Евгений Юнга

КОНЕЦ ОЛЬСКОЙ ТРОПЫ

Главы из книги очерков о Колыме

«Нет такой земли, которая бы в умелых руках при советской власти не могла быть повернута на благо человечества».

С. М. Киров

1. Сказание о стране Кулу

«...Жил в старину большой вождь, звали его Кулу.

Никто не знает, какого племени и рода был мудрый Кулу, но боялись и по читали eгo все люди, жившие в богатой стране, которая начинается от моря Вечного Льда, от острова Четырех Столбов и кончается у моря Вечных Бурь, называемого Охотским. Признавали Кулу своим главным вождем все племена и народы этой страны: юкагиры и чуванцы, чукчи и ламуты, эвенки и коряки, камчадалы и якуты. И потому всю страну называли страной Кулу.

Древние старики слышали в детстве от своих дедов:

— Вот слово мудрого Кулу:

«Никогда не живите на одном месте, не стройте прочных чумов из дерева, камня и глины. От таких мест бежит зверь, улетает птица и уплывает рыба. И тогда приходят в эти места братья богатыри — Голод и Смерть, и гибнут люди, и олени, и собаки.

Вечно кочуйте, меняйте стойбища, следуйте путем птицы, рыбы и зверя.И будут у вас шкуры и мясо, кожа и сало, пушнина и перо».

Говорил Кулу и другое слово:

«Никогда не ройте землю, не тревожьте в ней желтый песок и желтый камень, за которые чужаки-люди из теплых стран продают свои души. Хороните эти камни, засыпайте снегом — желтый песок, и когда будут спрашивать вас чужаки-люди, говорите: не знаем, не понимаем, не видели, нет у нас желтого песка и желтых камней».

Завещал Кулу племенам и народам:

«Не стройте дорог, заметайте следы, прикрывайте охотничьи тропы, чтобы по вашим следам не проник чужак вглубь страны».

Ушел Кулу на высокую ахору, давно ушли за ним его дети. И стали племена забывать слово Кулу, и занесла пурга его законы.

Кто помнил законы Кулу, те уходили вглубь, но чужаки пробирались по их следам и находили их всюду.

Погибала страна Кулу...»

2. Тайна старого Панка

Старый Панк из рода оленных эвенков покинул аласу[1] и гнал оленей к склонам хребта Тас-Кыстабай, где Кулу и Аях-Урях, сливаясь, образуют реку Колыму.

Караван занял всю долину и издали был похож на передвигающийся забор, обрамленный ветвистыми оленьими рогами.

Панк важно восседал на переднем олене. Он дремал в седле — на двух продолговатых подушках, привязанных к лопаткам животного. Стремян эвенки не знали. Панк сидел на подушках, подобрав под себя ноги, и лишь изредка, на крутых спусках и подъемах, восстанавливал равновесие палкой, которую на ходу втыкал в землю.

Внезапно олень метнулся в сторону. Панк едва удержался в седле.

На краю тракта лежал человек.

Панк успокоил оленя и позвал сыновей. Они удивленно разглядывали незнакомца, из разбитой головы которого на дорожную пыль тонкой струйкой стекала кровь.

Панк приказал женщинам перенести Слипко на последние нарты и погнал оленя вперед. Отъехав на безопасное расстояние от дороги, он сделал привал у ближайшего ручья.

Женщины осторожно обмыли окровавленное лицо незнакомца.

Тот открыл глаза, с трудом приподнялся на нартах и увидел сморщенное лицо старого эвенка, стекла квадратных очков и длинную, обшитую жестью трубку. Из-за спины старика выглядывали любопытные женщины. За прошедшие три недели машинист рейдового катера Охотского порта красногвардеец Игнат Слипко, бежавший из захваченного бандитами есаула Бочкарева Охотска, не видел ни одного живого человека. Истощенный от голода, он брел по древнему почтовому тракту к советскому Якутску. Затем произошло неизбежное: изнеможденный машинист пластом рухнул на тракт, разбив голову о придорожный камень. Там и нашел его, пересекая дорогу, Панк.

— Воды! — простонал Слипко и бессильно упал на нарты.

Панк неодобрительно покачал головой. Нескольких глотков воды было недостаточно, чтобы этот человек мог встать на ноги. Провалы на щеках и болезненная желтизна кожи говорили, что машинист давно ничего не ел.

Панк знал более верное средство, чем вода. Оно одновременно утоляло и жажду, и голод. Он достал мамыкту — длинный ремень, похожий на лассо, с костяным кольцом на конце, и протянул его старшему сыну. Тот ловко запустил мамыкту в воздух. Мертвая петля захлестнула шею ближайшего оленя.

Панк связал оленя, привычно, ударом ножа, проткнул ему сердце и надрезал горло. Старуха Мынтах подставила к ране ржавую жестяную кружку и нацедила в нее дымящуюся оленью кровь.

— Пей!

Слипко жадно прильнул к кружке. Эвенки толпились вокруг нарт. Они молчали, ожидая, когда незваный гость опорожнит кружку до дна.

Слипко вытер испачканные в крови губы.

— Ты знаешь, кто я?

Панк подтвердил.

— А если найдут?

Старик отрицательно помахал трубкой.

— Панк знает все. Много людей ушли туда, — показал он в сторону моря. — Панк идет обратно. — Он снова протянул машинисту кружку, наполненную оленьей кровью.

— Пей, большевик!

Слипко выпил и облегченно закрыл глаза.

Караван продолжал путь.

Поздняя осень лежала над Колымой. Полозья нарт скрипели по голой земле, мягко шуршали по ковру опавших листьев, с звонким треском ломали тонкую ледяную корку скованных первыми морозами ручьев. Со всех сторон караван окружала глухая тайга — океан оголенных лиственниц, корабельные мачты стволов гигантских елей и сосен, мохнатые кусты вечнозеленого кедрового сланника.

Почти все время, пока продвигался в тайгу караван, Слипко был в забытьи. Силы медленно возвращались к машинисту. На редких привалах к нартам подходили женщины, угощали его сырой олениной и знаками объясняли, что он должен много есть, если не хочет умереть.

Чаще всего машиниста навещали оленята. Они щекотали его лицо легким прикосновением влажных губ. Слипко любил наблюдать за ними. Обычно на стоянках они лежали, свернувшись клубком, возле матери. На переходах самые крохотные из них размещались на нартах, а старшие трусили мелкой рысцой за караваном, жалобно блея и тычась теплыми мордочками в лицо Слипко. Важенки не подпускали к ним ни самцов, ни собак и с такой яростью бросались на псов, что последние, трусливо рыча, убегали.

Наконец, Панк привел караван к восточному склону хребта Тас-Кыстабай и остановил его в долине, где быстрые речки, сбегая с гор, текли дальше порожистой Колымой. Панк избирал это место для зимовки каждый год с того дня, когда наследственные обязанности главы стана перешли к нему. Он считал, что у слияния рек — лучший подножный корм для оленем и много пушного зверя.

Машинист совсем поправился и до первого снега проводил время на охоте либо учил русскому языку младшего сына Панка, семилетнего Эгета.

Однажды, когда Панк ушел на охоту, Эгет притащил из чума два замусоленных камня, каждым величиной с грецкий орех, на вид осколки меди, неведомо как попавшие в стан бродячего эвенка. Ребенок играл ими. Его забавлял металлический блеск камней.

Слипко соскоблил с камней грязь и, внимательно осмотрев их, вернул Эгету.

Точно такие камни, только меньшего размера, он видел в Охотске у старателей, которые приходили с приисков. Камни несомненно были золотыми самородками. Он сказал об этом Панку. Но тот сразу стал неприветливым. Старый эвенк хорошо помнил законы Кулу.

— Тебе, большевик, скоро уходить надо. У Панка много своих людей, мало оленем. Панк — бедный человек.

Машинист понял, что допустил ошибку.

Спустя несколько дней выпал снег. Он запорошил тайгу и долину, одел саваном сопки. Умолк грохот воды на колымских порогах. Слипко решил распрощаться с эвенком. Непредвиденное обстоятельство отсрочило его уход.

Возвращаясь с охоты, он подходил к аласе, где раскинул свой стан Панк. За плечами Слипко висели убитые белки. Он шел, думая о предстоящем переходе в Якутск по тайге, без компаса и, возможно, без оружия, и вдруг услышал неподалеку незнакомые голоса. Машинист притаился за деревьями.

Голоса раздавались все ближе, а за тем на аласу вышла группа вооруженных людей. По отдельным фразам, которые долетали до Слипко, он догадался, что это часть отряда пепеляевского соратника, эсера Сентяпова, посланная на усмирение колымских поселков.

Пепеляевцы хозяевами засновали на аласе. Двое из них, один необычайно длинный и худой, второй низенького роста, с огненной бородой и рыжими усами, погнались за оленями. Животные пытались бежать, но бревна, подвешенные к шее[2], мешали им скрыться от преследователей.

На аласе задымился костер. Длинный и Рыжий свежевали важенку.

Пепеляевцы отдохнули, забрали еще четырех оленей и ушли вверх по Колыме, к Верхнеколымску.

Рыжий незаметно отстал от них и вернулся обратно.

Через минуту к нему присоединился Длинный.

— Где нашел? — отнял Рыжий у Эгета самородок и поднес его к глазам Панка.

Ребенок испуганно спрятался за спину старухи Мынтах.

Панк ответил, что до того места, где он видел золото, двое суток пути.

Бандиты посовещались.

— Веди! — приказал Рыжий. — Показывай жилу.

Они забрали из чумов охотничьи ружья и все патроны.

Панк вздохнул:

— Оставь ружье, русский, оставь патроны. Иначе Панк умирать от голода будет.

— Ша! — цыкнул на него высокий пепеляевец. — Не сдохнешь! Вы, грязные черти, живучи, как червяки. До ста лет плодиться можете. Давай рогалей!

Эвенк, вздыхая, привел оленей. Бандиты погрузили на них свои сумки и винтовки и погнали старика вперед.

Слипко зарядил винчестер и, не замеченный бандитами, последовал за ними.

Вечером белые остановились на отдых. Спали они по очереди. Один караулил Панка. Старик сидел у костра, обняв колени, и сосал потухшую трубку. Табак он забыл в стане, а просить у чужаков не хотел. Он был непроницаем и неразговорчив.

Слипко лежал за деревьями, прислушивался к каждому шороху и всю ночь не смыкал глаз.

На закате второго дня Панк привел белых в долину, по дну которой, блестя ледяными заберегами, бежал прозрачный ручей, заросший тальником и сланником.

— Здесь, — показал он на ручей.

Пепеляевцы разочарованно переглянулись.

— Обманул, гад! — подскочил Рыжий к Панку. — Говори, где золото?

Но Панк призвал на помощь мудрое слово Кулу.

— Не знаю, не понимаю, не видел, — нараспев протянул он. — Нет у меня желтых камней, из-за которых вы, чужаки, продаете свои души.

— Так ты смеяться?!

Рыжий изо всей силы ткнул его в грудь прикладом. Старик упал.

— Беги! — крикнул ему Длинный.

— Да он крещеный! — засмеялся Рыжий, показывая на крест на груди Панка. — Целуй крест, гад! Сейчас умирать будешь!

И он вскинул винтовку.

...Загрохотал выстрел, наполнив гулким эхом долину. Белка, с любопытством смотревшая на людей, выронила от неожиданности кедровую шишку, распустила парусом пушистый хвост, перелетела на соседнее дерево и скрылась в его густых ветвях. Потревоженные ветви стряхнули на Слипко тучи снежной пыли. Рыжий вскрикнул, уронил винтовку и повалился лицом в снег. Длинный подпрыгнул от страха и журавлиными шагами поспешил наутек.

Загремел второй выстрел. Пуля настигла Длинного в тот момент, когда он раздвинул спасительные кусты тальника.

Из-за деревьев выбежал Слипко. Он поднял Панка и прикладом винчестера постучал по голове Рыжего. Тот был мертв.

У кустов тальника, раскинув руки и ноги, лежал Длинный. Пуля попала ему в глаз.

— Толковый у тебя винчестер, старина, — сказал машинист. — Не одолжишь ли дойти с ним до Якутска?

— Бери, большевик, — подобрел Панк.

Слипко поинтересовался:

— Чего это они на тебя разозлились? Так и не сказал им, где золото?

Панк упрямо повторил:

— Не знаю, не понимаю, не видел, нет у меня желтых камней, из-за которых вы, чужаки, продаете свои души.

— Да я не допытываюсь, — успокоил его машинист. — Когда понадобится, мы сами найдем. Нынче не до золота.

На другой день они вернулись в стан, привели оленей и принесли две лишних винтовки, которые сняли с убитых бандитов. На следующее утро Слипко пробирался через тайгу на запад, где, как остров в бушующем море гражданской таежной войны, лежал советский Якутск.

3. Ключ Юбилейный

«Кореи в одном нз многих притоков Колымы нашел золото. В один прекрасный день в эти места устремятся золотоискатели».

Роальд Амундсен. — «Экспедиция на корабле «Мод».

Билибин с досадой перелистал книгу. Тусклое пламя свечи рывком устремилось вверх. Тень волнистыми клубами побежала по стене, словно дым из трубы на экране. Со страниц книги смотрели взглядом в будущее проницательные глаза великого арктического исследователя.

Инженер отложил книгу и вздохнул. Норвежцу было нетрудно утверждать, что золото на Колыме есть. Случайная фраза в его дневнике, основанная на беседах с жителями приустьевого участка в месяцы зимовки «Королевы Мод» во льдах Чаунской губы, ни к чему не обязывала Амундсена.

— А каково мне! — запальчиво воскликнул Билибин. — Целое лето про пало впустую. Нельзя же всерьез считать удовлетворительным результатом кустарный промысел на Среднекане. Он для страны — мелочь и в сегодняшнем состоянии годен только для индивидуального обогащения Кафтуновых.

