической нравственности он непримирим. Скажем, напрасно учитель и «второй отец» слесаренка Федьки Макарова, старый кадровый рабочий Еремеев пришел к бывшему ученику с просьбой о заступничестве. Секретарь райкома не только не выгородил дорогого его сердцу наставника, из зависти скатившегося до грязных сплетен и клеветы на передовиков своего предприятия, но, разобравшись в деле, потребовал наказать Еремеева по партийной линии еще строже, чем это сделала заводская партийная организация.

Постоянное общение с народом, живой, действенный интерес к людям помогают Макарову из конкретных явлений и фактов делать глубокие выводы и обобщения. На примере той же истории с Ленькой, несколько запутавшимся в личной жизни, но в общем-то неплохим рабочим пареньком, которого, подогнав шаблонную формулировку, поторопились исключить из комсомола, Федор Иванович учит секретаря райкома комсомола: «Не надо, дорогой товарищ Осипов, думать только такой мощной категорией: масса. Не надо строить свою работу только в расчете на массу — всю сразу. Мы любим еще так поговорить: массы, массам, с массами, для масс. А массы состоят из отдельных личностей. Давайте-ка бороться за этих отдельных личностей, любить не всех сразу, чохом, а каждого в отдельности: это отучит нас от широковещательных деклараций, от общих фраз, это заставит нас действовать конкретно, предметно, ясно и определенно».

В середине 50-х годов эти слова да и весь стиль работы секретаря райкома с людьми звучали прямой полемикой с известным определением человека как «колесика» и «винтика» большой государственной машины.

Раскрывая основные черты характера Макарова и его гуманистические принципы, автор постепенно сосредоточивает внимание на деятельности первого секретаря внутри райкома. Это новое в творчестве В. Кочетова. И Долинин и Карабанов показаны главным образом как организаторы и воспитатели масс, внутрипартийная деятельность этих секретарей почти не затрагивается. Но вот пришло время, когда писатель-коммунист счел возможным вступить и в эту сферу жизни и труда партийных вожаков.

Есть и еще одно отличие Макарова от своих литературных предшественников. Долинин, Карабанов, Жуков входят в повествование уже сложившимися, опытными партийными работниками. Макаров в этом деле новый человек. Подобно Колосову в роли директора института, он тоже только что начинает путь секретаря райкома. Писатель не случайно ставит старых друзей в нелегкое положение людей, одновременно вступающих в новый ответственный период их жизни и деятельности. Это открывало простор для изображения дальнейшего духовного развития вполне сформировавшихся характеров, а вне развития В. Кочетов уже не мыслил героя нашего времени. Однако был в этом четко продуманном параллелизме и другой художнический «прицел».

При всем различии и специфике труда героев в становлении Макарова, как партийного руководителя, и Колосова, как руководителя научно-исследовательского учреждения, есть немало схожего. Как и Павел Петрович, Макаров тоже инженер-практик; и он взялся за новое ответственное дело не без колебаний, на первых порах и он допускает промахи, однако природный ум и жизненный опыт дают ему возможность сравнительно быстро освоиться в новой обстановке. Помог и некоторый опыт: до избрания первым секретарем райкома Федор Иванович года три был секретарем парткома крупного завода. Опыт, конечно, не велик, масштабы завода и большого промышленного района несравнимы, тем энергичней берется Макаров за дело. И вскоре обнаружилось, что так же, как в Институте металлов были люди, недовольные преобразованиями Колосова, так в Первомайском райкоме нашлись недовольные деятельностью первого секретаря.

Живой, энергичный, целеустремленный секретарь создавал вокруг себя атмосферу беспокойства, причем беспокойства особого рода, непривычного для многих. Прежний секретарь тоже держал аппарат райкома в постоянном напряжении. Но чего он хотел и как добивался желаемого? Он хотел, чтобы в райкоме всегда, в любой час, в любую минуту были наготове любые, всеобъемлющие сведения о районе: о его предприятиях, учреждениях, учебных заведениях, коммунальном хозяйстве — о чем угодно, во всех, какие только возможны, «разрезах» и вариантах. «Аппарат сочинял всякого рода анкеты и вопросники, рассылал их в партийные организации, требовал немедленных ответов; на местах, в партийных комитетах, ходили по цехам, по отделам, по участкам, собирали сведения, потом щелкали счетами, крутили арифмометры; потом счеты щелкали уже в райкоме. Так и шло: вечный сбор сведений. Кроме того, прежний секретарь любил, чтобы аппарат, что называется, бодрствовал. Он сам сидел в райкоме до часу, до двух часов ночи, и аппарат сидел».

Когда Федор Иванович пригляделся к этому бесконечному конвейеру сводок и отчетов, к этому бесплодному кабинетному сидению, он исподволь начал менять стиль работы райкома. С цифрами и фактами в руках он убедительно показал аппарату баснословное количество человеко-часов, человеко-дней, человеко-месяцев, впустую растрачиваемых на бесполезное, изнурительное дело. У нас есть, говорил Макаров, специальные люди, которые занимаются статистикой, пусть они ею и занимаются. А инструктор должен инструктировать, быть с людьми, на предприятии, оказывать помощь на местах. Восстал секретарь и против пространных, безликих, никого и ни к чему не обязывающих решений с непременными «осудить», «решительно изменить», «искоренить», «добиться перелома» и т. д. Словом, Федор Иванович объявил «крестовый поход» против бумаги и канцелярщины, за живое, творческое, действенное руководство.

С течением времени Макаров убеждался, что его новшества идут на пользу. Дела решались оперативней, инструкторы большую часть времени проводили в первичных парторганизациях, знание жизни у них, как и у других работников райкома, складывалось не по бумажным отчетам, а по личным впечатлениям и наблюдениям. «Сложна была жизнь в районе. Увиденная в натуре, она сильно отличалась от той, которую пытались отразить сводки, ведомости и отчеты, даже если для их составления уходило бы не восемь тысяч арифметических действий, а полных сто или двести тысяч или даже миллион. Жизнь арифметики не признавала».

В действиях Макарова по перестройке работы аппарата райкома никакого сомнительного экспериментаторства разумеется, не было. Он только вдумчиво и последовательно выполнял указания Центрального Комитета партии по борьбе против канцелярско-бюрократических методов руководства. Но всякая живая, содержательная работа не по душе таким закосневшим аппаратчикам, как Иванов. Чиновник до мозга костей, к тому же склонный к политическому интриганству и заушательству, этот «товарищ» соответственно своему уровню проинформировал секретаря горкома Савватеева о состоянии дел в Первомайском райкоме. Была изображена мрачная картина «развала» работы в райкоме, расписано «самодурство» первого секретаря, его «неумение» работать. А Савватеев —покровитель всяких ивановых и мелентьевых — без долгих раздумий квалифицировал действия Макарова как «эксперимент, и не безопасный». «Гляди, товарищ Макаров!» — предупреждает он беспокойного секретаря с той же угрожающей интонацией, с какой Мукосеев предупреждал Колосова.

С приходом Макарова в райком работа районной парторганизации из месяца в месяц улучшалась, становилась все более боевой и горячей, актив охотно включился в борьбу с бюрократизмом и канцелярщиной. А Савватеев устраивает Макарову одну «проработку» за другой: то припишет ему нарушение партийной дисциплины, то обвинит в том, что он дает комсомолу неверные установки по воспитанию молодежи, то, выгораживая прогоревшего на интриганстве Иванова, предъявит ему счет за «избиение» преданных партии кадров. «Мы тебя вышвырнем из партии! — кричал Савватеев на Макарова. — Мы превратим тебя в мокрое место, в слякоть». — «Уже такие были, — ответил Федор Иванович. — Вроде вас, товарищ Савватеев. Нынче я не знаю их адреса. Не вы мне выдавали партийный билет — не вам его у меня отнимать».

Итак, не только Колосову, но и Макарову приходится вести напряженную борьбу с «воинствующим меньшинством» и «мелентьевщиной», притом высокопоставленной. Действительно, у Савватеева с Мелентьевым много общего: тот же холодный, бездушный формализм в работе, то же слепое недоверие и неприязнь ко всему новому, тот же стереотип обывательского мышления. Даже язык этих персонажей сходен — язык догматиков, выхолащивающих из верных партийных принципов и установок их реальное содержание. Савватеев такой же «грубый, глупый мужик», как и Мелентьев: голое администрирование, грубый нажим, окрик — вот основные «методы» савватеевского руководства.

За годы Советской власти у нас утвердился единый по духу, многообразный по формам стиль партийного руководства общественной жизнью страны и созидательной, творческой деятельностью масс. Это — ленинский стиль, который в условиях культа личности нередко нарушался. Борьба Макарова за живое, действенное руководство по-своему отражает начало той большой работы, которую повела наша партия еще в канун XX съезда за восстановление ленинских норм и принципов, за демократизацию всей партийной, государственной и общественной жизни страны.

Достаточно информированный своим другом о борьбе, происходящей в стенах Института металлов, Федор Иванович понимает, что вместе с Колосовым они держат один фронт, идут в одном строю. В отличие от Павла Петровича, которому знакомы и минуты слабости, Макаров даже в самых критических ситуациях сохраняет стойкость и выдержку. Рассказав «исключенному» из партии Колосову о своей последней схватке с Савватеевым, Федор Иванович спокойно добавляет: «Теперь остается одно: либо ему лететь со своего места, либо мне со своего... Видишь, Павлуша, как остро жизнь ставит вопросы! Пасовать не надо, не будем пасовать. Я думаю, что победа будет все-таки за нами. Нисколько даже в этом не сомневаюсь».

Оптимизм секретаря Первомайского райкома покоится на безграничной вере в единство партии и народа, в их способность одержать победу над любым противником, с честью выйти из любых испытаний. Это ведь Макарову принадлежат слова о «воинствующем меньшинстве». Пусть воинствующее, но ведь меньшинство, даже абсолютное меньшинство, кстати сказать, после разгрома передравшееся между собой и разбежавшееся кто куда.

Деятельность Макарова нельзя сводить только к совершенствованию работы аппарата райкома, как деятельность Колосова нельзя рассматривать только в свете утверждения связи науки с производством. Борьба этих героев за поставленные цели была одновременно острой идейной борьбой. Это была борьба против отступлений от ленинских норм и принципов руководства общественной, производственной и научной деятельностью, против косности, отсталости и обывательской самоуспокоенности, против консервативных сил, тормозящих наше развитие. Глубокое идейное единство, казалось бы, независимых, параллельно развивающихся планов романа и придает им художественное единство и цельность.

Эта внутренняя, идейная связь цементирует и другие планы и сюжетные линии, порой весьма отдаленные от событий, происходящих в Институте металлов и Первомайском райкоме партии, что не всегда находило понимание. Например, одно из таких сюжетных «ответвлений» М. Кузнецов в своей книге «Советский роман» приводит как образец «просчета в архитектонике» и нарушения «законов построения большой эпической формы».

«В романе В. Кочетова «Молодость с нами», — писал критик, — есть эпизод, когда Ольга — дочь главного героя Колосова — едет со своей подругой в Новгород. Здесь она попадает на археологические раскопки. Идет подробное описание этих раскопок, писем, написанных на бересте, и т. д. Интересные сами по себе детали не имеют в сущности прямого отношения к проблеме романа: ни к истории борьбы в научно-исследовательском институте, где изучаются проблемы металлургии, ни к семейной драме Колосовых, ни к стоящей особняком (и, в сущности, не объединенной с основным действием романа) истории жизни пограничной заставы. Получается, что вся поездка в Новгород фактически лишняя, некая «тартинка», которую без ущерба можно убрать...»[112]

Как уже отмечалось, под воздействием справедливой критики «историю жизни пограничной заставы» В. Кочетов если и не снял целиком, то сократил до предела, превратив в историю последних месяцев жизни пограничника Константина Колосова, а вот «тартинку», занимающую без малого три десятка книжных страниц, при всех переизданиях романа так и оставил в неприкосновенности. И, видимо, не только потому, что ему было жаль расставаться с добротно написанными страницами о подвижнической работе советских ученых по воскрешению далекого прошлого славного русского города. Писатель в принципе не мог согласиться с мнением критика, который недостаточно глубоко вдумался в художественную структуру произведения.

Сцены и эпизоды, посвященные новгородским археологическим изысканиям и изучению только что открытых в те годы берестяных грамот, действительно, не имеют прямого отношения к истории борьбы в институте, но зато имеют самое непосредственное отношение к наиболее «населенному», звонкоголосому и шумному плану романа, с которым и связано его название. В «Молодости...» много образов юношей и девушек, которые работают, учатся, любят, дерзают, ошибаются, ищут свое призвание и место в жизни.

Ольга Колосова — одна из таких беспокойных, ищущих натур. Ей уже двадцать три года, пора бы, как говорится, вить собственное «гнездо», но ее что-то не вдохновляют имеющиеся перед глазами примеры некоторых сверстниц и сверстников. «Неужели так всегда знаменуется конец молодости? — с горечью думает Ольга. — Неужели молодость на исходе, неужели она — короткий праздник в жизни человека, а дальше начинаются будни, без вспышек и взлетов, только витье гнезд, все поглощающее стремление к обеспеченному существованию, к достатку? А когда придет достаток, когда у тебя будут зеркальный шкаф для платья, раздвижной обеденный стол, хрустальные графины, ковер на стене и приемник с электропроигрывателем... — когда все это будет, так что же, это и есть высокая цель, во имя которой живет и всю свою молодость учится человек? Дальше-то, дальше что? Еще один или три шкафа? Кровать с вензелями? Автомобиль? Дача?»

Так еще в те трудные послевоенные годы, когда зеркальный шкаф, хрустальный графинчик да ковер на стене уже считались признаками достатка и «зажиточности», молодые герои романа В. Кочетова восстают против увлечения «вещизмом», против бездуховности и бесцельности существования, предвосхищая в этом многих героев нашей современной литературы. Предвосхищают и решительным протестом против иждивенчества. Та же Ольга, начиная вить свое «гнездо», скажет мужу, молодому сталевару Виктору Журавлеву: «Давай начнем жизнь с ничего... с двух чемоданчиков. Пусть никому ничем не будем обязаны, только себе». И Виктор охотно согласится с женой — он и сам противник иждивенчества, так же как и накопительства.

Однако и большая любовь, и начало счастливой семейной жизни, и радостный труд — все это у Ольги еще впереди, а пока она пребывает в состоянии духовной неудовлетворенности и недовольства собой. Прилежная аспирантка, секретарь комсомольской организации, она добросовестно готовит материалы к своей диссертации. Аккуратно перечитывает и конспектирует нужную литературу, аккуратно подбирает соответствующие цитаты, но все это делается без огонька, как-то равнодушно, по обязанности.

Иной путь избрала подруга Ольги Варя Стрельцова. После окончания индустриального института Варе тоже предлагали место в аспирантуре, но она предпочла уйти на завод, ее тянуло к жизни, к действию. А диссертация — это потом, если проявятся качества исследователя, говорит Варя, диссертация должна рождаться от избытка опыта, от потребности сказать такое, что еще никем не сказано. До Ольги эти слова пока не доходят, хотя она и не без зависти поглядывает на самостоятельность и духовную прочность своей подруги.

Поездка с Варей в Новгород оказалась поворотной в жизни Ольги. В древнем городе девушки посещают заповедные места и археологические раскопки, знакомятся с известным историком, возглавляющим группу ученых, занятых поисками и исследованием памятников берестяной письменности. Совершено открытие большого культурно-исторического значения. Долгие годы бытовало расхожее мнение, согласно которому русский народ выглядел серым, невежественным, в то время как на Западе культура давно, мол, расцветала пышным цветом. Новгородские раскопки из тех, которые убедительно опровергают эту ложь, а берестяные письмена показывают, что грамотность в Древней Руси была достоянием не только верхов, но и торгового, и ремесленного люда.

Ольга с увлечением слушает рассказы профессора о работе археологов, о сокровищах национальной культуры, найденных при раскопках, присутствует на диспуте ученых по вопросу о «темных местах» одной из берестяных грамот, начертанной рукой женщины с драматической судьбой, — слушает, вглядывается в окружающее и начинает понимать несостоятельность своего пути в науку. Старый историк, услышав от Ольги, что она работает над диссертацией об общественных отношениях в Древней Руси, похвалил ее уже за то, что «работает», а не «пишет», и с иронией добавил: теперь нередко диссертации «стали именно писать. Так сказать, списывать с книг, без самостоятельного глубокого исследования, исследуя лишь цитаты других авторов. Вот это безобразие, вот это позор! Нет, милые мои, вы сами покопайтесь в земле, поковыряйтесь в болотах, в курганах, в собственных руках подержите историю, а тогда «пишите». Вот так!».

Стоя рядом с ученым перед раскопом, раскрывающим тайны новгородского тысячелетия, Ольга думает: какой он счастливый, этот седенький, но живой, бодрый человек. Он видит сквозь землю, сквозь каменные стены, сквозь толщу времен. Это зрение далось ему долгими годами упорного, кропотливого труда, личным опытом. «Ну что, в самом деле, она, копошащаяся в книгах, написанных вот такими людьми? Ведь он совершенно прав, она только надергает цитаты для своей диссертации. Ей стало стыдно за ту диссертацию, которую она готовилась писать, именно писать».

Ольга твердо решила, что нашла свой путь, свое призвание в жизни. Вскоре она оставляет аспирантуру и идет в среднюю школу преподавать историю, а в летние каникулы помогает своему новому учителю в археологических изысканиях.

Об этих шагах героини З. Кедрина писала: «Невозможно понять, чем именно и почему не удовлетворена Ольга в своей аспирантуре, и ее уход из учебы в некую абстрактную «жизнь» представляется пустым капризом избалованной девицы, а не насущно необходимым поступком жаждущего полезной, живой деятельности человека»[113].

Трудно согласиться с этим безапелляционным приговором. Из романа ясно же, чем именно и почему не удовлетворена Ольга в своей аспирантуре; ясно и то, что ушла она не в «абстрактную», а в самую реальную и живую жизнь — занялась почетной в нашей стране педагогической деятельностью. Показан и первый урок Ольги, на котором она с воодушевлением рассказывает о новгородских раскопках и берестяных грамотах, а класс слушает ее, затаив дыхание. Разве такое преподавание истории, свидетельствующее о педагогическом даровании героини, не полезная, не живая деятельность? Конечно, можно и поспорить о целесообразности ухода Колосовой со второго курса аспирантуры, но неоспорим ее вывод о том, что незачем плодить никому не нужные диссертации, состряпанные из чужих мыслей и более или менее умело растасованных цитат. Бесспорен и вывод Ольги о том, что в научном творчестве надо идти от жизни, от практики и личного опыта. Этим путем она и собирается идти. Какой же это каприз?

Стало быть, «новгородская поездка» не какая-то развлекательная «тартинка», которую можно легко и без ущерба убрать. Новгородские страницы романа остро ставят ряд важных вопросов подготовки научных кадров — и ставят так, что мысли, выраженные автором и героями произведения, остаются актуальными и поныне. Если же говорить об этих страницах с точки зрения художественной структуры произведения, то и здесь мы должны признать их органичность для основной концепции романа, посвященного связи науки с производством. Благодаря новгородским сценам и эпизодам роман поднимается до утверждения связи всех наук, в том числе и гуманитарных, с жизнью, с практикой — в самом широком, философском смысле этого слова. А все это значит, что новгородские картины, беседы, споры, раздумья героев если не прямо, то опосредованно соотносятся и с той идейной борьбой, которую ведут Колосов и его единомышленники в одном из «горячих цехов» науки.

И уж совсем очевидно идейное и художественное единство новгородских страниц с широко разветвленным молодежным планом романа. Они отражают не только духовные искания одной из молодых героинь произведения, но и живую связь и преемственность поколений. В лице Ольги Колосовой старый ученый получил надежную преемницу и продолжательницу своих трудов. Молодость страны выступает в романе как наследница всех материальных и духовных ценностей, накопленных нашим народом с древнейших времен.

В романе с новой силой прозвучала тема единства и преемственности революционных поколений. В отличие от «Журбиных», где эта тема раскрывается через ряд поколений одной рабочей семьи, в «Молодости...» преемственность революционно-патриотических, гражданских и нравственных традиций выражена в более широких общественных отношениях и связях «отцов и детей». И в этом романе писатель нередко берет самое обыкновенное житейское событие или явление и, рассказывая о нем, наполняет его глубоким идейным содержанием.

...День рождения Ольги Колосовой. Собралась шумная компания подруг и друзей виновницы торжества. Павел Петрович ушел из дому, чтобы предоставить молодежи полную свободу. Как обычно в таких случаях, за столом тосты, шутки, смех, задорные студенческие песни, болтовня. Но вот на правах близкого родственника Колосовых появляется с поздравлением полковник Бородин с женой. На его вопрос, где «батька», Ольга отвечает, что решил «не мешать» им и ушел к Макаровым. «Ерунда! Как это вам не мешать? Будем мешать!» Бородин пошел к телефону, начал куда-то звонить, о чем-то договариваться. А вскоре на пороге появился Павел Петрович, затем пришли Макаров с женой.

Такие люди, как Макаров и Бородин, обладают способностью сами молодеть среди молодежи, быстро находить с ней общий язык, разговаривать естественно, непринужденно и как-то незаметно, без видимых усилий вести за собой. И вот в доме Колосовых уже поются иные песни: «Пели про Буденного и про Ворошилова, пели «Варшавянку», пели множество хороших песен, которые хватали за душу, волновали, куда-то звали, вели».

Личность по-своему легендарная, участник революции, в годы Отечественной войны бесстрашный разведчик в стане врага, Бородин рассказал молодежи о том, как на одном из фронтов гражданской войны они, красноармейцы, слушали в грамзаписи речь Ленина «Что такое Советская власть?» и «Обращение к Красной Армии» и как, рискуя жизнью, содержание этих речей доводили до сознания обманутых солдат белой армии. Кто-то из молодых поинтересовался, а сохранились ли эти записи ленинского слова и можно ли их послушать сейчас. Бородин, располагавший богатым запасом грамзаписей, позвонил домой, затем в гараж шоферу, и через полчаса, заводя одну из пластинок, торжественно произнес:

«— Слушайте, товарищи, Ленина!

Ленинский голос как бы ворвался в квартиру Колосовых. В нем было движение, порыв, устремленность сквозь десятилетия в далекое будущее».

В тот вечер слушали страстную, пламенную речь Кирова. Звучал спокойный, тихий голос Сталина. Лев Толстой читал свои «Мысли на каждый день». Возрождались голоса шлиссельбургского узника Морозова, Брюсова, Куприна, Вересаева, других писателей и общественных деятелей. «Минувшее оживало. Олины гости сидели завороженные, потрясенные, взволнованные».

Наконец послышался голос глуховатый, с придыханием: «Корчагин обхватил голову руками и тяжело задумался. Перед его глазами пробежала вся его жизнь, с детства и до последних дней. Хорошо ли, плохо ли он прожил свои двадцать четыре года?..»

Голос Николая Островского смолк, а все — и старшие, и молодежь — сидели в задумчивости. Одни подводили итог немалому и нелегкому пройденному пути, другие думали о том, как его пройти достойно, по-корчагински. Близилось утро, но гостям не хотелось покидать дом Колосовых. «Что-то светлое открылось им тут в эту ночь, что-то такое, от чего все они почувствовали себя единой, тесной семьей, боевым отрядом, идущим к общей цели под одним знаменем, за одними вождями».

В этой сцене ключ к названию произведения. Она с особой полнотой и выразительностью устанавливает внутреннюю, идейную связь молодежного плана романа с борьбой, развернувшейся в Институте металлов и Первомайском райкоме партии. Связь эта хотя и опосредованная, но глубокая, прочная, и говорит она о том, что молодежь и духовно, и своими свершениями не с шуваловыми, не с мелентьевыми и савватеевыми, а с Макаровыми, Колосовыми, Бородиными, то есть со старой, закаленной большевистской гвардией.

Со времен своей юности В. Кочетов на всю жизнь запомнил попытки троцкистов, демагогически объявивших молодежь «барометром партии», столкнуть молодое поколение со старшим, свершившим Октябрьскую революцию. Писатель хорошо понимал, что и в будущем мы не гарантированы от подобных идеологических диверсий, и не ошибся в своем предвидении. За последние десятилетия идеологи антикоммунизма потратили немало усилий, чтобы любыми средствами оторвать молодежь Советского Союза и других социалистических стран от коммунистических и рабочих партий, разоружить ее идейно, увлечь «идеалами» легкой, бездумной, потребительской жизни. Всем своим творчеством В. Кочетов показал себя непримиримым бойцом против этих идеологических диверсий, эхо которых, правда, в более «безобидных» формах, докатилось и до нас: вспомним хотя бы шумную полемику об «отцах» и «детях» в начале 60-х годов. Как в этой полемике, так и в дальнейшем «Журбины» и «Молодость с нами» основательно «поработали» и «работают» поныне против тех, кто хотел бы столкнуть поколения советских людей, посягнуть на их единство и преемственность революционных традиций.

В. Кочетов внимательно присматривался к жизни советской молодежи, писал о ней увлеченно, с воодушевлением, любуясь ее преданностью социалистической Родине, трудолюбием, жаждой знаний, романтической устремленностью к подвигу. Идейно-мировоззренческое и трудовое воспитание подрастающих поколений он рассматривал в неразрывном единстве с нравственным, с «воспитанием чувств». Мы еще не оценили по достоинству незаурядное мастерство В. Кочетова в изображении, например, такого общечеловеческого чувства, как любовь. Об этом чувстве, которое тоже надо воспитывать, он писал в духе лучших традиций русской и советской классики как о великой движущей силе, окрыляющей человека, поднимающеи его на подвиги невиданной красоты и мощи. Вступая в горячий спор с обывательски тусклыми, натуралистическими взглядами на любовь, В. Кочетов говорил: «Любовь и в наши дни нисколько не увяла, не угасла, не потускнела, не стала ручной и домашней. Любовь все так же способна ворочать горами...» Обаяние юных героев романа во многом объясняется тем, что они одухотворены большой, настоящей любовью.

Как же возросло искусство художника в раскрытии этого сложного чувства по сравнению с тем, что мы читали, скажем, в «Профессоре Майбородове» или «Нево-озере»! В романе, где так много молодежи, немало и «романических» историй. И каждая из них, как и в жизни, неповторимо своеобразна, ни в одной не прозвучало фальшивой ноты. С поразительной естественностью, чутьем и тактом описываются и по-юношески пламенная, вспыхнувшая «с первого взгляда» любовь Кости Колосова, и своенравная, напористая, беспамятная любовь Ольги, и внешне сдержанное, спокойное, но чистое, глубокое и самоотверженное чувство Вари Стрельцовой. Благодаря этой замечательной девушке, распадавшаяся семья Колосовых, несомненно, возродится к новой жизни.

Восхищаясь гражданскими и нравственными качествами советской молодежи, В. Кочетов резко выступал против обывательского брюзжания и огульного охаивания наших юношей и девушек. К примеру, уже известный нам «товарищ» Иванов мрачно вещал, что «в последние годы пошла никуда не годная молодежь», что она не знает трудностей, а потому-де «ее идейные мускулы» дрябнут; и что же, мол, будет с нашим обществом через десять — двадцать лет, когда закаленному в борьбе и сражениях поколению советских людей придут на смену «эти изнеженные, залелеянные и захоленные».

Но вот прошло уже не десять, а тридцать лет со времен мрачных оценок и пессимистических «прорицаний» Иванова, а ни одно из них не оправдалось и не сбылось. Да они и тогда были построены на песке. Такие яркие, полнокровные образы, как молодой ученый Ратников, сталевар Виктор Журавлев, пограничник Костя Колосов, лаборантка Варя Стрельцова, аспирантка, а потом учительница Ольга Колосова, наконец, промелькнувшая эпизодически, но надолго запомнившаяся своей находчивостью и отвагой крановщица комсомолка Кукушкина, не давали никаких оснований для беспокойства за будущее нашей молодежи и всего общества.

И все же в обывательском критиканстве Иванова были какие-то крупицы правды. Крайне далекий от жизни, он тем не менее опирался на факты, вычитанные из газет, — из статей, фельетонов и судебных очерков. Да и сам писатель при всей своей любви к молодежи не скрывает теневые стороны в ее жизни.

Так, в романе значительное место занимает Липатов-младший, который чуть не разрушил свою юную семью лишь потому, что ему «разонравилась» жена с ее предродовыми пятнами на лице и прочими признаками, связанными с обликом женщины, ожидающей ребенка, — все это, видите ли, «оскорбляло» его «утонченный» эстетический вкус. И только долготерпение жены, ее такт, понимание ею «кризисного» состояния мужа спасли положение, а рождение ребенка окончательно укрепило молодую семью.

То разлучаясь «навеки», то снова сходясь, прошествовала перед нами и еще одна пара: некое безвольно-тряпичное существо мужского пола по имени Люлик и молодая, но уже многоопытная хищница и стяжательница, развращенная до мозга костей особа по прозвищу Анаконда.

Неутомимый разведчик жизни Макаров у паперти одной из церквей города столкнулся с группкой нагловатых, щегольски одетых молодых людей, которые то ли действительно уверовали в господа-бога, то ли отдавали дань очередному модному поветрию.

Наблюдая подобные факты, беседуя с Ольгой Колосовой о пережитках прошлого, слушая карканье Иванова, Макаров остается непоколебим в своем бодром, оптимистическом взгляде на советскую молодежь. Он ясно видит, что все эти фельетонные «герои» и «героини» всего лишь накипь, плесень. Однако секретарь райкома ничуть не склонен к благодушию и самоуспокоенности. Отрицательные явления в жизни молодежи он рассматривает как проклятое наследие прошлого, как результат недостатков в воспитательной работе с подрастающими поколениями, а стало быть, надо упорно бороться с пережитками старого мира, неустанно улучшать и совершенствовать воспитательную работу с молодежью.

Нас и сегодня не могут не волновать заботы и тревоги большевика-ленинца Макарова: «Если мы при нашей жизни не успеем обводнить Кара-Кумы и повернуть течение сибирских рек с севера на юго-запад... это еще ничего, за это нас судить не будут, но если мы плохо воспитаем молодежь, вот этого история нам не простит, вот за это мы будем сурово наказаны».

В те же годы, когда В. Кочетов работал над романом «Молодость с нами», А. Фадеев в планах и набросках к своему незаконченному роману «Черная металлургия» записал: «Быт широко, мощно»[114]. Запись далеко не случайная для крупного, масштабно мыслившего художника.

Авторы многих произведений первого послевоенного десятилетия, сосредоточившись на общественно-производственной деятельности героев, почти не касались их личной жизни и быта, а если и касались, то не выходили за рамки различных любовных коллизий. Сложность, противоречивость и трудности повседневной жизни советских людей, унаследовавших от громадной войны немало лишений, горестей и бед, не находили должного отражения.

Судя по опубликованным главам «Черной металлургии» и приведенной записи, А. Фадеев задумал полотно большой социальной значимости, при создании которого исходил из той очевидной, однако нередко забываемой истины, что быт — это еще не бытие, но вне быта нет и бытия. Писатель стремился показать общественно-производственную и личную, семейно-бытовую жизнь героев в их единстве, не скрывая противоречий и недостатков.

По этому же пути самостоятельно, опираясь на достигнутое в «Журбиных», шел и автор «Молодости с нами». Нетрудно заметить существенные различия между этими произведениями в изображении быта и семейных отношений. В отличие от романа об одной рабочей династии, спаянной идейно-нравственным единством, в остроконфликтной «Молодости...» с ее четким размежеванием противоборствующих сил представлен целый ряд семей, как прочных, благополучных, построенных на принципах социалистической морали, так и несостоятельных, разъедаемых пороками и пережитками прошлого.

В. Кочетов считал, что изображение человека вне личной и семейно-бытовой жизни всегда останется неполным, недосказанным, особенно при характеристике отрицательных персонажей. В домашней обстановке духовно и нравственно ущербная личность часто обнаруживает такие качества, которые тщательно скрывает от постороннего глаза, тем более от общественности.

Всегда чистенький, аккуратно одетый, вечно занятый неотложными делами института Харитонов и его разряженная в нелепые платья собственного изделия супруга Калерия Яковлевна на людях изо всех сил стараются произвести впечатление «благоденствующей, счастливой парочки». А дома это пошлые, грубые людишки, оскорбляющие друг друга, не стесняясь в выражениях. Неотложные дела в институте — сплошная ложь, которой Харитонов прикрывает перед женой свои баталии в биллиардной. Нелепые одеяния Калерии Яковлевны — результат ее жадности, такой же нелепой и бессмысленной, как и ее платья.

Возомнивший себя гением и тонким знатоком искусства, Липатов-отец от постоянных возлияний опускается все ниже и ниже, доходит до маразма и становится сущим наказанием для великомученицы-жены. Так и не растерявшая веры в таланты мужа, бедная женщина на последние гроши покупает ему бумагу для писания «бессмертного» труда, а несостоявшийся гений потихоньку таскает эту бумагу на базар и пропивает.

Вряд ли мы имели бы полное представление о черствой, эгоистичной, неблагодарной душе «блистательной» Серафимы Антоновны, если бы в романе не была ярко рассказана история ее многолетней связи с фотокорреспондентом фронтовой, а потом областной газеты Уральским. Обязанная ему спасением жизни в годы войны, Шувалова, тогда еще молодая, красивая, одаренная женщина, после возвращения Уральского с фронта — по ее настоянию, по ее предложению — стала его женой. Но если бы знал скромный газетчик, какая жалкая участь ожидает его! Чем выше поднималась Шувалова по лестницам науки, тем пренебрежительней относилась она к своему спасителю и супругу. Внешне процветающий, на деле Уральский превратился в жалкого приживальщика в комфортабельно, пышно обставленном доме знатной особы.

К чести Уральского надо сказать, что он не до конца растерял представления о достоинстве мужчины. Когда он увидел, что его Симочка все больше и больше вязнет в тине разных авантюр и подозрительных интриг, и вязнет не только сама, но пытается втянуть в них в качестве соучастника и его, он решительно восстал. В самом последнем и самом бурном объяснении на эту тему Серафима Антоновна холодно и презрительно оборвала разгорячившегося супруга: «Вон отсюда! Паяц!»

После некоторого остолбенения окончательно прозревший Уральский, не говоря ни слова, снял с себя и бросил на пол модный дорогой пиджак и галстук, сорвал с руки золотые часы, достал из карманов бумажник, портсигар, янтарный мундштук —все это тоже бросил к ногам своей высокообразованной спутницы жизни и вышел из комнаты. Вернулся он минут через пятнадцать. На нем была одежда, в которой он вместе с Шуваловой начинал послевоенную жизнь: гимнастерка фронтового корреспондента, защитные брюки, шинель, в руках — саквояж и заплечный мешок, который солдаты называли «сидором».

«— Я ухожу! — сказал Борис Владимирович. — Я жалею об одном: что когда-то пришел сюда.

Хлопнула дверь. Он ушел».

Все порядочное, честное, здоровое рано или поздно уходит от показного блеска шуваловых. И не они, не шуваловы, харитоновы и липатовы, определяют духовно-нравственную атмосферу романа.

Несмотря на драматизм происходящих событий и остроту конфликтов, «Молодость с нами» — произведение бодрое, оптимистическое. И не только потому, что носители передового одерживают решающую победу в сферах науки и производства, но и потому, что жизнь подтверждает правоту и нерушимость их нравственных принципов. Эти герои и в быту остаются людьми чести и долга, знающими цену любви, дружбе, товариществу, взаимовыручке в беде и трудностях.

В. Кочетов обладал незаурядной способностью описывать не только зарождение и развитие любви, но и продолжение ее в браке. Каждая счастливая семья у него счастлива по-своему, каждая крепкая семья крепка на свой лад. В основе их быта лежат одни и те же принципы коммунистической нравственности, но как богато, разнообразно и многоцветно проявление этих принципов в действительности! Писатель умеет найти и передать неповторимые черты и особенности, свойственные семейной жизни только Журбиных, только Ершовых, только Колосовых.

Конечно, и в хороших семьях могут возникать сложные ситуации и конфликты, как это произошло между Ольгой и Павлом Петровичем из-за Вари Стрельцовой. Однако обвинения Ольгой отца в «измене» семье справедливо отвергли и брат Костя, и муж Виктор, и родной дядя по материнской линии полковник Бородин. В конце концов дочь осознала свою вину перед отцом и наступили мир и согласие.

В. Кочетов вообще был непримирим к факторам, разлагающим семейные и родственные связи. И в этом отношении его книги являются живым укором тем писателям, которые равнодушно, объективистски фиксируют тревожные факты распада как молодых, так и зрелых семей.

Автор «Молодости...» не скрывает трудностей послевоенной жизни, особенно с жильем. «Быт. Проклятье», — говорит ученый Ведерников, который снимает комнатенку где-то на окраине города, ютится «чуть ли не за русской печкой, как сверчок». Правда, ютится он здесь по вине двух глупых, жадных и склочных старух — родной матери и тещи, которые буквально выжили Ведерникова из его же добротной квартиры. Случай не из самых характерных. Однако Макаров, которому Колосов поведал эту историю, никак не возразил против лаконичной «формулы» ученого, напротив, согласился с ней: «Быт, быт — проклятье...»

Кому-кому, а секретарю райкома лучше других было известно бедственное положение с обеспечением людей жильем. Известны ему и прелести коммунального быта. «Дома надо строить, печь их как блины, расселять, расселять людей! — волнуясь, горячо говорит Макаров. — Каждая семья должна жить отдельно. Сколько нервов сохранится, здоровья, моральная сторона жизни подымется. Кухонные дрязги, очереди к уборным и прочие красоты коммунальных квартир унижают человека, портят его, развращают».

Новые дома уже строятся. Пока еще немного, но с каждым годом их будет все больше и больше. Не за горами время, когда вся страна превратится в невиданную по масштабам новостройку. Будут строиться жилые дома и целые города, гигантские комбинаты и школы, атомные электростанции и санатории, космические корабли и больницы, Дома культуры и театры. Полные сил, энергии и веры в славное будущее нашей Родины, герои романа В. Кочетова своим трудом и знаниями приближали это будущее.

* * *

В ходе полемики по роману «Молодость с нами» некоторые критики утверждали, что это «шаг назад» по сравнению с «Журбиными». В литературе и искусстве надо быть крайне осторожными с подобными заключениями, а в применении к творчеству В. Кочетова всякие разговоры о «шагах назад», на мой взгляд, вообще несостоятельны. При ближайшем рассмотрении оказывается, что каждый новый роман писателя, сохраняя и развивая достигнутое, вместе с тем несет в себе и нечто новое. Если же при этом и обнаруживаются какие-то утраты, то они перекрываются существенными завоеваниями как в идейном содержании произведения, так и в художественном мастерстве.

Можно без преувеличения сказать, что «Журбины» и «Молодость с нами» были первой серьезной пробой сил советской литературы в эстетическом освоении проблем научно-технической революции. В годы, когда в обиходе еще не было даже самого термина НТР, писатель чутко уловил дыхание начавшейся технической революции и сумел показать ряд ее важных особенностей, прежде всего такую определяющую черту, как превращение науки в непосредственную производительную силу. Художественное исследование этого процесса, начатое в «Журбиных» изнутри производства, стало основой идейного содержания романа о научно-технической интеллигенции. Дополняя друг друга, эти произведения В. Кочетова зазвучали с новой силой в условиях, когда партия призывает всемерно укреплять и совершенствовать «интеграцию науки и производства, нерушимый союз творческой мысли и творческого труда»[115].

Перечитывая сейчас «Молодость с нами», убеждаешься, что в условиях начавшейся технической революции писатель не преувеличивал, но и не преуменьшал опасность таких явлений, как оторванность некоторых научно-исследовательских учреждений от насущных задач и потребностей социалистического производства, консерватизм, косность, иждивенчество в науке и т. д. При всех успехах нашей славной советской науки мы и поныне немало говорим и пишем об иных научно-исследовательских институтах, годами работающих вхолостую, о «ножницах» между их тематическими планами и нуждами производства, о «нравственном климате» в научных коллективах, который подчас оставляет желать лучшего, — то есть о том, о чем с тревогой писал В. Кочетов три десятилетия назад.

Освоение писателем нового жизненного материала обусловило существенные изменения в его художественной системе. В основу романа «Молодость с нами» положен общественно значимый конфликт, отражающий борьбу передовых сил против всего косного, отжившего, тормозящего процесс интеграции науки и производства. Эпическая цельность героев и безоблачность горизонта «Журбиных» сменилась острым драматизмом и столкновением взаимоисключающих характеров. На передний план выдвигается духовно сложная личность современника, требующая более тонкого и углубленного психологического анализа. Возрастает критическая направленность реалистического письма с использованием средств сатирического обличения отрицательных явлений действительности. На смену концентрической форме романа приходит многоплановость, призванная отразить жизнь с большей полнотой и объемностью.

Многоплановый роман, сюжетные линии которого скреплены внутренним, идейным единством, в дальнейшем станет основной формой романистики В. Кочетова.

3

Впечатление, произведенное на широкие круги читателей романом Всеволода Кочетова «Братья Ершовы», опубликованным в 1958 году, тогда же хорошо передал писатель Михаил Алексеев: «Дочитана последняя страница романа. Ты очень взволнован, ты как бы вновь пережил то, чему был свидетелем два-три последних года: события, описанные автором, так знакомы тебе и так свежи в памяти, что ты невольно задумываешься. В чем дело? Когда же создавалось произведение? В поисках ответа останавливаешься на двух цифрах, поставленных в конце романа: 1956 — 1957 годы. Теперь все ясно: роман создавался по горячим следам событий, а еще точнее — во время этих событий. А как же быть с теорией об «исторической дистанции»? А вот так, как Маяковский: «Я сам расскажу о времени и о себе»[116].

В этом высказывании верно схвачены такие особенности романа В. Кочетова, как редкостная для крупных эпических форм оперативность и актуальность, отражение важных процессов жизни прямо по ходу их развития, ярко выраженная активность идейно-творческих позиций автора. Действительно, это произведение не только о времени, но «и о себе». О себе в том смысле, что в романе с особой отчетливостью раскрылись социально-философские, этические и эстетические взгляды писателя. Преждевременно ушедший от нас талантливый критик Дмитрий Стариков убежденно доказывал, что «Братья Ершовы» — самый лиричный из всех романов В. Кочетова. Что ж, в этом утверждении есть свой резон, если под лиризмом понимать не только выражение глубоко личных настроений, но и больших гражданских мыслей и чувств, пропущенных через душу и сердце художника.

Роман «Братья Ершовы» по-своему и лиричен, и драматичен, в него постоянно вторгается «публицистика жизни», но в основе произведения, как и в «Журбиных», лежит эпическое начало, связанное с изображением ведущего класса советского общества.

* * *

В крупном приморском городе на юге страны живет семья. Глава семьи рабочий Тимофей Ершов с женой и уже взрослыми сыновьями из Юзовки переселился в эти места, когда здесь началось строительство металлургического завода-гиганта. Вместе с сыновьями Ершов строил завод, вместе с ними и работал на нем. Во время войны за упорное сопротивление немецко-фашистским оккупантам, тщетно пытавшимся восстановить полуразрушенный завод и получать с него металл, старый доменщик Ершов был зверски замучен гестаповцами прямо в цехе. Отважного старика давно нет в живых, но его образ бережно хранится в сердцах сыновей и внуков, сверяющих по нему свою жизнь, свой труд и борьбу.

С годами род Ершовых разросся: на семейных фотографиях запечатлено свыше сорока «персон» всех возрастов; правда, за войну семья понесла значительные потери, но они успешно восполняются юной порослью. Вместе взятых, Ершовых уже никак не может вместить родительский «ковчег» — обветшавшая мазанка на окраине города, поэтому живут они раздельными семьями: либо в этом же городе, либо в других краях. Этому способствует разнообразие их рода занятий.

