Евгений Юнга

БЕССМЕРТНЫЙ КОРАБЛЬ

Рассказ о краснознаменном крейсере «Аврора»

Рисунки Ю. Рейнера

«Аврора»

Солнечным ноябрьским утром, столь редким в осеннюю пору в прибалтийских местах, накануне праздника, посвященного годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, у причала в устье Болышой Невки, возле которого был ошвартован[1] краснознаменный крейсер «Аврора», остановился невысокий пожилой человек. Ничто не выделяло его из множества людей, ежедневно посещающих причал.

Подобно всем им, он с любопытством рассматривал огромный корабль.

Грузный корпус «Авроры» высился над гранитной набережной неподалеку от здания ленинградского Нахимовского училища. Корабль жил. Из его труб вились легкие дымки, поднимаясь в безоблачное небо, к солнцу.

На палубе и мостиках деловито сновали необычные моряки: подростки, одетые в черную флотскую форму, — юные воспитанники Нахимовского училища, которому отныне принадлежал крейсер «Аврора».

Осмотрев крейсер с причала, незнакомец шагнул на трап[2] и предъявил вахтенному[3] свой документ.

— Привет смене! — сказал он улыбаясь.

Вахтенный прочел документ и, козырнув, показал посетителю на дверь кормового тамбура[4].

Гость усмехнулся:

— Дорогу-то я не забыл! Корабль мне знаком... Командир у себя?

И, узнав, что тот поджидает его, неторопливо направился в кормовой тамбур.

Там гостя встретил седой командир корабля.

Пришедший назвал себя.

— Давно хотим повидать вас, — проговорил командир, пожав руку гостю. — Значит, получили наше письмо, товарищ Белышев?

Он пригласил его внутрь корабля.

Весь день гость провел на борту крейсера-школы, осмотрел закоулки машинного отделения и весьма удивил нахимовцев превосходным знанием их корабля. Наблюдая за незнакомым человеком в штатском, они высказали друг другу догадку, что гость, должно быть, когда-то служил на «Авроре». Догадка подтвердилась. Вечером, когда воспитанники собрались в просторном помещении корабельного клуба, командир представил им гостя:

— Товарищи нахимовцы! Среди нас присутствует почетный авроровец Александр Викторович Белышев. Он расскажет о величайших исторических событиях, происшедших на крейсере «Аврора» в тысяча девятьсот семнадцатом году. Сейчас вы узнаете от участника этих событий, почему день, когда народ взял власть в свои руки, является корабельным праздником нашего крейсера. Это высокая честь, которой удостоены только два корабля: краснознаменная «Аврора» и линкор «Октябрьская революция»... Предоставляю слово товарищу Белышеву.

Великий почин

Это время гудит

телеграфной струной,

это

сердце

с правдой вдвоем.

Это было

с бойцами,

или страной, или

в сердце

было

в моем.

В. Маяковский

Мрачен февраль 1917 года в Петрограде. Короткий ненастный день меркнет, не успев разгореться. Сырая мгла, сгущаясь, всю ночь обволакивает верхние этажи городских зданий, ползет под горбатыми мостами замерзших каналов, по широким просекам вымерших проспектов, стелется на скользком граните набережных Невы, Мойки, Фонтанки. Утро вроде вечерних сумерек. Уныло блестят мокрые стекла домов. Ни единого огонька в окнах и уличных фонарях. Изредка промчится, громыхая, пустой трамвай, задребезжат в трубах водостоков подточенные сыростью куски льда, упадет с карниза на тротуар сосулька, рассыплется на тысячу брызг-иголок, захрустят они под ногами прохожего, — и опять тишина, такая непривычная в рабочих кварталах у Московской и Нарвской застав, на Выборгской стороне и на окраинах Коломенского района, возле торгового порта.

Питер бастует.

У проходной будки Франко-Русского судостроительного и судоремонтного завода жмутся к створкам ворот озябшие люди: делегаты бастующих рабочих Коломенского района. Они посланы к морякам крейсера «Аврора», ошвартованного у причала заводской гавани.