Из угла палатки, в которой разместилась экспедиция Геологического комитета Академии Наук, возглавляемая горным инженером Билибиным, приподнялась лохматая, с длинными, как у попа, волосами, голова старателя.

— Звал, Юрий Александрович? — спросила голова.

Билибин, недоумевая, взглянул в угол и с трудом сообразил, что высказал вслух мысли, которые не давали ему покоя в последнюю неделю.

— Спи, Кафтунов, — ответил он. — Показалось тебе.

Он снова придвинул к себе книгу, затем раздраженно отбросил ее и достал тетрадь, которой поверял свои радости и сомнения.

— Ложись и сам, начальник, — посоветовал Кафтунов. — Не может быть, чтобы Леший ошибся. Но золото найти — требуется особое счастье иметь. А ты несчастливый. Не везет нам с тобой, — охотно завязал он разговор.

— Молчи уж! — в сердцах прикрикнул на него Билибин.

Кафтунов обиженно засопел и умолк.

В палатке близ ключа Юбилейного, отдающего студеную прозрачную гладь Утинке — верхнему притоку Колымы, снова наступила тишина. Надоедливо пели комары. Их противное жужжание путало мысли.

Билибин подрезал фитиль свечи, накинул на лицо сетку и раскрыл тетрадь.

На ее титульном листе жирным карандашным штрихом было выведено вечно живое изречение Шекспира:

«Как беден тот, у кого нет терпения!»

4. Встреча с «Лешим»

(Начало дневника Билибина).

« ...Дни мчатся, как угорелые, а я попрежнему далек от цели, как и в ту минуту, когда вступил на Ольскую тропу.

Двое суток мы прожили на Среднекане, отдыхая после изнурительного полуторамесячного перехода из Олы. Позади 500 безлюдных таежных километров, и я, наконец, увидел порожистую Колыму, сжатую со всех сторон тайгой и хребтами. Однако общение с новыми людьми мало меня порадовало. Равнодушие и ограниченность — основные достоинства работников приискового управления. Они просиживают половину суток за преферансом, ссорятся друг с другом, сплетничают, изнывают от безделья и ничего толком не знают ни о своем районе, ни об остальной Колыме. Я тщетно пытался получить у них пoдтверждение золотоносности Бохапчи и других верхних притоков, пока над мной не сжалился Кафтунов.

— Лучше сходим на прииска, — предложил он. — Народ там не ахти грамотный, но места ему разные известны.

И мы отправились на Нижний прииск, расположенный в десяти километрах от устья Среднекана, бурливой таежной речки, с шумом впадающей в Колыму. Болотистая выпуклая равнина левого берега, по которой вел меня Кафтунов, выглядела однообразной и унылой. На горизонте замыкали путь на запад гранитные массивы хребта Черского. Глушь, бездорожье, потерянность.

— Сколько добра пропадает, — сокрушенно сказал Кафтунов, когда мы вышли на опушку, вырубленную старателями среди тайги.

Земля на опушке напоминала поле битвы, изуродованное воронками снарядов. Артели хищников изрешетили землю гигантскими оспинами шурфов и засыпали галечником, извлеченным из ям. Солнце пригрело ледяные стенки шурфов и затопило ямы водой. Вода скрыла щетки золотоносных сланцев, из-за которых старатель мерзнет среди жаркого лета в студеных шурфах.

Хищник — наиболее точное определение дореволюционного старателя. Он не любил задерживаться на одном месте, снимал вершки, бросал первый шурф, рыл другой, пакостил весь участок и уходил дальше, оставляя большую часть золота в залитых водой ямах. Эта варварская порча площадей долго практиковалась на Среднекане и прекращена лишь недавно. Но следы ее остались.

— Богата колымская земля, — высказал мои мысли Кафтунов и вдруг оглушительно завопил: — Дядя Алексей!.. Леший!..

Из-за горы галечника крайнего шурфа вылез маленький, словно сказочный гном, человечек. Он взглянул в нашу сторону и, узнав Кафтунова, радостно замахал руками.

Кафтунов скачком перемахнул через шурф и заключил человечка в свои медвежьи объятия.

— Да это Алексей, спарщик Бориски, — объяснил он мне. — Мы его Лешим зовем. Нет ему равных на Колыме. Я с ним всю тайгу исходил, но и четверти не знаю. Он столько золота намывал, что самый большой дом во Владивостоке мог построить, да не за хотел.

— Друг, — сказал мне Леший, узнав от Кафтунова все новости. — Раз Слипко говорит, что видел в руках у тунгуса золото, значит, там его много. Тунгус не станет рыть землю. Ему закон не позволяет. Он только охотник. Слушай меня. Иди вверх до Утинки. Там много ключей, там всегда зимуют тунгусы и там, сдается мне, потерял Слипко свою долину...

Совет итти вверх я слышу вторично».

5. По следам копачей

«Хвост на Аляске, голова на Колыме», утверждают патриоты этого края, геологи Салищев и Обручев, когда заходит речь о колымском золоте, о котором сложено столько легенд и распространено еще больше всяческих слухов. Этим сказано все и ничего. Верно одно: человек нашего времени больше, чем когда-либо, обязан смотреть вперед себя. Если на Колыме действительно водится золото промышленного значения, я не сомневаюсь, что история этой страны будет переписана начисто в несколько ближайших лет.

Нашу экспедицию ведет Игнат Слипко, человек бывалый, симпатичный и весьма интересный собеседник. До революции он плавал машинистом на пароходе Добровольного флота «Кишинев», который дважды за лето посещал порты Охотского моря, вывозя оттуда рыбу, пушнину и всевозможный люд, преимущественно старателей, ездивших «прогуляться на материк». Слипко — выходец из Украины, вспыльчивая и откровенная натура. Эти качества содействовали принципиальной размолвке между ним и старшим механиком парохода — владельцем трех домов во Владивостоке. Слипко отказался воровать для него казенное машинное масло, повздорив, выбил механику два зуба и остался на побережье. Там он работал на рейдовом катере, затем устанавливал советскую власть в Охотске и прошел всю якутскую тайгу с партизанскими отрядами. Ему принадлежит версия о золотой жиле исключительной мощности в пустынных верховьях Колымы. Точно этого места он не знает, но рассказал мне о месяцах своей жизни у старого бродячего эвенка, ребенок которого играл самородками, как городские мальчишки обыкновенными камешками. У меня нет причин сомневаться в правоте его слов, но эта история слишком неправдоподобна и похожа на жюльверновские романы. К тому же Слипко не помнит дороги к долине, где должно, по его словам, находиться золото. Он обещал признать долину только в том случае, если мы вдруг натолкнемся на нее. Рассказ его изобилует такими подробностями, что у старателя Кафтунова, взятого мной в Оле, жадно загораются глаза, появляется, как уверяет он, зуд в ногах, и в итоге мы двигаемся вдвое быстрее обычного. Во всяком случае надо быть признательным Слипко за его неожиданную помощь. Он предложил свои услуги весьма кстати в тот момент, когда я был готов изрядно разругаться с Вознесенским за то, что тот переманил к себе лучшего проводника, якута Макара Медова, которого мне рекомендовал старик Килланах.

Килланах — знаменитый проводник, знающий колымскую тайгу лучше, чем я родной Ленинград. Его зовут железным стариком. Дела Килланаха давно стали достоянием истории. Он надолго пережил свой век. В день моего приезда в Олу ему исполнилось сто два года. Это он для выгоды якутских купцов проложил некогда через Яблоновый хребет Ольскую вьючную тропу на Колыму[3]. Я разглядывал его, как чудо, как пришельца из другого мира. Он был когда-то ямщиком на Якутском тракте и вез Чернышевского в Вилюйскую ссылку.

— Дорога тяжелая, — сказал Килланах, — не разъехаться. Первый раз мы шли с Макаром пять месяцев. Макар совсем маленький был тогда. Нужна большая дорога, чтобы ямщик мог много товара возить колымским людям. Ты, русский, приехал строить большую дорогу?

— Большая дорога будет потом, — ответил я. — Сначала нужно искать золото.

— Правду говоришь, — согласился старик. — Для большой дороги нужно много золота. Золото есть за Яблочным перевалом. Иди на устье Среднекана, оттуда поднимайся вверх. Там искал золото Бориска, там он и кончал свою жизнь, когда я в последний раз вел караван с Олы.

Все рассказы о колымском золоте так или иначе связаны с человеком, по имени Бориска Гафиулин, дезертиром царской армии, который хищником рыскал по тайге вместе с двумя друзьями, Кановым и Софеем Гайдулиным. В поисках золота они исходили все притоки верхнего плеса Колымы. Одеждой, лошадьми, провизией и спиртом их снабжал некий Розенфельд, доверенный забайкальского купца Шустова, посланный фирмой на Колыму еще в тот год, когда компания предприимчивых американских дельцов оповестила мир об автопробеге из Нью-Йорка в Москву через Аляску, Чукотский полуостров, болота и топи устьевого участка Колымы и Якутию. Фантастическое по тогдашним и даже нынешним условиям намерение не осуществилось из-за колымского бездорожья. Розенфельд был оставлен на Колыме с наказом — найти золото. Он два года пробирался из Среднеколымска в Гижигу на Охотском море, избрал неверное направление, золота не нашел и послал в верховья реки Бориску с Гайдулиным и Кановым. Они искали золото в ключах, натыкались на мелкие россыпи, но легендарной жилы так и не нашли и, поругавшись, разбрелись в разные стороны. На устье Среднекана остался один Бориска. Он бил шурфы в самых различных местах, голодал, уходил на подсобные заработки в Сеймчан и, гонимый старательским чутьем, снова возвращался обратно, снова рыл ямы. Возле очередного шурфа, на дне которого блестели золотые зерна, нашел мертвого Бориску старик Килланах, когда вел свой последний караван с Охотского моря на Колыму.

— Жадный был Бориска, — сказал Килланах. — Нашел золото и кончал жизнь от радости. Возьми, русский, с собой Макара. Макар приведет тебя на реку. Там, за могилой Бориски, сплошь золотые места.

Так я и сделал, но за день до отъезда из Олы, едва закончился период дождей за перевалом, Медов ушел с Дмитрием Владимировичем Вознесенским. Тот командирован на Колыму Институтом цветных металлов и прибыл в Олу почти одновременно со мной. Цель его приезда та же, что и моя, — найти колымское золото и выбрать наилучший вариант трассы, которая должна соединить будущие прииски с Охотским побережьем. На первый взгляд кажется, что мы делим шкуру неубитого медведя, но без дороги колымское золото наполовину теряет свое значение.

Медов несколько смягчил свой поступок, приведший меня в уныние. Перед тем как уйти с Вознесенским, он принес карту перехода и верхних колымских притоков, выполненную с детской наивностью.

— Среднекан, — сказал он мне, — известное место, а ты ищешь новое, богатое. Ищи ниже Бохапчи, на Утинке.

Мы продвигались из Олы точно по направлению, указанному Медовым. Слипко легко вел экспедицию от привала к привалу. Останавливаясь на ночевку, мы находили следы костров предыдущих караванов. Это искусство, достойное восхищения. Ольская тропа не может быть названа даже тропой. Лишь изредка мы попадали на узкие дорожки, полускрытые травой и ягодами голубики, а большей частью продирались сквозь таежные заросли. Сучья грозили глазам на каждом шагу. У лошадей давно были исцарапаны бока. А вокруг, охватывая нас кольцом и наполняя сознанием одиночества, властвовала глубокая таежная тишина.

И вот караван подошел к обрывистым склонам Яблонового хребта.

Путь через перевал до того тяжел, что невольно сравниваешь его с памирскими высокогорными экспедициями. Узенькие покатые тропы кружат над самыми обрывами. Разойтись со встречным здесь невозможно. Снизу едва слышен бег ручьев. Лошади скользят, люди выбиваются из сил. Нам пришлось разгрузить животных и принять на свои плечи по лишнему пуду продовольствия и снаряжения. Нельзя сказать, чтобы такой выход (к сожалению, он единственный) повысил настроение моих спутников. На коротких стоянках между сопками они моментально засыпали, даже не сняв рюкзаков и не подождав, пока Слипко разведет костер и разогреет консервы.

Вид гранитных скал прибавляет мне энергии. Они — верный признак близости благородных металлов и всяческих полезных ископаемых.

Слипко и Кафтунов поставили палатку на берегу, несмотря на протесты Раковского, который считает, что у реки нас заедят комары. Он предложил для лагеря теневую полосу у зарослей чосении.

Кафтунов решительно отверг его проект.

— Тоже ученый, — добродушно проворчал он. — В такой густоте гнездится всякая нечисть почище мошкары.

Кафтунов был трижды прав. Заросли чосении, или кореянки, как называется этот древовидный тальник, — естественная маскировка для хищного зверя. Не успели мы как следует расположиться, — из тальника, подтверждая слова старателя, вышел ленивой походкой бурый колымский медведь. Он, очевидно, не учуял нас, — легкий ветерок дул на палатку, — и направлялся к реке, полакомиться рыбой. Лошади, щипавшие траву на лугу, испуганно заржали и понеслись, кто куда. Медведь раздумывал недолго и, не обращая никакого внимания на нас, неуклюжими прыжками помчался за ними. Дело приняло нежелательный оборот. Кафтунов и Слипко, схватив винчестеры, ринулись наперерез медведю. Кафтунов на бегу прицелился и, не рассчитав, промазал. Пуля, как мы выяснили потом, только просверлила обрубок медвежьего хвоста. Топтыгин взревел от испуга и боли и повернул на старателя. Кафтунов снова прицелился, но Слипко опередил его. Он безошибочно попал в глаз медведю, и тот рухнул на траву в двух саженях от Кафтунова.