Как известно, при всей широте своих профессиональных интересов Журбины ревностно сохраняют приверженность одному, общему для них делу — кораблестроению. Потомки металлурга Тимофея Ершова менее строги в следовании династической традиции, они идут во все сферы деятельности. Кого только не было «среди этой ершовской породы! И доменщики, и сталевары, и партийные работники, и студенты, и артистки...» Но где бы ни были Ершовы, и чем бы ни занимались, они неизменно идут в авангардных отрядах народа. На сорок четыре «персоны», включая сюда и детей, в семье насчитывали двадцать восемь орденов и около сотни медалей за отвагу и мужество в Отечественной войне, за доблестный труд в мирные годы.

Итак, перед нами снова большая семья, но при наличии идейно-нравственного единства и прочности родственных связей она уже утратила черты журбинской «патриархальности» и по формам жизни ближе к современным большим семьям. Ядро ершовского рода принадлежит к рабочему классу, но, ра зрастаясь, семья пополняет и другие социальные слои, а вместе с тем и сама пополняется за их счет. Короче говоря, еще четверть века назад В. Кочетов рассмотрел в нашем обществе процесс, который впоследствии ученые назовут социальной «диффузией». Отмечая, что у нас все меньше становится «чисто рабочих», «чисто крестьянских» или «чисто интеллигентских» семей, Р. Косолапов пишет: «Взаимопроникновение различных классов и социальных групп трудящихся, их «диффузия» — специфическое явление, свойственное советскому народу как новой исторической общности людей»[117].

Давно замечено, что наряду с различиями у Ершовых и Журбиных много общего не только в идейных взглядах и позициях, но и в семейных нравах и обычаях. Это классовое и духовно-нравственное сродство — с одной стороны, своеобразие каждой семьи — с другой, иногда истолковывалось однозначно: абсолютизировалось либо сходство, либо различие; при этом имелись в виду и художественные средства, использованные писателем. Например, в одном из своих публичных выступлений Леонид Соболев, высоко оценив боевой, наступательный дух «Братьев Ершовых» как «разведку боем», вместе с тем о заглавных героях романа говорил:

— Это не новые образы, это перепев, но когда человек идет в бой, он хватает оружие, которое у него есть. У него (В. Кочетова. — П. С.) было это оружие, готовое, смазанное, и он пошел с ним в бой[118].

Мнение авторитетного писателя стало широко известным в литературных кругах. Вступая в полемику с этим мнением, Александр Дымшиц на страницах журнала «Звезда», напротив, утверждал, что в образах Ершовых В. Кочетов «ничем, ни одним штрихом не повторил образов династии Журбиных»[119].

Повторов как таковых, конечно, нет, но в романе постоянно чувствуется «почерк» автора «Журбиных», порой даже в деталях и «штрихах». Вспомним хотя бы «династический» портрет Журбиных: наследники вырастают «коренастые, крепкие, хотя и не больно красавцы: в деда идут — лбы большие и глазами злюковатые». Ершовы тоже не писаные красавцы, все они «лобастые», «глаза глубокие, темные, губы толстые, уши торчат в стороны. С другой породой не перепутаешь...». Портреты разные, но сам прием обобщенной портретной характеристики «повторяется».

При всей устремленности В. Кочетова к поискам новых художественных приемов и средств для воплощения новых замыслов в его творчестве отчетливо видится опора на достигнутое. В «Журбиных» он сказал о жизни и труде рабочего класса так много и с такой силой творческой самоотдачи, что образы этого произведения и по прошествии пяти лет после его завершения, видимо, продолжали властвовать над художественным сознанием писателя и ему постоянно приходилось преодолевать их притяжение. Это притяжение и отталкивание в какой-то мере сказалось и на системе образов романа «Братья Ершовы».

В основе своей здесь та же, уже знакомая нам композиция: родоначальник — сыновья — внуки, но эта «схема» претерпела существенное преобразование. В отличие от «Журбиных», где каждому поколению уделено примерно равное внимание, в «Братьях Ершовых» родоначальник живет лишь в воспоминаниях семьи и близких друзей, третье поколение представлено только одним из внуков Тимофея Ершова, центральное же место занимают четверо его сыновей. Остальные члены многочисленного семейства остаются «за кадром», изредка кто-то из них мелькнет в эпизоде.

Жесткое ограничение числа действующих лиц за счет ершовского рода обусловлено тем, что это роман не «семейно-концентрический», как «Журбины», а многоплановый, включающий целый ряд героев, не принадлежащих к династии Ершовых. Многоплановость романа, так же как и выдвижение на передний план второго поколения этой семьи, продиктованы идейным замыслом произведения.

Журбины ярко продемонстрировали высокий уровень социалистического самосознания, которое полнее всего проявляется в их отношении к труду, в утверждении принципов коммунистической нравственности. В «Братьях Ершовых», снова показывая рабочего человека в труде, в производственных, семейных и личных связях, В. Кочетов значительно расширил горизонты повествования. Рабочий класс выступает здесь не только как творец материальных ценностей, но и как ведущая сила нашей общественно-политической и культурной жизни, как активный борец против пережитков прошлого и влияния буржуазной идеологии. Поэтому на авансцену выдвигается наиболее закаленное, идейно зрелое поколение.

О реальной основе своего произведения В. Кочетов в письме уральским рабочим рассказывал: «Дружа с металлургами одного из металлургических заводов Юга, я собрал материал для книги и написал о них книгу. Только хорошо зная своих героев — одних любя, других ненавидя, я обычно сажусь за письменный стол. Так было и с «Братьями Ершовыми». За каждым здесь стоит живой человек. Но он не сфотографирован, а в одном собраны черты нескольких, иногда — и многих»[120].

Очерк В. Кочетова «У металлургов Приазовья» (1955) содержит много примет, свидетельствующих о том, что прообразом производственного коллектива, воссозданного в «Братьях Ершовых», послужил коллектив завода «Азовсталь» (г. Жданов). В очерке даны эскизные зарисовки реальных лиц: обер-мастера доменного цеха, старшего оператора блюминга, молодого мастера-доменщика и других, которые вполне могли стать отправными при разработке образов Платона Тимофеевича, Дмитрия, их племянника Андрея — сына павшего на войне Игната Ершова. Очерк затрагивает и ряд технических проблем, которые нашли свое отражение в романе.

Примечательно, что в самый разгар литературных дискуссий о «Братьях Ершовых» свое слово об этом романе сказали и металлурги «Азовстали». Репортаж о читательской конференции на заводе газета «Социалистический Донбасс» напечатала под характерным заголовком: «Эта книга о нас, рабочих!». «Писатель верен правде жизни, — говорилось на конференции. — Вот почему, читая роман, мы, металлурги, узнаем в его героях и их делах своих товарищей, свои трудовые будни, наш завод». Подводя итоги активного, заинтересованного обсуждения романа в рабочей аудитории, редакция газеты отмечала: «Хорошую, нужную книгу написал Всеволод Кочетов — таково слово металлургов «Азовстали»[121].

Авторитетное слово самих тружеников (а подобных слов было сказано немало и в других рабочих аудиториях) лишь подтверждает жизненную достоверность произведения. Однако в чем-то прав и такой эстетически чуткий художник, как Л. Соболев: на некоторых страницах романа заметен отсвет «Журбиных». Это прежде всего относится к образу старшего из братьев Ершовых — Платона Тимофеевича.

Участник гражданской войны, в годы первых пятилеток рабочий-металлург, Платон Ершов, подобно Илье Журбину, тоже не имеет образования, но благодаря своей энергии, уму и большому практическому опыту тоже выдвинулся на должность инженера — обер-мастера доменного цеха. С каждой доменной печью завода, которые Платон Тимофеевич знает как пять пальцев своей руки, он на «ты», тогда как дипломированный инженер Воробейный, имеющий печатные работы, с ними только на «вы». На своем командном пункте Ершов так же требователен, распорядителен и неутомим, как и начальник стапельного участка Журбин. И в характерах этих героев много общего: люди они широкой души и открытого сердца, простодушные, доверчивые, непосредственные.

И все же было бы упрощением считать одного из этих героев «литературным продолжением» другого, то есть, по сути, двойником. У Платона Тимофеевича своя жизнь, своя судьба, свои производственные заботы и трудности. Поскольку крутых переворотов в доменных процессах еще не происходит, обер-мастер Ершов не знает того духовного кризиса, который пережил кораблестроитель Журбин в ходе реконструкции завода. Даже достигнув пенсионного для металлурга возраста, Платон Тимофеевич ничуть не сомневается в своих силах и действенности своего богатого практического опыта, поэтому не без оснований считает себя жестоко обиженным, когда в результате происков интригана и карьериста Орлеанцева его отправляют на «заслуженный отдых». С глубоким сочувствием и пониманием наблюдает автор за тем, как томится этот богатырь в вынужденном безделье, смущенно занимаясь вместе с немощными старцами индивидуальным огородничеством. Бороться лично за себя Платон Тимофеевич не умел.

Однако, узнав о том, что на его место назначен Воробейный — человек с предательским прошлым и сомнительным настоящим, возмущенный Ершов решительно вступает в борьбу за свои права, справедливо полагая, что борется не только и не столько за себя, сколько за интересы производства и государства. В нем заговорила «ершовская порода». Секретарь горкома Горбачев не сразу понял Платона Тимофеевича, когда тот начал рассказывать ему о тревожных фактах с подбором кадров на металлургическом заводе, подумал, что обиженный мастер пришел жаловаться. «Я не жалобщик, товарищ Горбачев. — Платон Тимофеевич встал, выпрямился, развернулась его крутая грудь. — Я рабочий человек. Мне не на кого жаловаться. Жалуются всякие подчиненные. Я не подчиненный. Я буду призывать к порядку, вот что я буду делать». Устами Платона Ершова заговорил хозяин, представитель ведущего класса советского общества.

Если теперь учесть особенности личной жизни старшего Ершова, его своеобразные склонности, привычки и причуды, а порой и слабости, то можно сказать, что в целом писатель сумел преодолеть притяжение такой глыбы, как Илья Журбин, хотя «сродство» этих героев несомненно.

Есть нечто, сближающее и Якова Ершова с одним из Журбиных. Смолоду, как отец и братья, рабочий-металлург, Яков увлекся художественной самодеятельностью и со временем стал заведующим клубом, потом директором Дома культуры, а по возвращении с фронта Отечественной войны был назначен директором областного драматического театра. Конечно, при желании этот образ можно истолковать как продолжение и развитие образа Василия Журбина с его успешной культурно-просветительской работой, но известное сходство судеб героев еще не дает оснований для такого истолкования. Слишком очевидна разница в характерах этих героев, да и в самой их деятельности.

В отличие от угловатого, хотя и инициативного Журбина, только что начинающего свой путь организатора творческой самодеятельности масс, Яков Ершов — уже вполне сложившийся, опытный работник, который не ограничивается заботами и хлопотами администратора театра, а весьма активно вторгается в творческую жизнь коллектива. Яков Тимофеевич — это представитель Ершовых в мире искусств, где он ведет принципиальную борьбу против мелкотемья, камерности, обывательской пошлости, борьбу за театр больших мыслей и чувств.

В своей публицистике В. Кочетов неоднократно подчеркивал, что рабочий-интеллигент становится типичным рабочим в нашем обществе. Этот процесс, свидетельствующий о стирании существенных различий между умственным и физическим трудом, во многом раскрыт уже в «Журбиных». Но если в названном романе главное внимание писатель сосредоточил на росте технической культуры рабочего класса, то в «Братьях Ершовых» он идет дальше, раскрывая общий рост духовной культуры советского рабочего, его интеллектуальность, всестороннее развитие. В этом направлении наиболее обстоятельно разработан образ Дмитрия Ершова.

Уровень культуры современного рабочего, а значит, и мера сближения с интеллигенцией определяется прежде всего уровнем его технической квалификации. Этого Дмитрий Ершов поначалу недопонимает, он даже склонен противопоставлять себя, рабочего, людям интеллектуального труда. Упрекая его, старшего оператора блюминга, за неосторожные слова, сказанные в адрес интеллигенции, близкий друг Дмитрия Леля Величкина говорит: «Если хочешь знать, ты ведь тоже интеллигенция». И разъясняет: «Ты вот так считаешь: ты рабочий, и все тут. А какой рабочий? Вдумайся. На такой машине работать, которая сама чуть не целый завод, это же инженерная работа...»

Дважды автор изображает своего героя за пультом управления сложнейшей машины, раскрывая не только процесс труда и мастерство человека, как это было, например, в сцене работы Алексея Журбина, но и смысл самого труда, его общественное значение. Первая картина, начиная с описания громады блюминга и кончая движением рук оператора, дается в восприятии художника Виталия Козакова, который задумал писать портрет Ершова. Сидя рядом с Дмитрием, Козаков не только внимательно наблюдает за его работой, но и пытается завязать с ним разговор. Молчаливый оператор, хотя и скупо, но ясно и точно отвечает на вопросы незнакомца, которого принимает за корреспондента.

«Слушая Дмитрия, Виталий начинал ощущать, что человек повелевал машиной не во имя простой власти над нею, это было сопутствующее. Нет, он катал огненные слитки во имя чего-то иного, лежащего за пределами цеха, там, в народе, среди народа. Он строил новую жизнь, строил осмысленно, упрямо, устремленно.

Глаз художника видел это».

На заключительных страницах романа снова возникает образ Дмитрия за пультом управления прокатного стана, но теперь уже раскрывается самоощущение героя с конкретизацией того вклада, который вносит он в строительство новой жизни.

«Дмитрий любил эту работу в кабине огромного тяжелого стана. Он любил ощущать свою силу над металлом, над сталью. Вот он нажмет на рукоятку — и слиток, вжимаясь меж валов, плющится, как кусок теста под каталкой. Потом Дмитрий ставит его на ребро, и он, плющась в другом направлении, удлиняется. Точные движения, точный расчет, осязаемый результат. И сколько сотен тонн металла пройдет вот так за смену через руки Дмитрия, сколько километров рельсов получится в конце концов из этого металла!»

Любовь Ершова к своей работе сочетается у него с глубоким пониманием ее необходимости не только для Родины, но и для себя лично. Рельсы, которые сходят с его стана, — это пути-дороги к заветной цели: ведь расстрелянный в юности немецкими фашистами, но вот живой и полный сил, Дмитрий страстно мечтает о грядущем. «Дмитрий у нас железный», — с гордостью говорит Платон Тимофеевич о младшем брате, имея в виду его идейную и нравственную стойкость и выдержку.

Писатель стремится всесторонне осветить интеллектуальный и нравственный облик героя. Познакомившись с Дмитрием поближе, инженер Искра Козакова отмечает его ум, начитанность, увлечение героическим, романтичным, любовь к поэзии и музыке. Она же сказала: «он человек сложный», понимая под этим сложность разностороннего, духовно содержательного человека. Студентка старшего курса Капа Горбачева, вступившая в семью Ершовых и сначала побаивавшаяся немногословного, с виду сурового Дмитрия Тимофеевича, вскоре проникается большим уважением к нему, к его легендарному прошлому и достойному настоящему, наполненному творческим трудом и устремленностью к знаниям. Капу удивляет, с каким упорством и настойчивостью он самостоятельно изучает английский язык, как много и вдумчиво читает произведений отечественной и мировой литературы.

Домашняя библиотека Дмитрия своим объемом и разнообразием книг поразила и старого революционного писателя, посетившего квартиру Ершовых. Присмотревшись к этой семье, писатель сказал: «Жалко, что современного рабочего не могут увидеть те, кто вел рабочий класс на штурм самодержавия... Как все изменилось, как выросли люди!.. Да вы же, друзья мои, уже не просто рабочие, а рабочие-интеллигенты!»

Передовой рабочий-коммунист, Дмитрий Ершов не может оставаться в стороне от тех споров, которые ведутся вокруг него по различным вопросам общественной жизни, морали, культуры, искусства. По характеру несколько замкнутый, сосредоточенный, высказывается он не так уж часто, но со свойственной ему прямотой и честностью отстаивает свои позиции и взгляды до конца. Высказывается Дмитрий далеко не по всем вопросам, поднятым в романе, но и того, что он говорит, было достаточно, чтобы некоторые критики и читатели выразили сомнение в жизненной достоверности этого образа, а значит, и в его типичности.

Сам В. Кочетов в статье «Черты советского рабочего» (1959) писал, что ему лично довелось выслушать такое суждение: «Не слишком ли много, — сказали по адресу автора романа — его Дмитрий берет на себя, рассуждая и о живописи, и о литературе, и о театре». И далее, отклоняя это критическое замечание, писатель продолжает: «Стоит тому, кто сомневается в правомерности рассуждений рабочего Дмитрия Ершова, прийти в заводской Дом культуры на оперный спектакль, в котором поют слесари и монтажники, экономисты и формовщики, и такой вопрос отпадает сам собою. Стоит прийти в изокружок при том же Доме культуры или на занятия литгруппы при заводской или городской газете, и станет ясным, что вместе с инженерами, вместе с плановиками пишут этюды, слагают стихи, сочиняют рассказы и повести горновые, фрезеровщики, машинисты кранов, газовщики и сварщики...»[122]

С тех пор, как были сказаны эти слова, многое изменилось, тип рабочего-интеллигента стал широко распространенным в нашей жизни, а значит, и в литературе. Автору же «Братьев Ершовых», как видим, еще приходилось доказывать реальность нового типа советского рабочего и право художника на его воплощение. Раскрытие образа такого современника было связано с немалыми трудностями, во многом приходилось идти нехожеными тропами. Преодолевая эти трудности, В. Кочетов создал крупный, запоминающийся характер, не лишенный, однако, противоречий, которые идут где-то от противоречий эпохи, когда складывался этот характер, а где-то и от просчетов в его художественном воплощении.

Дмитрий Ершов показан не только как превосходный работник с высоко развитым чувством ответственности. Это человек большой силы воли, мужественный, стойкий, принципиальный, с достаточно широким кругозором, но его душевно-эмоциональный мир более противоречив, чем это представляется некоторым героям романа. Леля Величкина говорит о мягкости, сердечности, душевной теплоте Дмитрия; Капа Горбачева восхищается его чуткостью, тактом, деликатностью. Нет оснований не верить этим отзывам, но нетрудно заметить, что Дмитрий бывает и резким, и грубоватым, а порой и жестким.

В. Кочетов вовсе не собирался писать некий идеал, он показывает тип нового рабочего в его сложном становлении, со всеми сильными и слабыми сторонами. Далеко не беспечные детство и юность паренька с рабочей окраины, затем война, казнь фашистами за непокорность и бесстрашное нападение на эсэсовца, тяжкие испытания, выпавшие на долю молодого партизана, а потом солдата-фронтовика, — все это не могло не сказаться на характере Дмитрия.

Война вообще оставила неизгладимый след не только в душе, но и на внешнем облике этого героя. Еще М. Алексеев в упоминавшейся статье недоумевал, «зачем писатель изуродовал лицо Дмитрию Ершову. Неужели только затем, чтобы свести Дмитрия с искалеченной на войне Лелей?»[123]. На этот вопрос, волновавший многих, решил ответить критик Ю. Андреев, который, не мудрствуя лукаво, заключил, что здесь В. Кочетов «в какой-то степени отдал дань «теории оживления» — иначе зачем же ему нужно было физически обезобразить Дмитрия и Лелю?»[124].

Известно, однако, что В. Кочетов активно воевал против дегероизаторской «теории оживления». С чего бы в этом-то романе зрелый художник решил отдать ей дань уважения? К тому же, как можно отнести к «оживлению» жестокие шрамы героев от ран и ожогов времен войны?!

Думаю, все становится ясным, если рассматривать «Братьев Ершовых» как произведение по самой сути своей антивоенное. Это роман не только о мирном труде, но и о войне, о ее пагубных, разрушительных последствиях. Сея смерть, война калечит и оставшихся в живых, наносит им тяжкие физические и душевные раны, безобразит прекрасное, хоронит мечты, надежды и чаяния множества людей.

Одной из таких жертв войны стала и Величкина Ольга, или Леля, как зовут ее в семье Ершовых. Палачи-гестаповцы в своих застенках изуродовали лицо юной красивой девушки до неузнаваемости, навсегда лишили ее счастья материнства. Опустошенной, отчаявшейся, разуверившейся в жизни — такой возвращается Леля из немецкой неволи после разгрома фашизма.

По дороге домой демобилизованный из армии Дмитрий Ершов, увидев в вагоне молодую женщину с изрубцованным, в ожогах, лицом, горестно усмехнулся: «Вот мне и пара». Подумал так потому, что и его лицо уродовал шрам, багровеющий на левой щеке от виска до верхней губы — след штыка эсэсовца, принимавшего участие в расстреле Дмитрия.

Как и Лелю, Дмитрий и себя считает жертвой войны. С этим нельзя не согласиться, если вспомнить все пережитое им в годы войны. Но Дмитрий вряд ми прав, когда в разговоре с племянником Андреем неустроенность своей личной жизни пытается объяснить шрамом, перерубившим его лицо. С войны другие солдаты возвращались и не с такими увечьями — пострашней, однако же находили свою судьбу. Русская женщина извечно помнит, что шрамы если уж и не украшают воина, то и не становятся преградами на путях к любви и семейному счастью. Ведь и Искра Козакова не может пойти за Дмитрием не из-за этого проклятого рубца на его щеке, а потому что все же любит своего безалаберного, не очень внимательного к ней, но искренне преданного и любящего ее мужа. К тому же она мать, которая не хочет и не может оставить маленькую дочку без родного отца. В конце концов Дмитрий все это понял.

С большим опозданием он понял и то, что зря пенял на неустроенность своей судьбы. Еще в те дни, когда Дмитрий впервые встретился с Лелей, он привел ее, бесприютную, потерявшую всех родных и близких, в свою родительскую мазанку на Овражной. Не очень ласковой, но искренней заботой и вниманием он согрел душу несчастной девушки, вернул ее к жизни. Леля горячо полюбила Дмитрия, он живет с ней как с женой, но безрадостно, по привычке, а увлекшись Искрой Козаковой, словно бы и не замечает душевных мук своей подруги. И только потеряв ее, Дмитрий спохватился и почувствовал, что́ значила в его жизни Леля.

Конечно, проще всего обвинить Дмитрия в душевной глухоте, даже в измене Леле, но в романе отношения этих героев намного сложней, чем это может показаться на поверхностный взгляд. Леля никогда не считала себя достойной «парой» для Дмитрия, поэтому и скрылась, когда ей показалось, что он нашел свое счастье с другой. Надо отнестись с пониманием и к «измене» Дмитрия, как и к его позднему раскаянию: «...не жена художника Козакова была ему нужна — вот эта самая Искра Васильевна; толкало его к ней лишь то, чего не было и уже не будет в Леле. И когда ставил он их рядом, Леля брала верх над аккуратненькой, привлекательной женой художника Козакова — душой своей брала, любовью, теплотой человеческой. Леля не остановилась бы ни перед чем, если бы это было надобно ему, Дмитрию, она бы для него пожертвовала всем, даже жизнью. Она была таким другом, какие не каждому даются в жизни, «Что имеем, не храним»...».

Дмитрий собирается искать рыбачку Ольгу Величкину по всем приморским городам страны. Но найдет ли? Заключительные слова романа на этот счет не особенно обнадеживают.

«Братья Ершовы» — самый «жесткий» роман В. Кочетова, что во многом объясняется суровыми судьбами некоторых ведущих героев со всеми их бедами и утратами. Возвышая свой голос против войны, писатель не побоялся «изуродовать» даже лица глубоко симпатичных ему героев. Да, это жестоко, но это жестокость самой действительности, в которой еще не покончено с таким преступлением против красоты мира и человечества, как войны. Упрекнуть писателя, пожалуй, можно только в том, что в портретных зарисовках Лели и Дмитрия он иногда теряет чувство эстетической меры.

Так, в разных формах и по разному поводу речь о злосчастном шраме Дмитрия заходит в романе по меньшей мере раз пятнадцать; в результате натуралистическая подробность, деталь начинает выпирать, заслоняя духовный облик героя. Более того, подобные разговоры, естественно, выводят и без того мрачноватого Дмитрия из равновесия, он начинает еще больше мрачнеть, раздражаться, а это лишает его обаяния, свойственного положительным героям В. Кочетова. Жаль, что сам автор романа не последовал мудрому совету старого актера Гуляева, который, пытливо вглядываясь в портрет Дмитрия Ершова, создаваемый Виталием Козаковым, говорит художнику: «Сделай так, чтобы шрам не лез в глаза, он заслоняет душу человека. Пригаси этот шрам. Пусть он идет штрихом к биографии, а не сам по себе».

Из писавших о романе В. Кочетова редко кто вспоминал еще об одном из братьев Ершовых — Степане. Между тем этот образ занимает видное место в повествовании, особенно в раскрытии антивоенной концепции произведения.

В мирные годы работал Степан вместе с отцом и братьями на металлургическом заводе. Был комсомольцем, подал заявление в партию, а тут — война. Враг вплотную подступил к стенам города. Оперативная группа, в которую входил и Степан, выполнила задание парткома: вывела из строя доменные печи. Потом сражался Степан Ершов в рядах Красной Армии под Ростовом и на Кубани, под Минеральными Водами и в теснинах Кавказа. Впоследствии органам советского правосудия он рассказывал, как окружили их роту, как некуда было податься, как кончились патроны — и это была правда. Под наведенными на него вражескими автоматами дрогнул Степан, сдался в плен. Не прошел с достоинством и плена: вступил в войска предателя Власова.

О том, что Степан был власовцем и отбывает наказание где-то в отдаленных краях, Ершовы узнали через полгода после войны. Это потрясло их, он стал «семейной болью», о нем старались не вспоминать. Изредка он сам напоминал о себе короткими письмами, а освободившись по общей амнистии и поработав года два в тех же краях, где отбывал заключение, затосковал и попросил у братьев разрешения вернуться в родную семью. Суховато, сдержанно ему ответили согласием. И вот после долгих лет Степан снова в отцовской мазанке и держит ответ перед братьями.

Все прошел Степан Ершов за минувшие годы, но никогда еще не испытывал он того, что пережил в этот вечер. «Медленно, но неотступно в тело Степана — в грудь, в ноги — проникал цепенящий холодок. Степан давно ждал этого разговора и в то же время никак не представлял себе, что будет столь страшно предстать один на один перед своими братьями». Здесь не случайно нарушены количественные отношения: «один на один», хотя за столом вместе со Степаном сидят все его братья. Но для Степана они — едино суть в своей правоте, а он, в жилах которого течет та же кровь, что и у них, — отщепенец.

Вся эта сцена, которую до выхода романа в свет автор опубликовал в «Огоньке» под названием «Суд братьев», построена на идейных и нравственно-психологических контрастах: чем глубже раскрывается падение Степана в годы войны, тем крупней, масштабней предстают его братья в своих гражданских и человеческих качествах. Вот впервые даже для себя Степан, чувствуя озноб во всем теле, выговорил то слово, которое определяет источник всех его бедствий: «Струсил».

«— Может быть, и руки кверху поднял? — Дмитрий выпрямился на стуле.

— Поднял.

— Так ты же не Ершов! Ты, знаешь, кто... ты...»

Струсить, поднять руки — сдаюсь, мол, — непонятно, непостижимо и для Якова. Этот уже немолодой, много повидавший на своем веку человек, в которого «три гитлеровских пули вбито», искренне недоумевает: «Степан, Степан... объясни ты нам, что значит — струсил? Как, то есть, струсил, чего струсил, перед кем струсил?»

Ни слова не промолвил Степан в свое оправдание — ни о том, как сражался в рядах Красной Армии, ни о тех муках искупления вины, которые уже перенес. Он понял, что сейчас одно волнует братьев: насколько далеко зашел он в служении врагу, проливал ли кровь соотечественников. Нет, от этого преступления судьба его уберегла. Служил в таких частях, которым гитлеровцы не особенно доверяли и использовали вдали от фронта на самых грязных и презренных работах. «Гад я, гад, ладно, — выкрикивал Степан. — Но крови родной у меня на душе нету. Нету, говорю, нету, слышите?»

Был ли выход у Степана, чтобы исправить роковую ошибку и спасти свою солдатскую честь, честь семьи Ершовых? Был, конечно, и об этом выходе, как о само собой разумеющемся, горячо говорит Дмитрий. Что ж ты, гневно обвиняет он Степана, не подался к своим, как другие? Когтями бы процарапывался, зубами бы прогрызался. Мало ли таких было! В гитлеровских лагерях смерти подпольные организации сколачивали, электрическую проволоку рвали, в партизаны уходили. Геройство большевистское и там проявляли.

Так, безусловно, поступили бы и Дмитрий, и Яков, и Платон, окажись они на месте Степана, хотя трудно представить кого-либо из них на этом месте — они «всегда знали цену верности родной земле, родной семье...». Степан тоже решительно отвергает обвинение в безродном космополитизме, но ему в годину испытаний не хватило «запаса прочности» братьев. За ним и смолоду замечались фальшь и фанфаронство: будучи шофером, любил рядиться в одежду моряка. Познакомившись с Олей Величкиной, после свиданий неизменно уходил у нее на виду в сторону порта, к кораблям, и лишь потом окольными путями пробирался домой. «Героического туману напускал, хотел в глазах Олиных быть бесстрашным морским волком». Началось с безобидного переодевания в чужую форму, а кончилось позорным переодеванием из обмундирования воина Красной Армии в отрепье фашистских прихвостней.

Велико преступление Степана Ершова перед Отечеством, но велико и наказание. Речь идет даже не о том наказании, которое определило правосудие и которое он принял как должное, а о его нравственных страданиях. «Никто мне такой казни не придумает, которой сам я себя казню, — исповедуется Степан перед братьями. Нет мне покоя, никогда нет, даже во сне... Да мне бы так, как вы сейчас... плечом к родному плечу прижаться... землю бы ел».

Братья суровы и непреклонны в своем нравственном приговоре Степану, но великодушны: они подставят свои надежные плечи, дадут возможность «прижаться» к ним. С пониманием отнесется к «семейной боли» Ершовых и коллектив завода. И все же нелегко будет Степану вновь врастать в нашу советскую жизнь, цену которой по-настоящему он узнал только теперь. Еще долго по ночам прямо в душу ему будут смотреть глаза героя-отца, от которых никуда не уйдешь, нигде не скроешься. Еще предстоит ему встреча со своей первой любовью — Олей Величкиной и с краской жгучего стыда узнать, что в отличие от него, невыстоявшего, согнутого в грозные годы, слабая, беззащитная девушка пожертвовала всем, но выдержала, выстояла. Еще не раз доведется ему столкнуться с недоверчивым, осуждающим взглядом людей и услышать горькое слово попрека — такое прошлое, как у Степана, забывается не вдруг.

Незадолго до выхода в свет романа В. Кочетова был опубликован рассказ М. Шолохова «Судьба человека», герой которого Андрей Соколов и в плену, сквозь все муки фашистского ада пронес честь и достоинство советского человека. До конца осознавший свою вину перед народом и семьей, Степан Ершов мог бы только позавидовать этой судьбе, хотя в ней сполна было и физических страданий, и душевных мук, и безмерных утрат.

При всей духовно-нравственной полярности мужественного героя шолоховского рассказа и незадачливого, поверженного героя кочетовского романа есть в их судьбах и нечто общее. И выполнивший свой долг до конца Андрей Соколов с его щемящим сердце вздохом: «За что ж ты, жизнь, меня так покалечила? За что так исказнила?», и изменивший присяге на верность Родине Степан Ершов с его стоном души: «Нет мне покоя, никогда нет, даже во сне», — каждый по-своему жертва войны и фашизма. Не случайно настороженно относившийся к дяде Степану Андрей Ершов все больше проникается к нему сочувствием и жалостью: «Ведь он, этот дядя, в сущности тоже жестоко пострадал от гитлеровцев, может быть, еще более жестоко, чем если бы даже был убит».

Идейно-политическое и нравственное падение Степана в годы войны болью отозвалось в сердцах всех Ершовых, но не поколебало их авторитет; напротив, только ярче высветило идейную и нравственную высоту, мужество, стойкость и человечность остальных представителей этой рабочей династии.

Образ Степана напоминает, что принадлежность к передовому классу и его лучшим семьям сама по себе не гарантирует от заблуждений, от ошибочных и даже преступных путей, нужно еще высоко развитое чувство личной ответственности перед этим классом и всем советским обществом. Таков еще один смысл истории падения и возвращения Степана Ершова в нормальную советскую жизнь. Конечно, нелегко начинать все сначала с таким прошлым, но «теперь он ученый, он знает: любая цена не будет сверхмерной, если ею сохранены достоинство, верность и честь человека».

Ершовы — идейный и композиционный центр произведения, но роман этот не семейный, а многоплановый. В «Журбиных» рабочий класс изображен глубоко и разносторонне, но изображен преимущественно как «класс в себе». В «Братьях Ершовых» широко представлены и те социальные слои и группы города, по отношению к которым этот класс осуществляет свою ведущую роль, оказывает на них идеологическое и духовно-нравственное воздействие. Рабочая семья выступает в романе в тесном единстве и сотрудничестве не только с инженерно-технической, но и с творческой интеллигенцией, что отражает реальные процессы, происходящие в жизни.

В обществе, где все явственней стираются грани между умственным и физическим трудом, где рабочий по своей культуре поднимается до уровня интеллигента, это единство и сотрудничество приобретают вполне зримый повседневный характер. Рабочий и инженер связаны у нас не только производственным трудом, но и совместным участием в деятельности партийных, советских, профсоюзных и других общественных организаций. Художник, озабоченный правдивым отражением действительности, не может не вступать в постоянное общение с рабочим, техником, инженером, а для них, в свою очередь, широко открыты двери театров, концертных залов, художественных студий и выставок. Поэтому и в романе В. Кочетова нет так называемых переносов действия из одной среды в другую, а показаны живая связь и сотрудничество рабочих, инженеров, деятелей культуры и искусства.

Некоторые критики определяли «Братьев Ершовых» как роман публицистический, даже как «роман-памфлет»[125], вкладывая в эти жанровые определения более чем сдержанную оценку художественных достоинств произведения, в особенности его системы образов. Между тем, это прежде всего роман характеров, в котором, кроме заглавных героев, немало персонажей, воссозданных с присущим В. Кочетову мастерством типизации и индивидуализации. Здесь нет, или почти нет персонажей, которые не способствовали бы раскрытию семьи Ершовых, а вместе с тем все они имеют самостоятельное идейно-эстетическое значение. Среди так называемых второстепенных героев в романе есть и такие, которые по силе художественного воплощения ничуть не уступают первостепенным, а порой и превосходят некоторых из них.

Отношения многочисленных героев романа с Ершовыми мотивированы реальными общественными, производственными, творческими, личными и другими связями.

Деловитостью, простотой и взаимным уважением характеризуются отношения директора завода Чибисова и обер-мастера доменного цеха Платона Ершова. Директор высоко ценит старого опытного металлурга, он потратил немало сил и нервов, чтобы сохранить Ершова для завода, ради этого идет на конфликт с министерством, и не вина Чибисова, что на каком-то этапе ему пришлось временно уступить. В своей статье «Сталь и стиль» заезжий литератор — любитель «искоренять» и «разоблачать» — по наущению личных врагов Чибисова пытался изобразить его самодуром, душителем нового, перерожденцем, для которого будто бы не существует ни партийной, ни государственной дисциплины. Но вопиющее противоречие между этой клеветнической «аттестацией» и действительным обликом директора завода только подчеркивает принципиальность, демократизм, человечность Чибисова и высокий авторитет, которым он пользуется в коллективе.

Добровольно сменившая теплое местечко в министерстве на жаркие вахты мастера доменного цеха Искра Козакова, имеющая диплом инженера, но не имеющая практического опыта, находит отеческую заботу и поддержку со стороны Платона Тимофеевича. За год Козакова так освоилась с производством, что выступила инициатором ряда ценных рационализаторских начинаний по совершенствованию работы цеха. Пытливая мысль Козаковой находит решение и таких вопросов, перед которыми оказался бессилен «профессиональный» изобретатель Крутилич.

Сложные личные отношения складываются у этой маленькой обаятельной женщины с Дмитрием Ершовым, на которого всегда можно опереться в трудные дни, а таких дней на долю Козаковой выпадает немало. К сожалению, финал этих долгих, противоречивых отношений героя и героини явно скомкан. (Сколько было встреч, волнений, тревог, а все кончилось для обоих легко и просто. Не те это люди и не в том они возрасте, чтобы их взаимное тяготение оказалось чем-то «вроде тумана... нанесет, собьет с дороги, закрутит, а потом рассеется — и нет его».

Студентка-медик Капитолина Горбачева возвещает родителям далеко не радостную для них весть: она выходит замуж. Горбачевы, естественно, заволновались: а кто он такой, избранник их дорогой доченьки? И облегченно вздохнули только тогда, когда удостоверились, что сменный мастер доменного цеха Андрей Ершов — достойный представитель именитой рабочей династии. Знакомясь на свадьбе с многочисленными родственниками жениха, Горбачев от души сказал: «Радуюсь. Искренне радуюсь». Так породнились семья рабочих и семья первого секретаря горкома партии.

Один из критиков назвал Капу и Андрея «голубой парой»[126] — расхожее в 50-е годы определение идеализированных, сентиментально-слащавых влюбленных и супружеских пар. К героям В. Кочетова это определение никак не подходит. Рисуя образы Капы и Андрея, писатель еще раз показал свое замечательное мастерство в раскрытии индивидуального своеобразия, неповторимости зарождения и развития любви в сердцах молодых людей. Правда, образ Андрея не из самых примечательных в романе, но Капа — воплощение естественности, богатства чувств и духовной красоты. Горбачев хорошо воспитал свою любимую дочь: настоящая советская девушка. Как-то после ее выступления на студенческом собрании одна из подружек с восхищением сказала: «Капка, ты большевичка!» — «Правда? — переспросила Капа. — Ты так думаешь? Я очень рада. Для меня это слово полно огромного содержания».

Жизнь и труд рабочего класса — неиссякаемый источник вдохновения для мастеров искусства. Совсем уж было засохшая кисть талантливого, но идейно неустойчивого живописца Виталия Козакова, метавшегося от импрессионизма к натурализму, от поверхностного жизнеподобия к формалистическим изыскам, обрела новую силу, когда он обратился к жизни человека труда. Художественные искания на этом пути увенчались созданием образа современника, воплотившего в себе существенные черты советского рабочего класса. Об этом портрете, написанном с Дмитрия Ершова, Горбачев сказал: «Вот человек, строящий коммунизм!.. Простота и вместе с тем необыкновенность. Необыкновенность в том смысле, что такой человек возможен только при новом, социалистическом строе».

Один из самых замечательных образов романа — маститый актер Александр Гуляев, смолоду связавший свою судьбу и творчество с судьбами революционного народа. «Я душой, Витя, — говорит он Козакову, — принадлежу к рабочему классу, я пролетарий». От Гуляева веет богатырской творческой силой, и в то же время это человек доброго, чуткого и отзывчивого сердца. Призванный играть «титанов духа», но по воле эстетствующих режиссеров вынужденный довольствоваться ролями «пигмеев» и «хлюпиков», Гуляев переживает творческий кризис. После долгого застоя он снова расправляет крылья в спектакле, посвященном патриотическому подвигу родоначальника Ершовых.

Небезынтересна история этой постановки. Сосед Платона Тимофеевича по квартире, Гуляев иногда заходил к обер-мастеру на чашку чая и однажды услышал от него рассказ о жизни и смерти доменщика Тимофея Ершова. Артист загорелся идеей воссоздать героический образ старого рабочего на сцене. Пробовал написать пьесу сам — не получается. Попытался увлечь своим замыслом молодого драматурга Алексахина — безуспешно. Алексахин, начинавший неплохо, но затем сбитый с толку «знатоками»-снобами, пробавлялся в это время сочинением камерных «кассовых» пьесок. В конце концов Алексахин все же взялся за ответственную тему и с помощью Гуляева написал пьесу об Окуневых (драматургический псевдоним Ершовых), постановка которой стала событием в культурной жизни города.

И драматургу Алексахину, и художнику-оформителю Козакову, и исполнителю главной роли Гуляеву, как и другим участникам спектакля, для решения своих творческих задач пришлось вдумчиво изучать труд и быт людей, послуживших прототипами героев пьесы. Так в сферу духовного воздействия потомственной рабочей семьи входят деятели искусства, что особенно важно для творческой молодежи.

Матерый карьерист Орлеанцев справедливо усматривает в «вездесущих» Ершовых главную преграду на пути к своим далеко идущим целям. В разговоре с режиссером Томашуком, подверженным всяким «модным» веяньям и потому яростно сопротивлявшемся постановке пьесы об Окуневых-Ершовых, Орлеанцев с плохо скрытым раздражением говорит: «Вам не бросается в глаза, Юрий Федорович... что как-то слишком много места везде и всюду занимают эти... как их? Ершовы!» И далее начинает перечислять: в театре — Ершов (Яков), в доменном цехе — другой (Платон), там же — третий (Андрей), на блюминге — четвертый (Дмитрий).

По мнению воинствующего индивидуалиста, нетерпимо то, что «волна, поднимаемая этими Ершовыми, расходится концентрическими кругами, достигая таких пределов, которых им касаться, казалось бы, и не стоило». И снова начинается перечисление с соответствующими комментариями. Что, например, прошумело на художественной выставке? Портрет работы Козакова. Почему? Потому что изображен Ершов из прокатки. Какая пьеса легла на пути почтенного Юрия Федоровича? Пьеса Алексахина. Кто герой этой пьесы? Окуневы — опять же Ершовы. Кто главный герой пьесы? Окунев — глава ершовского семейства.

Ординарный режиссер и недалекий человек, Томашук не понимает, к чему клонит «благосклонный» к нему, барственно великолепный Орлеанцев. Может, и понял бы, если бы подслушал урок «обществоведения», преподанный Орлеанцевым еще одному из своих клевретов — озлобленному на всех и вся псевдоизобретателю Крутиличу. Встав в позу учителя жизни, Орлеанцев вопрошал своего туповатого и, как потом оказалось, неблагодарного ученика:

«...Кто должен стать сейчас ведущей, руководящей силой?

— Пролетариат.

— Ну это верно, это, так сказать, хрестоматийно, школьно... Ну ладно, а кто должен организовать эту силу, привести ее в действие?

— Партия?

— Тоже верно, абсолютно верно. Вы политически грамотны, Крутилич. Верно, говорю. Но, видите ли, это несколько прямолинейно. Во всем надо искать диалектику. Наш век, повторяю, век техники и науки. Значит, ведущей, руководящей силой должны стать те, кому подчиняются техника и наука. Инженеры, дорогой мой, инженеры! То есть мы с вами, мы.

— Верно, вот верно!» — пришел в неописуемый восторг «политически грамотный» Крутилич — «грамотный» настолько, что и не подозревает, откуда на «вероучителя» снизошла такая благодать. А новоявленный «диалектик» просто повторяет буржуазных теоретиков и ревизионистов с их отрицанием ведущей роли рабочего класса и проповедью технократических идеек.

Из всех этих высказываний Орлеанцева ясно, что для него Ершовы — олицетворение рабочего класса, отсюда и отношение ревизиониствующего инженера к этой семье. Ершовы как хозяева жизни, Ершовы как носители передовой идеологии, Ершовы как главные герои социалистического искусства не могут не вызывать раздражение высокомерного интеллигента с его технократическими иллюзиями и притязаниями на исключительное положение в обществе. Пошлые ревизионистские приемы компрометации незыблемых положений марксизма-ленинизма и ползучая «диалектика» Орлеанцева способны вызвать отклик в душах разве что таких же беспринципных дельцов и отщепенцев, как он сам.

Подлинная диалектика жизни такова, что и в эпоху научно-технической революции рабочий класс был и остается ведущей силой общественного развития. Эта идея, одухотворяющая «Журбиных», является основополагающей и в «Братьях Ершовых», с тем, однако, отличием, что здесь изображены и те социальные слои социалистического города, по отношению к которым рабочий класс осуществляет свою историческую роль.

Но технократические напевы инженера Орлеанцева, неудержимо рвущегося к министерскому креслу, еще можно понять: они подводят «теоретическую базу» под его вожделения. А вот уже и некий митрофанушка со студенческим билетом, понаслушавшись зарубежных радиопередач с их злобным извращением решений ХХ съезда партии, в кругу молодежи разглагольствует о том, что советский рабочий класс утратил свою революционность, что культ личности, дескать, сковал всю нашу жизнь и свернул страну с революционного пути. Молодежь, разумеется, дала достойный отпор этому расхристанному типу.