Двое из них — степенные, седоусые — вполголоса препираются с давнишним знакомым — сторожем Игнатычем. Сторож уговаривает делегатов разойтись, пока не поздно, по домам. Иначе попадутся на глаза караульному офицеру. Тот упрашивать не станет: арестует, вот и кончен разговор. Все равно никак не попасть на корабль. Дорога к нему — через заводской двор, а завод с вечера охраняется сводным батальоном пехоты Семеновского и Кексгольмского полков. Батальон подчинен командиру крейсера, капитану первого ранга Никольскому.

Третий делегат — в солдатской шинели без хлястика — прильнул к щели между створками. В щель видны бугры лежалого снега на захламленном дворе, грязные корпуса цехов, скованная льдом квадратная гавань, над ней — серая глыба, увенчанная тремя огромными, выше заводских крыш, трубами: крейсер «Аврора». Возле сходней, спущенных с кормы корабля на причальную стенку, неподвижно стоит вахтенный. Поминутно заслоняя его, мимо щели шагает солдат с винтовкой на плече.

— Ходят, топчутся... — ворчит человек в шинели. — А флотских не видать. Эх, кабы подсобили они!..

— «Эх, кабы»!..— слыша его ворчанье, передразнивает сторож. — Флотских нынче с корабля ни-ни. И в цех не пускают. Командир запретил.

— Не надеется, значит, на матросов, — догадывается один из седоусых делегатов.

— Потому семеновцев и затребовали, — добавляет второй. — Верные слуги царевы. В пятом году Москву кровью залили, а теперь до нас добираются.

— Может, и так, — соглашается сторож, — а только слыхал я от солдат, будто кого арестуют, всех велено на крейсер вести, в карцер. Вот и говорю по-хорошему: уносите ноги.

Делегаты хмурятся.

— Болтаешь пустое, Игнатыч! — отзывается человек в шинели. — Не пойдут флотские против народа. Наша жизнь собачья, а их и вовсе... Беседовали мы с ихними машинистами в цеху. Люди на манер новорожденных: ничего не знали, по морю плавая. Господа правду-то хоронили, а теперь у матросов глаза открыты...

Толчок в спину прерывает человека в шинели.

Скрипят створки ворот, пропуская дежурного пехотного офицера. За ним, держа ружья наизготовку, появляются солдаты.

— Агитируешь, любезный? — ехидно справляется офицер. — Взять! И этих. — Он указывает на седоусых рабочих.

Окружив делегатов, солдаты уводят их на заводской двор.

В туманной мгле одиноко чернеет фигура сторожа у проходной будки.

Тишина.

* * *

Дверь, соединяющая машинное отделение с коридором гребного вала, приотворена. Возле нее, настороженно вслушиваясь в тишину, стоит человек в промасленной блузе. Он держит перед собой обточенную деталь и, не глядя, водит по ней куском ветоши. Взгляд человека устремлен вверх, к паутине трапов, к выходу из машинного отделения на среднюю палубу.

Переносные электрические лампы, свисая с трапов, слабо озаряют разобранную машину. Всюду беспорядок и грязь, веет холодом металла, громоздятся бесформенные тени.

«Аврора» на капитальном ремонте.

Четвертый месяц обмерзшие тросы держат корабль у стенки. Извиваясь, тянутся через заводской двор в жилые палубы электрические кабели: ток подается с берега, ибо судовая динамомашина бездействует. Разворочены главные машины и вспомогательные механизмы, потушены огни в топках; оставлен в действии лишь котел, питающий теплом трубы парового отопления. Непригляден и внешний вид крейсера. Краска на бортах облупилась. Кое-где на месте снятых для замены листов зияют квадратные дыры. На реях и марсовой площадке видны полоски почерневшего снега. Верхняя палуба грязна, будто после угольной погрузки. С утра до сумерек дымят на ней, наслаивая копоть, кузнечные горны. На беседках, спущенных за борт, копошатся, дробно сверлят корпус и вколачивают в него заклепки заводские котельщики. Снуют по крутым трапам слесари, токари, судовые машинисты, кочегары. Их не отличить друг от друга — похожи, как близнецы: вчерашние мастеровые, ныне матросы машинной команды крейсера «Аврора», и рабочие механического цеха Франко-Русского завода.