Едва мы перевалили через Яблоновый хребет, как все мои представления о Колыме были опровергнуты действительностью. Несовместимые понятия: приарктическая область, вечная мерзлота и немилосердное солнце. Моему загару позавидуют и жители Средней Азии. Лето в этих широтах необычайно знойное и нетерпимое из-за всевозможного гнуса. Таково свойство местностей, имеющих резкий континентальный климат, пересеченных реками и необжитых людьми.

Градусник показывает в тени плюс 43 по Цельсию.

6. «Сезам открылся...»

Разбуженный трубным голосом старателя, Раковский так и не смог больше заснуть. Он зло прислушивался к сопенью обиженного Кафтунова.

Раковскому надоела экспедиция: бесполезные шатания в поисках каких-то немыслимых жил по болотистым долинам, каменистым берегам реки, крутым сопкам. Он мечтал о шуме прибоя на отлогом берегу Олы. Тело, искусанное мошкарой, зудело и чесалось. Он не вытерпел и встал. На ящике у выхода спал с тетрадью в руке Билибин.

Раковский поднял полог палатки и зажмурился. Яркий свет белой колымской ночи ослепил его на миг. Колыма еще спала.

Монотонно, как самолет в небе, гудела мошкара над устьем. Отмахиваясь от нее полотенцем, Раковский пошел вверх по берегу реки и, увязая в высокой траве, еще не прибитой августовскими заморозками, поднялся на пригорок, откуда был виден прозрачный ручей, называемый ключом Юбилейным.

Было два часа ночи, и над колымскими долинами клубились туманы. Сквозь молочную белизну туманов выступали незаконченными конусами оголенные вершины сопок. Снег на них почти стаял. Раковский усмехнулея. «Кафтуновский барометр», подумал он.

«Если снег сошел с сопок, — говорил Кафтунов, — значит, рядом зима, и со дня на день можно ожидать нового снега».

Прорываясь через долины, стальной спиралью кружила между сопками Колыма, несла студеные воды к Ледовитому океану. Вокруг нее расстилалось рыжее море тайги, в котором манящими оазисами зеленели островки хвойных пород.

Раковский спустился с пригорка и, не думая ни о чем, наслаждаясь предутренней тишью, побрел вдоль отлогого берега ключа. В быстрых струях его купала свои ветви кореянка, похожая на иву, вытянулись в ряд стройные бальзамические тополя. Тальниковые заросли, схожие с бамбуком, естественным барьером стояли у самой воды.

Человек потревожил чуткий сон таежного мира. Хруст сучьев под ногами Раковского испугал диких уток, спавших в береговых зарослях. Утки сонно крякали и, тяжело поднимаясь над тальником, перелетали на другое место. Горностай взвился на дыбки, некрасивый в летней полинявшей шубке, и, поняв опасность, стремительно юркнул в кусты. Ужом скользнул, вытянув узкое тело, полосатый бурундук.

Над ключом взмыл, ввинчиваясь в небо и расправив метровые крылья, орел-стервятник. Тень его, уменьшаясь по мере того, как он поднимался, слегка колыхалась на стеклянной поверхности ключа и вдруг исчезла. Над долиной пронесся и замер жалобный крик беззаботного зверька. Через минуту, кровожадно клекоча, орел вместе с жертвой снова взлетел над ключом.

Раковский восторженно замер на месте. У противоположного берега плескались рыжие медвежата. Они шумно фыркали, неуклюже топтались, обливали друг друга и яростно разгребали воду. Огромная медведица следила за ними с косогора и настороженно нюхала воздух. Старатель свистнул от изумления. Услышав свист, медведица забеспокоилась. Она спустилась к воде и шлепками вытолкала медвежат на берег. Те недовольно отряхнулись, взметнув над собой тучу серебряных брызг, и утонули в зарослях.

Раковский долго разглядывал свое отражение в ключе и никак не мог понять, почему желтыми пятнами покрыто его лицо. Он потер лоб и щеки, но пятна не исчезали. Тогда он расплескал воду. Легкая рябь побежала в стороны, и он увидел желто отсвечивающее дно.

Его руки инстинктивно окунулись в прозрачную глубь, расплылись в ней, вдвое уменьшились и нащупали опору.

Дно было податливым, как всякое песчаное дно. Раковский сложил ладони лопаткой, вонзил их в дно и потом быстро поднял над водой. Ледяные струи пролились сквозь пальцы, за брызгали старателя. Раковский даже не почувствовал холода. Он ожесточенно мял песок, выжимая из него влагу, и, разглядев то, что осталось на ладонях, помчался к палатке.

Его в эту минуту можно было принять за сумасшедшего. Полотенце он потерял возле ключа. Расческа и кисет с табаком были утеряны у самой палатки. Он вихрем ворвался в палатку и заорал не своим голосом:

— Юрий Александрович! Слипко, дорогой! Кафтунов, чортова борода! Взгляните, пожалуйста!..

Билибин, уронив тетрадь, соскочил с ящика. Слипко и Кафтунов стремительно поднялись из угла. Раковский протягивал к ним сложенные вместе ладони. На ладонях старателя блестело золото.

Билибин торопливо достал весы.

— Где? — коротко спросил он.

— В ключе Юбиленном! — задыхаясь от бега и радости, сообщил Раковский.

— Сколько раз зачерпнули?

Старатель вспомнил и рассмеялся:

— Не поверите, Юрий Александрович. Всего один раз.

Инженер ахнул.

— Здесь двести два грамма чистого золота! Невероятно! Ведите!

Едва поспевая за Раковским, они взбежали на пригорок.

Слипко мучительно напряг взгляд и внезапно закричал:

— Нашел! Товарищи, нашел! Вот, — показал он на долину, — тальник, куда чуть не сбежал второй бандит. У тальника я вместе с Панком зарыл обоих пепеляевцев. Вспомните мои слова. У самого тальника лежат два круглых камня. В эту долину старый Панк завел белых. Ура!..

Из-за сопок величаво выплыло солнце, и тотчас же люди на пригорке заметили, как засверкало золотыми пятнами дно ключа. Будто солнце разбилось на множество кусков, и они утонули в ключе Юбилейном.

«Сомнения мои кончились, — записал в дневнике Билибин. — Будущие колымчане отметят во всех календарях 18 августа 1930 года. В этот день бывший студент юридического факультета, алданский старатель Раковский, участник экспедиции Геологического комитета Академии Наук, нашел на среднем течении ключа Юбилейного, притока реки Утиной, впадающей в Колыму, золотую россыпь небывалой мощности и протяжения. Сезам открылся...»

7. Разговор на берегу Ангары

— Кладовая, наполненная разнообразными ценностями, ключ от которой царские чиновники не удосужились найти за триста лет владения краем, вот, дорогой капитан, что такое Колыма!

Молодых со страстью прокричал последние слова и подставил разгоряченное лицо едва ощутимому дыханию ветра.

Разговор этот происходил на закате августовского дня 1931 года на тихой набережной изнывающего от зноя и пыли Иркутска, в служебном кабинете исследователя рек Восточной Сибири инженера Молодых.

Приятный полумрак наполнял комнату, тесную от обилия шкафов и полок с книгами. У окна стояли два глубоких кресла. В одном из них утонул собеседник исследователя, человек небольшого роста, с симпатичным вдумчивым лицом. Форменный китель капитана морского торгового флота мешком висел на его узких плечах, образуя множество складок на спине.

Было много необычного и в этом человеке, и в его появлении в центре Азиатского материка, далеко отстоящем от любого морского бассейна.

— В Москве мне аттестовали вас, Иван Федорович, — полным уважения голосом сказал он, обращаясь к инженеру, — как единственного знатока Колымского края и его речной системы. Льщу себя надеждой ознакомиться с вашими выводами.

— Охотно поделюсь с вами, капитан, моими мыслями, которые, как вам известно, признаны в некоторых наших организациях, не так давно ведавших судьбами водного транспорта, вредными и нелепыми.

— Не возражайте, — остановил он открывшего рот капитана. — Проект мой отвергли в центральном управлении водопутями как фантастический, по мнению одних, и открывающий Колыму врагам, по заключению других. Умники, — ироническим тоном продолжал он. — Что значит для них Колыма, если они не способны видеть ее перспективу! Развитие этого края может быть более головокружительным, нежели расцвет Аляски. На Колыме двадцать пять наименований полезных ископаемых, в том числе золото, серебристо-свинцовые руды, олово, самородная ртуть, слюда, самоцветы, каменный уголь. Опускаю пушной промысел. Бобры, сохатые, соболя, белый и голубой песцы, горностаи, — это одно, при правильной постановке промысла, даст свыше миллиона рублей золотом ежегодно.

Инженер задержал мечтательный взгляд на глади Ангары, несущей ледяные струи мимо окна. Река была окрашена в цвет безоблачного неба. Холмистые вершины противоположного берега, на котором виднелись серые строения привокзального поселка, делили глубокую синеву реки и бездонную глубину поднебесья на две искусственно разобщенные части.

— Я не покидал Колыму в течение двух лет и не видел другого столь дикого и нетронутого края. Отсталость его в смысле путей сообщения настолько серьезна, что деятельность колымских организаций не может развернуться, будучи ограничена вопросами снабжения.

Единственный, издавна практикуемый способ связи с Колымой — морские рейсы из Владивостока через Берингов пролив. Ни метеостанций, ни предварительных ледовых разведок в тех широтах не существует. Капитан ведет корабль, полагаясь лишь на свой опыт и чрезвычайно приблизительные сообщения прибрежных туземцев. Из двух с половиной месяцев полярной навигации добрая половина уходит на труднейшее плавание в одну сторону. А разгрузка? А возвращение? Не мне говорить вам о трудностях этих рейсов. Вы — моряк, плавали на Колыму, но приходила вам в голову мысль о другом направлении? Пытались ли вы и ваши коллеги вдуматься в целесообразность таких дорогостоящих походов?

— Погодите, погодите, — снова остановил он капитана, который порывался что-то сказать. — На вашей совести снабжение края, равного почти половине Европы. Ведь в случае зимовки корабля тысячи колымчан обречены на голод в течение целого года или, как они говорят, на «бесхлебницу», «бесчайницу», «бессахарницу», «бестабачницу».

Молодых снял очки, пожаловался на невозможную духоту, обычную для августа в Иркутске, и протер запотевшие стекла:

— Прошу не счесть меня морененавистником, — улыбаясь, сказал он и пояснил: — Мною выведена кривая посещения Колымского бара пароходами, и свидетельствует она не в пользу морских рейсов. Я не хочу охаивать морские рейсы, но их нерегулярность и частые зимовки кораблей, все это не то...

— И вы предлагаете? — поднялся из глубины кресла капитан.

Молодых усмехнулся.

— Ничего нового, кроме того, что признано нелепым и фантастическим. Я предлагаю направить основной поток грузов также морем, но через Охотское побережье, минуя, однако, Олу. Ола не годится. Это открытый мелководный рейд, негодный для судов с большой осадкой.

— Бухта Нагаево? — догадался капитан.

— Вот именно, — подтвердил Молодых. — Бухта Нагаево, расположенная в двадцати пяти километрах от Олы.

Сама природа позаботилась о Колыме, создав эту бухту. Она защищена от всех ветров за исключением западных. Естественные глубины позволяют судам производить в ней разгрузку в непосредственной близости от берега.

— Я заходил в Нагаево, — сказал капитан. — Мы брали там воду по желобкам из ручья, бегущего с горы Каменный Венец. Место действительно удобное и, как порт, равноценное, — на мой взгляд, Владивостоку, Петропавловску-на-Камчатке и бухте Провидения. Это лучшая якорная стоянка на всем Охотском море. Но я не представляю дальнейшего пути. Снабжение Колымы по Ольской тропе невозможно, а строить шоссе на 750 километров через Яблоновый перевал — нужны годы и годы. Карты Колымы...

— Все колымские карты врут, дорогой капитан! — перебил его Молодых. — Географическое положение реки и горных перевалов не соответствует официальным данным. Мной выяснено, что истинное географическое направление верхнего течения Колымы, при сравнении с картами, отклоняется от Сеймчана в сторону Охотского моря на 400 километров. Исправление ошибок, допущенных предыдущими исследователями, помогло мне установить отдаленность истоков Колымы от Охотского моря в 250 километров вместо 750.

Капитан взволнованно заерзал на кресле.

— Не может быть!..

— Вам еще многому придется удивляться, — предупредил его инженер. — Наши окраины богаты не только полезными ископаемыми, но и абсолютными нелепостями. На Колыме много подобных белых пятен.

Молодых встал и прошелся по комнате.

— Вместо Ольской тропы, — медленно, отчеканивая каждое слово, говорил он, — надо строить гужевую или автомобильную дорогу из бухты Нагаево на Среднекан. Вот основной вариант. Он признан фантастическим в управлении водопутями. Человеческая ограниченность, боязнь нового, вероятно, будет существовать во все времена. Ведь не хотят люди понять реальность и насущность моего предложения. Все, как один, открещиваются от него.

— А плавания к устью ? — сомневаясь, спросил капитан.

— Проект нагаевской трассы, — развил свою мысль Молодых, — не исключает морские рейсы вокруг Чукотки. Северный морской путь должен функционировать, но как подспорье охотскому направлению. Вы понимаете меня? Два варианта, два пути. Один дополняет другой. Если тяжелые льды отрежут устье, край имеет выход в Охотское море. Какая нелепость! — подскочил он к капитану. — Богатства сосредоточены главным образом на горной Колыме, которая занимает площадь примерно в полмиллиона квадратных километров на верхнем течении реки и ее золотоносных притоках. И вот, представьте, что население именно этого богатейшего района не обеспечено прожиточным минимумом, тогда как устьевый участок, куда приходят морские суда, частично затоварен. На Колыме пока есть один вид транспорта — собачья упряжка. Но собаки не в силах развезти все грузы по огромному краю. Продовольствие погибает на мысе Медвежьем от штормов. За время моего пребывания на Колыме жители устья, составляющие пятую часть населения края, имели три четверти всех запасов продовольствия и снаряжения. Стоит ли удивляться, что средняя цифра плотности населения в крае — один и три десятых человека на 100 квадратных километров!