«Художница-вещунья» — лицо эпизодическое, но незабываемое. А лицо у нее было «желтое», «лошадиное», «несколько косоватое, поэтому личная жизнь вещуньи сложилась, видимо, тоже с перекосом». Вскоре после съезда партии эта перекошенная дама в кучке своих единомышленников скрипучим голосом пророчествовала о близких временах, когда «партийные организации перестанут вмешиваться в дела искусства и литературы. Говоря об этом, художница утверждала, что она сама себе и партийное руководство, и совесть народа».

Вот эти идейки недалекий и трусоватый Томащук, которого ветерком слякотной «оттепели» занесло в затхлый мирок самонадеянной «прорицательницы», понял с ходу. Понял и одобрил обладательницу «лошадиной физиономии». «Смелая бабенка, — думал о ней Томашук, — ничего не скажешь!»

Расхрабрившись после подобных «откровений», Томашук с помощью того же «всемогущего» Орлеанцева и молодого, еще не обстрелянного в классовых битвах журналиста состряпал и протащил на страницы областной газеты статейку под спекулятивным заголовком «Бескрылый догматизм в искусстве». В этом опусе воитель с догматизмом разносил, как якобы «лакировочные», портрет Дмитрия Ершова, исполненный Козаковым, и спектакль об Окуневых. Попутно досталось и директору театра Якову Ершову, одобрившему пьесу Алексахина, и Гуляеву, сыгравшему в ней главную роль, и даже маститому худруку, которому Томашук всегда курил фимиам, но который уже начал кое-что понимать в деятельности расторопного режиссера-подхалима. Свою статью Томашук «заканчивал призывом не делать панацею из метода социалистического реализма, а всем вместе творить искусство социалистической эпохи, которое вберет в себя все методы, все течения и направления». Так еще задолго до появления печально известной книги ревизиониста Роже Гароди «Реализм без берегов» у нас появился свой, доморощенный «гародист».

У орлеанцевых, томашуков, «вещуний» и всяких недоучек есть своя «программа» для литературы, искусства и публицистики. Ее отчетливо сформулировал тот самый заезжий литератор, который в статье «Сталь и стиль» громыхал по поводу искоренения «чибисовщины». «Литератор был злой и въедливый, сам шуток не шутил и на шутки... не реагировал», поэтому и программа его была нешуточной.

Выступая перед молодыми поэтами, прозаиками и драматургами города, литератор высказался весьма определенно: «Что сейчас главное в жизни? Главное — борьба с извращениями в стиле руководства по всей линии, снизу доверху. Вот вам тема на много лет вперед». Знатока путей развития литературы и искусства с недоумением спрашивают: а как же быть с главной темой нашей литературы — темой труда? Как быть с образами рабочих, колхозников, словом, с образами строителей коммунизма? «Обождем с этими образами, — ответствовал литератор. — Они от нас никуда не уйдут... Главное другое: вскрывать, разоблачать, искоренять».

В романе представлены и образцы того, как именно хотели бы «въедливые» литераторы «разоблачать» и «искоренять». К благодушному и до поры до времени покладистому худруку театра приехал в гости некий драматург, который знал, как он выразился, «московские тайны» и «легко давал прогнозы общественной жизни страны». Но прогнозировал он не с пустыми руками. «У него были переводы статей каких-то неизвестных худруку зарубежных критиков, яростно поносивших советскую литературу, советское искусство, метод социалистического реализма, а в конце концов и сам социализм».

До героев романа доносится эхо контрреволюционного мятежа в Венгрии, антикоммунистической истерии буржуазной пропаганды, истошных воплей ревизионистов всех мастей. «Видишь, в мире какая свистопляска идет, — говорит Горбачев Якову Ершову. — Наступает на нас идеологический противник. Примазывается к нашей критике ошибок времен культа личности и уже все начинает поносить — сверху донизу».

Совещание представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшееся в ноябре 1957 года, в своей Декларации подчеркнуло, что в сложившейся исторической обстановке главной опасностью стал ревизионизм как проявление буржуазной идеологии. В этих условиях большинство критиков, писавших о «Братьях Ершовых», рассматривало роман как идейное оружие, направленное против буржуазной идеологии ревизионизма. «...Эта книга, — писал А. Дымшиц в статье «Современный роман», — всецело обращена к сегодняшнему дню, к нашим сегодняшним идеологическим битвам. Ведь борьба против ревизионизма, составляющая идейный нерв нового романа В. Кочетова, — это борьба продолжающаяся...»[127]

Как «важное достоинство романа» оценил А. Дементьев направленность романа «против ревизионистских шатаний, против попыток использовать борьбу партии за преодоление культа личности и его последствий для дискредитации Советского государства, Коммунистической партии, нашего искусства и литературы»[128]. Критик дополнил картину идейных шатаний, в частности, примерами того, как в некоторых статьях, опубликованных в нашей печати, искажались дух и смысл гениальной работы Ленина «Партийная организация и партийная литература». Кстати сказать, А. Дементьев одним из первых определил «Братьев Ершовых» как «идеологический роман» и справедливо добавил: «А это жанр весьма важный с точки зрения перспектив развития нашей литературы...»[129]

«Через сюжетную ткань романа, — писал о «Братьях Ершовых» известный ученый Ю. Жданов, — все время ясно просвечивает его центральная идея: строительство коммунистического общества невозможно без неустанной, непримиримой, беспощадной борьбы против всех и всяческих — как унаследованных, так и благоприобретенных — проявлений буржуазной идеологии»[130]. Отметив, что в романе убедительно показано, как различные формы ревизионистских тенденций проявлялись и у нас, Ю. Жданов со своей стороны тоже приводит ряд примеров. Отдельные «растерявшиеся интеллигентики» стали называть «культом личности» признание бесспорных заслуг отечественных мыслителей, ученых, художников. Кое-кому показалось, что у нас слишком много говорят о значении Менделеева, Павлова, Мичурина в науке; появились охотники «развенчать» роль революционных демократов в истории русской общественной мысли; люди, никогда не понимавшие системы Станиславского, начали рассуждать о том, что она стала «тормозом» в развитии театрального искусства...

Дополняя эту картину, напомню, как тогда же иные критики пытались доказать, что советская литература и искусство блистали и развивались только до 1934 года, а после этого почти два десятилетия в них царили, мол, «культовое» затмение и застой. Вспоминается также, как в статье одного из эстетиков «пересматривалась», по его мнению, «культовая» формулировка о социалистическом содержании и национальной форме нашей литературы и искусства. Автор статьи пришел к глубокомысленному выводу, что советское искусство должно быть национальным по содержанию и «интернациональным» по форме — то есть, по существу, проповедовалось искусство, национально ограниченное по содержанию и космополитическое по форме. Из ревизионистских наскоков на великое наследие прошлого осталось в памяти третирование передвижников за «сюжетность» и «рабское иллюстрирование» русской классической литературы. Можно привести и другие примеры идейно-творческих заскоков, шатаний и колебаний отдельных работников культуры.

Однако было бы грубейшей ошибкой изображать положение дел в литературе и искусстве второй половины 50-х годов однозначно. Канун ХХ съезда партии и особенно послесъездовский период ознаменовались крупными сдвигами как в общественной жизни страны, так и в развитии науки, культуры, искусства. Происходил всеобщий процесс демократизации жизни, общественная мысль освобождалась от пут догматизма и начетничества, с новой силой проявила себя творческая инициатива масс.

В постановлении ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий» партия дала ясный ответ на вопросы о причинах возникновения, характере проявления и сущности культа личности. В постановлении подчеркивалось, что, вопреки измышлениям врагов социализма, культ личности не мог нарушить действие объективных закономерностей социализма, не мог изменить и не изменил глубоко демократического, подлинно народного характера советского строя, решающей движущей силой которого всегда были, есть и будут рабочий класс, многомиллионные массы трудящихся во главе с марксистско-ленинской партией.

Для деятелей литературы и искусства вдохновляющее значение имело постановление Центрального Комитета партии, восстановившего авторитет выдающихся советских композиторов Д. Шостаковича, С. Прокофьева, Н. Мясковского, А Хачатуряна, В. Мурадели, В. Шебалина и других, в свое время несправедливо обвиненных в разрыве с народностью и традициями классики, в формализме и модернизме. Этим постановлением партия еще раз продемонстрировала свою заботу о мастерах культуры, о развитии в советском искусстве многообразия форм, стилей и творческих индивидуальностей.

В этот период развернулись оживленные творческие дискуссии, в ходе которых было сказано и опубликовано немало ценного, значительного о текущем литературно-художественном процессе и перспективах его развития. Обсуждались назревшие теоретические проблемы, решительно была отвергнута сектантская, начетническая трактовка социалистического реализма, когда чуть ли не по пальцам перечислялись его «черты» и «признаки», вследствие чего многие достойные произведения советской литературы и искусства оказывались как бы за бортом этого метода.

Были восстановлены в своих правах имена и творчество тех писателей и деятелей искусства, которые в результате нарушения революционной законности оказались «вычеркнутыми» из истории советской культуры. Пересматривались односторонние, догматические оценки творчества ярких, но противоречивых художников дооктябрьского периода и первых послереволюционных лет. Наша литературная наука и искусствознание стали более вдумчиво анализировать современный художественный процесс буржуазного Запада, выделяя и активно поддерживая в этом процессе прогрессивные тенденции, течения и направления.

В ходе обсуждения актуальных проблем литературно-художественного развития порой выдвигались и ошибочные концепции, высказывались неверные суждения и оценки, которые, однако, не имели никакого отношения к ревизионистским «пересмотрам» и «переоценкам», — пытливая, ищущая творческая мысль не гарантирована от заблуждений и ошибок. С помощью партии и марксистской критики эти ошибки исправлялись, и в целом литературно-художественный процесс развивался плодотворно.

В сложных исторических условиях абсолютное большинство деятелей советской литературы и искусства остались непоколебимы в своей верности ленинским принципам партийности и народности, знамени социалистического реализма. Однако в обстановке бешеного наступления международной реакции и разгула ревизионизма на Западе некоторые наши идейно неустойчивые элементы растерялись, всполошились, начали петь с чужого голоса. Вот о них-то, об этих перепуганных, но крикливых интеллигентиках, и писал с таким гневом и сарказмом В. Кочетов в своем романе. Это, конечно, кое-кому не понравилось: одним потому, что было написано «про них», другим потому, что беспокойный роман нарушал их покой, будил, тревожил, призывал к активной борьбе с буржуазной идеологией и ее влиянием на советских людей. Не отсюда ли шли упреки в адрес писателя, что он преувеличил опасность ревизионистских тенденций и нездоровых явлений?

Так, А. Дементьев, сказав немало добрых слов об идейной направленности романа В. Кочетова, вместе с тем заявил, что темные «краски здесь явно сгущены»[131], и далее автор «Критических заметок» в основном сосредоточился на этих «сгущениях». Крайне раздраженно писал о «Братьях Ершовых» критик В. Дорофеев, утверждавший, что «В. Кочетов преувеличил и размеры, и глубину влияния ревизионистских идей и больных нигилистических настроений, имевших место в среде нашей художественной интеллигенции»[132]. Один из соавторов авторитетного издания пришел к более широкому обобщению: писатель «преувеличил масштабы ревизионистских настроений в среде нашей интеллигенции»[133] — то есть речь идет уже не только о художественной, но и об интеллигенции вообще.

Наконец, академическая «История русской советской литературы» четко ограничила границы «преувеличения» только средой творческой интеллигенции, но вместе с тем и широко раздвинула эти границы: «Получалось, по роману, что чуть ли не вся художественная интеллигенция после ХХ съезда КПСС впала в растерянность и затронута ревизионистскими настроениями»[134] (курсив мой. — П. С.).

Но так ли все это, если говорить об изображении в романе художественной, а тем более всей интеллигенции? Современная критика давно не вспоминает «Братьев Ершовых», и нынешнему молодому читателю романа может показаться, что В. Кочетов не только «преувеличил масштабы» ревизионистских и нигилистических настроений, но и вообще выдумал всех этих желтолицых «вещуний» и литераторов-«искоренителей».

Давно сказано, что историю не надо ни улучшать, ни ухудшать. В этом отношении наша партийная печать может служить примером, она следует по пути ленинского историзма и научной объективности. Вот что пишут историки-марксисты об интересующем нас периоде:

«Настойчиво, но тактично преодолевалась идеологическая путаница, допускавшаяся некоторыми работниками культуры. Отдельные литераторы не поняли сущности партийной критики культа личности, стали выискивать только ошибки и теневые стороны в строительстве социализма, отрицать необходимость руководящей роли партии в идеологической области. Раздавались голоса против партийности и идейности в науке, литературе и искусстве, против связи их с назревшими задачами социалистического строительства, делались попытки подвергнуть сомнению основной метод советской литературы и искусства — метод социалистического реализма.

Партия провела большую работу среди деятелей науки, литературы, искусства, разъясняя им сущность марксистско-ленинской идеологии»[135].

Согласимся: несостоятельно обвинять писателя в преувеличении опасности таких ошибочных и даже вредных тенденций, на преодоление которых ленинская партия положила немало сил. Среди других деятелей литературы и искусства, оказавших партии серьезную помощь в этой работе, В. Кочетов со своим романом «Братья Ершовы» и публицистикой тех лет был в первых рядах.

Обвинение В. Кочетова в преувеличении отрицательных явлений несправедливо во всех отношениях. Не будем возвращаться к вопросу о праве художника на преувеличение и заострение, когда он хочет сосредоточить внимание общественности на том или ином явлении. Но даже с точки зрения нормативной критики, тщательно взвешивавшей на своих умозрительных весах соотношение положительного и отрицательного в произведениях, В. Кочетов неуязвим. Весь передний план его романа занимают представители ведущего класса нашего общества — Ершовы, причем один из них — рабочий-интеллигент, другой — работник сферы искусства. Идейные позиции Дмитрия и Якова ясны и определенны.

Напомним также, что плечом к плечу с Ершовыми идут инженеры Чибисов и Козакова, артист Гуляев, редактор городской газеты Бусырин, будущий врач Капа Горбачева. После некоторых заблуждений встали на путь верного служения народу художник Козаков и драматург Алексахин. Даже увенчанный лаврами, но отставший от жизни худрук театра пустился вдогонку за Окуневыми-Ершовыми. И все это интеллигенты, и притом не эпизодические лица, а художественно полноценные фигуры, с которыми связаны целые сюжетные линии многопланового романа.

Поговорим и еще об одном интеллигентнейшем человеке — секретаре горкома Горбачеве. Рисуя этот образ, В. Кочетов восстал против постыдного изображения в некоторых произведениях того, да и более позднего времени партийных работников как «заевшихся вельмож», «бюрократов», «бездушных чиновников». Уже тяжело больной, украдкой посасывающий валидол, верный «солдат партии», как характеризуется он в романе, Горбачев до конца остается на своем посту. И весь он — в неустанном труде, в заботах о людях, в думах о своей громадной ответственности перед партией и народом.

Вот наше первое знакомство с этим замечательным человеком, идущим на свой нелегкий пост: «Горбачев шел медленно, ему нездоровилось. Он думал свои трудные секретарские думы. Много сотен тысяч людей в городе. Все хотят хорошей и достаточно оплачиваемой работы, все хотят есть и веселиться — жить той разносторонней, содержательной жизнью, какой достойно это удивительное существо — человек. Нет такого участка в жизни города, за который бы Горбачев прямо или косвенно не отвечал перед партией, перед ними, которые хотят хорошей жизни, хорошего жилья и хорошей еды».

Это, конечно, пока еще только «заявка» на воплощение образа, но дальнейшее повествование показывает, что «заявка» выполнена успешно. Именно таким вдумчивым, чутким, внимательным к людям и выступает вожак коммунистов города Иван Яковлевич Горбачев. Умный, опытный руководитель, он предстает как человек большой культуры, кристальной чистоты, безупречный в личной жизни.

Однако, создавая образ Горбачева, В. Кочетов вступил в полемику не только с очернителями, но и с теми субъективно честными писателями, которые, рисуя образы партийных работников, впадали в дурную идеализацию, вследствие чего вместо живого человека появлялась ходячая добродетель, схема. Такой всеведающий деятель абсолютно непогрешим, никогда и ни в чем не ошибается, не задумываясь, с ходу решает сложнейшие проблемы и вопросы, над которыми иной раз тщетно бьется мысль целого коллектива.

Горбачев не таков. При всех своих достоинствах это человек, которому ничто человеческое не чуждо. Он бывает и не прав, допускает ошибки. Словно предвидя обвинения в свой адрес за преувеличение в романе ревизионистских и других отрицательных тенденций, В. Кочетов, как это ни покажется парадоксальным, возложил недооценку этой опасности именно на плечи первого секретаря горкома. Дмитрий Ершов, Платон Тимофеевич, Чибисов, Бусырин доказывают Горбачеву, что ясно обозначились признаки безответственного критиканства, нигилизма, ревизионистских настроений. Горбачев и сам видит это, но не склонен придавать подобным явлениям серьезного значения.

Поистине, наши недостатки нередко бывают продолжением наших достоинств. Свято веруя в морально-политическое единство советского народа, Горбачев и мысли не допускает, что жалкие крикуны-одиночки способны причинить какой-то вред: «Пошумят, пошумят, да и перестанут, сами поймут свои заблуждения...» И только жестоко пострадав от подлой клеветы одного из таких критиканов, секретарь горкома пересмотрел свои позиции. Прикованный к больничной койке, он снова обратился к трудам Ленина и начал «отчетливо сознавать, что совершал ошибку, недостаточно зорко различая буржуазное влияние...».

Теперь только бы встать, подняться бы на ноги — он, солдат партии Иван Горбачев, готов к решительной борьбе против всех и всяческих поползновений на марксистско-ленинскую идеологию, на завоевания Великого Октября. Но ему уже не суждено было в рядах родной партии бороться с международной реакцией и ее тлетворным влиянием...

Несмотря на такое необычное, я бы даже сказал, смелое решение образа партийного деятеля, наша печать тепло встретила этого героя. «Привлекает в романе, — писала «Правда», — и образ партийного работника, старого коммуниста Горбачева. Это умный, отзывчивый руководитель, человек большого сердца. Горбачев вовсе не застрахован автором от ошибок, наоборот, у него есть ряд недостатков, но он самоотверженно предан партии, народному делу. Он умеет понять свои ошибки, увидеть пробелы в своем кругозоре, в своей работе и готов их исправить.

Горбачев умирает от инфаркта. Сгоревшее от непосильной перегрузки сердце не выдерживает волны гнева, нахлынувшей на него, когда Горбачев увидел, насколько ничтожен и подл Крутилич, которого он считал нужным поддержать, как якобы способного изобретателя»[136].

А теперь еще раз о тех силах, борьба с которыми определяет содержание идейных и нравственных конфликтов произведения.

Не лишено интереса одно наблюдение Ю. Андреева, который, рассматривая вопрос о том, с кем приходится вести борьбу Ершовым и другим положительным героям, писал: «Да, конечно. И с ревизионизмом. Но если не поддаваться гипнозу статей и обсуждений и прочесть роман таким, каков он есть, то придется сказать: а ведь ревизионистов-то там почти и нет, т. е. они присутствуют, но — на ее периферии». И далее: «...надо признать, что Вс. Кочетов в «Братьях Ершовых» не только не преувеличил масштабов ревизионизма, а напротив — преуменьшил их»[137].

Ну по поводу того, что преуменьшил, скажем прямо: это тоже своего рода преувеличение. Однако бесспорно, что наиболее ревностные разносчики ревизионистских идей и обывательских настроений, действительно, пребывают в романе на периферии. Все это персонажи эпизодические, личности мелкие, бесталанные и, как правило, безымянные.

Лишь в одной сцене мелькнул и канул в небытие тот ничтожный студентик, который поет с нотных листов «Голоса Америки» и «Свободной Европы». В жизни этот молодчик пока еще ничего не сделал и вряд ли чего-нибудь сделает, если не пересмотрит своих гнилых взглядов. О заезжем драматурге, «просвещающем» худрука зарубежной антисоветчиной, в романе говорится, что «у него не было своей темы, своих идей... он служил и тому и другому попеременно, и выбор, чему служить сегодня, зависел от того, что было ему выгодно в данный момент». Фамилию художницы-«вещуньи», объявившей себя «совестью народа», народ и слыхать не слыхивал, а ее творений и видеть не видывал. Такая же участь суждена и «злому», «въедливому» литератору. В крупном промышленном и культурном центре, куда он изволил прибыть, имя его никому не известно, а его книжку очерков «Нужные мысли» без насилия над собой невозможно читать, потому что «писал он глубокомысленно, многозначительно, но до крайности скучно и неинтересно».

И этот очеркист, и драматург, и художница потому в романе и безымянны, что не имеют в литературе и искусстве сколь-нибудь значительного имени. Все они злые, раздраженные, с непомерно раздутым самомнением и склонны обвинять в своих житейских и творческих незадачах кого угодно, только не себя. Любого из них легко представить в положении тех бегунов-отщепенцев, которых на буржуазном Западе ныне именуют «диссидентами», для начала поднимают на щит как «гениев», якобы «затертых», «затравленных» в родной стране, а потом, выжав из них все антисоветские соки, выбрасывают на помойку. Эпизодичность, подчеркнутая безымянность, немногочисленность подобных сатирически изображенных персонажей романа имеет глубокий смысл. Этими жизненно и художественно оправданными приемами писатель дает понять эпизодический, временный, преходящий характер отрицательных, нигилистических настроений и незначительность круга их носителей. А вместе с тем прямо или косвенно это свидетельствует о непричастности к ревизионистско-обывательской суете всех подлинно талантливых, творчески состоятельных деятелей литературы и искусства, имена которых партия и народ хорошо знают, произведения которых ценят и заслугам которых отдают должное.

Безымянные подвижники сомнительных «‹пересмотров» и «переоценок» прозябают в душном, затхлом мирке групповщины, мелочных дрязг и склок. Безмерно далеки они от радостей, забот и тревог трудового народа. В мутном окружении «желтолицей вещуньи» Томашук чувствовал себя превосходно, «но, едва выходил из ее квартиры на московские улицы, едва оказывался в иных кругах, настроение его падало. Люди работали, люди уезжали на целину, люди поднимались в воздух на каких-то чудесных новых реактивных самолетах — у всех было забот, хлопот хоть отбавляй, и забот, хлопот совсем иного толка, чем заботы и хлопоты вещуньи с ее окружением. От противоположных суждений и мнений Томашука кидало из холода в жар, из жара в холод».

На фоне кипучей, деятельной жизни народа кучка жалких болтунов из «салона» незадачливой «прорицательницы», разные критиканы и разносчики чуждых нам идей выглядят в романе еще ничтожней.

Из персонажей, подверженных влиянию «модных» течений, несовместимых с главной линией развития советского искусства, Томашук — наиболее заметная фигура как по месту, отведенному ему в романе, так и по художественному исполнению. Демагогически спекулируя на возросшем культурном уровне народа, Томашук берет на себя смелость утверждать, что современный зритель «устал» от пафоса революционной драматургии, что ему «надоели» производственные и трудовые темы, что ныне подай ем нечто «острокритическое», «разоблачительное», либо «интим» и мелодраму.

В театре Томашук ведет себя агрессивно, нахраписто, но в глубине души он трус — недаром его бросает то в жар, то в холод. А если он и отважился выступить в газете с ревизионистской статейкой, так это, говоря словами одного из горьковских героев, он от страха до бесстрашия дошел. От страха за свое положение в театре, где при попустительстве почившего на лаврах худрука Томашук до поры до времени хозяйничал. Он-то полагал, что, «развенчивая» социалистический реализм, попадет в ногу с временем и тем поправит свое пошатнувшееся положение в театре, но жестоко просчитался. Конечно же, не затрапезные провинциалы томашуки (именно провинциалы в давнем смысле этого слова) задавали тон в отступлениях от принципов социалистического искусства. Рассказывая о поездках в разное время Томашука, Якова Ершова, Орлеанцева в столицу, писатель не скрывает, что в небольших кружках еще не изжитой до конца групповщины наблюдались и растерянность, и критиканство, и ожидание каких-то туманных «перемен». Но в абсолютном большинстве творческая интеллигенция осталась непоколебима в своей верности партии, народу, идеалам коммунизма. Искренне заблуждавшиеся деятели культуры освобождались от путаницы в своих идейно-творческих позициях и выходили на правильный путь. В этом им помогали партийные организации, более опытные, идейно-закаленные художники, наконец, народ — верховный судия и «потребитель» художественных ценностей.

Все это показано в романе, а вместе с тем показано и то, с какой решительностью в самой творческой среде был дан отпор наиболее зарвавшимся пропагандистам чуждых взглядов и настроений. С язвительной иронией автор рассказывает, что после одного из бурных собраний «художница-вещунья» впала в состояние «полной прострации» и теперь день и ночь стенала, взывая к справедливости и жалости. Мрачный литератор, призывавший к всеобщему «разоблачению», пошумев, погремев в свое время, предпочел тихо исчезнуть в дальних лесных краях — и ни слуху, ни духу о нем не было. Как на театральном поприще, так и в своих «теоретических» упражнениях остался у разбитого корыта Томашук.

О том, что не было оснований преувеличивать опасность ревизионистско-нигилистических настроений отдельных интеллигентов, но нельзя было и преуменьшать эту опасность, верно говорит в романе Чибисов: «Не в том дело, что томашуки способны нас вспять повернуть. На это уже никто не способен, нет таких сил в мире. А в том дело, что медленнее едем, приходится все время палки из колес вытаскивать, которые томашуки вставляют».

В годы, когда писались «Братья Ершовы», В. Кочетов был главным редактором «Литературной газеты». Поток писем трудящихся в редакцию газеты, бурные читательские и зрительские конференции, в которых доводилось участвовать, доверительные беседы с людьми во время частых поездок писателя по стране — все свидетельствовало о высоком уровне культуры трудящихся масс, о кровной заинтересованности рабочих, крестьян, интеллигенции в развитии нашей литературы и искусства на путях ленинской партийности и народности. Об этом В. Кочетов не раз писал в своих литературно-публицистических статьях. Эти процессы широко показаны и в романе «Братья Ершовы».

Разговор о судьбах советского искусства как одной из форм идеологии ведется на страницах романа не в узкоцеховом, а в широком плане, захватывая людей самых различных профессий и общественного положения. Кое-кому это тоже показалось неким «преувеличением», «публицистикой», идущей во вред художественным достоинствам произведения. Так, критик В. Дорофеев писал, что, пока Ершовы, Горбачевы и другие положительные герои, «в быту, семейном кругу, у доменной печи, у блюминга», — тут все в порядке, тут «мы их видим и ощущаем как живых людей. Но вот по воле автора они превратились в рупоры его рассуждений о литературе, о живописи, о театре, говорят и поступают так, как им предписал автор, — и ощущение живого человека исчезло»[138] (курсив мой. — П. С.).

Сквозь всю эту «заботу» о художественности образов отчетливо просвечивает снобистская мысль: пусть-де Ершовы и Горбачевы занимаются своими семейными и личными делами, стоят на вахтах у доменных печей, управляют прокатными станами, заседают в своих партийных комитетах и не лезут туда, куда их не просят, где они менее всего компетентны, вследствие чего говорить за них приходится самому автору.

Опровергать снобистское недоверие критика к духовным запросам и интересам народа нет необходимости. Но вот о том, что В. Кочетов якобы превращал своих положительных героев в «рупоры», то есть, нарушая логику развития характеров, «навязывал» им свои мысли и рассуждения, — об этом стоит поговорить обстоятельней. Ведь даже такой, более эстетически чуткий критик, как М. Кузнецов, добавив к «Братьям Ершовым» роман В. Кочетова «Секретарь обкома», утверждал, что положительные персонажи вообще интересуют писателя «главным образом как рупоры идей»[139]. К сожалению, это мнение не рассеяно и поныне.

Если положить рядом роман «Братья Ершовы» и книгу литературно-публицистических статей В. Кочетова «Кому отдано сердце», то, листая их, легко обнаружить, что некоторые герои романа порой действительно высказывают о литературе и искусстве мысли, близкие к тем, которые высказывал писатель в своих статьях. Но что же удивительного в том, что думы художника, хорошо знавшего жизнь, совпадают с думами народа? Было бы весьма печально, если бы все было наоборот, — печально прежде всего для писателя, а в какой-то мере и для народа, которому дорог каждый талантливый художник, выражающий его интересы и взгляды.

«Рупорами», резонерами персонажи становятся тогда, когда они, не имея своего индивидуального лица, характера, своей судьбы, только произносят речи, продиктованные им автором. Если же какие-то идеи и мысли, дорогие сердцу художника, высказываются устами ярко очерченного героя, для которого эти идеи и мысли органичны, вытекают из его характера, то в этом случае не следует спешить с обвинениями в адрес писателя за превращение героя в «рупор» собственных идей.

Бывает, конечно, и так, что даже художественно состоятельный персонаж вдруг заговорит «по-авторски», вопреки своей внутренней сущности. Но этих «вдруг» в романе В. Кочетова не обнаружишь. Здесь каждый герой мыслит и высказывается на уровне своей культуры, своего кругозора, говорит своим языком. Для начала приведу один, казалось бы, «проходной», но в плане нашего разговора примечательный разговор.

Гуляев, вживаясь в образ Окунева-старшего, даже дома расхаживает в рабочей спецовке. Тетка братьев Ершовых Устиновна, заметив эту «причуду» соседа по квартире, спрашивает Платона Тимофеевича:

«— Артист-то — что, не на завод ли поступил? В рабочей куртке по комнате ходит да в кепке.

— Они народ чудной, — ответил Платон Тимофеевич. — У них творческая лаборатория. Соображаешь?

— Не больно».

Видите: не получается из Устиновны «рупор». А ведь старуха-то замечательная, здравомыслящая, занимающая в семействе Ершовых примерно такое же место, какое Агафья Карповна занимает в доме Журбиных. Годы Устиновны не те, да и грамотешка не та, чтобы «соображать» о «творческих лабораториях».

Писатель тонко чувствует, кто из его героев, в связи с чем и как именно может высказаться по тому или иному вопросу, связанному с литературой и искусством.

Вот Платон Тимофеевич присутствует на премьере спектакля о семье Окуневых. Великолепная игра Гуляева, с новой силой воскресившего в памяти Ершова образ его мужественного и непреклонного в борьбе отца — Тимофея Игнатовича, потрясла «отставного» обер-мастера. После премьеры, состоявшейся в годовщину Октября, Платон Тимофеевич, совсем уже было смирившийся с участью преждевременного пенсионера, волнуясь, горячо говорит Гуляеву: «Ты знаешь, что со мной сделал? Ты мне полную мою силу вернул, вот что... Я чугун, чугун выплавлять обязан! Я здоровый, крепкий, я умею его выплавлять. Праздники пройдут, ставлю вопрос ребром — мое место в цеху, нигде больше. И все из-за тебя, такой ты мне пример, Львович, подал, просто словами не объясню».

О чем здесь заговорил Платон Тимофеевич? В сущности, о важнейшей проблеме марксистской эстетики — о действенности искусства. Будь Платон Ершов «рупором» — он непременно нашел бы те «слова», которых ему не хватает, чтобы выразить свое состояние после премьеры. Сказал бы, к примеру, так: «Велика вдохновляющая, мобилизующая сила подлинного произведения искусства ит. п.». Но нет, мастер-доменщик, воодушевленный мастером сцены, говорит по-своему, по-рабочему, языком кадрового металлурга, не искушенного в дебатах по искусству.

Больше всего упреков за то, что он берет на себя слишком много, рассуждая о литературе, и о живописи, и о театре, было в адрес Дмитрия Ершова. Да ничего подобного нет и не было даже в первопубликации романа, а если бы и было, то тоже не велика беда — перед нами же рабочий-интеллигент. Счет в нескромности и «всезнайстве», предъявлявшийся Дмитрию, тоже результат, говоря языком Ю. Андреева, «гипноза» от излишнего накала страстей в ходе полемики по роману. На деле же молчаливый Дмитрий очень сдержан в своих высказываниях по вопросам искусства, но то, что говорит он, — заслуживает самого серьезного внимания.

В романе немало сказано о портрете Дмитрия, который пишет Виталий Козаков. Много думает над своей работой сам художник, дельные советы ему дают жена Искра Васильевна и широко образованный Гуляев; «большой шум» вызвал портрет на областной художественной выставке, его хвалили и ругали в печати. Но сам-то Дмитрий во всем этом не принимает никакого участия. Он даже и не подозревал, что пишется его портрет: наотрез отказался позировать, когда Козаков начал было делать с него первые эскизные наброски, и вся работа художника шла втайне от «натуры». Когда же Дмитрий прослышал, что его портрет представлен на выставке, он был крайне недоволен, однако все-таки сходил посмотреть на свое изображение.

К удивлению самого героя, портрет взволновал его: «Неужели он такой, неужели люди видят его таким?» И далее несобственно-прямой речью разъясняется: «Будто не себя он видит, а кого-то другого, который лучше его, чище, цельней. До чего же хотелось быть именно таким!»

Значит, что же: выходит, правы были заезжий литератор и Томашук, которые усмотрели в этом портрете «лакировку» и «воспевательство»? Никоим образом. Козаков достиг в этой работе той большой правды, которая в портретном искусстве неизмеримо выше самого дотошного правдоподобия. Художник понял и раскрыл внутреннюю сущность характера, выявил в нем и такие черты, о которых, судя по всему, не догадывался и сам носитель этих черт. Потому и сказано: «познай самого себя», что дело это не столь уж простое.

Все эти вопросы принципиально важные в искусстве, но решаются они в романе художественными средствами, не имеющими никакого отношения к превращению героя в «рупор» авторских идей.

А теперь обратимся к одному разговору об искусстве, в котором Дмитрий принимает активное участие.

Дело происходит в «мазанке» Ершовых, где, кроме Платона и Якова, в гостях у Дмитрия и Лели (как бы случайно, но внутренне глубоко мотивированно) оказались Гуляев и Козаков. Художник принес с собой альбом, в котором помимо его собственных рисунков и эскизов были фотокопии работ абстракционистов и сюрреалистов. С изумлением рассматривают Ершовы образцы этих «творений», коим Гуляев тут же дал беспощадную оценку как безответственным поделкам, стоящим за пределами искусства.

Естественно, возник вопрос: а как и почему появляются подобные страховидные полотна и скульптуры? Ссылаясь на свой спор с одним из зарубежных защитников абстракционизма, Козаков рассказывает: он, этот модернист, утверждал, что есть два пути отображения действительности: один путь — приближения к ней, он ведет-де к натурализму, к фотографии, другой путь — отдаления от нее, это, мол, путь неограниченных возможностей, тут художник ничем не скован, он предельно свободен.

«— Вот и получаются такие штуки на пути отдаления от действительности, — заметил Гуляев.

— А когда об этом спорят‚— поинтересовался Дмитрий, — у народа спрашивают, чего народ хочет, что ему нравится, что он принимает, а чего нет?»

Так завязывается простой, вполне понятный и вместе с тем глубоко содержательный разговор об интересах и художественных взглядах народа, о его идеалах.

«— Вот и будьте любезны, гражданин художник и гражданин писатель, соответствовать этим взглядам и идеалам», — со свойственной ему прямотой заключает Дмитрий.

Вряд ли кто будет отрицать, что в этой сцене Дмитрий Ершов если и выступает «рупором», то рупором трудового народа, а это герою можно поставить только в заслугу, тем более что и говорит он на языке масс.

Что-то не заметно авторского произвола в отражении взглядов на искусство и других положительных героев романа. Невозможно поставить под сомнение право Капы Горбачевой с ее высокими представлениями о любви на высмеивание неомещанских спектаклей и фильмов с изображением бескрылой, пошловатой любви и разных «неравных браков», продиктованных меркантильным интересом. Невозможно отрицать и известную компетентность Искры Козаковой в импрессионизме или натурализме, поскольку еще не так давно ее муж переболел подражанием то одному, то другому из этих направлений. В московской квартире Козаковых и после их отъезда продолжает пылиться огромное полотно с изображением «голой тетки», написанной Виталием с натуры в самых правоверных традициях натурализма. Эту обнаженную «тетку», развалившуюся на медвежьей шкуре, Искра Васильевна ненавидит до слез, а сплавить ее не может: никто не покупает и не берет даром.

Кстати сказать, Искра Козакова, эта «металлургесса», «чугунная женщина», как в шутку называет ее Гуляев, втайне пишет стихи — «чисто женские», но неплохие; во всяком случае они понравились взыскательному артисту, когда по его настоятельной просьбе она, смущаясь, прочитала ему несколько своих «стишков». Так почему же женщина-инженер с поэтическим чутьем и тонким художественным вкусом, не первый год живущая с профессиональным живописцем, в доме которого постоянно толпились друзья-художники и до хрипоты спорили о разных направлениях современного искусства, не может иметь и высказать свое мнение об импрессионизме, натурализме, абстракционизме и других «измах» буржуазного Запада?

Еще меньше оснований для каких-либо разговоров о «рупорообразности» героев романа, когда речь заходит о работниках литературы и искусства, твердо стоящих на позициях партийности и народности. Здесь прежде всего надо сказать о Гуляеве.

Убийственно саркастичен Гуляев в критике постановок Томашука, рассчитанных на вкус обывателей и озлобленных критиканов. Схватывается старый актер и с авторитетным худруком, который остановился на достижениях советского театра 20-х годов и решил, что на этом все и закончилось. Подлинным наследником завоеваний революционного театра той эпохи выступает именно Гуляев, но выступает он с позиций дальнейшего развития славных традиций, заложенных советской театральной классикой. Вместе с Яковом Ершовым Гуляев возглавил борьбу лучших людей коллектива театра за репертуар, отвечающий духовным запросам советских людей.

Басовитый, покоряющий голос широко образованного старого актера мы постоянно слышим не только в коллективе театра, но и в горячих спорах и задушевных беседах с менее опытными коллегами и творческой молодежью. Гуляев учит несколько беспечного в вопросах мировоззрения Виталия Козакова классовому подходу к явлениям искусства и самой действительности, сосредоточивает внимание художника на обострении идеологической борьбы в современном мире, направляет творчество своего молодого друга на путь верного служения народу.

Прослышав, что «въедливый» литератор пренебрежительно фыркал на лучшие работы Козакова как на «воспевательство», чем снова поверг мятущегося художника в смущение, Гуляев говорит: «Болтун твой приезжий литератор, форменный болтун!.. Что значит воспевательство? Ну а если и воспевательство — это, по-твоему, порок? Художники всех времен воспевали красоту. Художники всех времен воспевали свое время, свое общество. Свой класс, наконец! Кто же нам с тобой запретит воспевать наш класс!.. Воспевай, Виталий! Воспевай народ, подвиг народа. Ты не ошибешься».

Горький упрек бросает Гуляев тем мастерам искусств, которые начинают «ошибаться в масштабах» и потрафлять меньшинству — обывателю. Начинаем забывать о тех, говорит Гуляев, кто строит каскады гидростанций, осваивает целину, добывает уголь, выплавляет металл, строит самолеты и автомобили, пашет землю. А «им-то надобно такое, чтобы сил прибавлялось, чтобы подымало, вело, чтобы помогало в больших, красивых делах».

Вот уже не в своем «цеху» работников искусства, а в беседе с честной, но запутавшейся женщиной, которую некий эгоист в оправдание своих подлостей уверял, что не только идеальных, но и просто хороших и цельных людей не было и нет, Гуляев убедительно опровергает эту ложь и, не убоявшись критиков, громивших в это время «идеального героя», утверждает и такого героя в искусстве. «Должен быть такой герой, который бы служил идеалом для людей, на которого бы люди хотели походить, которому бы подражали, — говорит Гуляев. — Должен. Тем более что таких героев среди нас тысячи и миллионы. Видеть их надо, видеть. И выдумывать даже не придется».

Утверждая идеал, беспартийный Гуляев выступает как подлинно партийный художник. Июньский (1983) Пленум ЦК КПСС еще раз напомнил деятелям литературы и искусства, что «человек, особенно молодой, нуждается в идеале, воплощающем благородство жизненных целей, идейную убежденность, трудолюбие и мужество. И таких героев не надо выдумывать, они рядом с нами»[140].

Приведенные выше высказывания Гуляева о герое литературы и искусства, которого требует время, — прямо в духе того, что писал В. Кочетов в своих литературно-публицистических статьях, отстаивая проблему положительного героя как центральную проблему социалистического реализма, призывая воспевать человека труда, достойно восславить подвиг народа.

Значит, хоть один «рупор» да есть? Нет. Перед нами широко распространенный в литературе способ передачи наиболее близких и дорогих писателю идей, мыслей и настроений герою, воссозданному с особой симпатией и любовью. «Рупор» — это схема, ходячий постулат. А Гуляев — личность, истинно народный художник, одна из самых ярких индивидуальностей романа. Эстетические взгляды артиста обусловлены характером его дарования. Даже утверждение «идеального героя» полностью соответствует натуре Гуляева: ведь он привык играть и хочет играть на сцене «гигантов духа»!

Другой герой романа говорит: «Вопросы души запускать нельзя. Их всегда оттачивать надо. Главный оселок для этих вопросов — искусство и литература. Ни через что так до души человеческой не доберешься, как через книгу, через спектакль, через полотно живописи. С помощью этих могучих рычагов душу можно поворачивать и к добру, и к злу. Наша с вами задача заключается в том, чтобы поворачивать ее к добру и противостоять поворотам к злу. Следовательно, вот какими эти рычаги должны быть».

Снова высказываются идеи, которые не уставал утверждать В. Кочетов-публицист. Принадлежат приведенные слова старому революционному писателю, убеждающему редактора городской газеты Бусырина больше уделять внимания на ее страницах вопросам литературы и искусства. А что же иное мог сказать и должен сказать народный писатель, который с первых дней Советской власти всем своим творчеством «боролся за новую душу человека — за душу, свободную от черных и злых пороков капитализма»?

Принципиальное значение имеют сцены, в которых среди работников искусства появляется Горбачев. Зарубежные борзописцы и радиокликуши неустанно трубили и продолжают трубить о «диктате» нашей партии в области литературы и искусства, о «декретировании сверху» социалистического реализма. Образ Горбачева — художественное опровержение этой злобной клеветы.

Первый секретарь горкома крупного промышленного и культурного центра менее всего склонен к «диктату», поучениям и навязыванию своих взглядов и вкусов. В беседах с деятелями искусства он чуток, доброжелателен, сдержан на всякие «оргвыводы» даже при оценке произведений, которые ему не по душе. Он умеет своевременно поддержать все действительно ценное, талантливое, истинно народное, но у него и помыслов нет учинять какие-то «проработки» и «разносы» за отдельные творческие неудачи и просчеты. Однако при всей своей доброжелательности и широте взглядов Горбачев не склонен мириться с безыдейностью. Он убежденно доказывает, что большое искусство — это всегда результат неразрывного единства идейности и художественности.

Вот на открытии областной художественной выставки, рассматривая портрет Дмитрия Ершова, Горбачев от души поздравляет Козакова с крупной творческой победой: «Глубоко человечную и глубоко идейную вещь вы создали». Вокруг них понемногу начала скапливаться толпа: художники, искусствоведы, журналисты — всем было интересно послушать секретаря горкома. Были и такие, которые думали: «Вот примется сейчас давать директивы. А что сам-то в живописи понимает? Тоже ценитель! Занимался бы промфинпланом».

Вопреки усмешечкам скептиков секретарь горкома оказался необычайно интересным собеседником и по вопросам живописи. Да, он тоже решительный противник такой «идейности» в искусстве, когда идея предстает «в виде голого, устрашающего скелета». Свежо, интересно, доказательно говорит Горбачев об идейном содержании не только тематических картин и портретов, но и пейзажной живописи. С тонким художественным чутьем раскрывает он идейность великих пейзажистов прошлого, которые, воспевая красоту русской природы, пробуждают в нас чувство патриотизма, преданности и любви к великой, могучей, прекрасной Родине.