— Вы правы, Иван Федорович, — coгласился с ним капитан. — Решение правительства, выполнение которого поручено мне, предусматривает в первую очередь отправку грузов в отдаленные районы верхнего течения.

— Весьма своевременное решение, — сказал Молодых. — Бездорожье — трагедия Колымы. Чтобы освоить край, нужно разрубить гордиев узел, разрешить, наконец, транспортную проблему. Это имеет огромное практическое значение для всего советского северо-востока. Однако прошу объяснить подробности похода. Судно окончательно выбрано?

— Да, — кивнул капитан.

Он извлек из внутреннего кармана чертеж и, пользуясь случаем, расстегнул китель еще на одну пуговицу. Легкий ветерок, дувший в окно с Ангары, совсем прекратился.

— Ну и пекло, — пожаловался капитан. — Не Сибирь, а тропики.

— Попробуйте окунуться в Ангару, — засмеялся Молодых. — Моментально остынете. В самое жаркое время года нулевая температура. Невозможная река. Я, сознаюсь, люблю ее за быстроту течения, за студеность, за синеву, за колоссальную мощь, в которой заложено будущее Восточной Сибири. Завтра вы пролетите над Балаганском и увидите в стороне от поселка палатки изыскательской партии. Там закладывается величайшая в мире гидростанция, равная десяти Днепрогэсам.

— Да, — повторил капитан, — судно выбрано: рейдовый буксирный пароход «Ленин». Он имеет небольшую осадку, позволяющую держаться вблизи берегов в море и подняться как можно выше по реке, и, кроме того, пароход двухвинтовый. Удобство неоспоримое, если учесть возможность встречи со льдами. Две машины помогут нам лучше маневрировать. Недостаток — ординарное днище. Любая льдина, напорись на нее, проткнет, как букашку. Риск несомненный, но какое настоящее дело, спрашиваю я вас, обходится без риска?

— Это не выход, — раздраженно протянул Молодых. — Освоение Колымы не должно итти за счет Лены. А вы хотите отнять одну восьмую тяговой силы Ленского флота и оголить Алданские прииски.

— Другого выхода нет, — тихо сказал капитан. — Нельзя допускать голодовку. Миловзоров и Сергиевский ведут из Владивостока два судна, то-есть количество грузов удвоено против прежнего. Так что же, оставить их на мысе Медвежьем?

— И вы мечтаете, — скептически спросил Молодых, — добраться на этом судне до Среднеколымска?

— Я — моряк и привык выполнять до конца порученное мне дело. — Капитан произнес эти слова со спокойным достоинством. — Спорить о пригодности судна не имеет смысла. Важно — провести его через ледовый район моря Лаптевых и перебросить грузы, доставленные морскими пароходами, вверх по реке, пусть только до Нижнеколымска. Такова цель экспедиции. Я просил бы вас разрешить мне воспользоваться вашими картами реки Колымы, которые, по отзывам речников, составлены изумительно точно.

— И все-таки это не решает транспортную проблему Колымы, — сердито сказал Молодых. — Нагаевская трасса — вот ключ к освоению края. А карты я вам, конечно, дам.

Капитан встал и застегнул китель на все пуговицы.

— Переход «Ленина», — убежденно возразил он, — совершенно необходимое начало решения колымской проблемы.

8. «Ленин» идет на Колыму

Унылой равниной сливается с безлюдными болотистыми топями ленско-колымского побережья мертвое море Лаптевых. Ни одно судно не бороздит мутную зыбь его мелководья. Ни одно живое существо не нарушает его величавый покой на всем протяжении от мыса Челюскина и Северной Земли до Новосибирского архипелага и Ляховских островов. Только несметные полчища голубых паковых льдов, оторванные штормами от вечных полей Арктики, блуждают по воле ветра и течений в его безбрежных просторах.

Редкие смельчаки пытались проникнуть в тайны моря Лаптевых. Дважды торопливо пересекал его Амундсен на «Королеве Мод». Шведский исследователь Адольф Эрик Норденшельд с великими трудностями провел «Вегу» к бухте Тикси и, не рискуя итти вдоль берегов, поспешил на восток через проливы Новосибирского архипелага. Без вести затерялся в ленской дельте барон Толь, начальник экспедиции Академии Наук. На пустынных берегах моря Лаптевых погиб со всем экипажем лейтенант де-Лонг. Брошенную им шхуну «Жаннету» дрейфующие льды унесли неведомым курсом в небытие.

Опасно мелководьем, усеяно белыми пятнами неизученных глубин и пространств, коварно для человека море Лаптевых, самый неприветливый водный бассейн Великого Ледового пути.

Северная часть его никому не известна. Гидрографы и гидрологи предполагают, что там находится не нанесенный на карты архипелаг, так называемая Земля Санникова, которую никогда не видели люди. Южные границы моря Лаптевых, омывающие ленско-колымское побережье, отмечены на картах черточками пунктиров. Точность их условна.

Мощные реки советского северо-востока — Яна, Колыма, Индигирка, Лена — отдают ледовому морю потоки пресных вод. Эти воды способствуют почти моментальному замерзанию его южной части после первого сентябрьского шторма. И поэтому корабль, попавший в сентябрьский шторм, не достигнет намеченного порта, если предпочтет укрыться от шторма у берегов.

В 1919 году, попав в такой шторм, Амундсен увел «Королеву Мод» под защиту Медвежьих островов и был вынужден зимовать во льдах.

В 1931 году точно такой же сентябрьский шторм захватил Бочека на рейдовом пароходе «Ленин».

Арктика мстила отважному капитану за попытку сорвать с нее покрывало недоступности и воспользовалась ошибкой, которую он допустил в самом начале морского перехода.

Поступок Бочека был свойственен его натуре. Суть поступка заключалась в следующем.

Авантюрист Турутин, каких в тот год было много в глухих уголках нашей страны, повел крохотный речной пароход «Лена» с грузом строительных материалов на Ляховские острова. Материалы предназначались для постройки метеорологической станции на острове

Ближний или Большой Ляховский. Станция была включена во второй международный полярный год как одна из основных точек восточного сектора советской Арктики.

Остров Ближний чрезвычайно удобен для научных наблюдений. Он разделяет ледовые бассейны Восточно-Сибирского моря и моря Лаптевых, расположен на середине пути между Леной и Колымой и представляет наслоенную тысячелетиями массу окаменелого льда, в толще которого погребены обитатели доисторического мира — мамонты, мускусные быки, исполинские носороги. Ветры и море, постепенно разрушая крутые мысы и отлогие берега острова, обнажают богатые всевозможной ценной костью его ледяные недра.

Якутский гидрометеорологический комитет командировал на Ляховские острова семь научных работников и радистов. Они совершили героическое путешествие по льду пролива Дмитрия Лаптева, который соединяет остров с материком, построили на Ближнем радиостанцию и остались там на зимовку.

Три навигации тяжелые льды окружали остров и не подпускали к нему ни одного судна. Метеосводки, посылаемые зимовщиками в Якутск, все чаще чередовались с просьбами о помощи: продовольствие было на исходе.

В начале августа 1931 года ляховский радист радостно сообщил, что море до горизонта свободно от льдов. Гидрометеорологический комитет обратился за содействием к руководителям Ленского пароходства. Те сослались на отсутствие подходящего судна. Работники Гидрометеорологического комитета указали на«Ленин». Однако техник судонадзора Крысов забраковал пароход. Выбор пал на «Лену». Крысов считал «Лену» наиболее пригодным судном для ляховского рейса.

«Лена» пришла в Якутию в 1878 году вместе с «Вегой» Норденшельда. Годы изъели ее корпус. Котельщики боялись бить молотками по железу ее бортов: из ржавого корпуса, как пули, вылетали заклепки.

Начальником экспедиции и морским капитаном «Лены» был назначен штурман Турутин, приехавший из Владивостока.

Он гордо сказал:

— Хоть на плоту, но поплыву.

Руководители Ленского пароходства аплодировали этим словам отважного моряка.

«Лена» благополучно спустилась вниз по реке, вышла с баржей на буксире в море и бесследно исчезла.

В Якутске поднялась паника.

Эфир был заполнен тревожными возгласами:

— «Лена»! «Лена»!.. Сообщите, где находитесь... Почему не отвечаете?..

Турутин молчал. Так миновала неделя.

«Ленин» давно покинул Якутск и шел Быковской протокой через дельту к морю. Плавание по реке измотало капитана. Он почти не спал. Лучшие лоцманы, провожавшие экспедицию до устья, надолго запомнили этот переход: бесконечные сидения на мели перекатов, именуемых по-местному шиверами. Фарватер Лены оказался таким же изменчивым, как фарватер Миссисипи.

На рассвете восьмого дня Слипко увидел дымок за песчаными холмами дельты, за которыми, окаймленная овалом безлюдных берегов, покрытых белым ковром нежного ягеля, лежала бухта Тикси, будущий выход Якутской республики в море.

— Судно, Александр Павлович! — крикнул он.

Это дымила тщетно разыскиваемая «Лена».

Турутин приехал в гости. Два капитана встретились.

Турутин в самых мрачных тонах информировал Бочека о своей неудаче.

— Торосистые льды забили вход в пролив. Попал в шторм. Один и шурую, и у штурвала стою. Не дошел всего со рока пяти миль. Течь в корпусе. Вернулся. И вам не советую выходить. Все равно застрянете!

Бочек холодно взглянул на него.

— Чем вызвано ваше молчание?

Турутин засмеялся.

— Адресуйтесь к радисту. Вот еще идиота прислали! Не умеет заряжать аккумуляторов и передавать радиограммы.

— Но вы капитан! — не сдержался Бочек. — Как вы, не проверив, приняли такого радиста?

— Ну, а дальше? — спросил он.

Турутин пожал плечами.

Тогда Бочек распорядился перегрузить материалы и продовольствие на борт «Ленина» и послал радиограмму в Москву. Наркомвод дипломатично ответил, что заход на Ляховские острова на ответственности Бочека.

Зимовщики ждали помощи. И маленький капитан взял на себя эту ответственность. Через сорок часов, не встретив ни одной льдины, «Ленин» отдал якоря напротив радиостанции острова Ближнего.

На море стоял штиль. Турутин солгал дважды.

А дни летели, как самолет на полном газу. Навигация в море Лаптевых подходила к концу.

Шторм настиг «Ленина» у самой Колымы, когда капитан исправил последнюю погрешность на картах. Береговая линия к востоку от реки Большая Куропаточья была нанесена на них неправильно и в действительности лежала на десять миль к югу от официального на правления.

— Вот и верь картам! — горько вздыхал Бочек. — Придерживаясь их, мы должны плавать по земле. — Он зябко ежился под ударами ветра. — Как плохо мы знаем свою страну!

Шторм примчал косые снежные шквалы. Они ослепили капитана, скрыли от него горизонт, запорошили тающими хлопьями судно. Восточно-Сибирское море разъяренно бросало тонны воды на палубу, сорвало наглухо закрепленные канатами бочки, унесло их за борт. Жалобно скрипели корабельные переборки. Волны торопливыми ворами сновали по судну, урча, перекатывались через дощатую загородку на шлюпочной палубе, где прижались друг к другу мокрые от брызг животные, взятые на случай зимовки.

Животные испуганно мычали. Морская болезнь действовала на них, как и на людей.

Команду укачало. Матросы и кочегары, никогда до этого рейса не видевшие моря, лежали с зелеными лицами и мутными глазами на койках.

Бодрствовали пять человек — моряки, прилетевшие с Бочеком в Якутию. Боцман Алексеюк бессменно стоял у штурвала. Р.адист нес вахту у передатчика. Старший механик Мазанка и машинист Слипко задыхались в смрадном чаду перегретого масла. Машинное отделение было похоже на неисправную кухонную плиту. Едва Слипко открывал дверь на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, яростные потоки обрушивались на него, забивали рот и ноздри соленой горечью, каскадом падали в машинное отделение, звенели о железные плиты, шипели и вскипали пузырьками на разгоряченных мотылях.

Капитан не покидал мостика. Он вел пароход прямым курсом на Колыму, наверстывая время, потерянное у Ляховских островов. Больше всего на свете он ненавидел сейчас Турутина.

Арктика мстила за промедление. Не видные за снежной стеной, гонимые восточным ветром, навстречу плыли, мерно покачиваясь на волнах, фаланги паковых льдов. Их принесло из Чукотского моря.

Капитан ощутил близкую опасность по незаметным для берегового человека признакам: гребни волн стали более округлыми, зыбь плавно катилась на запад, грохот моря напоминал приглушенное рычание усмиренного зверя.

Капитан рывком повернул ручку машинного телеграфа. Мелодичные звуки утонули в стонах ветра. Стук мотылей прекратился.

Вскоре ветер прогнал шквалистую мглу за горизонт.

— Куда итти ? — спросил сам себя Бочек.

Все море до горизонта было заполнено дрейфующими ледяными полями. Они медленно двигались навстречу «Ленину». Справа желтела узкая полоска воды. За ней угрюмо вздымались гранитные вершины острова Четырехстолбового.

Капитан медлил. Печальный опыт Амундсена и неуверенность в ледовых качествах рейдового парохода раздирали Бочека противоречивыми желаниями.