Скептики были посрамлены. Оказывается, секретарь горкома болеет душой не только за выполнение промфинплана, ему далеко не безразлично и то, что и как творят мастера искусства. «Директивы» он давать не намерен, но воспитывать художников в духе коммунистической идейности считает своим партийным долгом. Поэтому закономерно, что именно Горбачеву «перепоручаются» такие раздумья: «Болтуны появились, прожектеры. Какие-то чудаки принялись восклицать о свободе искусства от какой-либо ответственности.... Неужели же они думают, что искусство, «освобожденное» от руководства партии, способно существовать «само собою», что на него не начнет охоту буржуазная идеология?»

Все приведенные мысли, раздумья и высказывания героев романа по вопросам литературы и искусства, взятые вместе, складываются в стройную систему эстетических взглядов, действительно близких к взглядам и позициям автора. И тем не менее критики, упрекавшие В. Кочетова в том, что он превращает героев в «рупоры» собственных идей, совершенно неправы. Они не поняли замысла писателя.

В. Кочетов не создал да и не претендовал на создание «своей» эстетики, он только твердо и последовательно отстаивал основные принципы марксистско-ленинской эстетики. И когда герои его романа — каждый по-своему и на своем языке — высказываются в том же духе, то это вовсе не означает, что писатель использует их в своих «пропагандистских» целях.

Уже в середине века В. Кочетов ясно видел, что с ростом образованности и культуры советских людей марксистско-ленинская эстетика все явственней становится общенародной эстетикой. Основополагающие принципы этой эстетики овладели сознанием не только творческой интеллигенции, но и широких трудящихся масс при изучении трудов Ленина и программных документов партии по вопросам идеологии, литературы и искусства.

Ко времени создания «Братьев Ершовых» передовые художественные взгляды и вкусы советского народа уже десятилетиями формировались самим революционным искусством и литературой — произведениями Горького и Маяковского, Серафимовича и Фурманова, А. Толстого и Шолохова, Фадеева и Н. Островского, Федина и Леонова и других выдающихся представителей социалистического реализма. В кинотеатрах страны миллионы людей, затаив дыхание, следили за каждым шагом гения пролетарской революции в исторические дни Великого Октября. С захватывающим интересом наблюдали благодарные зрители за судьбой бесстрашного Чапаева, богатырей-матросов из Кронштадта, рабочего-большевика Максима, ученого-революционера Полежаева, народной депутатки Соколовой, секретаря райкома партии, ставшего отважным и находчивым руководителем партизанского отряда. В осадном Ленинграде, потрясая людей, измученных кровопролитными боями, нечеловеческим трудом, голодом и холодом, гремела Седьмая симфония Шостаковича и вдохновляла на новые боевые и трудовые подвиги. Символами величия и непобедимости советского народа высятся в Москве — изваяние Рабочего и Колхозницы, а в Берлине — Воина-Освободителя...

Так что же удивительного в том, что, уже имея и всем сердцем принимая такую литературу и такое искусство, герои кочетовского романа голосуют за продолжение славных традиций и решительно отвергают наплевательско-критиканское «искусство» разных томашуков, «вещуний» и «заезжих литераторов», подпевающих зарубежным разносчикам идеологии буржуазного мира. Всяким ревизионистско-нигилистическим потугам в области литературы и искусства и сомнительным «творениям» вынес приговор сам народ — вот в чем суть вторжения Ершовых, Горбачевых, Козаковых, Чибисова и других героев в дискуссии и споры по якобы «недоступным» для них «тайнам» художественного творчества. Все это и придает суровому, драматически напряженному роману глубинный, народный оптимизм.

Потерпел сокрушительное поражение и, казалось бы, совершенно неуязвимый Орлеанцев, который не чета всем этим припадочным «вещуньям» и трусоватым томашукам, — настолько он умен, крепок и оборотист.

Орлеанцев не имеет прямого отношения к литературе, он только пописывает и время от времени печатает публицистические статьи вроде своих «Записок инженера». Но он имеет самое непосредственное отношение к идейной борьбе. А главное — он скрытый организатор всех столкновений и конфликтов, возникающих с его появлением на металлургическом заводе. Зарождаясь как нравственные, конфликты, вызванные злой волей Орлеанцева, неизбежно перерастают в производственно-общественные, социальные, а в условиях острой идейной борьбы и в идеологические.

Кое-кто из критиков недоумевал: как могло случиться, что умный, образованный, волевой человек, неплохо воевавший на Отечественной войне, затем занимавший высокие посты в министерстве, скатился до интриганства и пошлого шантажа? Писатель, говорили, недостаточно мотивировал это перерождение. Почему же недостаточно? Из романа все ясно. Ясно, но не так все просто.

С юных лет Орлеанцев стремился к тому, «чтобы всегда быть первым». И в школе, и в вузе о нем говорили: «Наша гордость». После окончания института его взяли в наркомат, с началом войны по мобилизации оказался на фронте. И здесь стремился быть «всюду первым, только первым, преодолевая все: страх, усталость, любые невзгоды». Начал с огневого взвода лейтенантом, а завершал поход подполковником в артиллерийском управлении штаба фронта — «весь в орденах». После войны вернулся в наркомат, ставший министерством. «И здесь он круто пошагал в гору. Перед ним открывались большие перспективы. Вот-вот должен был стать начальником одного из главных управлений. А там?.. Там недалеко и до министерского кабинета, и... Даже дух захватывало от дальнейших возможностей».

Что ж, стремление быть первым, идти впереди — очень хорошее качество, если оно продиктовано желанием сделать для народа как можно больше и как можно лучше. Но у Орлеанцева стремление к первенству со школьных лет диктовалось только честолюбием, желанием всегда быть на виду, блистать и удивлять. С годами он уверовал в свою исключительность, честолюбие переросло в жажду власти, в холодный, расчетливый карьеризм. А все это стимулы при социализме ненадежные, рано или поздно, будь ты даже «сверхчеловеком», споткнешься. И Орлеанцев споткнулся — казалось бы, случайно, но закономерно. Не откройся людям его моральная нечистоплотность — открылось бы что-нибудь другое в облике этого человека.

Пониженный в должности, скомпрометированный так, что грозила утрата партбилета, Орлеанцев с его железной выдержкой и энергией решил начать все сначала. Он покидает столицу и едет на крупный металлургический завод Юга, полагая, что отличиться, показать себя сумеет — на периферии, по его мнению, это не столь уж трудно. «А уж когда будут новые заслуги, можно возвратиться к пенатам и лаврам на новой, так сказать, основе». На заводе рассчитывал стать начальником доменного или мартеновского цеха, на худой конец обер-мастером в доменном — почетное место в металлургии. Но Чибисов вполне резонно предложил для начала поработать инженером на участке — ведь производственного-то опыта Орлеанцев не имел. Чибисова поддержал и Горбачев, когда бывший министерский деятель пришел к нему с жалобой на «чудака-директора».

Ну что ж, «не хотели добром, будет иначе», — решил Орлеанцев. Он не только умен, но и мстителен. Так начинается глухая, скрытая, тщательно замаскированная борьба Орлеанцева против тех, кто, как ему кажется, встал на его пути к благословенным «пенатам» и желанным «лаврам». В результате его тончайших хитросплетений, интриг и махинаций отправлен на пенсию Платон Ершов; поставлено под сомнение новаторство инженера Козаковой; честная, но слабовольная секретарша директора Ушакова изгнана с работы и слегла в постель от тяжелого заболевания; сам директор завода не только на страницах областной газеты, но и одного из центральных журналов скомпрометирован как злейший враг всего нового, передового.

Сколько было упреков писателю за то, что в его романе царит «по преимуществу «плохая погода», сколько нареканий за то, что его «хорошие герои» так долго не могут разоблачить и вышвырнуть вон с завода одного «плохого» и двух его прихвостней! Да ведь потому до времени и не могут, что перед ними не заурядный карьерист, на лбу которого так и горит клеймо негодяя, а человек с ленточками двух ранений на войне, с орденами и медалями во всю грудь, человек умный, знающий, способный, работящий.

В романе неоднократно подчеркивается: «Знал он многое и многое умел». Временно устроившись в отделе главного механика завода, Орлеанцев так составил одну очень важную бумагу, что руководитель отдела, вызывая к себе по одному своих инженеров и показывая эту бумагу, только ахал и разводил руками. «Вот это, брат ты мой, голова! — говорил он. — Не голова, а головища! Вот что значит министерская школа».

Многое зная, Орлеанцев к тому же умеет показать себя и свою эрудицию: «Жесты его были широки, мысли крупны, государственны». Даже внешний облик этого человека производил впечатление: умные, усталые глаза, преждевременная седина, спокойная, основательная осанка человека, уверенного в том, что все будет так, как надо ему, что иначе просто и быть не может. Молодые инженеры были в восторге от нового сослуживца, тем более что он не скупился на щедрые застолья.

Благодаря своим покровителям в министерстве и собственным интригам, Орлеанцев вскоре становится заместителем главного инженера завода. И снова о нем самые добрые слухи: не дает покоя руководству, предложил много разных улучшений, в каждом деле разбирается досконально, умеет помочь быстро, оперативно, поддерживает всякую ценную инициативу. Даже Чибисов, питающий к этому человеку глубокую антипатию, после одного из ответственных производственных совещаний вынужден признать: «Хорошо выступил... Орлеанцев. Он развернул целую программу улучшения работы доменного цеха... Молодец, молодец Орлеанцев».

Правда, программа «молодца» во многом напоминала Чибисову содержание докладной записки инженера Козаковой, поданной на его имя задолго до этого совещания. Но Чибисову еще неизвестно, что докладная Козаковой уже побывала в руках нового заместителя главного инженера, который, прочитав ее, тоже про себя говорил: «Молодец, молодец, Козакова!»

Конечно, Орлеанцеву с его знаниями не занимать технических идей, но он не побрезгует и чужими, с блеском переработав их на свой лад. Более того, он настолько «щедр», что «передарит» идеи Козаковой своему ставленнику Воробейному, заменившему Платона Тимофеевича на посту обер-мастера доменного цеха. Точно так же он великодушно «передарит» Крутиличу идею Козаковой по охлаждению кабины вагона-весов. С чего бы такая щедрость в одаривании чужими технологическими идеями и изобретениями? А чтобы скомпрометировать неугодных ему, Орлеанцеву, людей и расставить на ключевых местах своих, нужных.

Девиз Орлеанцева: «Не имей сто друзей, а имей сто нужных людей, и ты могущественен»; при этом имеются в виду «нужные люди» не только во влиятельных кругах. Орлеанцев умеет делать нужных ему людей даже из таких ничтожеств, как озлобленный псевдоизобретатель Крутилич или амнистированный предатель Родины Воробейный, которые становятся послушными орудиями своего «босса» в его борьбе против Чибисова, Ершовых, Горбачева и других. Невольными пособниками «многорукого» дельца становятся даже субъективно честные, но слабовольные или неопытные люди, как это случилось с секретаршей директора Зоей Ушаковой и молодым журналистом из редакции областной газеты.

Ко всем прочим качествам Орлеанцева надо добавить и то, что он незаурядный лицедей. Как он здорово разыграл перед Зоей Петровной, ставшей его любовницей, сцену своей якобы неизбежной погибели, если она не выдаст ему задним числом одну, будто бы ничего не значащую, расписочку! Но расписочка-то была из тех, в свете которой Чибисов снова(в какой уж раз!) выглядел злостным зажимщиком изобретателей и рационализаторов, а Орлеанцев выступал в ореоле их защитников и покровителей. На основе злосчастной расписки и подложной документации (и подлогом не погнушался «великий» Орлеанцев!) автор ценного рационализаторского предложения Козакова заподозрена в плагиате, а истинный плагиатор Крутилич ходит в роли автора этого предложения. Тот самый Крутилич, который изобретает всякую чепуху, вроде «нового» образца застежки-«молнии» и комбайна для уборки... редиса в парниках.

За какие-нибудь год — полтора Орлеанцев успеет причинить немало зла хорошим, честным людям, а его пособник, озлобленный клеветник и склочник Крутилич, явится если не прямым, то косвенным виновником преждевременной смерти замечательного большевика Ивана Горбачева.

Так кто же он такой, Константин Романович Орлеанцев? Какова социальная сущность этого персонажа, написанного, по образному выражению А. Дымшица, «раскаленным пером»?

Он очень сложен, этот Орлеанцев. Недаром сам он проповедует: «Идеальных людей не существует. Каждый из нас одной стороной хорош, другой стороной непременно плох». Ему возражают: «Не может быть, чтобы все были двухсторонние». Да, да, уверенно отвечает Орлеанцев, — «все двух-, трех-, пяти- и еще более сторонние. И чем этих сторон больше, тем богаче натура, тем она интереснее».

Орлеанцев судит о богатстве человеческой натуры со своей колокольни. Сложность сложности рознь. Есть сложность таких безграничных личностей, как Пушкин, Толстой и Ленин, и есть сложность мещанского строя души, о которой М. Горький писал:

«Люди очень сложны, и, к сожалению, многие уверены, что это украшает их. Но сложность — это пестрота, конечно, очень удобная в целях приспособления к любой данной обстановке, — в целях «мимикрии».

Сложность — печальный и уродливый результат крайней раздробленности «души» бытовыми условиями мещанского общества, непрерывной, мелочной борьбой за выгодное и спокойное место в жизни»[141].

Вероятно, Орлеанцев этих слов Горького никогда не слышал, иначе он не гордился бы своей мещанской «сложностью» с ее пестротой, подменяющей подлинное духовное богатство. Родившись лет за пять до революции и формируясь как личность в годы борьбы за социализм, Орлеанцев, в отличие от миллионов своих сверстников, вырос, да так и остался мещанином, индивидуалистом до мозга костей. Он такой же обыватель, как и Шувалова, но покрупней, помасштабней. В отличие от «блистательной» Серафимы Антоновны, довольствующейся достигнутым, Константин Романович неудержимо рвется ввысь, претендуя на исключительное положение в нашем обществе.

Способами «мимикрии» Орлеанцев владеет в совершенстве. «Гений современного мещанства, — писал В. Архипов, — Орлеанцев дьявольски живуч. Его умение приспосабливаться поразительно; он, как маг и волшебник, проникает сквозь любые щели, может обмануть даже опытных людей; никакие изменения не застанут его врасплох. Прибавьте сюда, что Орлеанцев умеет работать и, если это сулит ему большие личные выгоды, работает вдохновенно — и вы поймете секрет плавучести корабля Орлеанцева: торпедировать его очень трудно»[142].

Непременное условие приспособленчества и «мимикрии» человека с мещанским, бюргерским строем души — беспринципность. Орлеанцев отменно беспринципен: с догматиками он догматик, с ревизионистами — ревизионист, на массах, не приемлющих ни догматизма, ни ревизионизма, — прогрессивно, демократически мыслящий гражданин и патриот. Ведь совсем недавно Орлеанцев опубликовал свои «Записки инженера», утверждая изжившие себя принципы руководства промышленностью, а вот уже, пристраиваясь к общественной критике этих принципов, печатает нечто прямо противоположное «Запискам».

Из ревизионизма Орлеанцев усвоил «только» идею технократии — она как-то обосновывала его «право» — «право» инженера на командное положение в жизни. А вообще-то он очень осторожен с ревизионизмом. Свои технократические идейки он высказывает только один на один с Крутиличем, чтобы подвигнуть этого инженера и незадачливого изобретателя, тоже жаждущего власти и «роскошной» жизни, на борьбу с «чибисовщиной». Пройдя огонь войны и убедившись в преданности советских людей социалистической Родине и партии, Орлеанцев чаще всего прикрывается революционной фразой.

Еще в образе Серошевского («Товарищ агроном») В. Кочетов раскрыл такую особенность современного мещанина, как его стремление маскироваться под передового советского человека, верного стража интересов партии, народа и государства. Что и говорить, позиция удобная и выгодная. Действительно, разоблачить бюрократа, карьериста, интригана, лжеученого, псевдоноватора в искусстве и т. п., принявших на вооружение высокие идеи и принципы советского общества и в то же время на каждом шагу попирающих эти принципы, не так-то легко, как это может показаться на первый взгляд.

Демагогия — явление социально опасное, и потому В. Кочетов считал своим гражданским и художническим долгом показывать и разоблачать самые разнообразные формы, цвета и оттенки этого явления. Громче всех кричит обыватель-демагог о правде и справедливости, горячо ратует за широкую демократизацию общественной жизни и развитие критики, неустанно печется о новых успехах народного хозяйства, науки, техники и социалистической культуры. Однако, обнажая суть подобных мастеров социальной «мимикрии», писатель показывает, что их «правда» и «справедливость» насквозь пропитана ложью, клеветой и наветами на честных людей; их критика — злопыхательское критиканство индивидуалистов, жаждущих «свободы» и «демократии» только для себя, для безнаказанного обделывания своих сомнительных делишек; их личный вклад в общественное производство, в развитие науки и техники обычно равен нулю, а «новаторство» в искусстве сводится к протаскиванию чуждых нам теорий и концепций буржуазной культуры Запада.

Серошевский, Шувалова, Мукосеев — образцы таких мещан с демагогическими ухватками. В этом ряду Орлеанцев — вершинный тип в творчестве В. Кочетова. Правда, в отличие от какого-нибудь Мукосеева Орлеанцев — человек не без дарований, мог бы сделать немало нужного, доброго, но он бесплодно растратил все силы своей души на интриги и махинации ради карьеры. А в демагогии Орлеанцев ничуть не уступит Мукосееву, только его революционное фразерство более гибкое, изощренное, а потому и более защитное. Орлеанцев даже перед своими сообщниками разыгрывает роль безупречного советского гражданина.

«Этого требуют интересы народа — расчищать дорогу новому, здоровому, прогрессивному...» — поучает он Крутилича, натравливая его на Ершовых, Чибисова, Горбачева. «Партия учит нас, и партийных, и беспартийных, быть принципиальными...» — мобилизует Орлеанцев Воробейного на борьбу за должность, «равновеликую» той, которую занимал этот предатель до войны. «Просто я заинтересован в развитии нашей техники, нашей промышленности», — объясняет Орлеанцев свою заботу о Крутиличе самому Крутиличу, нюхом почуявшему, что «шеф» опять собирается втянуть его в какую-то авантюру.

Все эти высокие, гражданственные слова говорятся не только потому, что Орлеанцев побаивается предательства со стороны своих подручных, но и потому, что маска уже как бы приросла к холеному лицу этого «радетеля» интересов народа.

Наконец Орлеанцев так все запутал своими интригами и так ошельмовал целый ряд уважаемых на заводе и в городе людей, что в дело вынуждены были вмешаться партком, горком и другие организации. На широком заводском собрании рассматривается вопрос о «беспринципном содружестве» Орлеанцева, Крутилича, Воробейного. Чем объясняет Орлеанцев свое «содружество» с Крутиличем, бездарность которого превосходно видел и которого глубоко презирал как существо злобное, грязное, отвратительное? Он, Орлеанцев, везде и всюду защищал «творческого, ищущего» изобретателя, видите ли, «во имя наших общих государственных интересов». О себе, даже будучи уличенным в шантаже, интриганстве, насаждении «буржуазной морали, буржуазных нравов», Орлеанцев упорно твердит: «Я всегда боролся за технический прогресс, за политику нашей партии. Буду и впредь верен этому делу». Вслед за своим «боссом» Крутилич и Воробейный тоже «всячески изворачивались, произносили революционные слова, клялись в любви и верности народу».

Потом, когда до конца выяснится облик «беспринципного содружества» и мотивы, двигавшие главарем этого «содружества», у очевидца позорного падения Орлеанцева — артиста Гуляева — возникнет «интересная идея для новой пьесы — показать человека, от которого страдают хорошие, честные люди. Такого человека, который спекулирует революционными фразами, а сам сугубый индивидуалист».

Верное наблюдение. Анализ образа Орлеанцева, создающего одну конфликтную ситуацию за другой, показывает, что драматизм романа «Братья Ершовы» связан не столько с борьбой против ревизионизма, влияние которого было скоропреходящим даже среди идейно неустойчивых интеллигентов, сколько с борьбой против исконного врага коллективистского общества — индивидуализма, маскирующегося революционной фразой.

Вырядившийся в «красный цвет» индивидуализм ничем не лучше, а хуже, опаснее других форм индивидуализма, чуть ли не в открытую демонстрирующих безыдейность, беспринципность, стяжательство, равнодушие к судьбам мира и человечества. На опасность этого «перекрашенного» индивидуализма в заостренно-драматической форме и обращал внимание советской общественности В. Кочетов. Отсюда — «сгущение» темных красок, переполошившее некоторых критиков, отсюда же и сатирический накал произведения.

На первых десятках страниц романа Орлеанцев описывается в сравнительно спокойной, объективной манере. Но чем больше нарастает кипучая деятельность героя, направленная на возвращение утраченных «лавров», тем глубже становится проникновение в его внутренний мир. Анализ ведется средствами психологического гротеска, то есть сатирическим заострением и укрупнением отрицательных свойств «сложной», раздробленной мещанской души. Раздробленной, но по-своему и собранной в устремлении к намеченной цели. Однако именно здесь, на «периферии», откуда Орлеанцев рассчитывал сделать скачок к этой цели, он потерпел жестокое поражение.

Партийное бюро единогласно исключило Орлеанцева из партии. «Тут только, кажется, впервые в жизни он утратил свою железную выдержку. Он не сумел вызвать на лице свою снисходительную улыбочку, не сумел выпрямить узкую длинную спину, не сумел гордо вскинуть седую благородную голову, не сумел пройти до дверей так, чтобы все взоры были прикованы к нему с интересом, завистью, восхищением, почитанием. Вышел тихо, сутулый и незаметный, с лицом, вытянувшимся и еще более обрюзгшим.

Как бы радовался Крутилич: великий Орлеанцев пал».

Не случайное примечание. «Мерзкий дух», который даже своего покровителя ненавидел до бешенства, радовался бы не только в силу своей злобной натуры, но еще и потому, что на заводском собрании Орлеанцев и Крутилич, припертые к стене неопровержимыми фактами из их бесчестной, вредной «деятельности», публично передрались между собой самым скандальным образом, начали продавать и предавать друг друга.

Что же, обычный конец всякого потерпевшего крушение «беспринципного содружества».

Разумеется, горько, очень горько было слышать писателю упреки в том, что образами подобных интеллигентов он бросает тень на всю советскую интеллигенцию. А такие упреки были: иные критики видели Серошевского, Шувалову и Мукосеева, видели Орлеанцева, Крутилича и Томашука, но не замечали или не хотели замечать агронома Лаврентьева, конструктора Антона Журбина, ученых Бакланова, Румянцева и Колосова, инженера Козакову, артиста Гуляева и художника Козакова, директоров крупных предприятий Скворцова и Чибисова, наконец, партийных работников Макарова и Горбачева — не только интеллигентов, но и внимательных, чутких воспитателей интеллигенции. Вот она, народная интеллигенция!

Что же касается таких дипломированных индивидуумов, как Орлеанцев и Крутилич, то на собрании заводского коллектива Дмитрий Ершов в их адрес верно сказал: «Вы не интеллигенция, а так... возле нее что-то. Советская интеллигенция иная. И вы не с ней, а против нее идете».

В общем, было бы грубой ошибкой рассматривать всех этих шуваловых, орлеанцевых, крутиличей, томашуков как представителей советской интеллигенции. И тем не менее они типичны. Типичны как художественное воплощение того вырождающегося в нашем обществе племени идеологически и профессионально несостоятельных, нравственно опустившихся «образованных» мещан-индивидуалистов, которые с разной долей успеха маскируются под передовых советских людей. Но только до поры, до времени: рано или поздно даже самые ловкие мастера «мимикрии» терпят крах. Как на пути любителей всяческих «пересмотров» наших идеалов и принципов, так и на пути индивидуалистов, преследующих своекорыстные и карьеристские цели, неодолимой стеной встал народ.

На заводском собрании, спасая собственную шкуру, Крутилич выболтал технократические «откровения» Орлеанцева. В своем выступлении Дмитрий Ершов высказался и по поводу этой «теории»:

«— Не выйдет, гражданин Орлеанцев, с гнилыми вашими теориями. Сомнем вас. Прямо говорю — сомнем!

Зал грохнул аплодисментами.

— Не было, нет и не будет силы, которая смогла бы подмять рабочий класс под себя, — продолжал Дмитрий. — Мы, рабочие люди, стоим туго плечом к плечу, каждого зовем — хотите с нами заодно, становитесь рядом, не выдадим, не оставим, не бросим. Наше дело честное, за него великой кровью плачено».

* * *

Отшумели литературно-художественные дискуссии 50 — 60-х годов, и теперь можно услышать рассуждения о том, что «Братья Ершовы» устарели. Но разве устарела борьба с буржуазной идеологией и буржуазным искусством? Разве устарела положительная «программа» романа: утверждение ведущей роли рабочего класса в нашем обществе, утверждение партийности, народности и классовости литературы и искусства, утверждение идеала и положительного героя, прежде всего — человека труда? Все эти, как и другие общественные и художественные проблемы, поднятые в романе В. Кочетова, и поныне остаются в центре внимания нашей литературы и критики.

Можно с уверенностью сказать, что В. Кочетов первым в нашей послевоенной художественной литературе со всей остротой поставил вопрос об опасности влияния буржуазной идеологии и буржуазного искусства. Если герои его прежних романов вели борьбу главным образом с пережитками прошлого в сознании людей, то в «Братьях Ершовых» борьба ведется на два фронта: как против влияния буржуазной идеологии, так и против пережитков прошлого, на которые, кстати сказать, прежде всего и рассчитывают сеятели враждебных нам идей. Роман В. Кочетова остается художественным свидетельством того, с каким мужеством и достоинством советский народ дал отпор бешеному идеологическому и психологическому наступлению международной реакции в один из сложных периодов в духовной жизни нашего общества.

Роман «Братья Ершовы» представляет значительный интерес и по своим жанровым особенностям.

Время показало, что настоятельно требуются политические, социально-философские, идеологические формы романа. Требуются не только во имя более активного и действенного участия советской литературы в современной идеологической борьбе. Такие художественные формы диктуются самой духовной жизнью нашего народа, его марксистско-ленинским мировоззрением, высоким уровнем его культуры, широтой взглядов и интересов. Для развития и утверждения политических и идеологических форм романа у нас есть прочный фундамент — творения Герцена, Чернышевского, Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, Горького с их мастерством в передаче социально-политического и философского духа своей эпохи.

Процессы, происходящие в литературе наших дней, показывают, что политические и социально-философские художественные формы все более утверждаются и находят понимание и поддержку со стороны партии и народа.

В свете этого развития современного романа отчетливо вырисовывается плодотворность художественных исканий В. Кочетова, который почти три десятилетия назад остро почувствовал веление времени и, опираясь на опыт великих предшественников (что тогда же отмечалось, например, М. Алексеевым и А. Дымшицем), дал свой вариант идеологического романа. И вариант, заслуживающий серьезного внимания. Даже критик, встретивший «Братьев Ершовых» более чем сдержанно, хотя и с некоторыми оговорками, вынужден был признать, что «в общем Кочетову удалось преодолеть трудности, состоявшие в том, чтобы спаять в единое целое разнородный материал и разнородные стилистические начала»[143].

А «спаять» пришлось «разнородный материал», почерпнутый из самой действительности. Каков же итог? Полнота в отражении жизни, сказавшаяся и на форме произведения. Это роман идеологический и в то же время роман характеров, это произведение эпическое и вместе с тем сатирическое. Роман напряженно драматичен, но драматизм «снимается» историческим оптимизмом.

Мимо этого опыта проходить не стоит, да и вряд ли кто прошел из писателей, серьезно работающих в жанрах политического или социально-философского романа. Поэтому списывать «Братьев Ершовых» по разряду книг, «не выдержавших испытание временем», по меньшей мере преждевременно и уж во всяком случае неблагодарно. Можно и должно добиваться большего, но забывать труд первопроходцев нельзя.

4

Своими повестями и романами с их все более расширяющимся охватом советской действительности, ее классов, социальных слоев и групп В. Кочетов подготовил себе почву для создания обобщающего произведения, в котором рабочий класс, крестьянство и народная интеллигенция выступают в тесном морально-политическом единстве, взаимодействии и сотрудничестве. Роман «Секретарь обкома» явился своеобразным подведением итогов по самым существенным проблемам, поднятым писателем в предшествующих произведениях, а вместе с тем в нем поставлено немало новых вопросов, выдвинутых жизнью на рубеже 60-х годов.

Роман этот многоплановый, включающий в себя признаки и социально-политического, и идеологического, и семейно-бытового, и психологического романов. В нем много сюжетных линий и персонажей разной степени важности и полноты художественного воплощения. Но при всем разнообразии персонажей и калейдоскопичности картин, сцен и эпизодов в романе есть главный герой, деятельность которого скрепляет повествование в единое целое, а это целое — жизнь и труд народа, его борьба за осуществление своих идеалов.

Уже само положение Василия Антоновича Денисова как первого секретаря Старгородского обкома партии обязывает его интересоваться всеми важнейшими событиями многогранной действительности, вникать в дела и помыслы, в запросы и нужды рабочих, крестьян, интеллигенции области, живущих интересами не только своих коллективов, но и всего края, всей советской страны. Общественное положение этого героя дает ему возможность пристально вглядываться в нашу кипучую, разностороннюю жизнь с известной высоты, но в то же время партийная принципиальность, подлинный демократизм и человечность Денисова исключают верхоглядство, отрыв от масс, невнимание к людям.

Картины труда, жизни и повседневного быта социалистического города, нарисованные в романе, показывают дальнейшие успехи научно-технического прогресса, интеллектуально-духовный рост рабочего класса, стирание существенных различий между умственным и физическим трудом, новый прилив творческой энергии и инициативы масс.

Сначала в очерке «Герои наших дней» (1959), а потом и в романе «Секретарь обкома», работа над которым начата в том же году, В. Кочетов горячо приветствовал инициаторов движения за звание бригад, цехов и предприятий коммунистического труда. К составлению обязательств по новой форме социалистического соревнования герои романа относятся со всей ответственностью, с учетом как интересов коллектива в целом, так и духовных запросов отдельной личности. Сын Денисова, молодой инженер химкомбината Александр, которому поручено подготовить проект обязательств цеха по завоеванию почетного звания, справедливо отвергнув всякие «добровольно-принудительные» коллективные шествия в театры, на выставки и разные «культпоходы», жалуется Софии Павловне: «Очень трудно, мама, найти правильную дорогу к новому. Так, чтобы и в пошлость не впасть, в упрощенчество, и так, чтобы не испортить все формализмом». Трудно, но можно, и коллективными усилиями зачинатели нового движения находят верную дорогу.

Процесс демократизации общественной жизни развязал творческую инициативу рабочих и инженерно-технического персонала, возросло чувство личной ответственности не только за свой участок работы, но и за все производство в целом. Начальник цеха Булавин, поддержанный коллективом, вступает в бескомпромиссную борьбу с директором химкомбината Суходоловым, который ради внешнего благополучия с выполнением производственных планов доводит оборудование комбината, построенного по новейшей технологии, до износа, до катастрофически опасного положения. За благодушную самоуспокоенность Суходолова перед коммунистами комбината вынужден держать ответ и первый секретарь обкома, который покровительствовал директору-рутинеру. Партийное собрание предприятия проходило на таком уровне критики и самокритики, что не будь Денисов до конца откровенен, не найди он общего языка с коммунистами, дело могло бы обернуться и для него крупными неприятностями.

В романе широко, со знанием дела поставлены вопросы повышения производительности сельского хозяйства, проблемы социально-экономического и культурного развития советской деревни. При этом писатель далек от какого-либо приукрашивания действительности, он ясно видит как достижения колхозного села, так и недостатки, как существенные изменения, происшедшие в психологии крестьян, так и пережитки прошлого. Все это видит и Денисов, который не засиживается в кабинете, часто и подолгу разъезжает в своей машине по разбитым гравийным и проселочным дорогам области. Из этих поездок вырисовывается картина неравномерного, порой противоречивого развития: одни колхозы вышли вперед и способны решать большие задачи, другие из года в год отстают, переживают серьезные трудности.

Однако в результате целого ряда мер, принятых партией, в общем дело идет в гору. Если герои ранних повестей В. Кочетова только еще мечтают о том, чтобы как-то приблизить жизнь и быт колхозного села к жизни города, то молодежь деревни Заборовье в беседе с секретарем обкома прямо говорит об этом как о назревшей и вполне осуществимой задаче, от решения которой зависит и дальнейший подъем самого хозяйства. А вскоре руководители этого передового колхоза, подсчитав свои возможности, являются в обком партии с деловыми соображениями по переустройству села и встречают полную поддержку.

За разработку проекта строительства нового поселка со всеми необходимыми удобствами в порядке шефской помощи берется такой опытный специалист, как старый, потомственный архитектор Забелин. Составляя проект здесь же, в Заборовье, Забелин широко открыл двери своей «мастерской» для жителей села, чтобы они имели возможность ознакомиться с проектом, высказать свои замечания, предложения, пожелания.

Правда, неверно понятые задачи культурного строительства в деревне порой оборачиваются такими экспериментами, как открытие в селе Заозерье своей, «колхозной Третьяковки». Ухлопали немалые средства на строительство двухэтажного здания для этой «Третьяковки», развесили по стенам дарственные произведения профессиональных и самодеятельных художников и устроили торжественное открытие выставки, на которое пригласили немало гостей, в том числе и руководителей области.

Возбужденный, радостный Денисов перед тем, как разрезать ленточку перед входом на выставку, выступил с короткой, но яркой речью о росте духовных запросов села. Но пыл секретаря обкома после осмотра «Третьяковки» остудил инженер-механик Лебедев с машиностроительного завода, шефствующего над заозерским колхозом. Не стесняясь в выражениях, Лебедев кроет стоящих рядом председателя колхоза и секретаря парторганизации: хотя эти чудаки, говорит он Денисову, и вбили себе в голову, что им непременно картинная галерея нужна, а у самих труд, если не считать пахоту и уборку, организован как при царе Горохе, — ни малейшей механизации в животноводстве и заготовке кормов.

По дороге домой Денисов думает: и впрямь, кому она нужна, эта выставка? Ну, походят в нее несколько дней жители Озер да окрестных селений. А дальше? Закроют на замок и будут отмыкать только в случаях, когда в колхоз наедут знатные посетители из области, из Москвы, Ленинграда. А сколько средств ушло, сколько дефицитных строительных материалов! Прав Лебедев, прав: «Пыль в собственные глаза эта галерея, и больше ничего». Признавать это было неприятно. О намерении озерцев открыть свою галерею Денисов услышал еще год назад, но не разглядел в этом признаков ненужной затеи, напротив, поддержал колхозных энтузиастов.

Кстати сказать, энтузиазм-то не случайный: председатель колхоза Соломкин раскрылся на выставке как очень своеобразный и вдумчивый пейзажист. Но выставку он задумал, конечно, не ради своих картин, он действовал бескорыстно, заблуждался искренне. Однако беспочвенное прожектерство так и остается прожектерством, независимо от субъективных устремлений.

И все же поездка в Заозерье вызвала у Денисова чувство глубокого удовлетворения — не от выставки, а от беседы с Лебедевым. Рабочие машиностроительного завода крепко взялись за механизацию животноводства подшефного колхоза: устройством автопоилок, транспортеров для подачи кормов и очистки скотных дворов от навоза, механизацией подготовки грубых кормов. Вообще, говорил Лебедев, «за весь район бы взяться надо». Он уже все с хозяйской рачительностью подсчитал, исследовал: сенокошение в районе механизировано только на сорок семь процентов, сгребание сена — на двадцать восемь, копнение — на три, стогование — на два и восемь десятых. Из восьмидесяти четырех животноводческих ферм района только двадцать пять имеют автопоилки, тринадцать — внутрифермский транспорт, электродойка налажена на одной...

Читая все это, кто-то может и поморщиться: экая проза, да еще и с цифирью! Может, и было бы прозой, если бы перед секретарем обкома отчитывался заведующий райсельхозотделом или секретарь райкома. Но ведь обо всем этом говорит инженер, представляющий завод, шефствующий над одним из отстающих колхозов. И говорит от имени своего коллектива с такой горячностью, с такой озабоченностью и готовностью оказать помощь в механизации сельского труда, что сухие цифры оживают и возвышаются до поэтизации союза рабочего класса и крестьянства. «Смычка города с деревней», — вспомнил Денисов лозунг 20-х годов и тепло подумал о Лебедеве: «У этого дело пойдет».

Живут, развиваются и воплощаются в жизнь ленинские идеи нерушимого союза двух братских классов, составляющих основу Советского государства.

С тех пор, как был написан роман, жизнь колхозного села неузнаваемо изменилась. Однако многое из сказанного в «Секретаре обкома» о значении идейных, моральных и материальных стимулов в повышении производительности сельскохозяйственного труда, об экономике, культурном строительстве и воспитательной работе на селе, о путях стирания существенных различий между городом и деревней и поныне остается актуальным. Роман писал художник, хорошо знавший исторический путь советской деревни с первых шагов ее социалистического преобразования и никогда не порывавший с ней живых, творческих связей.

В «Секретаре обкома» писатель снова обращается к традиционной для его творчества теме преемственности революционных поколений, подчеркивая единство, сплоченность «отцов» и «детей», идейность и гражданственность нашей молодежи, ее верность коммунистическим идеалам и надежность в борьбе за утверждение этих идеалов.

И все же местами в романе звучат тревожные нотки. Дело в том, что среди известной, пусть и незначительной, части нашей молодежи тех лет начали проявляться тенденции к безыдейности, симптомы иждивенческого, потребительского отношения к жизни. Эти настроения нашли свое отражение в произведениях некоторых молодых писателей, но отражение объективистское, а порой и с явным стремлением утвердить подобные настроения как некие новые, вполне естественные явления в духовной и нравственной жизни молодежи.

Буржуазная пропаганда возликовала. Она до небес начала превозносить все эти идейно незрелые, художественно несовершенные «исповедальные» повестушки и экзальтированно-крикливую продукцию «фрондирующих» стихотворцев. «Советологов» прорвало глубокомысленными «обобщениями» о нарастании «резких противоречий» и «конфликтов» между «отцами» и «детьми» как в литературе, так и в самой жизни советского народа. К сожалению, при попустительстве некоторых редакторов и в нашей печати запестрели «дискуссионные» статейки об «отцах» и «детях», о «трех» и даже «четырех» поколениях, якобы не всегда находящих общий язык. А это уж и подавно было божьим даром для зарубежных «специалистов» по фальсификации советской действительности.

Ложь наших идейных противников опровергается в романе В. Кочетова выразительной сценой, в которой описывается вечер встречи поколений во Дворце культуры химкомбината. Это было «полуторатысячное собрание», сидели в его президиуме и выступали с его трибуны рабочие, работницы, специалисты разных поколений, начиная с убеленных сединами ветеранов, сражавшихся за Советскую власть, и кончая юношами и девушками, только что начинающими свой трудовой путь. И никаких противоречий и разногласий — полное единство идеалов, позиций и устремлений!

Однако писатель не скрывает, что среди молодых еще встречаются и инфантильные бородачи, и любители легкой жизни, и брюзжащие скептики, которым нет дела до «каких-то» там идеалов и традиций. Но они получают достоиный отпор и верную оценку со стороны самой молодежи. Такое произошло и на вечере, о котором идет речь.

Во время перерыва, перед началом концерта, Денисова, тоже приехавшего на «вечер сплочения поколений», в одной из комнат Дворца культуры плотно окружила молодежь химкомбината. Начались вопросы и ответы. Это были культурные, начитанные ребята и девушки, многие из них не только имели среднее образование, но и учились на вечерних и заочных отделениях институтов. Их интересовало все.

Под. конец разговора Денисов тоже задал один волнующий его вопрос. Секретарь обкома рассказал, что в ответ на его статью о воспитании новых поколений в духе революционных традиций, опубликованную в одной из центральных газет, он получил письмо некоего молодого человека, в котором раздраженно говорилось: «перестаньте нам указывать на прошлое», «не тяните нас назад», «мы сами знаем, что нам делать» и т. д. Зачитав отрывки из этого письма, Денисов спросил: «Может быть, прав этот молодой человек», может, и действительно «вам безразличны герои революции, герои гражданской войны, герои первых пятилеток, те, кто шел на коллективизацию, под кулацкие пули. Безразличны герои Краснодона...

Он говорил, а шум нарастал».

Сквозь плотную толпу протиснулся парень «в довольно пестром галстуке» и представился: аппаратчик, окончил техникум, учусь заочно дальше. Сообщив эти «анкетные данные», он сказал секретарю обкома: «Так вот. На письмецо это вы можете не обращать никакого внимания, и пусть оно вас не волнует. О молодогвардейцах, когда читаю, весь вот так напрягаюсь, готов хоть сейчас туда, к ним, в их борьбу, вместе с ними. И случись что, умру, как они!..

— Верно, верно! — закричали со всех сторон. — Он правильно говорит.

— Дальше! — отрывисто говорил молодой аппаратчик. — О Давыдове читаю — готов хоть сейчас на коллективизацию, к тем беднякам и середнякам, против тех кулаков. О Чапаеве читаю — готов немедленно вступить в его дивизию добровольцем. О Павке Корчагине — жалею, что я не его друг. Дрались бы, жили, работали вместе.

— Верно, верно, Петров. Точно!»

Заметим, что секретарь Старгородского обкома Денисов, так же как запомнившийся нам секретарь Первомайского райкома Макаров, умеет не только говорить, но и внимательно слушать людей и делать для себя выводы. И на селе и в городе молодежь поднялась на две головы против прежнего, — радостно думает Денисов. — Работать с ней надо умней, тактичней, без окриков и поучений, ее надо увлекать, вести за собой, ставить перед ней большие волнующие цели. Молодежи необходимо новое, интересное, захватывающее, она не может, не умеет топтаться на месте. Это не в ее природе.

Денисов искренне любит трудовую молодежь. В одно из летних воскресений он предложил своей семье прокатиться на катере по реке Кудесне, отдохнуть, порыбачить на удочку. София Павловна, Александр и подружка Александра Майя Сиберг охотно согласились. Долго шли вверх по реке, и вдруг Василий Антонович попросил механика причалить к берегу — тут, говорят, «очень рыбные места». На берегу раскинулось большое село Детунь. Решили прогуляться по нему. Оказалось, что все это речное путешествие на «рыбалку» глава семейства затеял прежде всего потому, что утром в свежем номере областной молодежной газеты увидел портрет Дуняши Тороповой, работающей в селе Детунь, и ему очень захотелось поговорить с ней. Да и не удивителен интерес секретаря обкома к скромной, застенчивой сельской девушке, которая, закончив десятилетку, пошла в доярки и за два-три года добилась того, что стала надаивать от каждой закрепленной за ней коровы по пятьдесят килограммов молока в день. Кто хоть раз в жизни неделю, другую наблюдал, как «делается» молоко, тот понимает, что это значит.

Достигнув таких успехов, Дуняша намеревается перекрыть рекорд самой знатной доярки области Натальи Морошкиной — замечательной русской женщины, образ которой написан автором с особой теплотой и сердечностью. Дети стремятся превзойти в трудовых успехах отцов и матерей. Как говорится, дай бог! Этому можно только порадоваться.

О действительном облике советской молодежи надо судить не по разным духовным недорослям, «потребителям» и хлюпикам, а по таким, как юная доярка Дуняша Торопова; по таким, как аппаратчица Майя Сиберг, которая, не задумываясь, пошла на смертельно опасный шаг, чтобы предотвратить громадный взрыв, грозивший не только цеху, где она дежурила, но и всему химкомбинату; наконец, по таким, как Александр Денисов, быстро завоевавший уважение в новом для него коллективе не потому, что он сын первого секретаря обкома, а потому, что это деловой, знающий инженер, честный и мужественный молодой человек, не побоявшийся пойти с коллективом против отца, когда этого потребовало дело.