Повернуть к острову и там переждать, пока штормовой ветер унесет льды в море Лаптевых? На это напрасно надеялся еще старик Амундсен. Форсировать льды и пробиваться к реке? «Ленин» мог потерять выдающиеся рули, сломать винты, стать пленником дрейфующих льдов. «Дрейф во льдах на однодонном пароходе!..».

Бочек даже зажмурился от такой безрадостной перспективы.

Его не страшила зимовка. Продовольствием, теплой одеждой и топливом экспедиция была обеспечена. Но не дойти — означало посадить на голодный паек население Колымы и признать правоту человеческой ограниченности.

— Сорок восемь миль отделяют нас от устья, — передал капитан механику, когда тот прильнул ухом к переговорной трубке. — Мы совершим преступление, если повторим ошибку Амундсена и уйдем под защиту Медвежьих островов. Терять сутки в этом районе — наверняка зимовать, как зимовала «Королева Мод».

— Прикажите Слипко следить за коридорами гребных валов. Если льды попадут туда, немедленно стопорите машины.

— Полный вперед, Семен Касьянович!..

Первые удары пакавых льдов потрясли судовой корпус.

———

Слипко стоял на полубаке, счастливый и гордый, как Колумб.

— Устье реки Колымы! — весело кричал он и посмеивался над сконфуженными речниками, которым все еще чудилось, что палуба ускользает из-под ног. — Остановка строго по расписанию. Кому во Владивосток, здесь пересадка!

На желто-коричневой ряби Колымского бара приветственно дрожали силуэты морских кораблей, пришедших из Владивостока.

Было 11 сентября 1931 года.

Ледовый вояж рейдового буксирного парохода «Ленин» через неизученный район Великого Северного морского пути занял семь суток вместо четырнадцати месяцев, запланированных досужими скептиками.

Капитан сдержал слово, которое дал правительству. Он завоевал Колыму с запада.

9. На курс NO 23

В кают-компании было тесно и накурено. Мягкий свет ламп золотистыми лужицами разлился на линолеуме палубы, сверкал на мельхиоровых узорах кардановых подвесов, отражая в их полированной зеркальной глуби скучающие лица людей. В квадратные иллюминаторы скупо проглядывали сумерки полярного дня.

Третью неделю товаро-пассажирский пароход «Сахалин» форсировал ледяные поля Охотского моря. Послушный воле штурманов, он шел генеральным курсом на северо-восток.

Капитан начертил карандашом жирную линию на карте. Линия пересекала Охотское море и упиралась в Тауйский архипелаг.

На картушке компаса направление судна было обозначено условной цифрой:

NO 23.

На курсе норд-ост двадцать три лежала бухта Нагаево.

Необозримая белая пустыня расстилалась вокруг корабля. Ни одной синеватой полоски на горизонте, по которой опытный глаз полярника угадывает свободное от льдов море. Лишь узкий канал, пробитый форштевнем, как хвост, протянулся за кормой, да впереди, будто дыры от пуль на диске мишени, чернели крошечные точки нерпичьих лунок. Терпеливые зверьки просверлили их в метровой толще льда теплотой своего дыхания.

Стремительные толчки и скрежет льдин, царапающих корпус, заглушали человеческую речь в кают-компании. Рывками раскачивались лампы на кардановых подвесах. Вода в графинах взлетала к пробкам. Жалобно дзинькала посуда в буфете. Пассажиры удрученно вздыхали и, чтобы удержаться на месте, цеплялись за выступы наглухо ввинченных в палубу столов. Это продолжалось третью неделю и начинало надоедать...

Третью неделю пароход взбирался на лед, дрожа мачтами, скрипя переборками, обнажая исцарапанную подводную часть. Он гулко дробил льдины, подминал их сокрушительной тяжестью корпуса, выталкивал наверх, нагромождал перед собой горы торосов и, пробежав несколько саженей вперед, устало кренился на борт. В сухом морозном воздухе раздавались, как щелканье кастаньет, перезвоны машинного телеграфа. «Сахалин» медленно сползал в канал, нехотя пятился и, снова взяв разбег, с неудержимой яростью бросался на ледяную толщу.

Изредка в кают-компании появлялись свободные от вахт моряки. Они подолгу пили чай, обменивались мнениями о прошедших вахтах, о вероятности зимовки во льдах. На взгляд штурманов, механиков и радистов, последний рейс «Сахалина» был самым тяжелым из всех ледовых вояжей торговых судов, работающих на Дальнем Востоке.

Капитан Успенский приводил в доказательство выдержку из лоции. Пухлая, как библия, лоция была для него и для остальных судоводителей нерушимым каноном.

«Началом образования ледяного по крова в Охотском море, — указывалось в ней, — следует считать первую половину ноября. Весь ноябрь, декабрь, январь, февраль, а для северного побережья и март, идет нарастание толщины льда».

Peйc «Сахалина» действительно был беспрецедентным.

Кончался январь. Зима на северном побережьи Охотского моря оказалась на редкость суровой. Пароходы «Свирь-строй» и «Дашинг», покинувшие Владивосток еще в навигационное время, едва успели добраться до Нагаева, разгрузили там продовольствие и, пытаясь выйти обратно, застряли у «ворот» бухты.

Ледорез «Литке», поспешив на по мощь судам, израсходовал все топливо и вынужденно зазимовал в Охотском море.

Несмотря на такой удручающий пример, 5 января 1932 года из Владивостока курсом на бухту Hагaeвo снялся товаро-пассажирский пароход «Сахалин» типа «северников», построенных на верфях Ленинграда.

Моряки были уверены, что не дойдут до порта назначения, но со свойственным им оптимизмом примирились с мыслью о зимовке. Их увлекали рассказы о колымских богатствах. Они слышали одним ухом, что геолог Билибин нашел на устье реки Утиной за Яблоновым перевалом баснословную золотую россыпь, затмевающую сказочные жилы Клондайка и Калифорнии. Участники разведочных экспедиций, которые возвращались с Колымы на пароходах, сообщали о том, что золотые россыпи найдены не только на ключе Юбилейном.

— Все ручьи, впадающие в Утиную, — утверждали одни, — текут по золотому дну.

— Дмитрий Владимирович Вознесенский, — сообщали другие, — вышел из Олы в одно время с Билибиным, взял направление на реку Орутукан и открыл на ней равноценные Утинским месторождения золота.

— Инженер Новиков, посланный на Орутукан для детального изучения рай она, спустя год после экспедиции Вознесенского, вернулся с вестью о золотоносности всей реки, ее притоков и окрестностей.

— Геолог Цареградский обнаружил золото на peкe Таскан, в среднем течении Колымы. Мощность этого района не имеет равных на всем северо-востоке.

Многое говорили участники экспедиций. Достоверность их рассказов подтверждали морские рейсы из Владивостока в бухту Нагаево. В навигацию 1931 года туда было отправлено такое количество рабочих и грузов, какого не видела Колыма за пятьдесят два года существования Ольской тропы старика Килланаха.

Ледовый поход «Сахалина» завершал эти рейсы.

Основной темой разговоров на борту была Колыма. Она вызывала затяжные споры между обитателями кают-компании.

— Наше время, — говорил старый моряк штурманам, — прививает совершенно иные взгляды. Плавали мы с вами на многих линиях и, надо признаться, дальше портовых магазинов и кабачков не заглядывали. А взгляните на молодежь, — кивнул он на штурманских учеников. — Колыма для них не только советское Эльдорадо. Они заглядывают за границы бухты Нагаево, пытаются проникнуть в будущее этого края. Я завидую нашей молодежи и хотел бы вернуть свою юность, растраченную на дансинги и чайные домики.

— Опоздали, дорогой, — съязвил радист. — Наше дело извозчичье. Новое время, новые песни, новые герои.

— Согласен с тем, — сказал старый моряк, — что всякое время выдвигает своих героев, но каждый из нас — винтик, приносящий пользу. Надо лишь уметь найти свое место, и жизнь станет куда содержательнее. Возьмите Александра Павловича Бочека. Он еще в мореходном училище мечтал стать полярником и осваивать неизученные земли.

Когда капитан умолк, в дверях кают компании появился Берзин. Его лысая голова сверкала под матовыми абажурами ламп, как гладко отполированный костяной шар. Тщательно подстриженная бородка сглаживала угловатость его удлиненного лица. Ничто так не отличало его от других пассажиров, как взгляд. На моряков и пассажиров смотрели глаза мечтателя.

Берзин был прост и отзывчив. Некоторые ошибочно принимали эти его качества за мягкотелость. Рассчитывая на нее, один из штурманов, еще у Карафуто, где пароход столкнулся с оторванными от берегов Сахалина ледяными полями, пытался уговорить Берзина вернуться назад. Штурман предпочитал плавать проторенным курсом в японские порты и в душе смеясь над Берзиным за его сухопутный вид, красочно изобразил ужасы зимовки в дрейфующих льдах.

Берзин внимательно разглядывал его и сожалеюще качал головой, когда тот передавал подробности полузабытых ледовых трагедий.

— Так, — мягко сказал Берзин, выслушав штурмана. — Встречался я и раньше с моряками... Вы трус или моряк? — в упор спросил он. Тем дело и кончилось.

Прошло двадцать суток, заполненных перезвонами машинного телеграфа и грохотом взломанных льдов.

Берзин переступил порог кают-компании.

— Веселитесь, товарищи, — подмигнул он. — Берег виден!

Моряки и пассажиры ринулись к иллюминаторам. Капитан взглянул поверх их голов.

— Ваша правда, Эдуард Петрович. — сказал он. — Долгожданный остров Завьялова. Осталось пятьдесят миль.

— Можно чемоданы укладывать! — обрадовались в кают-компании.

Капитан умерил восторг пассажиров.

— По чистой воде, — разъяснил он, — действительно на одну вахту ходу. Не забывайте про льды и не волнуйтесь. Через неделю будем в Нагаеве.

— Поздравляю, — повернулся он к Берзину.

Тот засмеялся.

— Не меня, — вас поздравлять надо.

«Сахалин» отвоевывал пядь за пядью. Моряки вели его напролом сквозь льды, решив, что лучше зимовка, чем позор ное отступление назад. Ибо двадцать пять пассажиров, которых вез пароход, были не совсем обычными пассажирами. На борту «Сахалина» находился штаб армии освоения горной Колымы: руководители, инженеры, геологи треста «Дальстрой», созданного по решению правительства.

Партия и страна поручили железному племени чекистов вдохнуть жизнь в огромный край вечной мерзлоты и головоломных загадок. Совнарком назначил директором Дальстроя Эдуарда Петровича Берзина.

10. Коррективы к лоции Давыдова

В лоции Охотского моря, принадлежащей перу знаменитого исследователя наших дальневосточных водных пространств и побережий гидрографа Давыдова, о бухте Нагаево упомянуто много и пространно. Не вдаваясь в подробности, интересующие прежде всего моряков, любознательный путешественник прочтет в ней следующие строки:

«В самой бухте Нагаево нет ни домов, ни селений, ни отдельных юрт; только на другой стороне перешейка, на берегу бухты Гертнера, близ берега моря находится несколько тунгусских летних чумов; сюда на лето из глухой тайги переселяется несколько семейств тунгусов для ловли рыбы и заготовки ее на зиму. С наступлением холодов и прекращением хода рыбы они бросают эти юрты и уходят вглубь материка для зимней охоты на пушного зверя».

1600 миль разделяют Владивосток и мертвые, в снежных шапках снегов на отвесных утесах, острова Тауйской губы, преграждающие путь кораблям, идущим в северо-западную часть Охотского моря. За островами скрыта в густых туманах длинная, будто огромный язык, бухта Нагаево, или, как называли ее в старину, бухта Волок. Отсюда казаки, приплывавшие с Амура за «мягкой рухлядью», волоком переправляли свои кочи на колымские притоки.

В бухте не бывает туманов, но подход к ней нередко в летние месяцы затянут слякотной мглой Тауйской губы. Капитаны не любят водить сюда корабли.

В навигационный период рейс из Владивостока в бухту Нагаево продолжается шесть суток. Сроки зимнего плавания впервые установлены моряками товаро-пассажирского парохода «Сахалин». Ровно через месяц после выхода из Владивостока «Сахалин» пробил узенькую дорожку в торосистых полях Тауйской губы и стал рядом с зимующими у «ворот» бухты грузовыми пароходами «Свирьстрой» и «Дашинг».

Первый в истории ледовый поход в сердце Охотского моря был закончен.

Каменные вершины обрывистых сопок мрачно нависли над пароходом. Пурга замела их голые склоны, утопила в сугробах отлогую тропу у подножья, стыдливо запорошила убогую декорацию берегов — побитый морозом кустарник и мохнатую загородь радостно-зеленого ползучего кедра-сланника.

5 февраля 1932 года Берзин сошел на обледенелую землю бухты Нагаево.

— Коррективы к лоции Давыдова необходимы и весьма существенны, — удовлетворенно сказал он, обводя взглядом угол бухты, где, трепеща на ветру парусиновыми стенами, раскинулись кварталы палаток. Несколько деревянных и фанерных домиков на самом берегу дополняли эту картину.

Так выглядел поселок треста «Цветметзолото». Остряки назвали его «Ситцевым городком».

Никто из местных руководителей никогда всерьез не думал о возможности и необходимости постройки города на пуржистых берегах бухты, отрезанной шесть месяцев в году от всего мира. Люди, приехавшие сюда, чувствовали себя на бивуаке. К Утинке, к Таскану, к Среднекану, к Орутукану, к несметным колымским россыпям были направлены их помыслы.

Последние палатки «Ситцевого городка» граничили с тайгой. Тайга подступала к реке Магадан, впадающей в бухту, простиралась на сотни километров вглубь материка, глухая, непроходимая.

Будущее Колымы не трогало представителей различных организаций, ведавших снабжением края. Кроме разговоров о жутком бездорожьи, невыносимых морозах и губительных наледях они ничего не смогли сообщить Берзину.

Дальстроевцам пришлось начинать сызнова. На просторной колымской земле не было никакого порядка. Порядка не было и в Нагаеве. Грузы, доставленные морскими пароходами, валялись на берегу под сугробами снега. Ни одна тонна грузов не была отправлена в тайгу. Отряды приискателей, вышедшие на прииски, остались за Яблоновым перевалом без продовольствия и теплой одежды.

— Работы прекращены. Через двое суток лишаемся радиосвязи: нет продуктов, нет горючего, нет одежды и обуви! — сообщал управляющий приисками на устье Утиной.

Старатели бросали шурфы и уходили в Нагаево.

А в «Ситцевом городке» завоевали права гражданства клондайкские нравы.

Работники треста «Цветметзолото» расплачивались за свою беспечность. Вербовщики оказали им медвежью услугу. Они завезли в Нагаево, наряду с кадровыми рабочими, всевозможных искателей легкой наживы, соблазненных рассказами о колымских богатствах и легкой доступности золотых жил. Те и не думали о работе. Они издевались в глаза над представителями «Цветметзолото», а на все уговоры отвечали требованием отправить их обратно во Владивосток. Требование было невыполнимым до открытия навигации. «Ситцевый городок» сидел на отличном полярном пайке, отказывался даже от спасенияпогибающих грузов и пьяно распевал частушки:

Колыма, Колыма,

Новая планета.

Двенадцать месяцев зима,

Остальные — лето...

«Ситцевый городок», как удав, пожирал продовольствие для колымских nри исков. В палатках метали банк. «Двадцать одно» заменяло в Нагаево клондайкский поккер. В банк принималась любая вещь: деньги, бидоны со спиртом, ящики с консервами, тюки с одеждой. На берегах бухты было чем возместить проигрыш.

И в этот разгул незванно вклинился басовый гудок «Сахалина».

Представители растерялись. Приезд Берзина был для них полной неожиданностью. Радиограмма, посланная им еще в день отплытия из Владивостока, вызвала лишь иронические замечания: никто из зимовщиков не сомневался, что «Сахалин» застрянет во льдах.

— Нашего полку прибыло, — шутили представители. — Еще один хозяин едет. Какой-то Берзин.

Кое-кому из них это имя было знакомо. По «Ситцевому городку» поползли слухи, малоутешительные для любителей легкой наживы.

— Да он у нас на Вишере работал, — радостно хвастались уральские дорожники. — Крепкий человек и вполне доступный. Каждого, кто заслуживает, уважит. А Вишера — река на Северном Урале, недалеко от Соликамска. Вокруг нее сплошь лесные места. Такое же гиблое место, как и Колыма. Вот Берзин приехал и начал бумажный комбинат строить. Народ вначале не шел: харчи неважные, овощей нет, а каждый летом зелень любит. Мы спустя год, как к строительству приступили, попали туда и удивились: и помидоры растут, и горох, и капуста, и картофель, и огурцы, и фрукты всякие, и розы цветут. До этого нам говорили всякую всячину: даже ехать туда страшно было. А приехали, и уезжать неохота. И фабрики по строили, бумагой весь СССР снабжают, и дороги провели.

— Берзин самого Владимира Ильича Ленина охранял, — вот какой это человек, — гордо добавляли они. — Ленин его крепко уважал.

— Вспоминаю эту фамилию, — сказал представитель Интегралсоюза. — Когда левые эсеры устроили в Москве восстание, Берзин командовал артиллерийским дивизионом латышской бригады. Кто из эсеров жив остался, до сих пор его не забыл.

— Охотское море с ним не посчитается, — утешались некоторые. — До весны не выберутся, а мы тем временем свяжемся с приисками и забросим туда грузы.

Но «Сахалин» пришел зимой.

— На первом же пароходе вон с Колымы, — мягко, не повышая голоса, приказал Берзин «представителям», едва ознакомился с положением. — Хватит разбазаривать государственные средства. Это вам не Клондайк и не Калифорния.

Он обошел палатки и встретился там с уральцами.

— Приветствую старых друзей, — сказал им Берзин. — На Вишере не плохо работали, а здесь споткнулись. Тоже обратно хотите? О чем раньше думали? Страна урывает средства от обороны и содержит вас, а вы рады случаю.

— Вы это напрасно, товарищ директор, — обиделись уральцы. — Все мы люди и грешны понемногу. На Урале хорошо, на Колыме денежно, такая думка у нас есть, верно. Но сидеть без дела не согласны. Если будет работа по сердцу, не уедем. Условия для жизни здесь неважные, но для пользы государственного дела потерпеть можно.

— Вот и хорошо, — потеплел Берзин. — Условия мы вам создадим. Еще претензии есть?

— Начальников много, — наперебой отвечали ему, — а пользы ни на фунт дыму.

— Начальников мы отправим восвояси, — обещал Берзин. А разговаривать с ними будут на материке.

Большинство обитателей «Ситцевого городка» поддержало уральцев.

— Согласны остаться, только уберите от нас бандитов, — просили в палатках. — Жить не дают. Из-за них на корзинах сидим, как куры на яйцах. Все уносят.

Любителей легкой наживы дальстроевцы переселили в трюмы пароходов.

— Уговаривать вас не буду, — попрощался с ними Берзин, — отправляйтесь во Владивосток. Для Колымы ваша профессия не подходит.

На второй день «Ситцевый городок» вышел на работу.

Когда все грузы, разбросанные на берегах, были укрыты от непогоды и порчи, Берзин созвал чекистов, инженеров и техников. Речь его была программой действия Дальстроя на год вперед.

— Тайга голодает, — сказал Берзин, в мечтательных глазах его появился оттенок страдания. — Нужны радикальные меры помощи. Вьючная тропа на Элекчан — первоначальное звено, за которое нам надо ухватиться всеми средствами. Элекчанский вариант, в результате данных разведок, мыслится так: немедленно наладить сообщение с Элекчаном на тракторах. Мне подсказывают, что подобный замысел заранее обречен на неудачу, что использование тракторов на сравнительно небольших участках северной тайги и прежде терпело крах. Скеп-ти-ки не требуются на Колыме. Гужевой транспорт не обеспечит прииски, прошу не забывать об этом. Надежды на туземное население пока не реальны. Эвенки еще не уяснили ceбe цель нашего приезда. Среди них придется терпеливо работать. Усвоить их привычки, считаться с их традициями, завоевать молодежь, уважать стариков, использовать до конца их знание края.

Первая тракторная колонна выйдет на Элекчан с продовольствием и теплой одеждой, следующие повезут технические грузы.

— Затем связь, — обратился он к техникам. — Без телефона здесь существовать нельзя. Проведем проволочную линию, будем разговаривать о построй ке дороги.

Не забывайте о людях. Людей у нас в обрез, а значит, к каждому человеку должен быть особый подход. Создайте ему соответствующие условия, чтобы он легче переносил тяжесть разлуки с привычными местами. Учтите его способности. Поощряйте инициативу и пример. Наша задача — стереть с карты Советского Союза колымское пятно, то-есть помочь краю стать на самостоятельные ноги.

Не только заниматься золотодобычей, а превратить Колыму в производящий край, в котором будет кипеть жизнь и после того, когда в недрах его иссякнут золотые запасы.

Насчет трудностей говорить не буду. Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать. На то мы и большевики.

11. Поход железных оленей

На картах горной Колымы нет этого названия. Оно приводится лишь в летописях освоения края, как память о мужестве и упорстве замечательных советских людей, именуемых дальстроевцами.

Элекчан!

Три героических эпизода связаны с названием старинного поселка у неприметной тропы, ведущей к верховьям Колымы, к Утиному стану и Среднеканским приискам:

поход тракторных колонн, под руководством Абрама Герштейна, — с грузами для голодающего населения верхних приисков;

поход связистов через наледи и пургу;

поход дорожников в болотистые топи колымских долин.

29 марта 1932 года сталинградские тракторы, будоража гулом моторов таежную тишину, вползали на лысую сопку за рекой Магадан. Берзин двинул их на штурм Элекчана.

С покатой вершины сопки перед колонной открылось захватывающее зрелище. С одной стороны, опоясанная кольцом высоких холмов, лежала магаданская долина, заросшая редким лесом. Река делила ее на две неравные части. У бухты кольцо холмов было разорвано, и долина тянулась дальше широким коридором береговой полосы, на которой пестрели разноцветные пятна палаток «Ситцевого городка». Отвесные скалы вздымались над бухтой и замыкали долину с моря. Возвышаясь грядой гигантских обломков над ослепительным ледяным покровом Тауйской губы, величественно стояла на вахте гора Каменный Венец.

Долина жила. Посредине ее, в трех километрах от бухты, Берзин выбрал место для города Магадана. Вдоль извилистых просек сновали грузовые машины, плавно жужжали тракторы, ухали топоры плотников, доносился визг пил. Дальстроевцы безжалостно вырубали чахлый лес, готовя в долине площадку для будущей столицы горной Колымы.

По другую сторону сопки до горизонта стояла вековая нетронутая тайга: корабельные стволы и серебряные под снегом ветви гигантских кедров. Тайгу прорезали седые вершины Карамкенского перевала. За ними, как утренние туманы, курились над бесчисленными долинами розовые в лучах расплывчатого солнца испарения далеких наледей.

Тракторы гуськом спустились с Магаданской сопки и один за другим утонули в тайге. Через неделю зимующие в долине за Карамкенским перевалом эвенки услышали нарастающий шум. Будто все летние слепни летели с колымских алас в долину. Затем с обледенелых отрогов скатились и увязли в глубоком снегу невиданные железные олени.

Высота снега в долине достигала трех метров. Герштейн распорядился рыть в снегу траншеи и выслал вперед разведку. Разведчики вернулись на следующий день. Они всю ночь плутали в снегах, обморозили лица и принесли неприятную новость:

— Дальше пути нет. Сплошная наледь, а в ней человек.

— Какой человек сомневаясь, спросил начальник и приказал отогреть застывшие на морозе моторы.

Разведчики не ошиблись. У самого края наледи виднелся человек в заячьей шапке, с трубкой во рту. Он протягивал трактористам руку, словно предупреждая о близкой опасности. Подойти к нему было невозможно. Вокруг, занесенная снегом, парила стынущая вода, выжатая льдом из ложа реки. Вода залила и сделала непроходимой долину. Войти в наледь было равносильно самоубийству. Она засасывала людей, животных, машины и наслаивала на них вяжущую влагу, которая моментально обмерзала ледяными веригами. Человек в заячьей шапке; с трубкой во рту и судорожно вытянутой рукой был окоченелым трупом. Он, очевидно, пробирался с приисков на побережье и незаметно для себя оказался в смертельной колымской ловушке.

Едва тракторы подошли к наледи, позади колонны раздался гортанный крик. Все повернулись. От стана эвенков по следам тракторов мчался меховой ком. Он подкатился к колонне, с опаской обогнул фыркающие тракторы и остановился перед дальстроевцами.

— Там, русский, нельзя. Там кончал жить, — быстро, коверкая слова, заговорил он.

Трактористы изумленно смотрели на маленького эвенка.

Это был Эгет, сын старого Панка. Старик послал его предупредить русских, чтобы они не утопили в наледи железных оленей, и вывести их на безопасное место.

Начальник повернул колонну обратно и усадил Эгета на головной трактор. Эвенк испуганно закрыл глаза, сейчас же открыл их, осторожно притронулся к холодному металлу катерпиллера и вдруг рассмеялся.

— Железный олень, — почтительно сказал он.

Трактористы заулыбались. Эгет быстро освоился.

— Не знаешь, русский, Игната? — спросил он.

— А кто такой Игнат? — поинтересовался Герштейн.

— Кто Игнат?

Эгет припоминал слово, часто произносимое Панком.

— Игнат — русский, — сказал он и вспомнил: — Игнат — большевик.

Начальник внимательно посмотрел на эвенка и отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — не знаю Игната. Мы тоже большевики.

Тогда он услышал странную историю о Слипко и плохих людях, которые хотели застрелить Панка, когда Эгет был совсем маленьким.

У стана Эгет слез и помчался к чумам, чтобы рассказать эвенкам о железном олене.

Колонна долго кружила по склонам долины и, наконец, вышла к подножью Яблонового хребта. Начался мучительный подъем на ледяные стены. Трактористы не раз прощались с жизнью. Колыма защищалась от дальстроевцев шестидесятиградусными морозами, предательскими наледями и неприступными горными перевалами. На семнадцатые сутки колонна, победно рокоча моторами, вступила в безветренную долину Элекчана. Сталинградские тракторы вы держали экзамен.

Трактористы вошли в Элекчан с песней, которую сложили на коротких ночевках в падях Яблонового хребта.

Головной затянул:

Что смотришь на море невесело, друг?

Чего затуманился взгляд?..

Последний корабль отплывает на юг,

Последние чайки летят.

Трактористы дружно подхватили:

Возьмем карабины, подтянем пимы,

Собачью упряжку возьмем,

Пойдем на разведку полярной зимы,

На белые пятна пойдем.

На белые пятна, за синие льды.

Исследуем недра до дна.

И бурей повитые наши следы

Положит на карты страна.

Снова взвился над колонной, над рокочущим гулом моторов звонкий голос головного тракториста:

Далеко-далече родная страна,

Крепчая, над миром встает.

Далеко-далече, но с нами она

Походную песню поет.

Песня всколыхнула глубокую тишь таежной тропы. Она звучала в ней, как девиз:

И бурей повитые наши следы

Положит на карты страна... [4]

Призрак голодной смерти навсегда покинул прииски. Нескончаемым потоком двигались на штурм Элекчана колонны дальстроевцев. Берзин мечтательным взором провожал их до лысой сопки Магаданского перевала. Великое наступление большевиков на отрезанную бездорожьем Колыму продолжалось с востока.