Значительное место в романе занимает научная и творческая интеллигенция. Привлекает живостью, историзмом воплощения образ старого коммуниста-интеллигента Черногуса — участника революции и гражданской войны, одного из организаторов и руководителей Советской власти в Старгородской области. Когда-то «кипел, гремел, работал» самозабвенно, с полной отдачей всех сил. Однако еще до войны, как это, к сожалению, бывало не так уж редко с кадрами ленинской гвардии большевиков, Черногуса постепенно оттеснили от всех руководящих постов, а потом «пришло даже и такое время, что и вовсе про человека позабыли». Рассказывая о своей жизни Денисову, навестившему заболевшего Черногуса, старый революционер жалеет не о постах, не о «карьере», а о том, что его лишили возможности посвятить все свои силы, всю свою некогда неиссякаемую энергию бескорыстному служению делу партии.

Годы шли, сидя в креслице директора краеведческого музея, Черногус кое в чем поотстал. Он обвиняет нынешнее руководство области в утрате высоких идеалов, в делячестве, в узком практицизме: «Одной картошкой мыслим, силосом да свинопоголовьем». Это, конечно, заблуждение, и в этом он сам потом признается со всей прямотой и откровенностью. Но в энергии, в любви к родному краю, в заботе о его процветании Черногусу не откажешь и теперь.

Я «тысячу бумаг написал, — гневно говорит он Денисову. — И тем, кто до вас был в обкоме. И вам писал». О чем? О том, что разве так природные богатства надо использовать? Озера, реки этого края были одной из столбовых дорог древних славян; ладьи, челны плыли по ним караванами. А у вас что? Никто этими водными путями не пользуется. Еще в далекие допетровские времена, — продолжает Черногус, — в области кричное железо добывали. Есть тут не только болотные руды, магнитная аномалия, вроде Курской, обнаружена. Ставили вы вопрос перед правительством о ее взысканиях, о разработках? У нас кружевные промыслы были развиты, золототканье, роспись по дереву, чернь по меди. Где все это?..

Когда после бурного разговора со старым большевиком Денисов сел в свою машину, шофер сказал ему: «Тут в доме чудной старикашка, говорят, квартирует. Седьмой десяток, а бабочек ловит, на губной гармошке пиликает.

— Большой человек тут живет, Роман Прокофьевич, — недовольно ответил Василий Антонович».

Как и во многих других случаях, и из разговора с «чудным старикашкой» Денисов извлек для себя урок на будущее.

В отличие от некоторых критиков, подвергших «Секретаря обкома» предвзятой, тенденциозной «проработке», В. Иванов в своей книге «О сущности социалистического реализма», в целом положительно оценивая роман В. Кочетова, вместе с тем высказал ряд критических замечаний. Часть из них справедлива, но есть и такое суждение: «Особенно повредили роману уходы в сторону (например, описание раскопок под руководством жены Денисова, возрождение ею искусства плетения кружев и т. д.)»[144].

Такие «уходы в сторону» в произведениях В. Кочетова уже были: напомню хотя бы новгородские раскопки под руководством профессора-археолога в романе «Молодость с нами». Там была своя мотивировка «ухода» от главной сюжетной линии, в «Секретаре обкома» — своя. Но и в том и в другом случае надо учитывать многоплановость, полифоничность «послежурбинских» романов В. Кочетова. При всей ветвистости сюжетных линий и кажущейся пестроте картин, сцен, эпизодов и действующих лиц «Секретаря обкома» все они связаны единством идейного замысла, поэтому всякие «уходы в сторону» надо оценивать с позиций того, насколько существенно явление, заставившее писателя отступить от основной сюжетной линии. Стало быть, вопрос только в том, не занимается ли жена первого секретаря обкома дилетантской раскопкой пустяков, не прихоть ли это скучающей от безделья «знатной дамы» города и области?

София Павловна занимает большое место в повествовании. Она не только любящая жена, верный друг и незаменимая спутница жизни Денисова, который называет ее своею совестью, не только заботливая мать растущей семьи. Она кандидат исторических наук, научный сотрудник краеведческого музея, автор дельных статей, публикуемых не только в областной, но и в центральной печати. И те раскопки, которые ведет София Павловна со своими помощниками, имеют принципиальное значение.

В научных кругах давно велся спор по вопросу о том, кто они были, первопоселенцы этого северо-западного края страны, на котором простирается и Старгородская область, по территории более чем вдвое превышающая Бельгию: были это славяне или «северные морские разбойники»? Работая самоотверженно, с воодушевлением и профессиональным знанием дела, Денисова раскопала капище с громадным изображением Перуна — грозного бога наших предков-язычников — и тем неопровержимо доказала, что эти земли исконно русские, славянские. Милая, славная женщина, ничем не похожая на ученого сухаря в юбке, совершила поистине научный и патриотический подвиг. Ведь мы не иваны, не помнящие родства, нам дорог каждый клочок земли, политый потом и кровью наших предков. Так почему же эпизоды с описанием раскопок — это «уход в сторону»?

История с возрождением плетения кружев — конечно же, деталь, мелочь по сравнению с теми социально-политическими и народнохозяйственными проблемами, которые поднимает В. Кочетов в своем романе. Но эта «мелочь» вполне уместна в общей «мозаике» произведения. Есть свой резон в словах Черногуса: «Вся же жизнь из мелочей состоит».

Старый коммунист не зря негодовал по поводу забвения народных ремесел и промыслов, поднимавшихся до уровня высокого мастерства. В свое время заместитель главного редактора «Советской культуры» по вопросам искусства, я хорошо помню, с каким трудом знатоки народного творчества и национальных художественных промыслов пробивали пути к их возрождению. Безоговорочно признавалось и находило место на выставках, пожалуй, только творчество палешан, да и то потому, что оно давно завоевало мировую известность, а, например, каслинское художественное литье энтузиастам и поклонникам этого искусства приходилось яростно защищать от «ликвидаторских» замашек разных бываловых, увековеченных Игорем Ильинским. Не только в результате серийного поточного производства разных изделий декоративно-прикладного искусства, но и по вине бываловых всяких рангов, увы, безвозвратно утрачены многие секреты и мастерство народных умельцев.

На одно такое забытое рукоделие натолкнулись и Черногус с Денисовой. В архивах музея они раскопали записки местного краеведа XVIII века, который писал, что в Заборовье женщины почти двух десятков деревень издавна занимались плетением кружев для губернских и столичных модниц. «Русские боярышни отличались дебелостью и были всегда полновесны, — изящно изъяснялся автор записок. — Нарядов требовали солидных и прочных. Кружева заборовьевские были посему основательны и нетленны, и образцы их хранятся в семьях крестьянских, будто не двести им лет и не триста, а будто только что сняты с коклюшек».

Приехав в Заборовье, София Павловна и Черногус уже не обнаружили никаких следов этого древнего рукоделия. И только в одной из самых глухих деревенек их привели к столетней бабушке Домне, которая удивительно сохранила живость и ясность ума. Выложила она из сундука образцы своих изделий — и ахнули ученые гости. Они повидали немало разновидностей кружевного производства. Знали они кружева английские и брюссельские, алансонские и валансьенские, знали знаменитые черные кружева Венеции, в которых гордо красуются женщины на полотнах Тициана. Изделия русской кружевницы из никому не ведомой деревушки Чирково, пожалуй, нисколько не уступали тем, прославленным на мировых рынках, воспетым художниками и поэтами.

На собрании колхозников София Павловна горячо доказывала необходимость возрождения мастерства кружевниц. «Это искусство, это большое искусство, — говорила она. — Это творчество». И как ни упирались руководители колхоза: мол, не до кружев нам, в хозяйстве рабочих рук не хватает, — София Павловна сумела переубедить их, и девушки, заинтересовавшиеся плетением кружев, под присмотром бабушки Домны в свободное время засели за коклюшки.

Видимо, предчувствуя скептические усмешки критиков по поводу «ухода» повествования в кружевную «мелочь», писатель «под занавес» сообщает, что вся эта затея оправдала себя даже экономически. Некий заморский турист-делец, увидев образцы чирковских кружев, оптом закупил всю готовую продукцию и на имя маломощного колхоза в банк поступила изрядная сумма. С позиций нашего нынешнего отношения к традициям народного творчества, к ремеслам и промыслам, поднимающимся до уровня высокого искусства, об этом зарубежном дельце«меценате» можно было бы и не писать. Но двадцать с лишним лет назад В. Кочетову пришлось оправдывать свой экскурс в сферу художественного творчества народа хотя бы таким «прагматическим» способом. А весь этот экскурс занимает всего-то семь книжных страничек из пятисот двадцати пяти страниц романа; притом написаны чирковские сценки живо, интересно, с воодушевлением.

Изучение народного творчества как основы всей художественной культуры человечества в довоенные годы занимало у нас почетное место. В первые послевоенные десять — пятнадцать лет интерес к фольклору и творчеству масс значительно снизился, поэтому не следует так легко отмахиваться от тех страниц романа, в которых автор обратил наше внимание на упадок народных художественных промыслов.

В «Секретаре обкома» много страниц уделяется творческой интеллигенции. Вполне объяснимая напряженность, свойственная изображению этой среды в предшествующем романе, уступила место более спокойным и объективным раздумьям о месте художника в общем строю. На тональности романа, несомненно, сказалось успешное преодоление партией и передовыми отрядами творческой интеллигенции идейных шатаний и колебаний отдельных писателей, художников, кинематографистов, деятелей театрального искусства.

Хотя в годы, когда писался роман, да и в последующем, у нас порой еще публиковались идейно незрелые, ошибочные произведения и теоретически несостоятельные статьи и работы, хотя еще и затевались шумные, но бесплодные дискуссии, вроде споров о «едином современном стиле эпохи», о «физиках» и «лириках», об «отцах» и «детях» и т. п., но в целом атмосфера в области литературы и искусства стала намного чище и благоприятней для творческой работы. Принципы партийности и народности остались незыблемы, подтвердили свою правоту и силу появлением новых значительных произведений. Творческий метод советских художников все очевидней завоевывал свои позиции не только в литературах социалистических стран, он все явственней становился интернациональным творческим методом. Однако идейная борьба на мировой арене искусства ничуть не ослабевала, напротив, стала еще ожесточенней. В этой борьбе мастера советской художественной культуры шли в авангарде прогрессивных сил. Среди таких мастеров видное место занимал Всеволод Кочетов.

В годы, когда на буржуазном Западе выставки заполнялись чудовищными поделками абстракционистов, на сценах бродили тени «театра абсурда», в концертных залах оглушала слушателей какофония «конкретной музыки», когда даже в нашем искусстве появлялись запоздалые рецидивы формалистических «изысков», среди других авторитетных отрезвляющих голосов звучал голос и автора «Секретаря обкома». «Формальные ухищрения недолговечны, — писал он в этом романе. — Они могут наделать шума, могут на время привлечь к себе внимание, затмить собою даже истинно ценное. Но важен все-таки реализм, который, какие бы ни обрушивались на него удары, является естественным методом восприятия и отражения реальной жизни человека с неповрежденной психикой».

Расширяя, по сравнению с «Братьями Ершовыми», круг персонажей, относящихся к творческой интеллигенции, В. Кочетов в новом романе показывает, что призвание истинного художника — в служении своим искусством массам, сила таланта — в неразрывной связи с действительностью, неиссякаемый источник вдохновения — в глубинах народной жизни. Именно на этом пути добиваются творческих успехов такие герои романа, как писатель Баксанов, живописец Тур-Хлебченко, архитектор Забелин, художник-декоратор Юлия Стрельникова. Соучастие в созидательном труде народа своим творчеством оберегает их от безыдейности и застоя, от эпигонства и потрафления обывательским, мещанским вкусам, от эгоизма, самолюбования и других бед, свойственных, к примеру, поэту Виталию Птушкову — единственному в романе персонажу, написанному в той же гротесковой манере, что и его духовная матушка — «желтолицая вещунья».

В «Секретаре обкома» В. Кочетов решительно выступает как против групповщины, так и против всеядной, беспринципной «консолидации» творческих сил, создающей только видимость благополучия на фронте искусства. Писатель за единство и сплоченность всех отрядов художественной интеллигенции, но на принципиальной, партийной основе. Он за подлинно творческие дискуссии, способствующие развитию литературы и искусства, за деловую, объективную критику, за воспитание молодого поколения художников в самой гуще жизни, но, конечно, в сочетании с упорной учебой, с пытливым, профессиональным освоением опыта больших мастеров искусства прошлого и настоящего.

Все это хорошо понимает и главный герой романа Денисов, который умеет разговаривать не только с рабочими, крестьянами, инженерами, но быстро находит общий язык и с творческой интеллигенцией. Он умеет умно, тактично направить ее деятельность по верному руслу, стремится сплотить ее ряды на принципиальных, партийных позициях, внимательно относится к ее запросам и нуждам. В романе это не просто декларируется, а показывается в таких ярких, живых сценах, как прием первым секретарем обкома руководителей творческих союзов области или его обстоятельная беседа с писателями, композиторами, архитекторами, мастерами изобразительного искусства в объединенном клубе художественной интеллигенции.

К несчастью для себя, да и для общего дела, методами действенной воспитательной работы с мастерами художественной культуры совершенно не владеет секретарь обкома по пропаганде Огнев. Он привык работать старыми, изжившими себя методами, понимает их несостоятельность в новых условиях, но по-настоящему перестроиться не может, поэтому чувствует себя неуверенно, стремится только к тому, чтобы на его участке деятельности «была тишина или хотя бы видимость тишины», как определил огневскую тактику Денисов. Эта тактика неизбежно привела к межеумочной «политике балансирования», на которой и «погорел» Огнев: областная партийная конференция решительно отвергла его кандидатуру на пост секретаря обкома по пропаганде. На смену ему пришел принципиальный, энергичный, широко образованный Владычин.

В «Секретаре обкома» автор активно утверждает высокую идейность, современность, актуальность художественного творчества, непримиримо воюет против концепции «исторической дистанции». Сейчас нельзя без удивления слушать тот шум, который, отвлекая внимание читателей от главного содержания только что опубликованного романа В. Кочетова, подняли иные критики по поводу спора одного из героев произведения, писателя Баксанова, с неким «литературным снобом».

В годы коллективизации журналист, сотрудник районной газеты, Баксанов впоследствии написал неплохой роман о социалистических преобразованиях советской деревни, ряд повестей и пьес на ту же тему, а в период, о котором идет речь в «Секретаре обкома», взялся за повесть об изменениях, происшедших в психологии крестьянства. Скептически, свысока поглядывая на энергичную творческую деятельность даровитого писателя, хорошо знающего сельскую жизнь, вышеупомянутый сноб как-то изрек:

«Излишне спешите, дорогой теварищ Баксанов! За жизнью все равно никто из литераторов не угонится (курсив мой. — П. С.). Служенье муз, как всех нас учит Пушкин, не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво. Нельзя, знаете, писать по тому принципу, какого придерживаются иные повара: за вкус не ручаюсь, а горячо будет». — «Извините, — ответил Баксанов. — Я воевал и сейчас воюю. Я не гурман, а солдат, и по себе знаю, что в боевой обстановке кружка кипятку, вот этой самой горячей, клокочущей воды, дороже самых изысканных яств. Извините. Вы устроились у литературного камина, заложив ногу за ногу и подставив огню подошвы домашних туфель. А я в походе».

О чем здесь спор? Подчеркнутые мною слова свидетельствуют, что Баксанов имеет дело со сторонником «теории дистанции», распространенной в известных кругах литераторов того времени. Какая именно нужна «дистанция», чтобы достоверно отразить свою современность, — на этот вопрос конкретного ответа, конечно же, не давалось. Понимай как хочешь: может, десять, может, двадцать, а может, и все сто лет. Никакого отношения к подобной «теории» Пушкин — наисовременнейший для своей эпохи поэт — разумеется, не имеет. Сноб извратил мысль великого поэта. Одно дело — «суета» и совсем другое — твердый шаг художника в ногу со своим временем. В этом смысле мы всегда были и будем за тех, кто в походе, и против тех, кто греет подошвы домашних туфель у литературного камина.

Поскольку сноб заговорил о литературе на языке гурмана, избалованного на изысканных блюдах, постольку Баксанов принял условия спора и ответил на языке солдата, знающего по личному опыту, что в боевой обстановке порой кружка кипятка дороже самых изысканных блюд. Кто из старшего поколения советских людей — из тех, что, по словам М. Исаковского, утопали в болотах, из тех, что замерзали на льду, — не согласится с этим утверждением?

Как это ни странно, но в литературной критике 60-х годов никто не обратил внимания на то, что, спрятавшись за широкую спину Пушкина, сноб, по существу, проповедует не только «теорию дистанции», но и блаженной памяти теорию «искусства для искусства». Даже самые лояльные критики сочли нужным пожурить Баксанова за «неосторожно» оброненные слова о «кружке кипятка», а сноба оставили в покое, будто он-то и есть глашатай истины, радетель требовательности, взыскательности и художественного мастерства.

Наиболее же рьяные «ревнители» художественности, по обыкновению провозгласив одного из положительных героев (в данном случае Баксанова) «рупором» автора, на основе этого немногословного диалога двух персонажей произведения сделали далеко идущие выводы. В игнорировании взыскательности и мастерства был обвинен не только писатель Баксанов, но и его якобы «alter ego» писатель Кочетов. Так, в своей пространной статье «Снаряжение в походе» А. Марьямов[145], приняв на вооружение, с одной стороны, баксановскую «кружку кипятка», с другой стороны, гастрономически-поварской — арсенал сноба, сделал все возможное, чтобы извратить содержание романа и доказать, что написан он по тому же принципу, по какому стряпают иные повара: «за вкус не ручаюсь, а горячо будет»[146].

Небезынтересно оглянуться на то, как реагировал на всю эту шумиху вокруг спора Баксанова со снобом сам В. Кочетов. Обычно он оставался спокоен и невозмутим, какие бы ни были выпады против его произведений. Он никогда не выступал в печати с защитой своих романов, в лучшем случае мог дать какой-то комментарий к ним, к истории их замысла и работы над ними, как это видим в его выступлении «Кое-что из практики». Но некоторые статьи о «Секретаре обкома», особенно А. Марьямова, написанная в худших традициях «проработочной» критики, вывела из равновесия духа даже этого стойкого человека и художника.

При издании романа отдельной книгой, отвечая не только вымышленным, но и реально здравствующим снобам, В. Кочетов внес такое дополнение к словам Баксанова о кружке «горячей, клокочущей воды»: «Сказал вот так — ну и свистопляска же началась после этого! Литературные приспешники снова на все лады изощрялись по поводу кипятка, делали вид, будто не понимают, о чем речь, хихикали, улюлюкали — и печатно и изустно, острословили на ту тему, что в поход-де Баксанов отправился без должного снаряжения, в тапочках, не озаботясь необходимым запасом эпитетов, метафор и гипербол. А читатели Баксанова читали, письма ему писали, позиции его разделяли. «А для меня это главное, — говорил он. — Мой судья — читатель».

Это добавление вполне можно принять не только как защиту позиций Баксанова, но и как редкий в творческой практике В. Кочетова случай самозащиты от предвзятой, необъективной критики. Только не надо слова о «необходимом запасе» эпитетов, метафор и гипербол опять же истолковывать превратно, как пренебрежение к этим и другим средствам художественной выразительности. Не говоря уже об авторе романа, мастерство которого нам теперь достаточно известно, можно полагать, что Баксанов тоже не из тех простачков, кои отправляются в долгий и трудный поход «в тапочках», иначе бы читатели книг его не читали, писем ему не писали. Одними, даже самыми верными, авторскими позициями, но выраженными нехудожественно, читателя не привлечешь.

Все сказанное здесь вовсе не значит, что в романе В. Кочетова нет недостатков. Они есть, но это отнюдь не те идеологические и художественные недостатки и просчеты, о которых писал А. Марьямов, а несколько раньше Е. Сурков в статье «Если мерить жизнью...», разверстанной почти на три полных «подвала» тогда еще четырехполосной «Литературной газеты». (Кстати сказать, именно Е. Сурков на основе спора Баксанова со снобом первым выдвинул и развил в своей статье «теорию кипятка», как иронически окрестил В. Архипов попытки сделать слишком широкие обобщения и выводы из этой, ошпарившей кое-кого, солдатской «кружки кипятка».)

Сам по себе замысел Е. Суркова «мерить» роман В. Кочетова жизнью не подлежит сомнению. Соответствие художественного произведения действительности — важнейший критерий марксистско-ленинской эстетики и критики. Все дело лишь в том, как мерить: можно это делать добросовестно, объективно, с пониманием законов развития жизни и искусства, а можно и произвольно, субъективистски, игнорируя эти законы. К сожалению, опытный и знающий критик пошел по второму пути.

Из множества претензий, предъявленных Е. Сурковым роману В. Кочетова «мерой жизни», выделим главные. Во-первых, по мнению критика, из поля зрения писателя «выпала вся поистине титаническая и неутомимая работа партии по организационному и хозяйственному укреплению колхозов...»; во-вторых, В. Кочетов не отразил «сложнейшую проблематику по перестройке управления промышленностью...».

Вообще, утверждал Е. Сурков, жизнь Старгородской области предстает со страниц романа «захолустной», «однообразной», «благодушно-ровной», потому что писатель не отразил таких «сильных ферментов», как целый ряд экономических и общественных преобразований, которые были проведены к началу 60-х годов. «Как же можно было строить большой и сюжетно многопоточный роман о партии, — писал критик, — выключая из него эти опорные точки, эти исторические ориентиры?»[147]

Далее Е. Сурков называл жизнь Старгородской области «захолустной», «однообразной», «благодушно-ровной».

К чести нашей критики, надо сказать, что в целом она достойно ответила на риторические вопросы Е. Суркова и его единомышленников. Вопреки мнению Е. Суркова, она показала, что Старгородская область живет не захолустной, однообразной, благодушно-ровной, а, как и вся страна, нелегкой, но интересной, содержательной трудовой жизнью, наполненной пафосом созидания и творчества. Через несколько лет, возвращаясь к дискуссии по «Секретарю обкома» и определяя статьи Е. Суркова и А. Марьямова как «наглядный пример» «предвзятой, необъективной оценки», В. Иванов в своей книге «О сущности социалистического реализма» писал, что произведение В. Кочетова «является в основном верной картиной существенных сторон нашей жизни после XX съезда КПСС».

В статье В. Архипова «В поисках криминала»[148] начат, а ленинградским критиком А. Эльяшевичем продолжен разговор на тему о том, что нелепо требовать от одного романа отражения всей поистине титанической работы партии по развитию нашего народного хозяйства, науки, культуры, искусства — эта задача по плечу разве что советской литературе в целом. А. Эльяшевич верно заметил, что все свои усилия Е. Сурков направил на то, чтобы «незаметно подменить тему произведения В. Кочетова, приписывая автору замысел, которого у него на самом деле не существовало»[149]. Действительно, откуда это Е. Сурков взял, что В. Кочетов решил написать «большой и сюжетно многопоточный роман о партии» (курсив мой. — П. С.)? Ведь «каждому, кто читал «Секретаря обкома», ясно: на самом деле перед нами роман с несоизмеримо меньшей художественной задачей»[150] .

Заинтересованный разговор о романе шел и в читательских аудиториях, особенно в партийных кругах. Например, один из секретарей райкомов писал: «Меня не удивляет тот живой, я бы сказал, страстный интерес, какой вызвал у многих наших партийных работников новый роман В. Кочетова «Секретарь обкома». Во-первых, роман, пожалуй, впервые в нашей литературе целиком, от начала до конца посвящен образу партийного руководителя, стилю партийного руководства. Во-вторых, в романе подняты действительно актуальные, животрепещущие вопросы нашей сегодняшней действительности, подняты с партийной принципиальностью и остротой. Вступая в спор с профессиональным критиком, этот же автор на страницах журнала «Партийная жизнь» продолжал: «Статья называется «Если мерить жизнью...». Но когда читаешь ее, возникает вопрос: какой жизнью тов. Сурков мерит произведение писателя, знает ли он подлинную жизнь?»[151].

С высоты наших дней можно добавить, что если бы В. Кочетов написал «Секретаря обкома» в соответствии с требованиями и рецептами Е. Суркова, то роман, как говорили в старину, приказал бы долго жить сразу же после Октябрьского пленума ЦК КПСС (1964), который многие из произведенных до этого пленума преобразований, перестроек и методов по руководству развитием народного хозяйства и общественной жизнью страны решительно отверг как субъективистские, волевые, волюнтаристские. Актуальность художественного творчества отнюдь не совпадает с конъюнктурным приспособленчеством.

С другой стороны, у В. Кочетова и помыслов не было объять необъятное — писать «сюжетно многопоточный роман о партии». В «Секретаре обкома» он ограничился более скромной, но принципиально важной творческой задачей: показать восстановление и утверждение ленинских принципов партийного руководства. Эту проблему ставил еще В. Павленко в романе «Счастье» (1947), продолжил В. Овечкин в «Районных буднях» (1952), развивал Ф. Панферов в романах «Волга — матушка-река» и «Раздумье» (1953). Образом секретаря райкома партии Нестеренко утверждал ленинский стиль работы М. Шолохов во второй книге «Поднятой целины» (1960).

Для В. Кочетова эта проблема традиционна, начиная с «Предместья» (1944). Долинин, Карабанов, Жуков, Макаров, Горбачев и вот, наконец, Денисов — целая серия тактично, любовно написанных портретов партийных вожаков. И ни один из них не повторяет другого. При всей общности принципиальных позиций каждый наделен своим характером, действует в своих конкретных обстоятельствах, обладает своим, особым даром вести за собой массы. «Секретарь обкома» вбирает в себя и развивает все лучшее, сделанное В. Кочетовым в изображении партийных работников, а вместе с тем в романе чувствуется творческое осмысление достигнутого в этом направлении другими писателями-современниками.

В. Кочетов увлеченно, с воодушевлением писал о таких руководителях, как Макаров или Горбачев, и неохотно брался за изображение тех, кто не оправдывает доверие партии. Только в романе «Молодость с нами» он отступил от своего «правила» и противопоставил Макарову сразу трех несостоятельных партработников: Мелентьева, Иванова и Савватеева. Однако вся эта «троица» не отличается оригинальностью. Сколько их промелькнуло в нашей литературе, подобных же партбюрократов, педантов и демагогов-крикунов! А вот Артамонов в «Секретаре обкома» по-своему неповторим. Конечно, в этом образе содержатся и такие черты, которые уже были подмечены предшественниками В. Кочетова по отрицанию изживших себя методов партийного руководства, но в целом Артамонов взят прямо из жизни.

Нет сомнения, что в определенных исторических условиях Артамонов был дельным и нужным работником. В нем и к 60-м годам сохранилось немало привлекательных качеств: незаурядная сила воли, огромная энергия, умение работать бескорыстно, самоотверженно, преодолевая все преграды. Но несомненно также, что в обстановке широкой демократизации нашей общественной жизни даже многие из достоинств Артамонова стали оборачиваться недостатками. Кого может вдохновить теперь, скажем, его «безоглядное» рвение в работе. «Я считаю, если взялся за какое-нибудь дело, — говорит он, — работай на всю железку, во всю свою силу, рви вперед без оглядки. Или грудь в крестах, или голова в кустах». Этот отнюдь не социалистический стимул тем более несостоятелен, что, привыкнув с годами к высокому положению в обществе и борясь за еще более высокое, Артамонов явно предпочитает «кресты» для своей груди, а «кусты» для голов других.

Безнадежно устарел весь стиль работы первого секретаря Высокогорского обкома партии, основанный на бездушном администрировании, нажиме, окрике и потоке часто необоснованных дисциплинарных взысканий партийным, советским и хозяйственным работникам. Своей авторитетной, крупной фигурой он заслонил всех, зажал в кулак даже бюро обкома партии, подавляет всякую инициативу. Когда его упрекнули в этом, он запросто ответил: «А не от каждого нужна эта инициатива... Чаще надо, чтобы слушали и выполняли».

Если Артамонов когда-то и был неплохим вожаком и организатором, то давно растерял эти качества и превратился в честолюбивого, властного, политически ограниченного практика. Одна из его «заповедей» гласит: «Дал мясо, дал хлеб, дал молоко — вот тебе и партийная работа».

Это, конечно, очень хорошо — дать стране мясо, хлеб, молоко; без этих результатов всякая партийная, политическая и культурная работа на селе остается бесплодной. Но Артамонов все поставил с ног на голову, это особенно ясно, когда слышишь от него такие слова: «...практическая, организаторская работа важней всякой иной, хоть партийной, хоть распартийной». День и ночь занятый текучкой, «распеканием» секретарей райкомов и других руководителей, Артамонов предал забвению ту несомненную истину, что без повседневной политической и воспитательной работы партийных организаций в массах нельзя рассчитывать и на успешную практическую, организаторскую работу, а значит, и на выполнение народнохозяйственных планов.

Кроме властолюбия, вельможных замашек, парадной шумихи, широковещательных заявлений и отчетов о досрочном выполнении и перевыполнении (порой еще только на бумаге) государственных заданий, — кроме всего этого и многого другого, унаследованного от прошлого, в стиле работы Артамонова появилось и нечто иное «благоприобретенное» уже в новое время, на рубеже 50 — 60-х годов.

Стремясь всегда быть на виду, стяжать славу «первопроходца», на одном из пленумов ЦК партии Артамонов заявил, что в следующем году труженики сельского хозяйства области обязуются вдвое увеличить поголовье крупного рогатого скота и продать мяса государству втрое больше планового задания.

Дорого же обошлись колхозам области честолюбие Артамонова и утрата им чувства реальности! Ведь перед отъездом первого секретаря в Москву на бюро обкома еще раз обсуждались обязательства по сельскому хозяйству — в них говорилось о двухкратном перекрытии плана по продаже мяса государству, но Артамонов все-таки настоял на трехкратном. Да и увеличение поголовья рогатого скота за один год вдвое — с точки зрения трезво мыслящих людей — тоже предприятие сомнительное. Но Артамонов закусил удила: у него «не запротестуешь», а тех, кто в свое время протестовал, он просто разогнал.

Самоуверенность и нетерпимость Артамонова к критике, его прожектерство и штурмовщина обернулись тяжелыми последствиями. Напрягая все силы для выполнения нереальных, чрезмерно завышенных обязательств, высокогорские колхозы начали скупать скот в соседних областях. А какая же польза государству от подобного «роста» поголовья?! Потом оказалось, что на возросшее таким способом поголовье скота явно не хватает кормов, и пришлось Артамонову, смиряя свою гордыню, ехать на поклон к «соседу» Денисову — выпрашивать силос в порядке «товарищеской» помощи «идущему впереди». Во исполнение обязательств по поставкам мяса, втрое превышающим плановое задание, колхозы области вынуждены были, помимо другого скота, порезать немало дойных коров, а затем выполнять план по продаже молока государству — в соответствующих пропорциях — маслом, которое скупают в магазинах. От этой комбинации высокогорские колхозы также терпят убыток.

И все это делается, конечно, под нажимом первого секретаря обкома, который, вместо того, чтобы честно признаться Центральному Комитету партии в том, что просчитался, взял непосильные обязательства, пытается как-то вывернуться, лишь бы сохранить свой престиж передовика, зачинателя «нового» движения. Этот обман не мог не раскрыться. Авторитет Артамонова рассыпался в прах. И выправлять положение в сельском хозяйстве Высокогорской области придется уже другому секретарю обкома — тому самому Денисову, которого Артамонов пренебрежительно называл «главноуговаривающим», в отличие от себя — «главноработающего».

Как ни печально, но вся эта «артамоновская история» — не выдумка писателя. Был такой драматический эпизод в жизни одной из наших областей, был и реальный прототип Артамонова. Но за конкретным фактом и реальным лицом писатель разглядел некое явление, которое может принести немало зла, если с ним не вести решительную борьбу. «Артамонов — обобщенный тип таких руководителей, — писал М. Гус, — для которых главное — быть первыми в очередной кампании. И эти горе-руководители превращают важные государственные задания в бег: кто раньше придет к финишу. Они опошляют всякое дело, за которое берутся... Артамоновы еще остались. С ними нужно бороться вплоть до полного искоренения»[152].

Даже самые придирчивые критики романа признали образ Артамонова безусловной удачей писателя. Тут проявилось единодушие. Но так же единодушно Артамонов был истолкован несколько односторонне: только как «обломок», унаследованный от времен культа личности. Позже В. Панков мимоходом заметит, что «в деятельности Артамонова весьма вредно дали знать о себе прожектерство, штурмовщина, «волевые» методы работы...»[153].

Верно. Стиль работы Артамонова включает не только уже осужденные партией методы времен культа личности, но и все чаще проявлявшие себя в конце 50-х — начале 60-х годов волюнтаризм, волевые, субъективистские решения и действия, не согласовавшиеся с экономическими законами социализма. Своевременное отражение этих отрицательных явлений было тем новым, смелым словом, которое сказал В. Кочетов в нашей литературе, помогавшей партии своими средствами утверждать ленинские принципы во всей жизни и деятельности советского общества.

На фоне внешне колоритной фигуры Артамонова образ первого секретаря Старгородского обкома партии Денисова кое-кому показался бледноватым. Да, в контрастном сопоставлении со своим «соседом» Денисов в чем-то «проигрывает»: он менее «масштабен», прост, демократичен, работает спокойно, деловито, без шума и треска, порой ошибается, но именно он оказался «главноработающим». Воплотить такой характер, пожалуй, было потрудней, чем эффектно-броского, «монументального» Артамонова.

В. Кочетов лично был знаком с многими партийными работниками, в том числе и секретарями обкомов и крайкомов, с некоторыми из них дружил, переписывался, вдумчиво наблюдал за их деятельностью, поэтому в отличие от иных критиков романа хорошо знал, какая ответственность перед партией и народом лежит на плечах этих людей, какую громаду вопросов приходится им решать изо дня в день, из месяца в месяц, год за годом. Писатель понимал, что показать работу секретаря обкома во всей полноте его трудов, забот, поисков и решений — дело совершенно безнадежное для одной книги. Надо было как-то ограничить свою идейно-творческую задачу.

Объективный анализ образа Денисова дает основание утверждать, что В. Кочетов достаточно четко определил для себя эту задачу: показать, что методы руководства времен культа личности хотя и сказались на деятельности отдельных лиц, вроде Артамонова, но в целом ленинский стиль работы партии остался незыблем, он живет и развивается.

Вот с позиций этого замысла и надо подходить к образу Денисова, да и к роману вообще, поскольку он и создан ради этого героя, а не приписывать автору собственные домыслы, как это делали некоторые критики. Легче всего придумать за писателя проблемы его произведения, а потом доблестно доказать, что решение их не состоялось.

Но обратимся к самому Денисову.

Обычно действие в романах В. Кочетова длится не более полутора — двух лет. В пределах этого времени особенно-то не размахнешься с эпическим развитием характеров, поэтому хотя бы вкратце писатель знакомит нас с предысторией ведущих героев. То же самое видим и в «Секретаре обкома».

О Денисове говорится, что родился и рос он в бедняцкой крестьянской семье; учился, закончил технологический институт в Ленинграде; работал инженером, начальником цеха, был избран секретарем цеховой парторганизации, потом секретарем парткома завода. На войну ушел политруком роты дивизии народного ополчения. Трижды ранен: под Гатчиной, на «невском пятачке», в третий раз, уже будучи командиром артиллерийского полка, в Познани. На этот раз ранен был тяжело, лечился долго, а по излечении снова направлен в партком своего завода. В Старгород приехал восемь лет назад парторгом ЦК на машиностроительном заводе. Затем стал секретарем райкома, секретарем горкома, а последние два с половиной года работает первым секретарем обкома партии. С этого момента и начинается повествование, а завершается тем, что Денисов сдает дела в Старгороде, чтобы возглавить партийную организацию Высокогорской области, где по вине Артамонова сложилось трудное положение.

Что ж, такой биографии можно только позавидовать, но ничего исключительного в ней нет. При всем индивидуальном своеобразии это типичная биография того поколения партийных, советских и хозяйственных руководителей, молодость которых прошла в бореньях довоенных пятилеток, потом в кровопролитных сражениях Отечественной войны, а затем в самозабвенном труде по восстановлению разрушенного и строительству нового. Свое право на руководящее положение в обществе они завоевали верным служением партии и народу, богатым жизненным опытом, заботой и вниманием к людям. Вспоминая совместно прожитые годы, София Павловна с нежностью и даже каким-то удивлением думает о муже: «Двадцать семь лет человек этот на ее глазах день за днем щедро, не скупясь, раздает себя людям и все никак не исчерпается».

Денисов показан многогранно: в повседневных трудах и заботах, в своем обкомовском кабинете и поездках по районам области, на трибуне перед массовой аудиторией и в беседах с отдельными людьми, в вышестоящих инстанциях и дома, в окружении родных и друзей. Сцена за сценой, эпизод за эпизодом, штрих за штрихом, а в итоге вырисовывается облик человека, в связи с которым думаешь: да, благодарная, но и многотрудная это должность на земле — партийного руководителя, и чем выше она, тем ответственней и трудней. Но в этой всеобъемлющей деятельности, кроме трудностей и огромного напряжения духовных, да и физических, сил, есть и свои радости, своя поэзия. Критик Г. Митин тонко подметил: привлекательность романа В. Кочетова «в том, что художник стремится раскрыть поэзию партийной работы»[154].

Конечно, далеко не все — поэзия, больше все-таки «прозы» секретарских буден: «День секретаря обкома шел в работе — в телефонных звонках, в разговорах, в переговорах, в составлении документов, в подписывании бумаг. Такие дни были неизбежны и необходимы; как ни любил Василий Антонович выезды в область, в районные города, в села, на предприятия, он понимал, что и без таких аппаратных дней обойтись нельзя. Может быть, в будущем этого не станет. Но, видимо, в очень далеком будущем... А пока, хочешь не хочешь, нравится это тебе или не нравится, — заседай, составляй бумаги, подписывай, разговаривай и уговаривай, нажимай и даже иной раз прижимай, и крепко прижимай, без чего тоже пока не обойдешься».

По своей натуре Денисов человек душевно мягкий, сердечный, деликатный, не лишенный, как все положительные герои произведений В. Кочетова, чувства юмора. Поэтому денисовские «нажимай» и даже «прижимай» надо понимать как меры явно вынужденные, свидетельствующие о принципиальности, требовательности и твердости секретаря обкома в борьбе против нарушений партийной, государственной и производственной дисциплины, против безответственности, расхлябанности и отступлений от норм коммунистической нравственности. Но все эти проявления требовательности Денисова не имеют никакого отношения к окрикам, разносам и угрозам Артамонова, оскорбляющим достоинство людей, к его нередко совершенно необоснованным обвинениям и дисциплинарным взысканиям вплоть до исключения из партии несогласных с ним работников.

Но в освещении аппаратной партийной работы В. Кочетов ограничивает себя до предела. Заметим, что в романе нет описания ни одного заседания бюро Старгородского обкома. Зато дается «эффектная» сцена заседания бюро Высокогорского обкома, на котором случайно оказались Денисов и председатель Старгородского облисполкома Сергеев. Представив непрошеных гостей (не держать же их в приемной!) членам бюро, Артамонов продолжил прерванную речь, посвященную, как оказалось, персональному делу присутствующих здесь же руководителей одного из районов области.

Итак, говорит Артамонов, «сейчас, когда мы в целом отрапортовали о завершении плана продажи хлеба государству, Лобановский район все еще молотит, плетется в хвосте, позоря партийную организацию области. Я правильно формулирую?

— Правильно! — раздалось несколько голосов».

Артамонов «встал, прошел к окну и, заложив правую руку за борт своей синей куртки, смотрел на улицу. — Вот так, пишите... — Не поворачиваясь, он куда-то назад властно указывал откинутой левой рукой. Стенографистка за отдельным столиком замерла над раскрытой тетрадкой. — Констатирующая часть... — Почти дословно Артамонов повторил то, что им было уже сказано. Затем, снова указывая рукой назад, стал диктовать. — Пункт первый. Исходя из вышеуказанного, секретарю Лобановского райкома КПСС товарищу Кругликову Владимиру Ивановичу объявить строгий выговор с занесением в личное дело. Возражений нет?

— Нет!

— Единогласно. Пункт второй. Председателю районного исполнительного, комитета Совета депутатов трудящихся товарищу Соснину Дмитрию Григорьевичу объявить выговор. Возражения есть?

— Нет.

— Единогласно. Пункт третий...»

Как узна́ют Денисов и Сергеев чуть позже, руководители Лобановского района получили взыскания, по существу, за то, что решительно отказались от очковтирательства. От них из обкома требовали: если уж вы не смогли на деле окончить молотьбу и продажу хлеба государству, то по крайней мере представьте сводку о том, что завершили и то и другое. В отличие от некоторых сговорчивых и покладистых руководителей иных районов, тоже еще не выполнивших план, Кругликов и Соснин не пошли на обман, за что и схлопотали себе незаслуженно суровые взыскания, и уехали домой с чувством справедливой обиды.

Вся эта история наводит на мысль: а не поспешил ли Артамонов с рапортом о выполнении областью плана продажи хлеба государству? Не является ли этот рапорт плодом чисто канцелярского творчества? Ведь и весной того же года Артамонов раньше всех возвестил об окончании сева, а Денисов, проезжая по Высокогорской области, видел, как по полям ее колхозов все еще ползали сеялки.

Передав дальнейшее ведение бюро второму секретарю, Артамонов пригласил Денисова и Сергеева к себе на обед. Слушая гостеприимного, но самоуверенно-снисходительного хозяина, наблюдая за ним, Денисов невольно вспоминал лица членов бюро Высокогорского обкома, «единогласно» одобрявших каждое слово первого секретаря, поспешно кивавших головами. Воспоминал и думал: больше всего надо опасаться глядящих тебе в рот, подхватывающих каждое твое слово, торопливо одобряющих все, что ты сказал.

Но ведь на этом бюро Денисов заметил и таких, которые «сидели молча, хмуро глядя в стол и перед собой». Денисову было хорошо известно подобное состояние людей: они либо еще не все уяснили для себя, либо в чем-то сомневаются, либо вообще не согласны с данным решением вопроса. Этих людей надо непременно порасспросить, сделать так, чтобы они высказали свои сомнения и возражения, иначе вопрос может оказаться решенным неполно, однобоко и даже неправильно.

До известного периода Денисов относился к Артамонову с большим уважением: Высокогорская область гремит, она то и дело упоминается в числе передовых, ее лучшие люди удостаиваются высоких наград, а вот уже и сам первый секретарь обкома — Герой социалистического труда. Да и опыта руководства областью у Артамонова несравнимо больше, чем у Денисова. Почему же не поучиться у более опытного товарища по партии? Денисов с Сергеевым затем и приехали в Высокогорск, чтобы посоветоваться относительно строительства своими, местными силами гравийных и шоссейных дорог, а это дело у Артамонова, действительно, поставлено умело, на широкую ногу. И старгородские руководители почерпнули из опыта соседей немало полезного для себя.

Но вот это заседание бюро Высокогорского обкома!.. Оно показало Денисову многоопытного и удачливого секретаря в очень невыгодном свете. «С каждым годом Василий Антонович все больше и больше убеждался в том, как мудро партия поступила, порвав гипнотические сети культа личности... Не повторяет ли Артамонов уже отброшенное жизнью? Не преувеличивает ли значение своей личности в области, не пытается ли взять на себя все, что под силу только коллективу, большой партийной организации Высокогорья?» Пока это только вопросы, потом Денисов убедится, что его тревога была вполне обоснованной.

Живописная сцена артамоновского бюро и все эти раздумья Денисова делают необязательным описание того, как проводятся заседания бюро и вообще различные совещания в Старгородском обкоме партии. Из осуждающего взгляда Денисова на поведение Артамонова все становится ясным. Видимо, автор счел наивной иллюстративностью давать еще одну, подобную же по форме, но противоположную по духу сцену, которая бы свидетельствовала: у Артамонова, дескать, заседания бюро проходят вот как, а у Денисова — полюбуйтесь, совсем по-другому.

Решительное отрицание отживших методов руководства, демократизм первого секретаря Старгородского обкома, его убежденность в необходимости коллегиального решения назревших проблем и вопросов, помимо всего прочего, подтверждается и теми подлинно партийными, товарищескими, взаимо уважительными отношениями, какие сложились у Денисова с председателем облисполкома Сергеевым, вторым секретарем обкома Лаврентьевым, заведующим сельхозотделом Костиным, секретарем обкома комсомола Петровичевым. Не ладятся у Денисова дела только с Огневым, но тут уже вина последнего, занявшего в идеологической работе беспринципную позицию балансирования.

Важнейшие черты стиля работы Денисова — живая, непосредственная связь с массами, постоянное общение с людьми, внимание к ним. После беседы с Артамоновым по дороге домой Денисов думает: «Мало руководить на бюро, на пленумах, на конференциях, в своем кабинете. Надо завоевывать сердца и чувства людей каждым повседневным делом, при каждом общении с ними». И Денисов искренне стремится к этому.

«Всеохватность» романа, вызвавшая нарекания некоторых критиков, объясняется не только желанием писателя отразить многообразие жизни советского народа, но и стремлением показать многогранность деятельности главного героя. Человек с высокоразвитым чувством ответственности за порученное дело, активный, любознательный, Денисов пытается все увидеть своими глазами, во все вникнуть, вовремя вмешаться в решение каждого более или менее существенного вопроса. Это, конечно, трудно, пожалуй, даже невозможно, но подобная устремленность невольно вызывает уважение к такому работнику. Правда, «вездесущность» Денисова порой оборачивается поверхностным освещением каких-то явлений жизни.

В. Панков писал, что «В. Кочетов стремился показать Денисова в развитии, исканиях. Объективнее всего рассматривать образ Денисова с «позиций движения»[155]. Действительно, хотя Василий Антонович давно связан с партийной работой, но его стаж на посту первого секретаря обкома невелик — к концу романа всего четыре года. Да и время такое: в чем-то надо и перестраиваться. Денисов многое уже знает и умеет, многому может научить и учит других, но вместе с тем постоянно учится и сам, внимательно прислушивается к голосу масс, к мнению людей.

Вот в Заборовье он сначала беседует с председателем колхоза Сухиным, потом с секретарем Лисицыным — и насторожился: словно бы перед ним сидел не парторг, а двойник председателя. Лисицын рассказывал о весеннем севе точно так же, как накануне рассказывал Сухин, о животноводстве, говорил почти теми же словами; приводились одни и те же факты, примеры, цифры. Короче говоря, парторг с головой ушел в хозяйственные дела и менее всего занимался идейно-политической и воспитательной работой с людьми. Денисову пришлось обстоятельно побеседовать с Лисицыным о мобилизующей силе ленинских идей, о значении массово-политической работы на селе, о главном в работе парторга.

В разговоре с Баксановым Артамонов посмеивается над Денисовым: «Он у вас носится с партийной работой, не понимая, что эти времена прошли». Из контекста ясно, что речь идет именно о работе партийных организаций в массах. По мнению Артамонова, люди выросли так, что уже не отличишь, кто коммунист, а кто беспартийный. Но ведь это же иллюзия, демагогия. Вот в чем прежде всего разница в стиле работы двух секретарей обкомов. На чьей стороне правота — доказывать не приходится.

Теперь пример того, как учат самого Денисова и каковы плоды этой учебы.

Вспомним страстные обвинения Черногуса в адрес нынешнего руководства за равнодушие к природным богатствам края. Все это не прошло мимо сердца секретаря обкома. Через какое-то время, пользуясь удобным случаем, Денисов рассказывает группе старых большевиков города о том, что в наступившем году начнутся работы по разведке залежей железной руды в районе магнитной аномалии, о проектировании водного пути по Кудесне и Ладе, который свяжет Старгород с открытым морем, о строительстве дорог, о повышении урожайности полей и продуктивности животноводства, о реконструкции сел и деревень, о том, что правительство, видимо, утвердит проект строительства гидроэлектростанции на Кудесне, и это даст возможность решительно электрифицировать и механизировать сельское хозяйство.

Денисов «увлекся, показывал на карте один пункт за другим, прокладывал на ней новые пути, чертил схемы. Он и сам поражался, какие, оказывается, подготовлены громадные работы. Годы пребывания его в обкоме прошли совсем недаром. Исподволь, как будто бы и незаметно, заложен основательный фундамент для большого строительства, для того, чтобы можно было широко шагать дальше».

Это не прожектерские скачки Артамонова, а реальные планы и реальные дела.

Доверяя людям, Денисов не забывает и ленинский завет о необходимости контроля и проверки исполнения принятых решений. В Детунь он заехал не только для того, чтобы побеседовать с молодой, но уже знатной дояркой. А еще и затем, чтобы, прослышав о вынужденных махинациях высокогорских колхозов со сдачей молочных продуктов, лично убедиться, не делается ли нечто подобное и в колхозах руководимой им области, нет ли каких-либо признаков очковтирательства. Поговорил с людьми, походил по фермам, осмотрел другие участки колхозного хозяйства и уехал с чувством удовлетворения: все, как надо, все по-честному.

Но при всех своих достоинствах как руководителя и человека Денисов не из тех героев, которых критика с иронией относила к «идеальным» или хотя бы к «идеализированным». Напротив, один из литераторов поставил вопрос так: «Придумал» ли писатель своего героя или он встречался с ним в жизни? Нет ли в характере Денисова некоей противоречивости, логической несообразности?»[156]

Собственно, о какой «логической несообразности» героя идет речь? Оказывается, Денисов не соответствует тому «нравственному кодексу», которым мерил его критик. И приводятся примеры: Денисов тянул со снятием Суходолова, долго не решался написать в ЦК об антипартийных делах Артамонова... Не один Ф. Светов усматривал в этих ошибках нечто из ряда вон выходящее, несовместимое с высоким положением секретаря обкома.

Да, Денисов не безошибочен. Он промахнулся, одобрив идею колхозной «Третьяковки»; он был неправ, заглазно причислив Черногуса к старым болтунам и склочникам; он напрасно с первой же встречи настроил себя против Владычина, который будучи секретарем райкома, как раз и появился в кабинете первого секретаря обкома с вопросом о необходимости освобождения Суходолова от обязанностей директора химкомбината; не сразу написал и о делах Артамонова. Но ведь надо же видеть и меру этих ошибок, и обстоятельства, в которых они совершены.

Не будем возвращаться к «Третьяковке»: тут ошибка была осознана сразу же после ее открытия. Первоначальная неприязнь к Черногусу тоже понятна: когда у старого большевика милиция случайно обнаружила незарегистрированный маузер, то в ходе выяснения вопроса Черногус сгоряча наговорил о руководстве области, особенно о Денисове, такое, что следственные органы не без основания затеяли против директора краеведческого музея целое «дело». Что же касается Владычина, то он затронул самое сокровенное души Денисова...

Однако в отличие от Артамонова Денисов самокритичен, умеет признавать и исправлять свои ошибки. Преодолевая антипатию к Черногусу, он сам сделал первые шаги, чтобы установить личный контакт с этим человеком, убедился в его честности, и вскоре между секретарем обкома и старым коммунистом установились добрые, товарищеские отношения, а с помощью Черногуса — и с другими ветеранами партии, образовавшими при обкоме нечто вроде консультативного совета. Вместо забаллотированного Огнева на пост секретаря обкома по пропаганде кандидатуру Владычина выдвинул не кто иной, как Денисов. А ведь на областной партконференции Владычин более других критиковал первого секретаря обкома. После организационного пленума люди по достоинству оценили этот — шаг Денисова. «Железный мужик! — сказал кто-то. — Через все переступил. Через личное, через обиду, через критику».

Наиболее серьезная ошибка Денисова — история с Суходоловым. Верно, тянул секретарь обкома с его освобождением, хотя были сигналы: не справляется человек, отстал, выполняет планы за счет безоглядного износа оборудования. Но и здесь есть своя и логическая и психологическая «сообразность».

Дело в том, что когда первому секретарю обкома жаловались на Суходолова, то речь заходила не просто о товарище со времен войны, а о «друге, и даже больше, чем друге, — о человеке, которому Василий Антонович обязан жизнью». После одной из неудачных атак подразделения ленинградских ополченцев боец Суходолов под огнем наседающего противника полтора километра тащил на своей спине незнакомого ему полумертвого политрука, сам был ранен, но дотащил. Этим политруком был Василий Денисов. «Никто не забыт и ничто не забыто» — сказано не сегодня...

Денисов не раз предупреждал своего друга: жалуется на тебя народ, плохо работаешь, возьми себя в руки. Бесполезный разговор — Суходолов вполне доволен и собой, и своей работой, а все остальное считает наветами и кознями своих личных врагов, в число коих после решительного разговора был зачислен и фронтовой друг. А этот друг мучается: «Да, конечно, позиция Суходолова куда красивей, чем позиция Денисова. Суходолов спас жизнь Денисову, и вот, поправ не только фронтовую дружбу скрепленную кровью, но и чувство простейшей благодарности, Денисов снимает с работы Суходолова». Точнее сказать, не сам снимает, а вынужден разговаривать с министром о необходимости освобождения Суходолова. А потом еще объясняться на партийном собрании коммунистов химкомбината.

На резкий вопрос: а правда ли, что Суходолов ваш приятель? — Денисов чистосердечно рассказал все. Может быть, треть, говорится в романе, а может, и половина из тех, что сидели в зале, прошли войну, поэтому знали цену помощи на поле боя, цену фронтовой дружбе.

«— Еше объяснять? — спросил Василий Антонович.

— Нет! — почти одним дыханием сказала сотня, может быть, несколько сотен голосов, и это было как мощный вскрик. — Ясно!»

На этом собрании Денисов говорил и на другие темы, отвечал и на другие вопросы, и сошел с трибуны под горячие аплодисменты. А дома весело спросил сына Александра:

«— Ну как?.. Ты там среди народа сидел, все слышал.

— В общем народ хорошо к тебе относится, — ответил Александр. — Только больше не рискуй со своими приятелями. Жизнь спас — это хорошо, это тронуло. А если еще начнешь про кого-нибудь объяснять, что на одной парте с ним сидел да вместе коров пас, уже не поможет.

— Ну и ядовитый ты леший, Шурка! — сказал Василий Антонович добродушно. — Чужие люди и те, что называется, снисходительней, чем родной сын.

— А чужим, может, не так больно, когда чей-то родной батька спотыкается».

Полагаю, все ясно, все психологически оправдано и лишь подтверждает как-то сказанное Денисовым: «Я не из железобетона...» И это очень хорошо, что секретарь обкома человек, а не «железобетонный», «цельносварный» бюрократ и «боярин», каким изобразил Денисова местный пиит Птушков в своем подленьком пасквиле, стилизованном под «древний сказ».

И уже нет никаких оснований предъявлять Денисову счет в нарушении «нравственного кодекса» по отношению к Артамонову.

Вновь и вновь перечитывая роман, видишь, с какой глубиной и пониманием существа дела раскрывает писатель нарастание конфликта между Денисовым и Артамоновым. На первых порах секретарь Старгородского обкома пытается даже помочь «соседу» в выполнении его рискованных обязательств по развитию животноводства: отпускает из своих, тоже далеко не избыточных, запасов и силос, и комбикорма — в порядке, как он убежден, партийной, товарищеской помощи передовику, пролагающему новые пути. Но вот начали поступать известия о скупке высокогорцами скота в Старгородской области. Денисов серьезно предупредил Артамонова от подобного «увеличенья» поголовья скота. На время все как будто затихло. Затем пошли слухи о махинациях в Высокогорье с заменой молока маслом, закупаемом в магазинах...

Денисов озадачен. Надо бы сообщить об этом в центр, — но сдерживает резонное соображение — в руках пока что только разрозненные факты: достаточно ли их, не окажешься ли в положении мелкого кляузника и завистника? Когда же у Денисова накопилось немало проверенных фактов, он поехал к Артамонову и начистоту выложил ему все, что думает о его антипартийной практике. Артамонов сначала артачился, шумел, потом сник и дал слово, что сам напишет в ЦК и честно признается в беспочвенности взятых на себя обязательств и допущенных нарушениях партийной и государственной дисциплины. Однако слово свое Артамонов не сдержал. И тогда, посоветовавшись с членами своего бюро обкома, с Черногусом и другими старейшими коммунистами города, Денисов написал в Центральный Комитет партии письмо «о беззакониях, творимых Артамоновым, о тщательно разработанных методах обмана партии и государства руководителями Высокогорской области».

Так изображена суть дела в романе, притом изображена с тонким учетом многих и многих социально-экономических, этических, психологических и других факторов. Столкнулись не просто два неполадивших между собой партийных работника, столкнулись два противоположных стиля руководства. Тем поразительней приемы необъективной критики, до неузнаваемости извратившей содержание романа В. Кочетова. Наиболее показательный пример подобной критики — уже упоминавшаяся статья А. Марьямова «Снаряжение в походе», в которой Денисов, как говорится, поставлен на одну доску с Артамоновым. Подводя «итоги» своему «анализу» этих образов, критик так и сказал: «Нет, Артамонов и Денисов вовсе не антагонисты»[157], оба, дескать, они «обломки» времен культа личности.

По поводу этого нашумевшего выступления А. Марьямова газета «Литература и жизнь» в редакционной статье «Недопустимые приемы» писала:

«Бойко и беззастенчиво манипулируя выдернутыми из текста цитатами, произвольно толкуемыми эпизодами, А. Марьямов приписывает Денисову, этому человеку с партийной душой, один грех за другим...

А общий вывод А. Марьямова таков: Кочетов «протаскивает» в герои недостойного человека, он героизирует антидемократического и антипартийного деятеля.

Не будем искать слов для определения нравственного содержания этого приема...»[158].

Сейчас можно было бы и не вспоминать о статьях Е. Суркова и А. Марьямова, но приходится — хотя бы потому, что тень, брошенная на роман В. Кочетова предвзятой критикой, отозвалась и на литературоведческих работах. Например, автор главы «На современном этапе (1953 — 1964) » в «Истории русского советского романа» А. Павловский, рассматривая много произведений указанного периода, видимо, с «перепугу» от сурковской и марьямовской критики романа В. Кочетова ни единым словом не обмолвился о «Секретаре обкома»[159]. А в «Истории русской советской литературы», вышедшей уже в начале 70-х годов, сказано буквально следующее: «Автора этих романов (то есть «Братьев Ершовых» и «Секретаря обкома». — П. С.), разумеется, интересуют (?!) изображенные им герои, но еще более (!) проблемы, им выдвинутые, и страстная полемика с теми, кто не разделяет его мнений»[160]. Удивляет не столько сумбурность всей фразы, сколько ее заключительная часть. А что же, такие великие полемисты, как Герцен и Чернышевский, Толстой и Достоевский, Горький и Маяковский, полемизировали, что ли, со своими соседями по дому, поместью, квартире? И притом полемизировали бесстрастно?

Но как бы ни пытались некоторые критики и литературоведы очернить или замолчать роман В. Кочетова, он продолжает жить. В целом писателю удалось воссоздать правдивую панораму жизни советского общества на рубеже 60-х годов. Состоялся и главный герой произведения. Баксанов говорит о Денисове: «Он руководитель нового типа. Без вождизма, без позы...» Это не совсем точно. По сравнению с артамоновыми — да, новый, а вообще-то Денисов — тип деятеля, выкованного ленинской партией в течение многих десятилетий ее борьбы за свободу и счастье народа.

Конечно, Денисову тоже присущи какие-то человеческие слабости и недостатки. Придирчивый читатель найдет немало упущений и в его секретарской работе: то-то, мол, не обсудил, там-то не выступил, тут не провел такого-то мероприятия. Но В. Кочетов и не собирался писать образ идеального руководителя, так же как не пытался охватить всю бесконечно многообразную деятельность секретаря обкома. Писатель стремился передать наиболее существенные черты видного партийного работника, верного ленинским заветам, и с этой задачей справился успешно. Во всяком случае, когда Денисов с трибуны областной партийной конференции бросает боевой клич: «Коммунисты, вперед!» — мы знаем, что он имеет на это моральное право, завоеванное всей его нелегкой жизнью и верным служением делу партии, делу народа. Мы поверили в его реальное человеческое бытие, в его качества партийного организатора, воспитателя и вожака масс.

Вряд ли можно согласиться с теми критиками, которые утверждали, что в романе слишком много внимания уделено личной, семейной жизни Денисова. Особых излишеств здесь не видно. Вне семьи, вне быта остались бы нераскрытыми многие человеческие качества героя: его нравственная чистота, скромность, абсолютное неприятие каких-либо притязаний на особое положение в обществе.

Со времен «Анны Карениной» известно, как трудно описывать счастливые семьи. В главном В. Кочетов сумел преодолеть эту трудность и показать любовь, дружбу и взаимопонимание, царящие в семье Денисовых. Те полтора года, которые описаны в романе, только подтверждают сказанное о супругах Денисовых: «...двадцать семь лет рука об руку идут они по жизни, и еще не устали идти, и вряд ли когда-нибудь устанут, потому что с первых дней совместной жизни, с первых дней любви они стали не просто мужем и женой, но и большими-большими друзьями». Семейное счастье Денисовых — не безоблачная идиллия, это счастье интеллигентной трудовой семьи, единой в своих целях и устремлениях. Отношения мужа и жены любовно-дружеские, бережные, чистые, честные. Правда, нет-нет да и прозвучит нотка сентиментальной чувствительности — и это досадно: в искусстве «чуть-чуть» имеет немаловажное значение. Зато в отношениях с сыном Александром родители удивительно естественны, тут нет ни одной фальшивой ноты.

Было бы натяжкой утверждать, что все образы романа безупречны по художественному исполнению. В какой-то мере это касается и главного героя произведения.

Само положение секретаря обкома обязывает его часто выступать с общественных трибун, встречаться с людьми, разговаривать с ними. Многие сцены романа показывают, что Денисов умеет внимательно выслушивать людей, умеет и говорить, притом живо, интересно, содержательно, часто с юмором. Однако, хотя и изредка, герой словно бы утрачивает эти качества. Например, в принципиально важной беседе с руководителями колхоза в Заборовье о значении партийно-политической, воспитательной и культурной работы на селе Денисов многословен, дидактичен, да и говорит каким-то бесцветным языком. Другой эпизод: размышляя вслух о преимуществах социалистической демократии, Денисов для сравнения зачем-то удаляется аж в «золотой век» Перикла. К тому же в этом эпизоде и аудитория не та, чтобы выслушивать широко известные истины о смене общественных формаций: за столом с Василием Антоновичем сидят второй секретарь обкома Лаврентьев, председатель облисполкома Сергеев и заведующий сельхозотделом обкома Костин, — люди сведущие, образованные.

О трех последних героях можно сказать, что они почти не имеют самостоятельного идейно-эстетического значения. Кто-нибудь из них лишь время от времени сопровождает Денисова в его поездках, либо беседует с ним по какому-то вопросу. Видимо, более тщательной «отделкой» образов других ответственных работников автор не хотел «загораживать» контрастно противопоставленные фигуры Денисова и Артамонова. И все же Лаврентьеву, перешедшему сюда из романа «Товарищ агроном», можно было бы уделить и побольше внимания: именно ему предстоит принять дела от Денисова, уезжающего в Высокогорск. Между тем Лаврентьев по сравнению с тем, молодым, стал, может быть, и более опытным, и более знающим, но как-то утратил присущие ему неукротимую энергию и целеустремленность. Будет ли он достойным преемником секретаря обкома, завоевавшего в области большой авторитет? В данном случае вопрос о преемственности — далеко не праздный.

А возможности для существенного углубления образа Лаврентьева, как и некоторых других героев, были: например, за счет Виталия Птушкова. В свое время одни восхищались обличительной силой, с какой написан этот образ, другие морщились, третьи откровенно негодовали. Время все поставило на свое место.

Несомненно, Птушков — тип, вобравший в себя все худшее, характерное для той никчемной среды, которая дала всяких отщепенцев и космополитов-«диссидентов». Но несомненно также, что этому типу уделено чрезмерно много внимания. Птушков почти целиком раскрылся уже в сцене чтения своих стихов Юлии Стрельниковой, а затем с блеском «добит» Черногусом как воплощение аполитичности, беспринципности, эгоизма, обывательской пошлости и литературного эпигонства. Больше, в сущности, говорить о нем нечего и тащить его еще в Озеры, а потом в Высокогорск не было причин. Свою «Оду русской печке» и пасквиль на Денисова и его окружение этот «модный» стихоплет мог бы с таким же успехом состряпать и не выезжая из Старгорода. В общем, ничтожный Птушков неправомерно занимает столь видное место в романе, где народ выступает не каким-то «фоном», а реальной движущей силой социального, экономического и культурного прогресса.

Вот в чем, на мой взгляд, действительные недостатки романа, но это такие частности, которые не могут повлиять на общую положительную оценку произведения.

В «Секретаре обкома» В. Кочетов еще раз подтвердил свое выдающееся мастерство в лепке характеров. И речь идет не только о Денисове и Артамонове, но и о таких героях, как Черногус, София Павловна, Владычин, Юлия Стрельникова, Майя Сиберг, Александр Денисов, Баксанов, Суходолов. Незабываемы даже многие «второстепенные» герои, например, Наталья Морошкина и Лебедев. И всего-то в одном эпизоде промелькнули перед нами «два серых деда» — Иван и Федор Лаптевы, да так и остались в памяти «заповедником» той «глухой, дремучей жизни, какой старгородское крестьянство жило до революции». С другой стороны, сцены, в которых архитектор Забелин с заборовскими колхозниками обсуждает план перестройки их села, по-своему символизируют движение советской деревни на путях к зрелому социализму.

Романы В. Кочетова, посвященные современности, раскрывают ведущие тенденции в жизни советского общества. В «Секретаре обкома» горизонты писателя раздвинулись до постановки сложной и ответственной темы методов партийного руководства массами. Единство партии и народа, верность ленинским заветам — непреходящая тема советской литературы. Вдумчивое изучение того, что уже создано в этом направлении, — залог новых художественных открытий и свершений. С этих позиций опыт автора «Секретаря обкома» заслуживает самого пристального внимания.

* * *

В заключение еще раз о «снаряжении в походе» и легенде о пренебрежении В. Кочетова к художественному мастерству. Зародилась эта фальшивая легенда как раз в связи с романами, рассмотренными в данной главе. Субъективистская критика обвиняла писателя в «прямолинейности», «нетерпимости», в «узости взглядов», даже в «пропаганде» антихудожественности. Вот что тогда же ответил В. Кочетов на эти обвинения в одной из своих статей, не вошедшей в его литературно-публицистические сборники, а потому давно забытой:

«Иной раз, жонглируя цитатами, одни фразы усекая, других не приводя вовсе, третьи толкуя, как удобнее толкующему, меня в некоторых печатных органах пытаются представить противником художественности только потому, что, говоря о литературе, я на первое место всегда ставлю ее идейность.

Да, я и сейчас настаиваю на том, что в эпоху ожесточенной борьбы двух идеологий, буржуазной и нашей, социалистической, литература и искусство должны быть остро идейными. Если мы говорим, что они — наше оружие, то к оружию и требование надлежащее...

В. И. Ленин говорил, что все сравнения грешат неточностью. Поэтому, так настойчиво называя литературу оружием в борьбе идеологий, в борьбе партии за нового человека, за построение коммунистического общества, я бы не хотел, чтобы поняли, будто бы я только за литературу открыто и вовсю сражающуюся. У советских людей, у наших читателей духовные запросы очень широки и многообразны. Я помню, как в годы войны отлично уживались в солдатских мешках-сидорах томики Николая Островского и Сергея Есенина, Дмитрия Фурманова и Александра Блока. Тем более все богатейшее разнообразие нашей литературы может уживаться — и не только уживаться, а делать одно, общее дело в мирные годы.

Но о сражающейся литературе все же надо помнить прежде всего, и о ней проявлять главную заботу. Потому что чем сильнее она, чем выше ее идейный уровень и ярче художественные достоинства, тем бурливей бег всех объединяемых ею литературных потоков»[161].

Всеволод Кочетов был человеком широких взглядов, любил всякую хорошую литературу, но сам предпочитал писать сражающиеся книги. А такие книги, порой даже великие, часто начинали свою жизнь с того, что те, кому это надо, пытались списать их как «нехудожественные».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Живая связь времен

Роман «Секретарь обкома» был опубликован незадолго до волнующего события в жизни В. А. Кочетова: в 1962 году в связи с пятидесятилетием писателя партия и правительство отметили его заслуги перед советской литературой орденом Ленина[162]. Высокая награда, поток сердечных приветственных писем читателей и общественных организаций в адрес популярного художника слова, публикация объективных критических статей, посвященных его творчеству, — все это воодушевляло В. Кочетова не только как писателя, но и как руководителя одного из старейших литературно-художественных журналов страны — «Октября».

В. Кочетов достойно продолжал традиции журнала, у колыбели которого стояли Д. Фурманов и А. Серафимович, которому отдали немало сил А. Фадеев и Ф. Панферов. В беседах с коллективом редакции и творческим активом журнала В. Кочетов постоянно подчеркивал необходимость стойко держаться на партийных, классовых позициях, всегда помнить о том, что «успехи советской литературы определялись и определяются неутомимой работой Коммунистической партии, которая ни на час не забывала об основном, главном ленинском требовании к литературе, о том, что литература должна быть частью общепролетарского дела, частью того дела, которое творят наши рабочие, наши крестьяне»[163].

Этот критерий и был для В. Кочетова решающим при оценке явлений современной литературы и отборе рукописей для публикации в журнале. Целеустремленный партийный художник и редактор, твердо стоявший на четких и ясных творческих позициях, он был нетерпим к идейным шатаниям и колебаниям, к неопределенности и расплывчатости мировоззрения, ко всякому отступничеству от коренных принципов социалистического искусства. Но послушали бы иные критики, высокомерно и грубо поучавшие его азбучным истинам искусства, с каким тактом и пониманием «тайн» и «секретов» мастерства сам учил он молодых, да и не только молодых, авторов идейности и художественности, как покоряюще мягко, ненавязчиво, но убежденно выводил заблуждающегося писателя, поэта, публициста на верный путь.

Люди, близко знавшие В. Кочетова, ничуть не преувеличивают, когда с удивлением вспоминают: «Поражали эрудиция, энциклопедизм знаний Всеволода Анисимовича. Он был человеком, по-горьковски неустанно, всю жизнь пополнявшим запас своих и без того обширнейших познаний в разных областях жизни»[164]. Да, именно таким видели В. Кочетова и мы, члены редколлегии и сотрудники редакции «Октября».

Как главный редактор журнала В. Кочетов постоянно представал перед нами во всей многогранности своей незаурядной личности: то ясно и точно мыслящим марксистом-философом и политиком, то историком, экономистом и социологом, то общественным деятелем, широко осведомленным в проблемах развития нашего народного хозяйства, и всегда — авторитетным руководителем, умевшим четко, оперативно преломлять решения партии и правительства в конкретные литературно-художественные и публицистические планы редакции и добиваться их выполнения.

Рабочий день В. Кочетова в редакции был до предела насыщен встречами с авторами, заседаниями редколлегии, «планерками» и «летучками», беседами с редакторами о повседневных творческих делах, чтением писем читателей и ответами на них, дополнительным просмотром версток и сверок и массой других забот и хлопот, без чего не обходится ни одна редакция. Ничто не проходило мимо нашего главного.

Тщетно доказывали мы Всеволоду Анисимовичу, что нет никакой необходимости в его ежедневных бдениях в редакции, что для нас важна его направляющая мысль, а со всей этой текучкой мы справимся и без него, что его основное призвание в жизни — писать «кочетовские романы». Бесполезные разговоры: он неизменно выходил на свою «вахту». И не потому что не доверял нам, своим помощникам, просто он не умел перекладывать на плечи других ничего из того, что считал своими обязанностями по долгу и положению лица, ответственного перед партией за порученное ему дело. И действительно, всю полноту ответственности за журнал брал на себя. В трудных обстоятельствах не прикрывался даже авторитетом редколлегии, хотя относился к ней с большим уважением и привлекал ее к решению всех важных вопросов.

Для главного редактора «толстого» литературного журнала — как правило, профессионального писателя, которому положено прежде всего писать (вспомним знаменитые слова Л. Соболева: «Писатель должен писать!»), — может быть, и не обязательно читать рукописи, достаточно добросовестного чтения версток. Насколько мне известно, некоторые из главных так и поступают.

В. Кочетов последовательно проводил в общих направлениях — годовое и продуманное до деталей — квартальное планирование содержания журнала; план очередного номера лишь уточнялся накануне подготовки и сдачи его в набор. При этом в ходе обсуждения не только квартальных, но и годового плана выяснялось, что все основные романы и повести, намеченные к публикации, уже известны главному. Внимательно наблюдая за работой отделов редакции, он сам руководил отбором рукописей, а для этого надо было прочитать их не один десяток. Когда он успевал все это делать — остается загадкой. Верстку каждого номера не «просматривал», а с карандашом в руках пристально прочитывал от первой до последней страницы. Это не имело значения, где он в данный момент находится: в Ташкенте или Владивостоке, в санатории или в больнице — верстку выходящего номера ему непременно подай. Посылали самолетами и за рубеж.

В общем, привычная для нас картина: входит, бывало, в редакцию с охапкой прочитанных рукописей и версток и уходит в конце рабочего дня с не меньшей. Читал он рукописи крайне тщательно, по ходу чтения внося в текст стилистическую правку, делая на полях свои пометки и замечания, обогащая мысль автора конструктивными советами и предложениями — и все это с тонким пониманием своеобразия каждого произведения, с должным тактом, не ущемляя самолюбия писателя, чего требовал и от нас, сотрудников редакции. И в абсолютном большинстве случаев не только молодые, но и опытные писатели внимательно прислушивались к замечаниям и советам Всеволода Кочетова. Его слово опытнейшего редактора подкреплялось его авторитетом крупного художника, глубоко постигшего особенности творческого труда.

Некоторые писатели, поэты, критики и публицисты, входившие в литературу через широко открытые двери главного редактора «Октября», ныне говорят о «кочетовской школе» редакторского искусства[165]. Верно, была такая школа, и ее традиции, надеюсь, не растеряны в деятельности учеников Всеволода Анисимовича.

В. Кочетов любил журнал и уделял ему такое место в своей жизни, что времени на собственное творчество у него, казалось бы, уже и не оставалось; тем удивительней, что не иссякало и оно. Громадная работоспособность этого человека служила многим из нас, близко знавшим его, и примером и укором — тут сравняться с ним было просто невозможно.

* * *

На поверхностный взгляд может показаться, что с романом «Секретарь обкома» В. Кочетов исчерпал свои возможности в художественном исследовании современности. Однако этот взгляд именно поверхностный и ошибочный. До последних дней своей жизни В. Кочетов не знал никаких творческих кризисов и метаний, оставались неисчерпаемы и его возможности в художественной «разведке» современности. Просто для писателя наступил период, когда необходимо было оглянуться на пройденный путь и высказать то, что оставалось невысказанным много лет, в частности как свидетеля и участника Великой Отечественной войны. Так в середине 60-х годов появилась книга В. Кочетова «Улицы и траншеи. Записи военных лет».

Сама история создания и публикации «Записей» служит одним из многих примеров, разрушающих сложившееся кое у кого представление о «спешке» В. Кочетова в работе над своими произведениями, о «недостаточной» требовательности к себе и т. п. А вместе с тем вся эта история — свидетельство страстной преданности писателя современности и ее «горячим» проблемам.

В беседе со студентами и преподавателями Литературного института имени А. М. Горького весной 1960 года В. Кочетов рассказывал: «Во время Отечественной войны я задумал и начал писать книгу об обороне Ленинграда. Блокадные условия не очень способствовали такому труду, но я писал, писал ночами, написал довольно много. А показать кому-либо написанное так и не решался, работу временно оставил. Я утопал в обширнейшем материале, который еще требовал большого обдумывания и самого тщательного отбора, чтобы вместо романа не получился беллетризованный военный репортаж типа «день да ночь — сутки прочь».

Главы этой книги лежали в столе, а я тем временем писал повести о людях колхозного труда, после них роман о сельской интеллигенции, военные и «мирные» рассказы — писал то, что уже было выношено и обдумано.

Работая над этими вещами, я не терял, конечно, из виду и книгу о Ленинграде, о его героической борьбе в кольце вражеской осады, и, в конце концов, рукопись ее вновь была вытащена из стола.

Но и на этот раз дело еще не пошло. Факты, дневниковые записи, правда летописная заслоняли собою правду вымысла, не оставляли места для художественного переосмысливания подлинной жизни»[166] (курсив мой. — П. С.).

Из сказанного ясно, что еще в блокадные ленинградские дни, задолго до «Профессора Майбородова» и «Невоозера», а также «Товарища агронома» был начат и во многом написан роман об обороне Ленинграда. Однако работа над этой книгой была приостановлена ввиду «сопротивления» жизненного материала. Хотя еще и недостаточно опытный, писатель понимал, что роман требует художественного обобщения, типизации, «правды вымысла», а его захлестывали факты, документальная конкретность дневниковых записей. «Правда летописная» сковывала «правду вымысла».

«Писал «Журбиных», — продолжает В. Кочетов. — Работа над романом о рабочей семье дала определенный опыт организации материала. После «Журбиных» за военную книгу взялся уже с большей энергией, и возможно, что через какое-то время и завершил бы ее. Но «помешала» современность»[167]. Современность, «помешавшая» завершить военную книгу — вторжение в творческие планы писателя проблем, поднятых в романе «Молодость с нами».

«После «Молодости с нами», — говорил в заключение В. Кочетов, — я снова засел за роман об обороне Ленинграда. Писал его до 1956 года»[168], но тут возник замысел романа «Братья Ершовы», «во имя которого снова отложил на время свой «ленинградский роман». И, наконец: «После «Ершовых» я опять сел за работу над романом об обороне Ленинграда. Главы из него были опубликованы весной 1959 года в журнале «Огонек»[169] (курсив мой. — П. С.).

Однако и на этот раз современность отвлечет писателя от завершения многолетнего труда — начнется работа над романом «Секретарь обкома».

Заметим, что к концу своего выступления в Литературном институте В. Кочетов все чаще говорит не просто о книге, посвященной обороне Ленинграда, а именно о романе: «военный роман», «ленинградский роман», «роман об обороне Ленинграда». Так что же это за роман, работа над которым затянулась по меньшей мере на пятнадцать лет и отдельные главы которого были опубликованы в весенних номерах «Огонька» за 1959 год? Листаем комплекты журнала за указанный год и обнаруживаем в одном из номеров по-своему завершенное произведение «Гром в апреле»[170], которое под тем же названием впоследствии неоднократно перепечатывалось в ряду других рассказов В. Кочетова.

Сюжетная основа рассказа — исторически достоверная. Известно, что накануне праздника Октября 1943 г. А. А. Жданов попросил командующего Ленинградским фронтом Л. А. Говорова подумать над тем, как бы избавить измученных ленинградцев от артиллерийских обстрелов врага хотя бы в этот светлый, праздничный день. Командующий обещал подумать. А утром 7 ноября жители великого города проснулись под обвальный грохот нашей тяжелой артиллерии, обрушившей на артиллерийские позиции немцев сокрушительный удар. Опамятовавшись от неожиданности, гитлеровцы повели ответный огонь. Артиллерийская дуэль продолжалась несколько часов. Советские артиллеристы, вызвав огонь на себя, достигли того, что в этот день ни один немецкий снаряд не разорвался в жилых кварталах города[171].

В рассказе В. Кочетова это событие несколько трансформировано: по заданию командования фронта наши артиллеристы начинают канонаду для того, чтобы, вызвав огонь на себя, дать возможность партийному активу одного из крупных промышленных районов Ленинграда провести пленум райкома партии по вопросу о восстановлении предприятий района, то есть сюжет «Грома в апреле» содержит элементы художнического вымысла, что вполне допустимо для романа, но совершенно исключено для документальных «Записей военных лет».

В архивах писателя пока не обнаружено каких-либо других материалов, которые можно было бы отнести к «ленинградскому роману». Вдова писателя В. А. Кочетова, хорошо осведомленная в творческих делах мужа и располагающая его архивом, утверждает, что все достоверные факты «романа» вошли в «Записи военных лет».

Ряд недоуменных вопросов по поводу «ленинградского романа» снимает сам В. Кочетов. «Когда собираешься что-то писать, — говорит он в «Записях», — очень важно не ошибиться в выборе жанра. Нельзя затевать роман, когда достаточно простой докладной записки. Нельзя раздувать многотомную эпопею, если у тебя есть только материал для «заметок военного корреспондента» и то с весьма ограниченного, узкого участка какого-то фронта. Накатаешь том, два, три, их поиздают, попереиздают, и они отправятся на дальние залежные полки библиотек, потому что всегда из них будут торчать не совместимые с жанром романа «корреспондентские заметки». Ошибка в выборе жанра — непоправимая, пагубная ошибка».

Однако это суждение относится не к тем далеким блокадным дням, когда начинался «роман», и даже не к 1960 году, когда состоялась беседа в Литературном институте и В. Кочетов еще был убежден, что пишет роман. Суждение это более позднего происхождения. Оно выстрадано собственным горьким опытом, когда В. Кочетов окончательно утвердился в мысли, что ошибся в выборе жанра, что на имеющемся у него жизненном материале надо писать не роман, а «корреспондентские заметки».

В заметках «Фронтовые блокноты рассказывают...» (1965) писатель досказал историю своего несостоявшегося романа:

«Случилось так, что в годы войны у меня погибло все, кроме фронтовых блокнотов. Их много, ими был набит полный портфель.

Материал оказался таким интересным, что я при некоторой самонадеянности вполне мог бы полагать, будто бы смогу когда-либо извлечь из этих записей целую серию романов, отражающих и всю войну, и нашу ленинградскую эпопею, нашу блокаду в частности. Но это заблуждение, это именно самонадеянность. Военные романы по фронтовым блокнотам не пишутся. Или если и пишутся, то получаются в итоге не романы, а длинные репортажи о войне, об ее эпизодах. Я решил не морочить головы читателям и корреспондентские заметки за романы не выдавать. В журнале «Октябрь» появились мои «Записи военных лет»[172].

В этом высказывании нельзя, пожалуй, согласиться с излишней категоричностью суждения: не исключено, что кто-то уже написал, а кто-то еще напишет неплохой роман и по фронтовым блокнотам. В литературе никакие пути не заказаны, кроме заведомо ложных. Опора же при создании реалистического романа на достоверные свидетельства, добытые собственным трудом и потом, а порой и кровью, — вполне надежный путь. Весь вопрос в том, что «романная форма мышления», о которой все чаще начинает говорить наша литературная наука, требует и соответствующего жизненного материала. И если такой опытный романист, каким уже был В. Кочетов к началу 60-х годов, в конце концов отказался от жанра военного романа и решил уложить накопленный материал в другую форму, то это, безусловно, продиктовано как характером и особенностью самого материала, так и своеобразием его индивидуального осмысления. Кстати сказать, «Записи военных лет» тоже не просто «корреспондентские заметки», а цельное, хронологически последовательное документально-художественное повествование, состоящее из пяти больших глав, которые при желании можно рассматривать как «роман-репортаж» — иногда литературоведы выделяют и такую форму романа.

«Записи военных лет», по существу, и есть развернутый репортаж, охватывающий первый год войны, но разумеется, не всю «ленинградскую эпопею», а только то, что видел, что пережил и о чем писал в газетах военный корреспондент В. Кочетов в этот невероятно трудный, грозный год. Документальная основа «Записей» — фронтовые дневники, репортерские заметки, записи бесед с людьми, а также корреспонденции, зарисовки, очерки, опубликованные журналистом В. Кочетовым в то время. Эти материалы обусловили не только характер содержания, но во многом и стилевой строй повествования.

Конечно, дело не ограничилось расшифровкой и «реконструкцией» фронтовых записей, сделанных чаще всего второпях, в полевых условиях, в солдатских землянках, а то и прямо в окопе под огнем. В. Кочетов не особенно заботился о скрупулезной неприкосновенности своих дневниковых и репортерских записей. Его интересовали главным образом факты, события, мысли, чувства и настроения людей, запечатленные во фронтовых блокнотах. При том изобилии рукописного материала, о котором говорил сам писатель, естественно, шел тщательный отбор: отсеивалось все временное, случайное, несущественное и бралось только то, что характеризовало дух эпохи и народ, поднявшийся на священную освободительную войну.

Публикации того времени, иногда написанные В. Кочетовым в содружестве с коллегами по редакции М. Михалевым и В. Горбылевой (В. Кочетовой) и использованные в «Записях», — это описания боевых эпизодов, зарисовки и очерки о героях сражений, рассказы отличившихся бойцов и командиров, охотно передававших через газету свой воинский опыт и мастерство. Вместе с фронтовыми блокнотами эти публикации, также подвергшиеся отбору и сокращению, дали фактический материал для повествования о массовом героизме при защите Ленинграда.

Конечно, «Записи военных лет» созданы не только на основе фронтовых блокнотов, дневников и кочетовских публикаций времен войны. Нередко этот материал дополняется свидетельствами наблюдательной и завидной памяти писателя. В этом отношении «Записи» сближаются с мемуарной литературой. И все же это не мемуары в их привычной, традиционной форме. Мемуары рассказывают о том, что было и происходило когда-то; «Записи» рассказывают о том, что есть и происходит сейчас, то есть давно прошедшее предстает перед нами как настоящее, сиюминутное. Не случайно в тексте произведения часто встречаются такие временны́е координаты: «...кое-кто стал возвращаться, и возвращаются еще и сейчас»; «а сегодня я отправился один, по старой памяти, в район, где когда-то работал агрономом...»; «нынешним вечером... мы пишем вторую нашу корреспонденцию из действующей армии»; «назавтра», то есть вчера, начался этот тяжелый, кровавый бой...».

И это не какой-то литературный прием перевода повествования из прошлого в настоящее. Это вторжение самого времени, когда производились записи и когда перо порой бессильно было передать темпы стремительно развивающегося драматического действия: «Я записываю довольно длинно. Произошло же все за несколько коротких минут. Может быть, и за одну или за две».

Не особенно заботясь о «первородной» неприкосновенности своих фронтовых записей, в целом В. Кочетов стремится сохранить их репортажный характер как заметок, сделанных в ходе или по горячим следам событий, что и придает им особую свежесть и непосредственность в освещении этих событий.

И еще одна существенная черта отличает «Записи военных лет» от мемуарной литературы. Как правило, мемуарист ведет свое повествование о прошлом с позиций человека, уже отошедшего от этого прошлого на значительную временну́ю дистанцию, рассматривает его как бы со стороны. Он волен давать оценки людям, фактам, событиям давних лет с высоты тех позиций и того понимания жизни, которых достиг, приступая к писанию своих воспоминаний. С той же высоты он волен корректировать и свои собственные мысли и чувства, поиски и заблуждения в минувшие времена. Автор «Записей» решительно отверг этот путь вторжения в повествование своего позднейшего «я». Он сознательно избегает соблазна как-то корректировать факты и события, мысли и чувства людей, в том числе и свои, авторские, в духе тех знаний и представлений об Отечественной войне, каких достигли мы к началу 60-х годов, когда шла подготовка «Записей» к печати. Никаких подправок и модернизации, никаких «предвосхищений» и «пророческих» предвидений задним числом, пусть люди и факты той героической эпохи сами говорят за себя — таково правило, которого придерживается автор от начала до конца повествования.

Как результат многолетнего труда, начатого еще в дни войны по живым впечатлениям и продолженного на основе фронтовых блокнотов и собственных газетных корреспонденций того времени, а также личных воспоминаний, «Записи» — произведение, стоящее на «стыках» дневниковой, газетно-очерковой, мемуарной и художественно-повествовательной литературы, слитых воедино, а в целом получилась оригинальная, своеобразная книга, жанр которой не так-то легко определить — явление нередкое в истории русской литературы.

В соответствии с этими особенностями находятся язык и стиль «Записей»: сжатая дневниковая фиксация только что увиденного и пережитого корреспондентом сменяется, скажем, записью беседы с отличившимися в бою воинами, информация о сложившейся ситуации на том или ином участке фронта — авторским экскурсом в историю русского народа, безыскусный рассказ рядового солдата — четким, оперативно-строгим языком командира какого-то соединения, описание очередного боя — зарисовками повседневного военного быта, портретами людей и т. д.