12. Ночь в поварне

— Тагам!

Повелительное слово ударом бича рассекло морозный воздух. Олени задрали куцые хвостики и послушно ускорили шаг. Вскоре они перешли на дробную рысь. Копыта их звонко стучали по ледяной корке лежалого снега. Монотонно, жалуясь на бесконечный путь, скрипели полозья нарт. Устало кричал каюр-якут:

— Тагам! Тагам!»

Слипко бежал рядом с упряжкой. Одной рукой он держался за скользкие рога вожака, другой закрывал nолуоткрытый от частого дыхания рот.

За головной нартой вприпрыжку семенил Бочек. Пушистый капор из заячьих шкурок, огромные волчьи рукавицы, оленьи пимы выше колен и вывернутая собачьим мехом наружу кухлянка превратили маленького капитана в неуклюжее и громоздкое существо.

Длинная цепочка из оленьих упряжек и груженых нарт растянулась на кочковатой равнине пустынной тундры. Возле каждой нарты бежал укутанный в меха человек.

Прошло два месяца с того дня, когда Бочек закончил перевозку вверх по реке грузов, доставленных морскими пароходами с востока. «Бесхлебница», «бесчайница», «бестабачница» исчезли из колымских разговоров. Капитан увел судно в безопасный от ледохода затон Лабуя и, провожаемый всем населением, покинул Среднеколымск.

Морской состав экспедиции Бочека возвращался на запад. Путь был тяжел и утомителен даже при сравнении с ледовым рейсом «Ленина» через пунктиры моря Лаптевых. На протяжении трех тысяч километров кочковатой тундры и тайги между Колымой и столицей Якутии моряки встретили только два жилых пункта — Верхоянск и Абый. На картах они значились как города. На деле это были крохотные поселки: не сколько десятков почернелых от времени изб, защищенных от морозов тройными рамами в окнах; несколько сотен бородатых людей, живущих охотой, рыболовством и давно отшумевшими новостями. Они промышляли песца, ходили с заговоренным ножом на сохатого и медведя, жадно слушали редкие капсе[5] ямщиков, везущих почту из Якутска в Среднеколымск. Ямщики посещали эти места два раза в год, в месяцы больших холодов. Летом Верхоянск и Абый были окружены неприступными болотами, и случайный путешественник мог попасть туда лишь со стороны ледового моря Лаптевых, поднимаясь против течения диких порожистых рек Индигирки и Яны.

На переходе из Верхоянска в Абый морозы измучили моряков. Невидимые иглы больно кололи грудь.

Бочек из любопытства развязал рюкзак и взглянул на градусник. Серебряная жилка застыла на минус 63 по Цельсию. Градусник неожиданно лопнул в руках капитана: на этой равнине, в предгорьи Верхоянского хребта, находился мировой полюс холода.

Моряки пересекли равнину и, задыхаясь от крутого подъема, поднялись на Верхоянские сопки. Дышать стало легче. Слипко не преминул удивиться этому и поделился открытием с остальными.

— Который раз прохожу здесь зимой, и всегда одна история, — сказал он, отдирая сосульки с бороды и усов. — Наверху свободнее дышится, чем в тундре. Никак не пойму причину.

— Шутка природы, — объяснил Бочек. — Неизученные еще нами законы движения арктического воздуха. Молодых предупреждал меня о такой несуразности. Холодные слои оседают в долинах. По рассказам участников высокогорных экспедиций должно быть наоборот. Однако мы с вами, несмотря на разреженный воздух, чувствуем себя легко и приятно. Жаль, градусник лопнул.

— Куда интереснее другое обстоятельство, — сообщил капитан. — Ляховские острова, где мы недавно были, севернее Верхоянска на тысячу двести километров, но там теплее, чем здесь...

— Тагам!..

Упряжки перевалили через сопки и снова помчались по равнине на запад, где Слипко заметил низкий сруб поварни. В ней предстояло провести новогоднюю ночь — шестьдесят первую ночь берегового путешествия.

Поварня одиноко торчала на равнине. Это была полукрытая снегом мрачная избушка без окон, колымская гостиница, как шутливо называли ее моряки, — одна из редких вех, желанных для каждого человека, блуждающего в безлюдных пространствах северо-востока. В таких «гостиницах» коротал часы отдыха писатель Гончаров, когда возвращался с фрегата «Паллада» зимним путем в Петербург. Первобытность этих мест и примитивность бытовых условий потрясли русского барина.

— Где же останавливаются? Где ночуют? — с ужасом спрашивал автор «Обломова».

— В иных местах, — отвечали ему, — есть поварни.

«При этом слове, — ехидно писал Гончаров, — конечно, представится вам и повар, пожалуй, в воображении запахнет бифштексами, котлетами. Поварня, говорят мне, — пустая, необитаемая юрта, с одним искусственным отверстием наверху и со множеством природных щелей в стенах, с очагом посередние — и только. Следовательно, это quаsi-поварня. Прямо на тысячу или больше верст пустыня, налево другая, направо третья и так далее».

Но Гончарову не приходилось ночевать в снегу. Поварни на Охотска-Якутском тракте попадались сравнительно часто, и он проводил каждую ночь у благодатного тепла камелька.

Моряки не мечтали о подобной роскоши. Спальные мешки из заячьих шкур были для них постелью и домом. Обычно ночь настигала их вдали от жилья. Каюры распрягали оленей и устраивали на равнине загородку из нарт, защищающую от пурги. У нарт копытили снег и нетерпеливо чмокали голодные олени. Скудный мох составлял единственную пищу неприхотливых животных. В кругу из нарт располагались моряки. Они стелили на снегу кукули и залезали в них, не снимая одежды: в шапках, кухлянках и пимах.

Изредка они набредали на поварни, где удавалось разжечь камелек и согреть воду, и однажды ночевали в смрадной урасе гостеприимного якута-скотовода. Поварня была пределом их желаний.

Слилко радостно торопил упряжку:

— Тагам!..

И, воткнув хоррей в снег, остановил нарты у дверей поварни.

Сумерки заволокли тундру дымчатой мглой. Караван стал на ночевку.

Был канун 1932 года, и моряки хотели отпраздновать eгo у живительного огня камелька.

— Если посчитать, сколько новогодних ночей каждый из нас провел в пути, — сказал старший механик, — в душу тоска заползает. Крутишься на белом свете, плаваешь. штормуешь, а годы быстрее оленей бегут.

— Такая наша профессия неспокойная, — равнодушно отозвался боцман. Боцман был молод и еще не успел обзавестись семьей. Под каждой крышей он чувствовал себя дома.

Бочек грустно вздохнул и подумал о детях.

Каюры принесли охапку сучьев тундрового кустарника. Весело вспыхнул огонь, озарив закопченные промерзшие стены, полусгнившие половицы и мусор в углах поварни.

— Пора подумать и о житейском, — сказал радист. — Давайте встретим новый год по крайней мере чистыми.

Он с брезгливостью осмотрел свои руки.

Его ладони были покрыты серым загаром грязи.

Неделю моряки не умывались и не снимали кухлянок.

— Хорошо сейчас в бане попариться! — завистливо протянул радист. — Есть же счастливые люди на свете. Сидят дома в тепле, каждый день умываются и даже не подозревают, что на старушке-земле существует какая-то Колыма. Больше я сюда не ездок. Такое у довольствие испытывают раз в жизни.

Слипко с неодобрением взглянул на него.

— Милый, — сказал он притворно ласковым тоном. — Кой чорт заставил вас сунуться в нелюбимое дело?

Радист промолчал.

— Длинные рубли, — ответил за него боцман.

Слипко негодующе фыркнул и, захватив ведро, вышел из поварни за снегом.

Через минуту он вернулся и повесил ведро над камельком.

— Умывайтесь, Александр Павлович, — предложил боцман Бочеку.

К полночи моряки привели себя и помещение в относительный порядок. Стол в поварне отсутствовал, и они приспособили чемоданы. Скатерть заменяли полотенца. На чемоданах, радуя глаза колымских каюров, стояли бутылки со спиртом, разбавленным водой, банки с консервами, сухари. Возле каждой кружки лежали плитки шоколада.

— Выпьем, — сказал Слипко. — Выпьем за тех докторих, которых мы везли от Якутска до Жиганска, — вспомнил он женщин-врачей экспедиции Наркомздрава, избравших после окончания Московского института местом работы якутские наслеги и заимки колымских низовий.

— Отличные барышни! Не побоялись ни дальности, ни бездорожья.

— Ничего, друзья, — ободряюще сказал капитан. — Будут еще здесь и доктора, будет и дорога. Наши дети с благодарностью вспомнят о нас. Мысль о будущем Колымы мирит меня с неприятностями колымского сегодня и делает перед самим собой оправданной разлуку с семьей, с привычками и культурной жизнью. Без жертв ничего не бывает в мире. А трудности преходящи. Мы строим социализм. В этом величайшее счастье всех людей советского времени.

13. Колымское капсе

— Нет, что вы ни говорите, но меня восхищает это сравнение! — прокричал Слипко на ухо Бочеку. — За одни сутки по Колымскому шоссе перевозится ровно столько груза, сколько перевезено за двести девяносто лет с того дня, когда казаки открыли край, и до тех пор, пока здесь не появились дальстроевцы.

Бочек молча кивнул. Он был ошеломлен виденным.

Капитан не узнавал гиблой Колымы. В месяцы зимовки во льдах Чукотского моря он пытался представить себе перемены, происшедшие в крае, но действительность превзошла самые невероятные предположения.

За стеклом кабины мчалось шоссе, заботливо огороженное столбиками, пояснительными знаками и семафорами. Шоссе кружило на горном перевале, под облаками. В тысяче метров ниже вилась серая лента реки, уменьшались и отступали назад дымки пароходов, приведенных Бочеком с Лены, желтые кубики строений Утиного стана: новое здание обогатительной фабрики, мачты радиостанции, стеклянные рамы парников, зеленые квадраты дозревающей капусты, приисковые поселки, веером сбегающие к Утинке, — Юбилейный, Заманчивый, Холодный, Глубокий, Кварцевый, Гнилой, построенные на месте лагеря экспедиции горного инженера Билибина.

— В тридцатом году, — сказал Слипко, проследив за направлением взгляда капитана, — мы били на устье Утиной медведей и сетовали на дикую безлюдность. Билибин рассказывал нам о феерической быстроте роста городов и поселков на Аляске, едва стало известно, что на берегах Юкона обнаружено золото. Инженер сомневался в наших возможностях. Он говорил, что русские туги на раскачку. Надо будет написать ему в Ленинград: пусть приедет и взглянет на дело рук советских людей-дальстроевцев. На Клондайке и не мечтали о подобном расцвете.

Бочек радостно слушал прежнего соплавателя и удивлялся не только расцвету края, но и росту этого человека, с которым коротал пуржистые ночи зимнего путешествия по глухой и пустынной тундре. Слипко рос вместе с Колымой. В его ведении было сложное машинное хозяйство одного из лучших судов речного флота.

Старые знакомые встретились после двухлетней разлуки на устье реки, куда Бочек привел караван речных судов, построенных на Тюменской верфи, по частям доставленных в Качуг на Лене и там собранных. Пятая речная экспедиция прошла через ледовое море Лаптевых. Десятки пароходов бороздили широкие плесы Колымы, на которых совсем недавно — в 1931 году — не плавало ни одно паровое судно.

Пунктиры ленско-колымского побережья исчезли с географических и морских карт. На кочках болотистой тундры и нежнобелом ковре ягеля вырос Усть-Ленский порт — выход Якутской республики в море. Напротив отепленных бараков, плотины мола, механических мастерских, узкоколейной дороги Усть-Ленского порта сонно клевали бушпритами шкуны изыскательных экспедиций.

Старейший ленский лоцман-якут Афанасий Данилович Богатырев гордо говорил Бочеку:

— Вам, людям Большой земли, нечему удивляться. Но я доживу до той навигации, когда на причалах Усть-Ленского порта запоют портальные краны. Растет и строится отрезанная бездорожьем моя страна. Вот они покачиваются на рейде, морские шкуны, и скоро уйдут на остров Дунай, на восточный Таймыр, к Новосибирскому архипелагу выводить белые пятна с лица моей страны. Я — старик, много прожил, много видел. И с каждым годом мне становится радостнее жить. С каждым годом везу я вверх по реке, в улусы и наслеги, богатое капсе — большие новости о настоящей жизни, которая расцвела на гнилых берегах бухты Тикси, о настоящих людях, присланных Сталиным подобрать ключи к моей стране со стороны ледового моря.

Разбуженная Якутия смотрела в мир через окно Усть-Ленского порта.

Караван благополучно пересек море Лаптевых, и капитан увидел бухту Амбарчик, где отстаивался в штормовые дни северо-восточной экспедиции. Берега бухты заросли складами, на рейде кружились на якорях пароходы, пришедшие из Владивостока, и лесовоз «Рабочий», путь которого в Колыму лежал с запада, через Карское море и пролив Вилькицкого.

Бочек взволнованно отсалютовал «Рабочему». Это был самый фантастический из рейсов, когда-либо совершенных к устью Колымы.

Капитан вспомнил скептические слова Нансена. Великий друг человечества и отважный арктический мореплаватель говорил, что грузовое движение по Северному морскому пути — утопия. Категорическое заключение Нансена было догмой полярников, подкрепленной тяжелыми условиями колымских рейсов с востока. Моряки не верили в возможность плавания с запада и возвращения назад без зимовки. Они ссылались на математику. Цифры с убийственной точностью свидетельствовали в пользу доводов Нансена: между Владивостоком и Колымой надо было преодолеть во льдах девятьсот километров, между Колымой и Архангельском либо Мурманском — вчетверо больше. Западный вариант оставался недоступным и соблазнительным абсолютной краткостью: он втрое сокращал путь в Колыму.