При всей многослойности стилевых потоков язык произведения в основном лаконичен, ясен и прост. Вот характерный образец этого языка: «Вокруг города уже стало тесно: бои приближаются к его окраинам. На приневских равнинах повсюду фронт. На них повсюду копают и строят. Копают рвы, траншеи, ходы сообщения, строят дзоты и мощные доты из железобетона, из несокрушимых броневых плит. С точным расчетом перекрестного огня расставляются орудия, вокруг которых складываются земляные валы».

В. Кочетов последовательно выдерживает изначальный дух и строй своих фронтовых дневников, что еще больше повышает ценность «Записей» как прямых документальных свидетельств очевидца многих событий первого года ожесточенных сражений за Ленинград. Все это вполне правомерно обернулось боевой актуальностью и современностью произведения.

Известно, что, начиная со второй половины 50-х годов, в нашей печати стали появляться статьи, воспоминания, различные «исторические» публикации и «изыскания», наконец, художественные произведения, в которых первый период Отечественной войны изображался как период всеобщей неразберихи, хаоса и растерянности, сплошных неудач и поражений наших армий, будто бы пребывавших в состоянии полной дезорганизации. Игнорируя реальные исторические причины и факторы, сказавшиеся на первом этапе войны, авторы таких сочинений взваливали всю ответственность за наши неудачи на политическое и военное руководство страны, на «бездарное» командование и «неповоротливые» штабы. Они не замечали или не хотели замечать бессмертного подвига Красной Армии, которая уже на том этапе в жестоких оборонительных сражениях сорвала гитлеровские планы «молниеносной» войны, изматывала и обескровливала могущественного врага, ограбившего чуть ли не всю Европу, и тем самым подготавливала условия для грядущих победоносных сражений.

Отвечая тем, кто такое вот исторически верное ви́дение первых месяцев войны пренебрежительно именовал «лакировкой», В. Кочетов еще в 1957 году в статье «Город-богатырь», посвященной Ленинграду, писал: «Но что же делать тем, кто видел, как на рубежах Советской Литвы и Советской Латвии, по-львиному противостоя железным полчищам, ринувшимся из Восточной Пруссии, дрались и умирали наши пограничники? Что делать тем, кто видел сотни боев, которые на каждом сколько-нибудь подходящем рубеже давали наши армии врагу, отходя к Ленинграду? Что делать тем, кто видел, как сорок дней нещадно били ленинградцы гитлеровцев, застрявших на рубеже Луги — маленького городка Ленинградской области? Как же бы это так случилось при паническом бегстве, что тысячи голов колхозного и совхозного скота были из области отогнаны к Ленинграду?

Да, было и паническое бегство. Видели мы и такое. Плескались стихийные, беспорядочные ручейки рядом с волнами большого отлива, происходившего в жесточайших и непрерывных кровавых боях. Так что же, вопреки правде считать эти ручейки за океан и это называть правдой?

Почему гитлеровские полчища не вошли в Ленинград? Не захотели? Нет, они очень этого хотели. Но они были измотаны, истрепаны еще на путях к городу. Весь этот путь их били, били и били ленинградцы, обороняясь. Их били кадровые части Красной Армии, их били курсанты военных школ, их били ополченцы — рабочие, служащие и интеллигенты Ленинграда, их били партизаны — колхозники и колхозницы области. Вместе со стариками, делавшими революцию, в одном строю, плечом к плечу сражалась молодежь. Вместе несли они — отцы и дети — свое славное революционное знамя»[173].

«Записи военных лет» и являются документально-художественным подтверждением справедливости этих слов. В полемически заостренном вступительном слове к «Записям», выдержанном в том же духе, что и приведенное высказывание, В. Кочетов дает понять: вот свидетельства очевидца, который уже в силу своего служебного и гражданского долга обязан был находиться там, где решались судьбы если не всей страны, то по меньшей мере города Ленина; здесь, на этих страницах, вобравших в себя «старые дневниковые записи» и корреспондентские блокноты, нет ничего выдуманного, подправленного, «откорректированного» под воздействием разных веяний времени; здесь факты, люди, их думы и чувства представлены так, как они проявлялись и как виделись тогда одним из рядовых представителей честного и мужественного отряда советских военных журналистов.

В «Записях» нет ни одного вымышленного персонажа — все они реальные лица. И вообще нет «романной» системы образов, развивающихся во времени. Есть только один «сквозной» персонаж — сам военный корреспондент, также выступающий под своим реальным именем. Его неугомонными корреспондентскими маршрутами и определяется хронологически последовательное повествование, иногда прерываемое авторскими отступлениями в духе тех времен. Трудными военными дорогами кочует журналист по разным участкам Ленинградского фронта, пробирается из части в часть, из одного рода войск в другой и каждый раз знакомит нас с новыми драматическими событиями и фактами, с новыми людьми и их подвигами. Скромно рассказав лично о своих делах и с восхищением о боевых делах своих товарищей по оружию, люди эти исчезают из нашего поля зрения, а на смену им появляются другие. Автор не претендует на мастерство индивидуализации и глубокое раскрытие психологии своих многочисленных героев, по существу, эпизодических лиц — да это и невозможно было сделать на основе фронтовых заметок и зарисовок с «натуры». Но из всей этой панорамы событий, фактов, человеческих свершений и подвигов начинает отчетливо вырисовываться главный герой «Записей» — народ, вступивший в смертельную схватку с иноземными захватчиками во имя свободы и независимости Родины.

На множестве живых, достоверных примеров в «Записях военных лет» показан массовый героизм советских воинов, их мужество и отвага в бою, неисчерпаемость их нравственных, духовных и физических сил. В этом отношений поистине символична фигура старого солдата, встреченного корреспондентами на одной из военных дорог в июльский день сорок первого года.

Весь в крови, шел солдат трудным, усталым шагом. Но нес винтовку, нес вещевой мешок, весь казенный скарб, который был выдан ему в роте. Журналисты подбросили его на своей машине в медсанбат на перевязку.

«Когда полчаса спустя к нам подходит военный врач, мы бросаемся к нему:

— Ну как, жить будет?

Врач говорит:

— По законам биологии, по нашим медицинским установлениям он уже давно мертв. Почти все центры, от которых зависит жизнь человека, у него поражены. И вдобавок колоссальная потеря крови. Тридцать две осколочные раны! Вы представляете себе это?

— А кто он, не удалось выяснить?

— Кто? Боец. Красноармеец. Из Ленинграда».

На прощание врач в растерянности сказал: «Все это за пределами моего понимания, товарищи, за пределами...»

В. Кочетов показывает войну как тяжелый, смертельно опасный повседневный труд по завоеванию победы. В недрах этой героической повседневности ежедневно, ежечасно рождались подвиги невиданной красоты и силы. На берегу Луги более двух недель за каждым шагом противника, до которого — рукой подать, день и ночь из своего блиндажа следили никогда не смыкавшиеся «глаза батальона» — горстки бойцов-наблюдателей, корректировавших огонь нашей артиллерии. Взбешенные фашисты делали все, чтобы сокрушить ненавистный им блиндаж, а «глаза батальона» жили, сражались и исполняли свой долг в условиях, казалось бы, совершенно невозможных для человека. Вчерашние «обыкновенные» люди капитан Голышев и старший политрук Гуппалов, окруженные немцами, до конца обороняли свой дот, а в критическую минуту взорвали себя вместе с ним. Воспитанник комсомола молодой летчик Алексей Севостьянов, расстреляв в ночном бою под Ленинградом все патроны, ринулся на таран и сбил бомбардировщик матерого гитлеровского аса, увешанного крестами за погромы с воздуха десятков городов Европы.

Кочуя со своим блокнотом по фронту, от пехотинцев к артиллеристам, от них к морякам, от моряков к летчикам или танкистам, корреспондент «Ленинградской правды» с радостью и гордостью замечал все более яростное сопротивление врагу, утверждение железной дисциплины и организованности в наших полках и дивизиях, растущее воинское мастерство бойцов, командиров и политработников Красной Армии.

В отличие от некоторых писателей, пытавшихся в своих произведениях снизить, а то и просто скомпрометировать овеянный славой образ армейского политического вожака, В. Кочетов посвятил комиссарам и политрукам проникновенные, волнующие страницы. На примере героической жизни и смерти политрука Михаила Литовко он создал обобщенный образ человека, представляющего в армии нашу партию. Образ политработника дан в восприятии тупого, автоматически исполнительного гитлеровского вояки — некоего Ганса, тоже несущего в себе черты обобщения.

...Ганс, если он жив, никогда не забудет студеного октябрьского утра под Ленинградом. Он стрелял. Он бил и бил, давя на гашетку. Казалось, русским никогда не пройти, перед ними прострелен каждый метр. «Но Ганс увидел в тот день, что есть вещи, которых не учли, не предусмотрели ни имперское командование, ни сам премудрый фюрер. Немец увидел, как над цепью, намертво прижатой к земле, вдруг поднялся человек в серой шинели, поправил ремень портупеи, вскинул штык винтовки и побежал под огонь, вперед. Человек не сказал ни слова, но цепь поднялась тоже.

В этом бою Гансу повезло, он пока избежал смерти. Но в каждую клетку его тела вошел и прочно угнездился там страх. Тот страх, который захватил его душонку перед молчаливым человеком, вставшим в рост среди поля, которое звенело от пуль».

Ганс подумал, что это командир. Но тогда почему он не орет, как орут в его роте все офицеры перед атакой? Почему не ругается? Почему только молча встал — и за ним пошли? Немецкий солдат не знал, что этот человек, пробираясь под пулями от одного бойца к другому, в то утро исползал всю передовую в своем подразделении и поговорил без малого с каждым. О чем? О том, что русские называют «поговорить по душам». «И когда настал час атаки, говорить уже было незачем».

«Идущие впереди», как называли в те годы комиссаров и политработников, показаны не только в бою и в общении с бойцами. С большой симпатией в «Записях» рассказывается об умном, глубоко мыслящем бригадном комиссаре, подвергшем в беседе с корреспондентами убийственной критике «теоретические» построения тех, кто, начитавшись трудов Клаузевица, начал приспосабливать его идеи к современной войне и утешать себя и других разговорами о том, что с углублением на нашу территорию немец, дескать, слабеет. С невеселой усмешкой над собой автор пишет, что он тоже отдал известную дань этому заблуждению, правда, вскоре же изжитому благодаря военно-стратегическому уроку бригадного комиссара.

В. Кочетов крайне далек от какого-либо приукрашивания суровой действительности того времени. С тяжелым сердцем пишет он о разочаровании советских людей, привыкших верить, что враг будет бит и разгромлен на его собственной территории, но лицом к лицу столкнувшихся с другой реальностью, смертельно опасной для Советского государства. Пишет и о наших разбитых войсках, потерявших управление и беспорядочно отступавших под натиском превосходящих сил противника. Рассказывает и о первых безуспешных попытках контрнаступления под Ленинградом, которые повлекли за собой лишь новые, ничем не оправданные жертвы. Сам переживший блокадные дни и ночи, писатель дал ряд таких драматически насыщенных картин, по которым нетрудно представить масштабы неслыханных бедствий, обрушившихся на трудящихся Ленинграда. Но он же поведал и о том, с какой непреклонностью, стойкостью духа и верой в победу ленинградцы сражались у стен родного города, крепили его оборонную мощь и сутками, под артиллерийским огнем, не выходили из полуразрушенных цехов, поставляя фронту оружие.

Однако драматические картины и эпизоды, которых немало в этой книге, не могут заглушить главного — героико-оптимистического звучания «Записей». Общий пафос произведения выразил сам автор во вступительном слове — кстати, единственном месте, где он позволил себе дать оценку минувшему с высоты современности. «Для тех, кто вступил в войну с первых ее грозных дней, — пишет В. Кочетов, — она была предельным испытанием сил и всего нашего общества и отдельного человека, была вереницей нежданных и потому особенно горьких поражений, отступлений, разочарований, крушений. Но зато явилась и тем огнем, в котором прошла закалку сталь, в конечном счете принесшая всеискупающую радость великой победы. Эта радость оказалась тем большей, чем труднее был путь до нее».

Место и значение «Записей военных лет» в нашей теперь уже довольно обширной документально-художественной литературе об Отечественной войне без особых претензий тоже, в сущности, определено самим автором в связи с одной исторической параллелью.

Поздней осенью 1941 года, находясь в Усть-Ижоре, в местах, где Александр Невский наголову разбил шведов, военный корреспондент В. Кочетов вспоминает, что в мальчишеские годы его, новгородца, восхищал летописный рассказ о подвиге одного из участников битвы, потопившего со своим отрядом три шведских корабля. Летопись ласково называет этого предводителя небольшого отряда просто Мишей. Так и остался он навечно в памяти народной Мишей. Вспомнив о нем и поиронизировав над своими «военно-стратегическими» идеями, корреспондент заключает: «Я не знаком с теми, кто находится сейчас на постах, в старину занимавшихся военачальниками, по рангам близким к рангу Александра Невского; я с ними не встречался, может быть, и не встречусь: они слишком далеко и высоко; как такие командуют, как и какие принимают решения, не знаю. Но как дрались и дерутся бойцы, как командовали и командуют своими подразделениями и частями лейтенанты, капитаны, полковники, то есть нынешние Миши, я видел и вижу ежедневно, вижу, восхищаюсь и никогда не перестану восхищаться их мужеством, патриотизмом, идейностью».

Достоинство «Записей» и состоит в том, что военный корреспондент, обладавший зорким и ясным ви́дением событий, правдиво, с искренним восхищением запечатлел подвиги многих и многих реальных героев, которых принято называть «рядовыми» участниками великих сражений. Это произведение является одним из достоверных свидетельств мужества, стойкости и выдержки советских людей в самые трудные и грозные недели и месяцы Великой Отечественной войны.

В биографическом плане «Записи» дают отчетливое представление о личных качествах В. Кочетова — человека, журналиста, в недалеком будущем широко известного писателя. Правдиво освещая факты и события, с радостным удивлением описывая героические подвиги и свершения защитников города Ленина, сам военный корреспондент неизменно остается в тени, пишет о себе только по необходимости, с покоряющей скромностью и простотой, порой с усмешкой над своими злоключениями и неизменно — с доброй улыбкой над различными происшествиями в среде никогда не унывающих собратьев по перу, готовых по заданию редакции в любую минуту отправиться хоть в самый ад. Но независимо от субъективных устремлений и скромности автора «Записей», по справедливому замечанию В. Чалмаева, «за всеми картинами поездок, встреч, бесед в записях раскрывается обаятельный образ фронтового корреспондента, разделявшего все, без исключения, фронтовые тяготы бойцов»[174].

В годы войны прошли проверку и закалились такие качества В. Кочетова, как горячий патриотизм, мужество, твердая воля, стремление всегда быть на передовой линии борьбы. А вместе с тем журналист-аграрник все больше накапливал знаний в области военного искусства. Бывший редактор газеты Ленинградского фронта «На страже Родины» М. Гордон вспоминает, что однажды в разговоре с ним командующий фронтом генерал Л. А. Говоров отметил: «Сегодня у вас в номере помещена статья из боевого опыта... Очень умная статья, должно быть, писал се хорошо подготовленный в военном отношении, тактически грамотный человек.

Леонид Александрович был удивлен, когда я сказал ему, что автор статьи В. А. Кочетов до войны работал корреспондентом «Ленинградской правды» по вопросам сельского хозяйства, что и образование у него сельскохозяйственное, никаких военных училищ он не кончал.

— А вот статья хорошая, умная, — в раздумье проговорил командующий»[175].

Личный опыт военного корреспондента «Ленинградской правды», потом начальника отдела боевой подготовки фронтовой газеты «На страже Родины» капитана В. Кочетова впоследствии пригодился писателю В. Кочетову при создании не только ранних военных повестей и книги «Улицы и траншеи», но и историко-революционного романа «Угол падения». Чтобы писать о войне, надо знать ее и мыслить по-военному.

* * *

Прочитав перед публикацией в «Октябре» рукопись «Угла падения» (1967), я, удивленный широтой охвата, глубиной анализа и детальным знанием исторических событий, связанных с обороной красного Петрограда в 1919 году, спросил Всеволода Анисимовича, сколько же времени он писал этот роман. «Писал не так уж и долго, — уклончиво ответил он, — а вот собирал, изучал и обдумывал материал лет двадцать».

О том, как и какими путями шел В. Кочетов к замыслу этого произведения, отчасти можно судить по «Записям военных лет». На одной из страниц этих записей автор рассказывает, что еще до войны ему, корреспонденту областной «Крестьянской правды», было дано задание написать очерк к очередной годовщине разгрома белых под Петроградом. Я объездил, вспоминает В. Кочетов, точнее, обошел пешком район Красногвардейска, Красного Села, Пулкова, Александровской, Детского Села (Пушкино), многих сел и деревень; стоял перед намогильными столбиками, разбросанными вдоль пригородных дорог, шел путями разных полков и эскадронов Юденича и Родзянки, отыскивал отметины тех далеких и героических времен...

А вот две странички о том, как в первые недели войны в городе Ямбурге (Кингисеппе) в руках военкора «Ленинградской правды» В. Кочетова случайно оказались кем-то пущенные на подклейку обоев пожелтевшие листы книги А. П. Родзянко «Воспоминания о Северо-Западной армии». «Я читал, — говорится в «Записях», — подробное описание того, как белая армия, руководимая Юденичем и автором этой книжки — генералом Родзянко, рвалась к Питеру, и удивительно, насколько же пути ее продвижения совпадали с теми путями, по которым рвались сегодня к Ленинграду армии Гитлера».

Совсем еще недавно мирный сотрудник сельскохозяйственного отдела своей газеты, а теперь ее военный корреспондент совершенно справедливо предположил, что немцы тоже листали всяческие мемуары русских белогвардейцев, в большинстве своем издававшихся в Берлине, и что маршруты их наступления планировались в немецких штабах не без участия этих жестоко битых вояк, выступавших с оружием против своего народа.

Есть в «Записях» и такой эпизод, связанный с тем путем, по которому от Нарвы до Гатчины катался пульмановский вагон-салон Юденича и по которому пробивались к Ленинграду гитлеровские полчища. Туда вагончик бесславного русского генерала бежал не спеша, в нем чины юденичевско-лианозовского «северо-западного правительства», попивая из чашечек кофе, составляли планы расправы с защитниками красного Питера. «Вешать, вешать, вешать!» — стучали решительно колеса. «Вешать, вешать, вешать!» — записывалось в план. Обратно вагончик несло уже куда быстрее. «Повесят, повесят, повесят!» — гремело под колесами». Символический вагончик и для судеб гитлеровских генералов!

В «Записях военных лет» немало таких исторических параллелей между обороной Петрограда в 1919 году и обороной города Ленина в минувшей войне. Но, отмечая эти параллели, я вовсе не хочу сказать, что уже тогда, в годы Отечественной войны у В. Кочетова зародился замысел романа «Угол падения». С уверенностью можно сказать только то, что в ходе работы над трудно продвигавшимся «ленинградским романом» мысль писателя все чаще обращалась к той эпохе, откуда все началось, — к эпохе социалистической революции, породившей могучее государство, которое оказалось способным не только выстоять под ударом «непобедимых» фашистских армий, подмявших под себя почти всю Европу, но и разгромить их до полной и безоговорочной капитуляции.

Судя по приведенным выше словам писателя, а также другим свидетельствам, замысел романа об обороне Петрограда в общих чертах оформился лет через пять после окончания Отечественной войны. С этого времени и начался систематический сбор и изучение материалов.

В. Кочетов очень любил творчество А. Н. Толстого, не раз писал о нем с глубочайшим уважением и преклонением перед его могучим талантом[176]. А этот безусловный авторитет в художественном исследовании и дальней и ближней истории Отечества говорил: «Революцию одним «нутром» не понять и не охватить. Время начать изучать революцию — художнику стать историком и мыслителем»[177].

Задумав роман из времен гражданской войны, В. Кочетов запомнил это наставление. Множество книг по истории нашей партии, Октябрьской революции и гражданской войны, различная документальная и мемуарная литература с пометками В. Кочетова, хранящиеся в его домашней библиотеке; конспекты, записные книжки, объемистые тетради с выписками из газет и журналов дооктябрьского и послеоктябрьского периодов и другие архивные материалы красноречиво свидетельствуют о том, как внимательно, глубоко, в течение долгих и долгих лет изучал он историю рождения, первых лет развития и героической самообороны Советского государства.

«Угол падения» опубликован к 50-летию Великого Октября[178]. Уже после смерти В. Кочетова журнал «Москва» напечатал первую книгу его последнего, неоконченного романа «Молнии бьют по вершинам». Затем журнал «Молодая гвардия» ознакомил читателей с самой ранней повестью В. Кочетова «Начало песни»[179] (1936) — о большевиках одного из северо-западных городов России (судя по всему, Новгорода), провозгласивших у себя Советскую власть сразу же после октябрьского восстания в Петрограде и с оружием в руках подавивших офицерский и эсеровско-анархистский мятеж против новой власти.

После публикации всех этих произведений стало особенно ясно, что художнический интерес В. Кочетова к эпохе рождения и становления первого в мире государства рабочих и крестьян — интерес давний, устойчивый и глубокий. Там, в эпохе Великого Октября, ищет писатель и находит ответ на многие вопросы современности.

В нашей критике конца 50-х — начала 60-х годов были отдельные выступления, в которых писатели, разрабатывающие историческую тематику, упрекались в «уходе от современности». В. Кочетов не соглашался с такой постановкой вопроса. В статье «Чернила и кровь» (1960) он говорил: «Так ведь давно известно, что они, эти произведения на темы истории — дальней и ближней, для того и пишутся, чтобы через исторические лица, через события прошлого, через приметы минувшего — путем невидимых параллелей и аналогий, тончайших сопоставлений — сказать о ней же, о современности»[180].

Если кому-нибудь захотелось бы истолковать эти слова как призыв к «модернизации» истории, напомним, что А. Н. Толстой, у которого многому учился В. Кочетов, утверждал, что «Петр I» — это подход к современности с ее глубокого тыла»[181].

Следуя лучшим традициям советских писателей, заложивших основы историко-революционного романа, В. Кочетов в книге об обороне красного Питера показал себя не только художником, но и глубоким, пытливым историком и мыслителем. Он до деталей изучил все этапы и перипетии борьбы за революционный Петроград и отразил эту борьбу с документальной достоверностью, ярко и образно. Так была заполнена еще одна важная страница художественной летописи гражданской войны, которую пишет наша литература.

«Угол падения» отражает крайнюю напряженность и кровопролитность борьбы за Петроград, развернувшейся в грозовом 1919 году. Майско-июньское, а затем октябрьское наступление Юденича, поддержанного Антантой, наличие глубокого контрреволюционного подполья в самом городе, предательство многих «военспецов», находившихся в рядах Красной Армии, наконец, капитулянтская позиция Троцкого и Зиновьева, казалось бы, с неотвратимостью вели к падению Петрограда. Но волей большевиков, чекистов, рабочих и сознательных солдат революции, воодушевленных Лениным, город был превращен в несокрушимую крепость, о которую разбились мутные волны контрреволюции.

В романе нет ни одной сцены, в которой Ленин выступал бы непосредственно в качестве действующего лица, но дух его незримо витает в произведении. Писатель сумел показать, что к вождю революции тянутся нити всех событий, происходящих на фронтах зажатой в огненное кольцо блокады молодой Советской республики. От Ленина идут все важнейшие указания и распоряжения по ее обороне, поражавшие не только соратников, но и врагов своей ясностью, прозорливостью, тактической и стратегической мудростью. С документальной достоверностью В. Кочетов показывает, что непосредственное вмешательство Ленина и Центрального Комитета партии в дела обороны Петрограда не только много раз спасало положение, но в конечном счете обеспечило полную победу и на этом фронте, имевшем первостепенное политическое и военно-стратегическое значение.

Подлинный историзм художественного произведения состоит не только в правдивом воссоздании исторических фактов и событий, но прежде всего в глубоком проникновении в смысл и дух изображаемой эпохи, в достоверности характеров, представляющих различные классы и общественные силы. В романе В. Кочетова грозовая атмосфера эпохи передана с большим драматизмом, характеры привлекают многогранностью социального и психологического анализа. Среди них встречаются как личности, известные истории, так и вымышленные по законам художественного творчества.

Вслед за Э. Казакевичем с его «Синей тетрадью» В. Кочетов смело, психологически убедительно рисует Зиновьева, самомнение и вождистские устремления которого, сочетающиеся с идейной неустойчивостью, обидчивостью и завистливостью, не раз ставили дело обороны города перед катастрофой. В этом ему способствовал Троцкий, который в дни октябрьского наступления Юденича разработал авантюрно-опасный план, согласно коему предполагалось сдать Петроград, якобы для того, чтобы, «заманив» в него противника, превратить город в «большую западню для белых».

Исторически достоверны и образы матерых врагов революции, например, генерала от инфантерии Юденича, которого его же подчиненные за тупоумие прозвали «кирпичом». И этот «кирпичный» строй души незадачливого главкома «Северо-Западной армии», мечтавшего даже о короне русского самодержца, передан в романе превосходно. В ином духе, но тоже сатирически изображен атаман Войска Донского, «галантный кавалер» и беллетрист Краснов — фигура прямо-таки водевильная. В дни похода под «белым крестом» на Петроград быстро вспыхивает и еще быстрей закатывается звезда скороспелого генерала Родзянки — племянника бывшего председателя Государственной думы. Жутковат в своих кровавых расправах с псковитянами, но и смешон в своих «демократических» кривляниях перебежчик, авантюрист и проходимец «батька» Булак-Балахович, к финалу бесславного похода ободравший бывшего главкома на несколько миллионов фунтов стерлингов, финских и эстонских марок.

Все это «бывшие» люди, дошедшие в борьбе против народа и революции до крайней степени политического, духовного и нравственного падения. Еще не растерявший до конца представления о чести и достоинстве русского офицера белогвардеец Горчилич в минуту откровенности говорит Ирине Благовидовой: «...мы все за два послефевральских года до омерзения опустились в нашей морали. Мы готовы целоваться с жабой, лишь бы жаба тоже боролась против большевиков». Таков крутой «угол падения» юденичей, красновых, родзянок, люндеквистов, лианозовых, савинковых и им подобных. И потому неудивительно, что роман, проникнутый духом историзма и реалистической достоверности, вместе с тем сатиричен.

Однако не все враги революции изображаются сатирическими красками. Один из вожаков контрреволюционного подполья полковник Незнамов показан как умный, убежденный, беспощадно жестокий враг. Далеко не глуп, хотя и предельно низок и подл, жандармский офицер Кубанцев. Но контрреволюцию не могли спасти ни «кирпичи»-юденичи, ни изворотливые, как ужи, кубанцевы, ни умные и жестокие палачи незнамовы.

В соответствии с исторической правдой, а также с учетом индивидуальных судеб людей В. Кочетов показывает, что наиболее честные и преданные Родине представители господствующих классов и привилегированных социальных слоев и групп так или иначе находят дорогу в стан революции. Пришел в Красную Армию, верно служил ей и погиб смертью героя генерал Николаев — лицо историческое. Покинули армию белых карателей подполковник Ларионов и штабс-капитан Снегирев. С воодушевлением трудится на Советскую власть инженер Илья Благовидов. Контрреволюция беспощадно мстит таким людям, но ей не по силам остановить или хотя бы на время задержать просветление умов.

В эпохи великих социальных потрясений всякое стремление встать над схваткой, отсидеться в затишье, в замкнутом мирке личных интересов неизбежно заканчивается крахом. Таков трагический путь красивой, изящной Ирины Благовидовой, поневоле втянутой в водоворот событий и оказавшейся вместе с теми, кого история обрекла на жалкое положение изгоев-эмигрантов. Утрата Родины — самое тяжкое последствие социального и нравственного «угла падения».

Хотя в романе большое место занимают судьбы людей, путь которых символически выражен в заглавии, подлинным героем произведения является революционный народ. Эта бурлящая, взрывчатая сила вопреки всем невзгодам, лишениям и бедствиям преисполнена энергии, веры в святость своего дела и воли к победе. Здесь каждое действующее лицо наделено своим характером, своими неповторимыми чертами.

До конца последовательным, убежденным большевиком-ленинцем выступает Павел Благовидов, который, несмотря на молодость, уже завоевал заслуженный авторитет видного партийного и военного работника, мужественно вступающего в полемику по сложнейшим вопросам обороны города даже с «всемогущими», не терпящими возражений Троцким и Зиновьевым. Привлекает душевной открытостью, доверчивостью к друзьям и вообще к «простому люду», а к врагам непримиримостью молодой чекист из рабочих Костя Осокин — одаренный ученик и продолжатель дела неусыпного стража завоеваний революции Яна Карловича. Высокой героикой овеян образ комиссара красной бригады Александра Ракова, в одиночку сражавшегося в кольце разъяренных врагов до последнего патрона, оставленного для себя. Запоминаются образы рядовых красноармейцев Козлова и Озерова, спасших незнакомого им Костю Осокина от смертельной опасности, рискуя собственной жизнью. А какая самоотверженность, какое бесстрашие потребовались от недавно еще забитой, неграмотной деревенской девушки Сани, оказавшей неоценимую услугу чекистам в разоблачении и ликвидации группы главарей контрреволюционного подполья!

Сражающиеся насмерть коммунисты и комсомольцы, комиссары, командиры, красноармейцы, чекисты, сутками не выходящие из цехов рабочие и работницы, кующие оружие для фронта, — вся эта многоликая народная масса изображена в романе как великая сила, превратившая Петроград в несокрушимую крепость революции. Именно этот широко и многоцветно воссозданный народный план дает основание рассматривать «Угол падения» в ряду значительных завоеваний той части нашей литературы, которую мы называем эпосом революции.

Литературная критика, привыкшая видеть в Кочетове писателя, с исключительной последовательностью разрабатывающего остросовременные проблемы, заинтересованно отнеслась к его историко-революционному произведению. Первые же рецензии на роман были проникнуты уважением к серьезному труду художника, проявившего незаурядное дарование историка-исследователя[182]. Однако этим рецензиям, как якобы «односторонним», немедленно был противопоставлен «аналитический взгляд» критика В. Оскоцкого, который в обширной статье «Замысел и его воплощение»[183], по существу, отказал «Углу падения» и в историзме, и в художественности. Но предвзятость и субъективизм «аналитического взгляда» были настолько очевидны, что выступление В. Оскоцкого встретило решительный отпор со стороны многих критиков и читателей, а среди последних в печати выступили и военачальники[184].

Подлинно аналитическая, объективная критика тогда же отмечала, что при всех особенностях «Угла падения» как художественного произведения историко-революционного жанра очевидна его связь с предшествующим творчеством В. Кочетова, последовательно утверждавшего идею непобедимости советского народа в любых испытаниях истории. «Угол падения» по-настоящему историчен и вместе с тем современен. Позже, в связи с выпуском шеститомного Собрания сочинений писателя, журнал «Москва» опубликовал обзорную статью, автор которой, рассмотрев современные романы В. Кочетова, верно заметила, что и в том случае, когда он обратился к истории, «мы видим стремление найти в минувшем подтверждение нашей сегодняшней идейной правоты, философски осмыслить внутреннюю связь истории Советов с нашей идеологической борьбой, а следовательно, и жанрово слить современный идеологический, публицистический роман с историческим романом»[185].

Произведение, посвященное героической обороне Петрограда в 1919 году, явилось еще одним исторически и художественно убедительным ответом нашим идейным противникам, которые не устают твердить о «случайности» русской революции. Всей логикой своего повествования писатель показывает закономерность Октябрьской революции и неизбежность разгрома любых контрреволюционных заговоров и походов против истинно народного, социалистического государства, созданного Лениным и его партией.

Уроки истории таковы, что в эпоху величайших классовых битв нельзя оставаться в стороне, так или иначе надо определяться: с кем ты, по какую сторону баррикад? Этот вопрос, поднятый в романе В. Кочетова на судьбах ряда героев, остается в полной силе и в наши дни, когда борьба за мир и социальный прогресс стала формой борьбы не только за свободу и счастье народов, но и за само существование жизни на Земле.

«Угол падения» освещен внутренним светом пролетарской идеологии, которая все шире и глубже завоевывает умы и сердца людей. А вместе с тем роман показывает, что всякое отступление от ленинизма, всякое заигрывание с революцией во имя личных, корыстных и карьеристских устремлений неизбежно ведет к социалпредательству, к измене делу рабочего класса.

* * *

Осмысливая историю Советского государства с высоты современности и рассматривая современность в свете завоеваний Великого Октября, В. Кочетов вдумчиво вглядывался в сегодняшний день Родины и мира, о чем свидетельствуют не только его публицистика, но и последний роман, опубликованный при жизни писателя, — «Чего же ты хочешь?» (1969).

У этого романа необычная судьба. Он вызвал исключительный интерес и такие споры, которых, пожалуй, не вызывал ни один из романов В. Кочетова. Редакция «Октября», опубликовавшая «Чего же ты хочешь?»[186], получила сотни читательских писем и откликов, притом абсолютное большинство из них — проникнутых признательностью и благодарностью автору за то, что он поставил в этом произведении целый ряд актуальнейших идеологических и нравственных. проблем. В печати же дело свелось к публикации нескольких рецензий, преимущественно в «периферийных» газетах. А вскоре разговор об этом произведении вообще был как бы «закрыт» статьей Ю. Андреева «О романе Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?»[187], словно из уст этого критика прозвучала истина в последней инстанции. И только через десяток лет в книге Б. Леонова «Всеволод Кочетов»[188] впервые снова удалось прочитать несколько страничек, посвященных роману. Помнится, в одной из дискуссий Л. Якименко определил «Чего же ты хочешь?» как «роман-предупреждение». Действительно, роман В. Кочетова явился серьезным предупреждением об опасности новых идеологических диверсий со стороны империализма, который в канун разрядки международной напряженности 70-х годов наряду с другими способами «демонтажа коммунизма» разработал и планы «наведения мостов» с целью изнутри разложить оплот мира и социализма — Советский Союз. Сущность «наведения мостов» в романе излагает продажная журналистка, агент ЦРУ Порция Браун в беседе со своим «непросвещенным», засидевшимся в глуши небольшого итальянского городка господином Карадонной. Мы, разглагольствует эта «строительница» пресловутых «мостов», идем по трем линиям. Первая — старшее поколение советских людей. На них воздействуем религией: к концу жизни человек невольно задумывается, что его ждет там — на небеси? Вторая — среднее поколение. За последние годы благодаря усилиям своего правительства люди этого поколения стали неплохо зарабатывать. Через все имеющиеся у нас каналы, продолжает Браун, имея в виду буржуазное радио, обменные иллюстрированные издания, кинофильмы, мы должны пробудить у этих людей тягу к комфорту, к приобретательству, культ вещей. И наконец, третья и самая главная линия «демонтажа» — воздействие на молодежь, которую надо освободить от каких-либо обязанностей перед обществом, увести ее в сугубо личный, альковный мир, в тьму животных, сексуальных страстей. А уж там-де пойдет перерождение коммунизма в наш свободный мир, — размечталась мисс Браун.

Такова программа «демонтажа» советского общества и других стран социалистического содружества.

Идейно-художественное значение романа В. Кочетова в том и состоит, что он показал иллюзорность всех этих «мостов», которые нетрудно было воздвигнуть в воспаленном воображении их прожектеров, но которые оказалось невозможно осуществить на деле. Идеологическая диверсия натолкнулась на нерушимое идейно-политическое и нравственное единство всех поколений советских людей. Вот если подходить к роману В. Кочетова с этих, объективных, позиций, а также с пониманием своеобразия его художественных принципов, то очень многие претензии к нему отпадают сами собой.

Не буду останавливаться на этих претензиях, достаточно рассмотреть главную. «Удивительно, — изумлялся Ю. Андреев, — но в социальном романе В. Кочетова, посвященном советской действительности, ничего не говорится о ведущей и организующей роли партии в жизни нашего общества!»

Роман, разумеется, социальный, но идейно-творческая задача писателя в данном случае была совсем другая, нежели, к примеру, в «Секретаре обкома».

Вспомним основную сюжетную линию романа «Чего же ты хочешь?». Согласно договору о культурных связях под флагом ЮНЕСКО в комфортабельно оборудованном автофургоне по некоторым городам нашей страны разъезжают агент ЦРУ Порция Браун, военный преступник и неофашист Уве Клауберг, выродок-«энтэсовец» Юджин Росс и сын бывшего русского сановника-белоэмигранта Сабуров. Разъезжают они в целях фотографирования произведений древнерусской иконописной живописи для богато иллюстрированного альбома, задуманного одним из лондонских издательств. Но кроме Сабурова — действительно знатока древнерусской живописи — трое остальных профаны в этой области и имеют совсем другое задание.

Чем-то этот роман В. Кочетова, пусть и отдаленно, напоминает «Мертвые души» Гоголя. Чичиков в своей бричке объезжает помещичьи усадьбы, чтобы скупать мертвые души крестьян. Порция Браун и К° разъезжает, чтобы развращать живые души. (Художественная условность избранной В. Кочетовым формы путешествий очевидна.)

Да, Браун, которая получала визу в нашу страну не раз, нашла несколько молодых, но уже подгнивших интеллигентиков, внимавших этой распутнице. Ей даже удалось устроить небольшую вакханалию со стриптизом. Юджин Росс тоже собрал группку лоботрясов, позарившихся на его батарею крепких заграничных напитков. Но, как известно по роману, в свой последний приезд Браун с бешенством констатировала, что от нее тихо разбегаются даже те, кто некогда внимал ее провокационным речам и делил с ней постель. А за организацию небольшой оргии со стриптизом ее просто выставили из нашей страны. После этого скандала призатих и Юджин Росс, тоже не стяжавший лавров у своих хозяев на поприще растления юных советских душ. Вплоть до завершения работ по фотографированию русских икон Юджин перешел преимущественно на индивидуальное собеседование с бутылками виски.

Потерпел фиаско и Клауберг, которому было дано задание проверить, на местах ли засланные в свое время резиденты. Обошел бывший эсэсовец, а ныне ярый неофашист все адреса — нет таковых: то ли повымерли, то ли пребывают в местах не столь отдаленных. Обнаружил только одного негодяя, готового ради долларов на все. Что ж, в семье не без урода, а тут семья-то вон какая громадная!

Так позорно провалилась описанная в романе операция по «наведению мостов». О чем все это говорит? О том самом, в чем Ю. Андреев отказал роману. О великой организующей роли партии в жизни нашего общества, о том, что она сплотила народ в монолитную семью, безгранично преданную делу и заветам великого Ленина. Наконец, о том, что она воспитала такую чудесную молодежь, как инженер Феликс Самарин, историк Лера Васильева, лингвист Ия Паладьина. Выходит на верный творческий путь и одаренный художник Антонин Свешников, на которого пыталась делать ставку Порция Браун. А за спиной названных молодых людей стоят старые большевики Самарин, Васильев, Булатов.

Вопрос: «Чего же ты хочешь?», вынесенный в заглавие романа, обращен к таким молодым людям, как Генка Зародов, который и действительно не может ответить на этот вопрос. Живет бездумно, безответственно, хотя давно уже вышел из того возраста, который называют ранней юностью. Возможно, спорным остается то, кто задает этот вопрос. Конечно, проще всего было бы поручить его, например, секретарю райкома комсомола. Но В. Кочетов остается верен своему принципу заострения. Жизненно важный вопрос перепоручается Сабурову.

А кто такой Сабуров? Как уже говорилось, сын сановника, увезенный в эмиграцию в мальчишеском возрасте. В молодости это посредственный писатель, сочинявший свои небылицы о революционной России под псевдонимом Серафима Распятова. Одно время по завету отца даже вступил в охрану гитлеровских главарей. В годы войны хотя и не стрелял в соотечественников, но сидел под Ленинградом в ожидании взятия города, чтобы отбирать художественные ценности для своих немецких хозяев. После войны скрывался, сменил фамилию и стал синьором Карадонной — владельцем небольшого пансионата в приморском итальянском городке. Но Родины никогда не забывал, хотя представлял ее себе смутно, по воспоминаниям детства.

Биография, как видим, не из тех, чтобы поучать молодых советских недоумков чувству патриотизма. И все же, разве мало было таких людей из семей эмигрантов, которые любовь к Родине всосали с молоком матери? Но, пожалуй, слишком мало времени было у Сабурова, чтобы понять и принять дорогое ему Отечество как советское, социалистическое государство. Из того года, в течение которого происходит действие романа, полгода Сабуров просидел в лондонских библиотеках, читая о Советской России самую противоречивую литературу. Приехав в нашу страну, добросовестно занимался выполнением задания по отбору и фотографированию иконописной живописи, а значит, не так уж много видел и слышал из живой жизни. Стало быть, с психологически убедительным обоснованием решительного перелома, происшедшего в сознании Сабурова, что-то недодумано.

А вообще-то надо особо подчеркнуть, что лирический образ Родины проходит через весь роман — Родины именно советской, социалистической, унаследовавшей все лучшее из многовековой истории России и ныне идущей в авангарде борьбы за мир и счастье трудового человечества.

* * *

«В начале 20-х годов, — вспоминал В. Кочетов, — я приехал в Ленинград. Это был совсем не тот город, каким мы знаем его сегодня. На многих улицах стояли пустые коробки или лежали развалины сгоревших в дни революции и гражданской войны зданий. С ними соседствовали шумные заведения, вроде игорных клубов «Казино» и «Трокадеро». На Александровском рынке можно было купить из-под полы все, что угодно, — от сорочки тончайшего полотна, которую, «вот вам крест святой, гражданин», носил сам Николай II, до маузера в деревянной кобуре, с кавказской насечкой. На Лиговке, на Пушкинской улице, на площади Покрова, как ныне в Париже на улице Пигаль, бродили толпы голодных женщин в поисках ночного заработка. Были сложные годы нэпа»[189].

Этому периоду и посвящен неоконченный роман В. Кочетова «Молнии бьют по вершинам» (1972), впервые опубликованный уже после смерти автора в журнале «Москва» (1979, № 9), а затем вышедший отдельной книгой[190].

Емкая память писателя во всей свежести и непосредственности сохранила воспоминания о многих явлениях и событиях времен его отрочества и юности. Несомненно, личные впечатления были существенным подспорьем при создании романа. Они помогли воспроизвести колорит эпохи, обогатить произведение множеством конкретных жизненных примет и деталей. Однако такой роман, как «Молнии...» с его ярко выраженной социально-политической и идеологической направленностью, не напишешь на основе только юношеских впечатлений и воспоминаний о прошлом. Эта книга — итог пытливого изучения описанного в ней сложного и противоречивого периода. В ходе работы над романом В. Кочетов постоянно обращался к трудам Ленина, к решениям съездов нашей партии и постановлениям ее Центрального Комитета, привлекал архивные документы, перечитал немало работ по истории становления и утверждения нашей Родины как первого в мире социалистического государства. С интересом листал я хранящиеся в доме писателя его объемистые тетради с многочисленными выписками из книг, журналов, газет и других, порой странных, причудливых изданий того времени, так или иначе характеризующих общественную жизнь, быт и нравы эпохи.

Когда журнал «Москва» опубликовал роман В. Кочетова, наша литературная критика словно бы и не заметила его. Зато профессиональные историки по достоинству оценили идейное содержание произведения, его историзм и реализм в отражении действительности, отдаленной от нас целым шестидесятилетием. Отметив, что «здесь художник предстает и как ученый-историк», доктор исторических наук С. Мурашов писал: «Роман «Молнии бьют по вершинам» захватывает читателя с первых страниц драматизмом событий, резким столкновением противоположных идей, взглядов, характеров представителей старого, отживающего мира и нового, рождающегося в борьбе не на жизнь, а на смерть. Вопрос о судьбах социализма, о построении социалистического общества в 1924 году, когда развертываются события романа, были главными не только теоретическими, а прежде всего практическими»[191].