И вот, «Рабочий» пришел с запада.

Миновало четыре года с момента разговopa Бочека и Молодых в Иркутске. Достоянием летопиецев стали походы советских кораблей в ледовые моря — Чукотское, Восточно-Сибирское, Лаптевых. Челюскинская эпопея была призмой, сквозь которую человечество разглядело будни завоевателей восточного сектора Арктики, отделенного от европейской части Союза одиннадцатичасовой разницей времени: самоотверженную работу дальневосточных моряков. Они совместно с дальстроевцами положили начало блестящему расцвету горной Колымы — края, призванного сыграть ведущую роль в быстрейшем развитии всего советского северо-востока. Легендарная Одиссея капитана Бочека в Чукотском море — наряду со сквозными походами «Сибирякова», «Литке», «Челюскина» — одна из красочных глав истории арктического мореплавания. Будни экспедиций капитанов Бочека, Миловзорова, Сергиевского, Мелехова и водителя краснознаменного ледореза «Литке» Николаева были полны романтики, которая неотделима от пафоса большевистского освоения отдаленных пространств нашей родины.

Бочек вновь плыл вверх по Колыме и считал поселки и города, выросшие на берегах таежной реки. Там, где был пустынный залив Лабуя, в котором он оставил на зимовку первый пароход, приведенный с Лены, виднелись здания цехов судоремонтных мастерских, антенна радиостанции, кварталы жилых домов. Ежедневно радисты Лабуи сообщали судам, находящимся в плесе, о глубинах и горизонте воды: новшество, не известное даже на европейских реках. Вниз по Колыме спускались пароходы с голубой маркой Дальстроя на трубах. Они приветственно салютовали ленскому каравану и проплывали на Колымский бар, к бухте Амбарчик. За ними ползли вереницы барж. Дыхание горной Колымы слышалось на каждом из тысячи восьмисот километров судоходного плеса реки, от Утинки до понизовий, и даже серый Среднеколымск выглядел веселее и обжитее. Позорная кличка «Пропадинск», заслуженная им в годы цаpизмa, звучала теперь анахронизмом. Границы края, точно по волшебству, раздвинулись, и Среднеколымск стал промежуточным портом колымской водной магистрали, связывающей устье реки с Утинским золотопромышленным рай оном. Оттуда струилось на юго-восток, к берегам Охотского моря, к столице Колымы — Магадану, к порту бухты Нагаево, автомобильное шоссе, проложенное на вечной мерзлоте, в тайге, наледях и бездонных болотах.

14. Романтика Ольской тропы

Колымское шоссе протяжением в девятьсот километров начинается на побережьи Охотского моря, у бухты Нагаево, тянется вдоль бывшей Ольской тропы, пересекает сплошную тайгу, болота и горные перевалы в северо-западном направлении и за рекой Колымой сворачивает в сторону Якутска.

На третьем километре от бухты Нагаево в просторной котловине расположен город Магадан, временный центр горной Колымы и крупнейший населенный пункт советского северо-востока.

На тринадцатом километре находится поселок Дукча, основная база пригородного хозяйства Магадана. Здесь молочная ферма, совхоз, электростанция, клуб, электродоилки, инкубаторы.

В долине за Яблоновым хребтом, на двести восьмом километре, вырос город Атка, второй по величине населенный пункт Колымского края. В нем свыше трех тысяч жителей, огромный гараж-пропускник, авторемонтные мастерские, электростанция, клуб, школы. Атка лежит невдалеке от той долины, где не так давно существовал поселок Элекчан — несколько серых от древности зимовий. Они преграждали путь дорожникам. Дальстроевцы снесли поселок. На его месте протянулось Колымское шоссе.

На двести тридцать четвертом километре раскинула ветви столетняя лиственница. Жарким колымским летом под ее тенью с наслаждением отдохнет проезжий. Рядом с ней Черноозерский косогор. Его болото тянется на двенадцать километров. На постройку дороги через косогор было затрачено сорок шесть дней.

На двести шестьдесят втором километре дорога вторично пересекает Яблоновый хребет. С легкой руки строителей за перевалом осталось название«Дедушкиной лысины».

Через четырнадцать километров в сторону от шоссе убегает, теряясь в чаще, проселочная тропа к реке Талой и целебному источнику Горячий Ключ. На реке Талой, в одноименном с ней поселке находится оленеводческий совхоз и национальный центр горной Колымы. У реки двумя источниками пробивается из-под земли горячий ключ. Это место издавна известно кочевым эвенкам, которые приходили сюда лечиться от всевозможных накожных болезней. Дальстроевцы возвели у источника домик и поставили в нем две ванны. Вода ключа, напоминающая вкусом тухлое яйцо, по желобкам наполняет ванны. На Горячий Ключ приезжают ревматики. Подземная температура ключа плюс 83 градуса по Цельсию. Поэтому река Талая, забирающая его воды, никогда не замерзает. Зимой окрестности ключа скрыты густым туманом, а земля лишена ледяной корки, обычной на западе от Яблонового хребта. Под привоздушным слоем почвы 45 градусов тепла. Такая температура позволяет выращивать близ ключа фрукты и овощи в течение всего года. Десятки гектаров утепленной подземными водами почвы будут использованы под теплицы, парники и оранжереи. Даровое топливо колымской природы поможет круглый год расти на вечной мерзлоте Колымы нежнейшим плодам юга — низеньким японским мандариновым деревьям и лимонам, формозским ананасам, мускатной дыне, волжской антоновке, розам, магнолиям.

На двести восемьдесят пятом километре дорога спускается в заросшую лиственным лесом, окруженную сопками, котловину. По дну котловины струится река Мякит, приток Буюнды, несущей свои воды в Колыму. У реки поселок Мякит: управление строительством трассы, полторы тысячи жителей.

Шоссе приближается к приискам.

На триста сорок пятом километре от Нагаева раскинулся поселок Стрелка, главный продовольственно-перевалочный пункт горной Колымы. Он весь заставлен огромными корпусами складов. От сюда идет снабжение приисков, раскинутых по течению верхнего плеса Колымы и ее многочисленным притокам. Таежные тропы уводят караваны к Среднекану.

Трасса вьется вдоль приисковых площадей и на четыреста первом километре подходит к поселку Лариковая, связанному проселочной дорогой с приисками южного горного управления — Орутуканом, Таежным, Пятилеткой.

Пятилетка — крупнейший механизированный прииск района. На нем экскава торы, механическая самотаска, конвейер вагонеток, подвозящих золотоносный слой почвы из забоев к промывочным колодам.

На Пятилетке свыше тысячи человек населения.

На четыреста сорок пятом километре, у поселка Спорный, возникшего, как и все населенные пункты горной Колымы, в пионерский период деятельности Дальстроя, шоссе разветвляется на два пути, один из которых проложен через горный перевал к устью реки Утиной.

По этому пути начал свое береговое путешествие капитан Бочек. Он сидел в просторной кабине пассажирского автобуса и невольно сравнивал сегодняшнюю быль Колымы с незабываемыми буднями трехмесячного перехода на оленьих нартах из Среднеколымска в Якутск.

Рыжий барьер тайги окаймлял дорогу. Тихая солнечная осень стояла над Колымой. Оголенные вершины окрестных сопок напоминали прибрежные скалы Чукотки. Между ними, взбираясь на склоны, кружа в долинах, пересекая таежные реки, нескончаемым потоком мчалось на юго-восток колымское шоссе, тесное от встречных караванов автопоездов.

— Талая, — предупредил шофер и затормозил машину.

В кабину вошел молодой эвенк. Слипко пристально оглядел его. Эвенк поднял глаза и расплылся в улыбке.

— О, Игната Василич! — поздоровался он. — В город Магадан — едешь, да?

— Здравствуй, Эгет. — Слипко притянул эвенка к себе. — Какой стал взрослый! — вскричал он, тормоша его. — А что поделывает старина Панк?

— Панк вчера на колхозный съезд уехал, — ответил звенк. — Эдуарда Петрович Берзин автомобиль прислал Панку.

Слипко повернулся к Бочеку.

— Не забыли, Александр Павлович, мой рассказ о маленьком Эгете с золотыми камешками и старом Панке, который спас меня от бочкаревцев? Полюбуйтесь: Эгет, сын старого Панка, студент Магаданского педагогического техникума, будущий проводник социалистической культуры в колымской тайге. А старина Панк давно перестал кочевать, вступил в оленеводческий колхоз и больше не верит, что земля подобна человеческому лицу и обрабатывать ее все равно, что ковырять лицо человека. Недавно мы виделись с Панком в Талой, где он председательствует в колхозе. Старик вновь рассказал мне легенду о стране Кулу. Но конец легенды новый, не тот, что я слышал от Панка в двадцать первом году. По словам Панка, Кулу не ушел на высокую ахору, то-есть на небо, а отправился далеко на запад посмотреть, правильно ли там живут люди, увидел много худого и остался с ними, чтобы научить их правильно жить. И зовут его теперь по-иному — Сталин, но Панк знает, что это Кулу, ибо никто так не заботился об эвенках и юкагирах, чукчах и ламутах, коряках и чуванцах, камчадалах и якутах, как мудрый Кулу. И дошло до него капсе, что погибает страна Кулу. Послал он сюда своих помощников-большевиков и назначил над ними начальника Берзина. Построили большевики города, проложили дорогу, стали крепко помогать всем народам. И начала процветать страна Кулу.

Капитан ласково смотрел на Эгета и думал, что пройдет еще несколько лет, и, — кто знает, — может, встретятся на бывшей Ольской тропе два советских гражданина — сын старого Панка и сын капитана Бочека, — вспомнят о буднях своих отцов, о суровых и неповторимых годах освоения, которые уже теперь принадлежат истории. Ибо стремительна, как таежные реки, в своем победоносном движении, облагораживающая дела и поступки человеческие, великая эпоха социалистического строительства.

Они переночевали в гостинице города Атки и на следующий день прибыли в Магадан.

Этот город мог удовлетворить даже требовательного человека. Капитан жил в комфортабельной гостинице, питался в уютном ресторане, где столики были накрыты белоснежными скатертями, а на эстраде играл джазовый оркестр, смотрел в городском театре «Отелло». Магадан шесть месяцев в году был отрезан льдами Охотского моря от всего Союза, вплотную примыкал к тайге, но в нем Бочек нашел все, к чему привык житель советского города: телефон и радио, водопровод и канализацию, ванны в квартирах и трехэтажные жилые дома, парк культуры и два звуковых кинотеатра.

Осмотр музея обобщил впечатления капитана. Он снова услышал страстные слова Молодых, которыми тот напутствовал его отъезд в первую ленско-колымскую экспедицию. Слова инженера сбылись. На месте вьючной Ольской тропы возникли города и автомобильная дорога. Города стояли на золоте. Дорога была тем ключом, которым большевики открыли кладовую Колымских недр.

В открытое окно кабинета директора Дальстроя доносился приглушенный гул города: свистки паровозов, резкие сирены автомобилей, веселые перестуки топоров плотников.

— Магадан похож на Мурманск, — подытожил капитан свой разговор с директором. — Есть нечто общее между этими двумя заполярными форпостами Советского Союза, расположенными на разных концах нашей страны на расстоянии четырнадцати тысяч километров друг от друга. Их роднит индустриальный вид и овал угрюмых гор. Магадан — вылитый Мурманск начала первой пятилетки: растущий, как гриб, припортовый городок, те же двенадцать тысяч жителей. Правда, в Мурманске нынче в десять раз больше населения.

— Но за Магаданом молодость, — возразил Берзин. — Столица горной Колымы вчетверо моложе рыбного Клондайка. Я не был в Игарке, но думаю, что город, заложенный Лавровым на Енисее, обязательно такой же, как Магадан. Однако не пытайтесь сравнивать его с давнишними жилыми местами здешних широт. Возьмите Охотск. Он существует двести лет, а в нем всего третья часть населения Магадана. Там церковь, здесь звуковое кино.

— Не сочтите сентиментальными мои слова, — сказал на прощанье Бочек, — но я всегда буду гордиться тем, что работал бок-о-бок с людьми, которые вдохнули жизнь в мертвые просторы Колымы, расшифровали геологические загадки и победили суровую природу.

— Причислите к ним и моряков, — заключил Берзин, пожимая руку Бочека. — Ледовые походы морских и речных экспедиций к устью Колымы, зимовки и дрейфы в Чукотском море, штормовые авралы в бухте Амбарчик говорят за себя. Большевики вдохнули жизнь в Колымский край и вырастили замечательных советских людей, — геологов, капитанов, дорожников, штурманов, связистов, врачей, матросов, приискателей, с которыми нестрашно никакое таежное бездорожье и отдаленность от центра страны. В этом, капитан, главное.

Бухта Нагаево — Магадан — Колымский Бар — бухта Тикси.

1

Болотистый луг.

2

Так называемые чанки, привязываются к оленям для того, чтобы последние не могли далеко уйти от стана.

3

Килланах умер в 1936 г., 108 лет от роду.

4

Текст песни — В. Тихонова.

5

Разговор о новостях.

Content

Евгений Юнга
КОНЕЦ ОЛЬСКОЙ ТРОПЫ
Главы из книги очерков о Колыме

1. Сказание о стране Кулу

2. Тайна старого Панка

3. Ключ Юбилейный

4. Встреча с «Лешим»

5. По следам копачей

6. «Сезам открылся...»

7. Разговор на берегу Ангары

8. «Ленин» идет на Колыму

9. На курс NO 23

10. Коррективы к лоции Давыдова

11. Поход железных оленей

12. Ночь в поварне

13. Колымское капсе

14. Романтика Ольской тропы