К несчастью для нашей партии и народа в самый разгар этой непримиримой борьбы черная молния ударила по величайшей вершине революции: умер Ленин. Сдержанно, немногословно, но с неизбывной болью и горечью говорится в романе об этом бедствии. Однако, несмотря на тяжкую утрату, советские люди не растерялись, не опустили рук, а, сплотивши свои ряды вокруг Коммунистической партии, уверенно продолжали движение по пути, завещанному гением пролетарской революции.

Рисуя правдивые картины разрухи народного хозяйства, безработицы, обнищания масс, доставшиеся Советской власти в наследие от пагубной политики царского самодержавия, от первой мировой и гражданской войн, от интервенции капиталистических держав, вместе с тем В. Кочетов показывает, как уже в то время начинает набираться сил и возрождаться наша Родина. Через всю книгу автор проводит мысль, что в сложившихся исторических условиях новая экономическая политика, разработанная Лениным, была единственно правильной политикой. Да, конечно, в городе несколько разжирел нэпман, а на селе ожил и заворошился кулак, но зато эта политика помогла накормить, обогреть, худо-бедно приодеть смертельно уставший от войн, разрухи, голода и холода великий народ, непоколебимый в своей верности завоеваниям Октября. Нэп способствовал возрождению промышленности, транспорта, сельского хозяйства, торговли.

Хотя русские коммунисты открыто заявляли, что нэп всего лишь временное отступление для того, чтобы получить передышку, перестроить ряды и перейти в новое наступление, буржуазный мир не придавал серьезного значения этим заявлениям, по привычке считая их «красной пропагандой». Замену продразверстки продналогом, допуск свободной торговли и частного капитала в некоторых отраслях промышленности (при сохранении командных высот в индустрии за государством), передачу отдельных предприятий в концессии и ряд других мер, составлявших суть нэпа, идеологи буржуазии расценили как начало «перерождения» большевистской России и реставрации старых порядков. А бывшие «хозяева» страны в своем эмигрантском далеке́ уже потирали руки, предвкушая возвращение экспроприированных у них фабрик и заводов, шахт и рудников, нефтепромыслов и земельных угодий и делали все зависящее от них, чтобы ускорить этот процесс.

В годы гражданской войны денежные воротилы, ушедшие в эмиграцию, спешно сколачивали разные «комитеты», «общества» и «союзы» по «спасению» России от большевиков. В «Молниях...» рассказано о деятельности одного из таких «комитетов» — «Торгпрома», в который входили крупнейшие магнаты дооктябрьских лет: Нобель, Рябушинский, Манташев, Демидов, Гукасов и другие. Сохранив громадные капиталы, предусмотрительно переправленные в банки буржуазного Запада, «торгпромовцы» щедро поддерживали Юденича, Деникина, Колчака. На бесславное воинство этих разгромленных генералов, на всякие контрреволюционные подполья в Советской России непрошенные «радетели» отечества израсходовали десятки, сотни миллионов рублей золотом.

И в годы нэпа они не скупились на вклады в исторически обреченное дело. Один из «героев» романа В. Кочетова матерый белогвардеец, боевик-авантюрист барон Лаубе, ловко вырядившийся в этакое «неотесанное дитя трудового народа», безусловно от них, от закордонных «спасителей» России получает толстые пачки кредиток и валюту для своей подпольной организации, ориентированной на убийства, диверсии и другие преступления. Зловещий образ барона Лаубе и его бездушных, безнравственных сестриц Анны и Марии, готовых на все во исполнение «заветов» отца — злейшего врага Советской власти и приказов своего беспощадно жестокого брата, написаны с незаурядной художественной силой.

Однако иллюзии некоронованных королей бывшей Российской империи, уповавших на реставрацию капитализма в СССР, так и остались иллюзиями. Партия уверенно взяла курс на восстановление народного хозяйства и строительство социализма. Трудящиеся массы с воодушевлением приняли генеральную линию партии и, преодолевая неслыханные трудности, горячо взялись за работу.

Но тут пособниками империализма и «новой» буржуазии, народившейся в годы нэпа, выступили троцкисты. Сам Троцкий как реальная фигура истории не появляется на страницах романа В. Кочетова, но его фракционная, антипартийная деятельность, многие черты его предательского облика ясно вырисовываются в ходе борьбы с троцкизмом, которую ведут последовательные большевики.

Как известно, суть пресловутой «теории перманентной революции» Троцкого состояла в отрицании возможности победы социалистической революции в одной стране, если она не будет поддержана пролетарскими революциями в ряде других, притом высокоразвитых стран. Великий Октябрь отправил эту «теорию» на свалку истории. Однако после смерти Ленина, спекулируя на трудностях нэповских лет, Троцкий снова вытащил на свет божий свою «теорию». Теперь он доказывал невозможность победы социализма в одной, отдельно взятой стране, предрекал неизбежность столкновения рабочего класса с крестьянской «стихией», пророчил победу нэповского капитала над государственным, социалистическим сектором. Троцкий обвинял партию в термидорианском «перерождении», вечный фракционер, он требовал полной свободы фракций и группировок внутри партии. Троцкисты пытались посеять в массах чувство бесперспективности, пессимизма, неверия в осуществление наших идеалов.

Партия дала решительный отпор капитулянтской позиции Троцкого и его сообщников.

Кто-то может сказать: «Но все это известно из книг по истории нашей партии и Родины». Бесспорно. Надо, однако, помнить, что в жизни идет смена поколений, а значит, забота об идейном воспитании новых поколений, о росте их познаний была и остается первостепенной по своему значению.

Кстати сказать, из «Молний...» мы черпаем и не так уж широко известное. Скажем, даже старшеклассник знает о штрейкбрехерстве Каменева и Зиновьева, выдавших через меньшевистскую газету «Новая жизнь» ленинский план октябрьского вооруженного восстания. Но что это штрейкбрехерство было далеко не случайно, а подготовлено всей предшествующей идейной «платформой» упомянутых «деятелей» революции, — об этом не всегда прочтешь и в серьезных работах по истории Октября. На основе авторитетных исторических документов В. Кочетов тщательно прослеживает «механику предательства» Каменева и Зиновьева. Вот «этапы» этого предательства:

VI съезд партии принимает решение о вооруженном восстании. 10 октября на заседании ЦК Ленин потребовал всю деятельность партии решительно направить на подготовку восстания. Все были за и только Зиновьев с Каменевым выступили против. А 11 октября они сочинили обращение к крупнейшим партийным организациям, в котором писали: «Мы глубочайше убеждены, что объявлять сейчас вооруженное восстание — значит ставить на карту не только судьбу нашей партии, но и судьбу русской и международной революции». Вот ведь как: ни больше ни меньше, как судьбу всей мировой пролетарской революции!

Зиновьев и Каменев уповали на учредительное собрание, настаивали на том, что (в условиях перешедшей в наступление контрреволюции!) большевики должны «ограничиться оборонительной позицией». И в том же обращении утверждали: «...только рост революции в Европе сделал бы для нас обязательным, без всяких колебаний, немедленно взять власть в свои руки». Цитируя эти слова, писатель справедливо замечает: какая же тут разница между позицией Троцкого — с одной стороны, Зиновьева и Каменева — с другой? Вот вам и «перманентная революция»!

На заседании ЦК 16 октября Ленин снова настаивает на быстрых и решительных действиях. Зиновьев же опять распространяется о спасительной роли учредительного собрания, а Каменев истошно завопил: «...назначение восстания есть авантюризм!» и обвинил ленинцев в заговоре. Знакомая песня: и поныне апологеты капитализма сочиняют небылицы об Октябре как о «случайности», порожденной решительными действиями группы «заговорщиков».

И наконец, 18 октября Каменев от своего имени и от имени Зиновьева на страницах «Новой жизни» заявил, что вооруженное восстание «в настоящий момент... независимо и за несколько дней до съезда Советов (а II съезд Советов был назначен на 24 октября. — П. С.) было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом». Так во всеуслышание было выдано секретнейшее решение Центрального Комитета нашей партии, даже указан срок восстания: на этой же, октябрьской неделе! «Вот это «один из вождей Октября», — гневно замечает большевик Самсонов в адрес Зиновьева. Именно так, «одним из вождей Октября», величали Зиновьева его приспешники и разные подхалимы.

И в дальнейшем Зиновьев был недалек от Троцкого. До поры до времени они идут порознь, иногда грызутся между собой, предают друг друга, но, как показывает автор «Молний...», они весьма близки по взглядам и позициям, по своей предательской тактике. Троцкистско-зиновьевский блок еще не сложился, но налицо все предпосылки для этого беспринципного антипартийного блока.

Страстно ведут борьбу с троцкизмом и зиновьевщиной большевики ленинской гвардии. Это Николай Павлович Комаров — коренной питерский пролетарий-металлист, прошедший тяжелую «школу» царских тюрем и ссылок, в дни Октября активный деятель Военно-революционного комитета, затем сподвижник Дзержинского. Это большевик-историк Лузгин-Самсонов, член партии с 1902 года, написавший боевую книгу, в которой разоблачалась многолетняя борьба Троцкого против Ленина и его партии. Плечом к плечу со старшими товарищами идет Константин Федотов — в юности рабочий судоверфи, один из бойцов Октября и гражданской войны, а теперь молодой партийный работник.

Решительно отражая идеологические диверсии троцкистов, коммунисты и комсомольцы мобилизуют массы на восстановление народного хозяйства и строительство социализма. Яркими красками обрисован в романе «красный директор» возрождающейся судоверфи Чугурин — сормовский рабочий, участник всех трех русских революций, слушатель ленинской школы в Лонжюмо, вручивший Владимиру Ильичу на Финляндском вокзале партийный билет. Герои романа с радостью отмечают, как один за другим вступают в строй петроградские заводы, верфи, порт. Жизнь улучшается, хотя, по словам «нейтрального» инженера Игнатьева, большевики и руководимые ими массы от нужды и разрухи все еще «бьются как рыба об лед».

Коммунисты делают все, что в их силах, чтобы привлечь к активному участию в строительстве новой жизни кадры старой интеллигенции. В. Кочетов правдив, историчен в изображении разлома, происходившего в те годы в рядах технической интеллигенции. Некий представитель «Торгпрома» в общем верно характеризует этот разлом, именуя его «разбродом» среди русских инженеров: одни продолжают изживший себя саботаж, другие сидят и охраняют хозяйское добро в надежде на возвращение старых порядков, третьи пошли за большевиками и служат им верой и правдой. Последнее особенно «тревожит» торгпромовцев.

Типичным саботажником выступает в романе инженер Росляков. Польстившись на «шикарную» жизнь нэпманов и своих продажных коллег, работающих на хозяев-эмигрантов, Росляков попадает в цепкие руки крупного дельца, расхитителя государственной собственности Линберга, а потом становится жалким орудием главаря подпольной контрреволюционной организации барона Лаубе. Это уже совершенно разложившийся тип. Бывшая жена Рослякова Ника думает о нем: «Страшный, страшный, угасший человек. С ним рядом и другие гаснут».

В сцене встречи нового, 1924 года на квартире одного из «благоденствующих» инженеров, живущего на широкую ногу, показана группка тех, кто остался на своих предприятиях и при Советах, но только для того, чтобы стеречь добро своих хозяев. За это они получают даяния «твердой золотой, европейской валютой, не подверженной никаким случайностям». Эти «патриоты», как они громко именуют себя, по существу, внутренние эмигранты. Они спят и видят во сне возвращение России «в семью демократических европейских стран».

Но лучшая часть интеллигенции, не порвавшая корней с Родиной и народом, откликнулась на призыв партии. Например, инженер-кораблестроитель Дмитрий Игнатьев после долгого прозябания на «нейтральных» позициях под влиянием коммунистов отрекается от своего скептицизма и индивидуализма, от «мелкого по любому поводу критиканства» и идет на судоверфь, чтобы строить первые советские корабли. Хорошо работает, с огоньком, с вдохновением. На Всероссийском съезде инженеров именно Игнатьев дает отпор саботажникам, упомянутым «патриотам», а также проповедникам «технократических» идеек. Речь Игнатьева взбудоражила съезд, вызвала «противоречивый шум», многие аплодировали. Чувствовалось, что в сознании технической интеллигенции происходит перелом. По словам инженера-коммуниста Соколова, «идет великий процесс просветления непросветленных и убеждения неубежденных».

Как и во всех кочетовских романах, в «Молниях...» большое внимание уделяется молодежи. Демагогически заигрывая с ней, Троцкий подбросил провокационный лозунг: «Молодежь — барометр партии». Смысл этого демарша состоял в том, чтобы противопоставить молодое поколение — старшему, натравить молодежь на руководящее ядро партии, на ленинскую гвардию большевиков, вставших несокрушимой стеной на пути троцкистского политиканства и авантюризма. Опасная провокация! Все мы хорошо помним, какой трагедией обернулась подобная демагогия для целой великой нации, пережившей бесславную «культурную революцию» с избиением заслуженных, закаленных в борьбе партийных кадров.

Но в нашей стране троцкистская тактика стравливания поколений потерпела полный крах. Комсомол и молодежь, прошедшие под руководством партии огненный путь революции и гражданской войны, остались верны ей до конца. Роман В. Кочетова убедительно показывает единство революционных поколений. Так, в жаркой дискуссии на петроградском Пролетарском заводе вожак комсомольцев завода, давая отповедь зарвавшемуся троцкисту, в сущности, от имени всей советской молодежи сказал: «Нам льстивых формул не надо, мы не признаем искусственного деления на молодых и старых. Наша заводская молодежь идет и должна идти по стопам ленинизма, по стопам партии».

Терпит одно поражение за другим и белоэмигрант Старцев-Шумов, нелегально вернувшийся в революционную Россию по заданию обосновавшегося в Париже «Союза христианской молодежи». Шумов заявился в Петроград с тщательно разработанной «инструкцией», в которой были предусмотрены формы и способы «обработки» молодых умов: всячески использовать религиозное одурманивание молодежи, организовывать с виду невинные кружки и «общества» — танцев, пения, рисования, а затем постепенно прибирать участников этих кружков к рукам: читать им «соответствующие» лекции, распространять среди них антисоветскую литературу, растлевать юношей и девушек духовно и нравственно. Знакомые приемы! Они и поныне на вооружении у тех, кто занят идеологической диверсией в странах социализма.

Следуя духу и букве «инструкции», Шумов, однако, скоро убеждается, что молодое поколение страны Советов утратило «христианские традиции» и не собирается к ним возвращаться. С помощью сестер Лаубе организовал Шумов кружок с танцами, песнопениями и чтением «лекций» антисоветского пошиба, но ни одного молодого рабочего или работницу залучить в этот кружок не смог. На «занятия» кружка являлись какие-то мещаночки и расхристанные юнцы, охотнее всего расползавшиеся по темным уголкам бывшего особняка баронов Лаубе для более интимных «занятий».

Внедрившись в одну из школ в качестве преподавателя обществоведения, Шумов, конечно, по-своему перетолковывает историю. Например, рассказывая ребятам о Парижской Коммуне, он настойчиво внушает, что все жертвы коммунаров, вся их героическая борьба — «все это было, к сожалению, напрасным». И тонко дает понять, что пути русской революции тоже опасны: не исключено, что придут, даже непременно придут свои версальцы, а если не они, как пруссаки любой национальности, скорее же всего — и те и другие вместе. Юный Шурка Снарский, прослушав этот урок, тревожно задумался, а потом спрашивает Федотова, прав ли учитель. Нет, отвечает Федотов, «они, парижские коммунары, начали, мы продолжаем. Их кровь даром не прошла, нет...

— И уже все?

— Что все?

— Обратного хода не будет, как было в Париже?

— Нет, дружище, не будет. Только вперед!»

Разоблачая и нейтрализуя идеологические диверсии троцкистов и засланных из-за кордона шумовых, большевики воспитывают молодежь в духе коммунистической идейности, классового самосознания и революционной бдительности, в духе мужества и отваги в борьбе за наши идеалы. Правдивые рассказы и воспоминания участников Октябрьской революции и гражданской войны вызывали у того же Шурки Снарского восхищение, гордость от сознания того, что он близко знаком с этими героями, что они запросто беседуют с ним как с равным. В них юноше виделась «какая-то огромная сила» — сила борцов «за правое дело». Хорошая школа для юноши.

Роман «Молнии бьют по вершинам», по сути, историко-революционный, но прочно связан с современностью. Характерно, что именно ученые чутко уловили «живую связь времен», вообще присущую произведениям В. Кочетова. «За какую бы тему ни брался Всеволод Кочетов, — писал доктор исторических наук Б. Морозов, — какой бы исторический период ни рассматривал, ему никогда не изменял его бойцовский темперамент. Работая над последним романом, В. Кочетов в первую очередь стремился осмыслить минувшее в свете сегодняшних и — самое главное! — завтрашних забот и целей нашего общества. Мы видим, как в горниле ожесточенных классовых боев проходит наша партия революционную закалку, какие объективные закономерности общественного развития выдвинули ее в авангард международного коммунистического движения»[192].

Роман остался незавершенным, написана только первая книга, но и она дошла до нас в рукописи, которую, по свидетельству редакции журнала «Москва», прочитать было не так-то легко, ряд мест вообще разобрать не удалось. Обычно, закончив работу над рукописью и перепечатав ее на машинке, В. Кочетов вносил в текст такую правку, что множество страниц, а то и все произведение приходилось перепечатывать заново — и не раз, поскольку автор опять и опять начинал дописывать, переписывать, править. Эту работу неизлечимо больной писатель произвести над своим последним детищем не успел, поэтому к «Молниям...» нельзя подходить с критериями, предъявляемыми завершенному произведению. Но и в том виде, в каком опубликован роман, он представляет большой интерес.

Июньский (1983) пленум ЦК КПСС подчеркнул необходимость «улучшить пропаганду марксизма-ленинизма, истории и политики партии, опыта ее деятельности на различных этапах борьбы за социализм»[193]. Эту задачу, но, разумеется своими, специфическими художественными средствами, призвана решать и наша литература.

В романе «Молнии бьют по вершинам» В. Кочетов изображает один из сложнейших этапов борьбы партии и народа за социализм. Даже в своем незавершенном виде этот суровый, правдивый роман, проникнутый духом непримиримой борьбы с врагами социализма и коммунизма, будет жить наряду с другими произведениями писателя.

Творческий облик Всеволода Кочетова останется недорисованным, если не сказать хотя бы коротко о его публицистике. Убежденный в том, что публицистика предоставляет писателю возможность держать руку «на пульсе народной жизни», В. Кочетов часто выступал с очерками и статьями, поднимающими важные вопросы развития нашей общественной жизни и социалистической культуры. В книге «Кому отдано сердце» он с воодушевлением пишет о нашем героическом рабочем классе, крестьянстве и интеллигенции, о советском народе как первопроходце, пролагающем новые пути, о ленинской партии как организаторе и вдохновителе всех наших побед. «Стареет человек, — говорил В. Кочетов, — но партия не стареет. Вбирая в себя весь опыт, всю мудрость поколений старших, партия всегда молода молодостью новых поколений. И она, не ведающая усталости, в любой час готовая к бою, удивительная, победоносная, ведет, всегда указывает путь, указывает цели и учит умению их достичь»[194].

Публицистика В. Кочетова проникнута непримиримостью к буржуазной идеологии. В литературе и искусстве он последовательно отстаивал принципы партийности, народности и реализма, горячо поддерживал и развивал горьковскую мысль о том, что социалистический реализм должен изображать бытие как деяние, как творчество, что величие человека раскрывается прежде всего в труде. Он настойчиво утверждал, что современность — главный источник вдохновения для советского художника. В этом отношении слово Всеволода Кочетова вполне авторитетно: оно подкреплено всей его художественной практикой, прочно связанной с жизнью и борьбой советского народа. Он и к истории обращался во имя современности.

Часто выезжавший за пределы нашей Родины, достойно представлявший за границей советскую культуру, В. Кочетов создал цикл зарубежных очерков, которые привлекают глубиной выраженных в них чувств патриотизма и интернационализма, уважением к другим народам и странам, горячим сочувствием угнетенным нациям, борющимся за свободу и независимость. Своеобразные по видению жизни и художественному мастерству, эти очерки примечательны и той эрудицией, которую проявляет автор. Издавая их отдельной книгой под общим названием «Новые адреса»[195], В. Кочетов предпослал ей эпиграф из Леонардо да Винчи: «Познание минувших времен и познание стран мира — украшение и пища человеческих умов». Эпиграф этот подтвержден содержанием книги.

Будь то «Итальянские страницы», или «Остров бурь», или очерк «Там, где родился и похоронен один великий англичанин» — это же документально-художественные произведения. Писатель свободно входит в жизнь стран и народов, о которых ведет речь, сообщает массу интересных и полезных сведений об их историческом пути, о вкладе, внесенном ими в развитие мировой культуры. Но при всем уважении к героическому прошлому и настоящему этих народов, при всем преклонении перед их творческим гением В. Кочетов крайне далек от объективистского описательства с «общечеловеческих», абстрактно-гуманистических позиций. И здесь он остается принципиальным советским художником, оценивающим прошлое и настоящее страны, явления ее культуры и искусства с партийных, классовых позиций. Историзм в его зарубежных «Рассказах о людях и странах», как он сам назвал эти очерки, сочетается с ясным пониманием перспектив развития всех народов мира по пути прогресса, демократии и социализма.

Центральный Комитет КПСС учит творческих работников умению сосредоточить свое внимание и усилия на коренных вопросах нашей внутренней и внешней политики, на решающих направлениях социально-экономического развития страны. Вместе с тем указывается, что художественное слово «всегда было острейшим оружием в борьбе за торжество марксизма-ленинизма, в идеологическом противоборстве двух мировых систем. Партия высоко ценит международную деятельность писателей, их умение вести наступательную полемику с идейным противником, активную роль в борьбе с антикоммунизмом»[196].

В. Кочетов шел в рядах того славного отряда советских художников слова, которые в главном удовлетворяли и удовлетворяют этим высоким требованиям. Книги писателя-коммуниста отличались актуальностью и глубиной содержания, они проникнуты пафосом борьбы и созидания, безграничной верой в неисчерпаемые силы советского народа, непримиримостью к нашим идейным противникам. Боевое, страстное творчество Всеволода Кочетова и ныне сохраняет свое познавательное, воспитательное и эстетическое значение. Этот мастер работал в литературе горячо, вдохновенно — по-журбински. Вместе с партией и народом он неутомимо шел вперед. Шел вровень с веком.

1

«Правда», 1982, 30 июля.

2

Сб. «Советский роман. Новаторство. Типология. Поэтика». М., «Наука», 1978.

3

«Русская советская литература 50—70-х годов». М., «Просвещение», 1981.

4

Дементьев А., Наумов Е., Плоткин Л. Русская советская литература. Пособие для средней школы. М., Учпедгиз, 1960, с. 369.

5

«Правда», 1982, 4 февраля.

6

Веленгурин Н. Всеволод Кочетов. М., изд. «Сов. Россия», 1970.

7

Сб. «Всеволод Кочетов. Публицистика. Воспоминания современников», Лениздат, 1976.

8

Леонов Б. Всеволод Кочетов. М., «Худож. лит.», 1981.

9

Об этом методе см.: Русская литература в историко-функциональном освещении. М., «Наука», 1979; Литературные произведения в движении эпох. М., «Наука», 1979; Время и судьбы русских писателей. М., «Наука», 1981.

10

См.: Строков П. Творчество Всеволода Кочетова. — В кн.: Всеволод Кочетов. Собр. соч. М., «Худож. лит.», 1973, т. I; Он же. Романы труда и борьбы. — В кн.: Всеволод Кочетов. Избранное. М., «Худож. лит.», 1982, т. I; Он же. Разведчик современности. — В кн.: Всеволод Кочетов. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979; Он же. Героика и поэзия мирного труда. — «Звезда», 1982, № 2; Он же. Он шел вровень с веком. — М., «Мол. гвардия», 1982, № 2 и другие.

11

Стаднюк И. Партийная позиция писателя. «Известия», 1982, 5 февраля.

12

М. Горький о литературе. М., «Сов. писатель», 1953, с. 775.

13

Кочетов В. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979, с. 67.

14

Там же, с. 97.

15

Там же, с. 82—83.

16

Там же, с. 70.

17

Кочетов В. Собр. соч. в 6-ти т. М., «Худож. лит.», 1976, т. 6, с. 27.

18

Кочетов В. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979, с. 82—83.

19

Кочетов В. Собр. соч в 6-ти т. М., «Худож. лит.», 1976, т. 6, с. 11.

20

Кочетов В. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979, с. 69.

21

Повесть «Начало пути» напечатана в журнале «Молодая гвардия» в № 12 за 1980 год; повесть «Половодье» не публиковалась, рукопись хранится в архиве писателя.

22

Кочетов В. Собр. соч. в 6-ти т. М., «Худож. лит», 1976, т. 6, с. 137. «Большевистская трибуна» — в то время орган РК ВКП(б) и исполкома райсовета Слуцкого района Ленинградской области.

23

Федин К. Мастерство писателя. — В кн.: О писательском труде. М., «Сов. писатель», 1953, с. 310.

24

Кочетов В. Собр. соч. в 6-ти т. М., «Худож. лит.», 1976, т. 6, с. 43.

25

Тихонов Н. Воспоминание. — В кн.: В. Кочетов. Публицистика. Воспоминания современников. Лениздат, 1976, с. 309.

26

Лаптев В. Книга о мужестве и стойкости ленинградцев. — В кн.: В. Кочетов. Город в шинели. М., Воениздат, 1967, с. 3.

27

Кочетов В. На невских равнинах. — Собр. соч. в 6-ти т. М, «Худож. лит.», 1967, т. 5, с. 605. Далее повесть цитируется по этому изданию без сносок.

28

Кочетов В. Искусство жить. М., «Современник», 1979, с. 81.

29

Там же, с. 85.

30

Повесть «Предместье», к сожалению, не вошла в шеститомное Собрание сочинений В. Кочетова. Здесь и далее текст ее цитируется по кн.: Кочетов В. Ленинградские повести. М., Воениздат, 1972. По этому же изданию будут цитироваться повести «Профессор Майбородов», «Нево-озеро» и рассказы, также не вошедшие в шеститомник В. Кочетова.

31

Чалмаев В. Книга о сражающемся Ленинграде. — В кн.: В. Кочетов. Годы фронтовые. М., Воениздат, 1964, с. 14.

32

Под названием «Кому светит солнце» повесть впервые напечатана в кн.: «Родные просторы». Лениздат, 1948.

33

Ленобль Г. Слабая книга. «Новый мир», 1950, № 4, с. 263.

34

Там же. с. 264.

35

Там же.

36

Кочетов В. Искусство жить. М., «Современник», 1979, с. 80.

37

Там же.

38

Денисова И. Любимый и главный герой. «Знамя», 1963, № 10, с. 211.

39

Толченова Н. По поверхности жизни. «Новый мир», 1951, № 11, с. 241.

40

Потолков Ю. Концепция личности в романах В. Кочетова. Диссертация на соискание уч. степени канд. филол. наук. Минск, 1973, с. 6 — 7.

41

Эльяшевич А. В разведке будущего. О творчестве Всеволода Кочетова. «Звезда», 1962, № 2, с. 206.

42

«История русского советского романа» в 2-х т. М. — Л., «Наука», 1965, т. 2, с. 74.

43

В журнальном варианте романа случайность иная: Клавдия укушена змеей.

44

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., «Сов. писатель», 1956, с. 590.

45

«Правда», 1952, 20 апреля.

46

О прототипах героев романа см.: Добин Е. Жизненный материал и художественный сюжет. Л., «Сов. писатель», 1958; Ершов Л. Книга надолго. «Нева», 1962, № 2.

47

Кочетов В. Искусство жить. М., «Современник», 1979, с. 83.

48

Например: «По своей структуре роман является семейно-бытовым» («Сов. литература». М., «Просвещение», 1977, с. 357).

49

«История русского советского романа» в 2-х т. М. — Л., «Наука», 1965, т. 2, с. 109.

50

Катаев В. Люди одной семьи. «Комсомольская правда», 1952, 29 мая.

51

Турков А. На верном пути. «Октябрь», 1952, № 7, с. 180.

52

«Комсомольская правда», 1952, 29 мая.

53

Чалмаев В. Огонь в одежде слова. М., «Современник», 1973, с. 129.

54

Очерк истории русской советской литературы. Часть вторая. М., Изд. АН СССР, 1955, с. 253.

55

Панков В. Время и книги. М., «Просвещение», 1974, с. 126.

56

Плакат с образом пролетария, разбивающего цепи империализма, опутавшие земной шар, — произведение одного из родоначальников советского политического плаката Д. С. Моора (1883 — 1946). Этот образ был эмблемой журнала «Коммунистический Интернационал».

57

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 1.

58

История Коммунистической партии Советского Союза. М., Политиздат, 1984, с. 517.

59

Так, например, Ю. Потолков писал: «...в «Журбиных» одновременно с семейно-бытовыми чертами ощутимо проглядывают приметы социально-публицистического романа...» (Потолков Ю. Некоторые жанровые особенности романов В. Кочетова. Вестник Белорусского Гос. университета. Серия IV. Минск, 1972, № 3, с. 10).

60

См.: Цилевич Л. Некоторые проблемы «производственного романа». «Вопросы литературы», 1957, № 5.

61

История русской советской литературы. М., «Наука», 1968, т. 3, с. 125 — 126.

62

Цит. по кн.: Ершов Л. Тема рабочего класса в советской литературе. Л., 1958, с. 24.

63

См. об этом: Кузнецов М. Роман о советских рабочих. «Правда», 1952, 20 апреля.

64

Ершов Л. Тема рабочего класса в советокой литературе. Л., 1958, с. 23.

65

Горький М. О литературе. М., «Сов. писатель», 1953, с. 710.

66

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., «Сов. писатель», 1956, с. 448.

67

«Комсомольская правда», 1952, 29 мая.

68

Гринберг И. Хозяева жизни. «Дружба народов», 1952, № 4, с. 256.

69

Лежнев И. Избранные статьи. М., Гослитиздат, 1960, с. 30.

70

Именно так истолковали этот образ авторы одного из пособий для учителей-словесников: «И Басманов, проявив сначала трусость и консерватизм, покидает завод, затем возвращается еще раз, ощутив неразрывность связи с рабочим коллективом» (Каминский М., Лопусов Ю. Рабочий характер. М., «Просвещение», 1975, с. 33).

71

Михайлова Л. Журбины. «Новый мир», 1952, № 5, с. 233.

72

Кузнецов М. Советский роман. М., Изд. АН СССР, 1963, с. 216.

73

Эта должность — не выдумка писателя. «На Балтийском заводе, — рассказывает Л. Ершов, — по пятьдесят лет отработали двое старых и заслуженных рабочих М. В. Стецюра и К. И. Сирота, для которых после войны была введена должность «ночного директора» («Нева», 1962, № 2, с. 182).

74

См., например: Дементьев А. Роман о рабочем классе. «Известия», 1952, 31 мая.

75

«Октябрь», 1952, № 7, с. 181.

76

Кочетов В. Искусство жить. М., «Современник», 1979, с. 23. В упоминавшейся статье «Книга надолго» Л. Ершов подтверждает, что в 1949 году «Ленинградская правда» сообщила об изобретении столярного станочка, «многорукого инструмента», «пользуясь которым, рабочий мог выполнять свыше десяти различных операций» («Нева», 1962, № 2, с. 182).

77

История русской советской литературы. Изд. МГУ, 1963, с. 312.

78

Кочетов В. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979, с. 105.

79

Так по настоянию Виктора был назван универсальный столярный станок: Журбин, Скобелев, Иванова (сокращенно «Жускив»).

80

Рюриков Б. Гвардия рабочего класса. «Лит. газета», 1952, 3 апреля.

81

«Новый мир», 1952, № 5, с. 235.

82

См.: Леонов Б. Этот простой и сложный мир рабочего человека. «Знамя», 1975, № 9.

83

Лежнев И. Избранные статьи. М., Гослитиздат, 1960, с. 32.

84

История русского советского романа в 2-х т. М. — Л., «Наука», 1965, т. I, с. 4.

85

«Правда», 1952, 20 апреля.

86

«Комсомольская правда», 1952, 29 мая.

87

Материалы XXVI съезда КПСС. М., Политиздат, 1981, с. 136.

88

Там же, с. 53 — 54.

89

Горький М. О литературе. М., «Сов. писатель», 1953, с. 622.

90

См., например, редакционную статью «Правды» от 7 апреля 1952 г. «Преодолеть отставание драматургии», в которой осуждалась бесконфликтность не только в драматургии и на сцене, но и в литературе вообще.

91

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., «Сов. писатель», 1956, с. 9.

92

Грибачев Н. Не мог иначе. — В кн.: Всеволод Кочетов. Публицистика. Воспоминания современников. Лениздат, 1976, с. 192.

93

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 216.

94

Эльяшевич А. В разведке будущего. О творчестве Всеволода Кочетова. «Звезда», 1962, № 2, с. 201.

95

Кедрина З. Литература вторгается в жизнь. «Лит. газета», 1955, 24 марта.

96

Наполова Т. О «верстовых» столбах и образе героя. «Звезда», 1957, № 5, с. 183.

97

Бажин Н. Открытия и заблуждения. «Нева», 1957, № 12, с. 185.

98

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 83 — 84.

99

Рюриков Б. Павел Петрович Колосов. «Лит. газета», 1955, 5 апреля.

100

См., например: Друзин В. Утверждение нового. «Известия», 1955, 10 июля, а также указ. статьи Т. Наполовой «О «верстовых» столбах и образе героя» и Н. Бажина «Открытия и заблуждения».

101

Проблема борьбы с водородом в металлах и поныне остается актуальной. См., например: Гаркунов Д., Поляков А. Летучий враг металла. «Правда», 1982, 28 апреля.

102

Фадеев А. О литературном труде. М., Гослитиздат, 1961, с. 102.

103

«Лит. газета», 1955, 5 апреля.

104

Фадеев А. О литературном труде. М., Гослитиздат, 1961, с. 102.

105

Терентьев Г. Правда жизни и художественный образ. «Смена», 1955, 22 февраля.

106

Наполова Т. О «верстовых» столбах и образе героя. «Звезда», 1957, № 5, с. 184.

107

«Звезда», 1954, № 9, с. 35. Далее цитаты из первой публикации романа даются без сносок.

108

История русского советского романа в 2-х т. М. — Л., «Наука», 1965, т. 2, с. 129.

109

Фадеев А. О литературном труде. М., Гослитиздат, 1961, с. 103.

110

Кедрина З. Литература вторгается в жизнь. «Лит. газета», 1955, 24 марта.

111

Иванов фигурирует в романе с непременным добавлением к фамилии слова «товарищ». Однако в применении к данному персонажу — чиновнику и формалисту — это прекрасное слово звучит по-казенному холодно и бездушно, как издевка. Форма и сущность вступают в вопиющее противоречие.

112

Кузнецов М. Советский роман. М., изд. АН СССР, 15653, с. 85.

113

«Лит. газета», 1955, 24 марта.

114

Фадеев А. Собр. соч. в 5-ти т. М., «Худож. лит.», 1961, т. 3, с. 477.

115

Материалы XXVI съезда КПСС. М., Политиздат, 1981, с. 44.

116

Алексеев М. Братья Ершовы ведут бой. «Литература и жизнь», 1958, 3 сентября. С небольшими дополнениями статья М. Алексеева перепечатана в кн.: Всеволод Кочетов. Публицистика. Воспоминания современников. Лениздат, 1976.

117

Косолапов Р. Вклад XXIV, XXV и XXVI съездов КПСС в разработку теоретических и политических проблем развитого социализма и перехода к коммунизму. «Коммунист», 1982, № 5, с. 61.

118

Стенограмма обсуждения «Братьев Ершовых» в Московском отделении Союза писателей РСФСР 25 сентября 1958 г. Отчет об этом обсуждении см.: Поликанов А., Иванова Л. Равняться на жизнь. «Литература и жизнь», 1958, 28 сентября.

119

Дымшиц А. Современный роман. «Звезда», 1958, № 10, с. 207.

120

«Челябинский рабочий», 1958, 30 ноября.

121

«Социалистический Донбасс», 1958, 18 ноября.

122

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 15.

123

«Литература и жизнь», 1958, 3 сентября.

124

Андреев Ю. «Революция продолжается!». «Русская литература», 1959, №1, с. 87.

125

См., например: Кузнецов М. Советский роман. М., «Наука», 1963, с. 280.

126

Дементьев В. Когда нет равнодушных. «Октябрь», 1959, № 1, с. 212.

127

«Звезда», 1958, № 10, с. 206.

128

Дементьев А. Заметки критика. «Новый мир», 1958, № 11, с. 234.

129

Там же, с. 233.

130

Жданов Ю. Пафос утверждения. «Дон», 1959, № 1, с. 169 — 170.

131

«Новый мир», 1958, № 11, с. 235.

132

Дорофеев В. В поисках нового. «Вопросы литературы», 1959, №2, с. 24.

133

Калясов Б. Облик нашего современника (по романам «Битва в пути» и «Братья Ершовы»). В кн.: Проблемы социалистического реализма. Сб. 2-й. М., изд. ВПШ и АОН при ЦК КПСС, 1960, с. 125.

134

История русской советской литературы. 1954 — 1965. М., «Наука», 1971, т. IV, с. 23.

135

История Коммунистической партии Советского Союза. М., Политиздат, 1984, с. 544 — 545.

136

«Правда», 1958, 25 сентября.

137

«Русская литература», 1959, № 1, с. 76.

138

«Вопросы литературы», 1959, № 2, с. 23.

139

Кузнецов М. Советский роман. М., изд. АН СССР, 1963, с. 280.

140

Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 14 — 15 июня 1983 года. М., Политиздат, 1983, с. 47 — 48.

141

М. Горький. О литературе. М., «Сов. писатель», 1954, с. 599.

142

Архипов В. Роман о наших современниках. «Известия», 1958, 3 октября.

143

Дементьев А. Заметки критика. «Новый мир», 1958, № 11, с. 237.

144

Иванов В. О сущности социалистического реализма. Изд. 2-е. М., «Худож. лит.», 1965, с. 197.

145

См.: Марьямов А. Снаряжение в походе (о романе В. Кочетова «Секретарь обкома»). «Новый мир», 1962, № 1.

146

См.: Марьямов А. Снаряжение в походе (о романе В. Кочетова «Секретарь обкома»). «Новый мир», 1962, № 1.

147

Сурков Е. Если мерить жизнью... «Лит. газета», 1961, 16 декабря.

148

Архипов В. В поисках криминала. «Литература и жизнь», 1961, 22 декабря.

149

Эльяшевич А. В разведке будущего. О творчестве Всеволода Кочетова. «Звезда», 1962, № 2, с. 205.

150

Там же.

151

Аксенов Н. Роман о партийных работниках. «Партийная жизнь», 1962, № 2, с. 74.

152

Гус М. Литература и эпоха. М., «Сов. писатель», 1963, с. 176, 178.

153

Панков В. В живом потоке. М., «Современник», 1979, с. 235.

154

Митин Г. Человек партии. «Знамя», 1961, с. 218.

155

См.: Панков В. В живом потоке. М., «Современник», 1979, с. 236.

156

Светов Ф. Нравственный кодекс героя (Некоторые проблемы прозы 1961 года). «Вопросы литературы», 1962, № 3, с. 14.

157

«Новый мир», 1962, № 1, с. 226.

158

Недопустимые приемы. «Литература и жизнь», 1962, 19 января.

159

См.: История русского советского романа в 2-х т. М. — Л., «Наука», т. 2, 1965.

160

История русской советской литературы. 1954 — 1965. М., «Наука», 1971, т. IV, с. 34.

161

«Комсомольская правда», 1962, 16 ноября.

162

В 1972 году за заслуги в развитии советской литературы и в связи с шестидесятилетием со дня рождения В. Кочетов награжден орденом Октябрьской революции.

163

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 299.

164

Яр-Кравченко А. Большое сердце — В кн.: Всеволод Кочетов. Публицистика. Воспоминания современников. Лениздат, 1976, с. 351.

165

О стиле работы В. Кочетова как редактора см.: Алиева Ф. Друг и наставник; Голованов А. Цельность; Идашкин Ю. В журнале; Коваленко И. Вчера и навсегда; Строков П. Главный редактор; Хазри Н. Щедрое сердце. — В кн.: Всеволод Кочетов. Публицистика. Воспоминания современников. Лениздат, 1976.

166

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 183.

167

Там же.

168

Там же, с. 185.

169

Там же, с. 186.

170

См.: Кочетов В. Гром в апреле. — «Огонек», 1959, № 8, апрель.

171

См. об этом: Тихонов Н. В железных ночах Ленинграда. — В кн.: Венок славы. Подвиг Ленинграда. М., «Современник», 1983, т. 3, с. 64.

172

Кочетов В. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979, с. 70 — 71. «Записи военных лет» впервые опубликованы в № 6 «Октября» за 1964 г. и в № 5 за 1965 г.

173

Кочетов В. Эстафета поколений. М., «Мол. гвардия», 1979, с. 84 — 85.

174

Чалмаев В. Книга о сражающемся Ленинграде. — В кн.: Всеволод Кочетов. Годы фронтовые. М., Воениздат, 1964, с. 14.

175

Гордон М. Невский, 2. Записки редактора фронтовой газеты. Лениздат, 1976, с. 143.

176

См., например: Кочетов В. Певец красоты человеческой. — В кн.: Всеволод Кочетов. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970.

177

Толстой А. Полн. собр. соч. М., Гослитиздат, 1949, т. 13, с. 296.

178

См.: «Октябрь», 1967, №№ 10, 11.

179

См.: «Мол. гвардия», 1980, № 11.

180

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 169.

181

Толстой А. Полн. собр. соч., М., Гослитиздат, 1949, т. 13, с. 493.

182

См.: Трегуб С. «Угол падения». «Сов. Россия», 1967, 26 ноября; Сергованцев Н. О днях великих. «Огонек», 1967, № 50, декабрь.

183

См.: Оскоцкий В. Замысел и его воплощение. «Лит. газета», 1968, 10 января.

184

См., например: Жучков М., рабочий завода «Красный выборжец». Тень на плетень. Об одной рецензии на роман Кочетова «Угол падения». «Сов. Россия», 1968, 25 января; Судец В., маршал авиации. О настоящей прозе и предвзятой критике. «Огонек», 1968, № 4, январь; Пухов Ю. Страницы героической истории. О новом романе Всеволода Кочетова «Угол падения». «Моск. правда», 1968, 30 января; Пантелеев Ю., адмирал, профессор. Время и судьбы. «Красная звезда», 1968, 10 февраля; Друзин В. Современно об истории. «Москва», 1968, № 4; Гребенщиков А. Третьего не дано. «Дон», 1968, № 8 и другие.

185

Гордеева Т. Революцией мобилизованный. «Москва», 1978, № 11, с. 215.

186

См.: Кочетов В. Чего же ты хочешь? «Октябрь», 1969, №№ 9, 10, 11. См. также отдельное издание: Кочетов В. Чего же ты хочешь? Минск, 1970.

187

Андреев В. О романе Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». «Лит. газета», 1970, 11 февраля.

188

См.: Леонов Б. Всеволод Кочетов. М., «Худож. лит.», 1981.

189

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 3.

190

Кочетов В. Молнии бьют по вершинам. «Современник», 1983.

191

Мурашов С. Свет яркой правды. «Известия», 1980, 5 февраля.

192

Морозов Б. Враги целились... в республику. «Сов. культура», 1980, 6 июня.

193

Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 14 — 15 июня 1983 г. М., Политиздат, 1983, с. 71.

194

Кочетов В. Кому отдано сердце. М., «Моск. рабочий», 1970, с. 89.

195

См.: Кочетов В. Новые адреса. М., «Сов. писатель», 1969.

196

Постановление ЦК КПСС «О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства». «Правда», 1982, 30 июля.

Content

Петр Строков
ВСЕВОЛОД КОЧЕТОВ
Страницы жизни, страницы творчества

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Пути-дороги к мастерству

ГЛАВА ВТОРАЯ Героика и поэзия труда

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Союз труда, науки и искусства

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Живая связь времен