Привычной за три месяца ремонта суетой живет корабль. И вдруг все обрывает стачка. Гаснут горны, не слыхать дробного стука пневматических молотков. Пустынно на причалах, стынет у флагштока[5] на корме вахтенный. А в уютном салоне командир «Авроры» капитан первого ранга Никольский кричит на представителей заводской администрации. Представители оправдываются. Дело не в грошовой прибавке. Они согласны заткнуть пятаком рты рабочим, но стачка политическая. Ею охвачены крупнейшие предприятия страны. Полиция бессильна. Действуйте, господин Никольский, слово за вами... Не забывайте, что это вам приказал командующий Петроградским военным округом: любыми средствами подавить стачку в прилегающем к заводу Коломенском районе...

И Никольский действует. Он запрещает команде сходить на берег — не только в город, но даже в цехи, где судовые машинисты помогали слесарям ремонтировать снятые с корабля детали — и спешит вытребовать на территорию завода несколько рот Семеновского полка. На солдат-кексгольмцев надежда плоха: они настроены в пользу бастующих рабочих. Поторапливает доклад старшего офицера Ограновича. Старший офицер сообщает, что удалось вызнать через шпионов — корабельного священника Покровского и боцманмата[6] Серова: команда настроена в пользу бастующих. Три месяца общения с берегом сыграли свою роль: матросы в курсе событий, происходящих в стране, и не будут усмирять рабочих... В сотый раз досадуя, что война предоставила возможность проникнуть на службу во флот большему, чем положено, числу мастеровых, Огранович говорит, что машинная команда поголовно ненадежна. Командир не разделяет всех опасений старшего офицера. Он уверен в привычке матросов повиноваться, не желает считать подчиненных ему моряков за людей и объясняет настроение матросов только влиянием бастующих рабочих. Этот ревностный прислужник заклятых врагов народа не видит и, так же как Огранович, не понимает главного: моряки Балтийского флота, в том числе команда крейсера «Аврора», не только не хотят выполнять приказы властей и усмирять забастовавших рабочих, но уже давно готовы к революционным действиям против общего врага трудящихся — против класса капиталистов и помещиков. В течение нескольких лет на многих кораблях существуют подпольные революционные организации. Все они являются частью главного кронштадтского коллектива военной организации большевистской партии. Они действуют под руководством Центрального и Петроградского комитетов партии большевиков, готовят матросов-балтийцев к всеобщему вооруженному восстанию, ведут революционную работу на флоте по указаниям В. И. Ленина и И. В. Сталина.

Отказывая матросам крейсера в праве на человеческое достоинство, Никольский не намерен считаться и с настроением команды. По его распоряжению, солдаты приводят на корабль людей, арестованных у проходной будки, и сдают их боцманмату Серову.

Боцманмат вталкивает рабочих в карцер, но не успевает сделать это незаметно для моряков.

Гремит засов, и, точно колокол громкого боя, кубрики облетает негодующий голос матроса Осипенко:

— «Аврору» превращают в пловучую тюрьму!

Серов цыкает на матроса и вдруг видит перед собой множество зажженных возмущением глаз. Побелев, он мчится в каюту Ограновича, провожаемый яростными выкриками:

— Доносчик!

— Корабль — не тюрьма! Не бывать этому!

— Мы матросы, а не тюремщики!

— Не отпу́стите — сами освободим!

Расходясь по кубрикам, моряки впервые без опаски, во всеуслышание припоминают многое, что накопила память за годы их службы в царском флоте. Разве можно забыть увечье машиниста Попова, которого избил унтер Пищальников, или историю кочегара Орловского! От удара в ухо у машиниста лопнула барабанная перепонка, а унтер отделался тем, что в течение пяти месяцев получал пониженное жалованье. Фельдфебель Тебеньков зверски избил кочегара, но покровительствовавший Тебенькову старший офицер Огранович сумел обернуть дело так, что Орловский был отдан под суд и приговорен к году тюрьмы... за «избиение» фельдфебеля!

Искать защиты у командира и старшего офицера нечего. Они оба подают пример унтерам.

Чаша терпения переполнена. Чье лицо не горит от пощечин, от горькой обиды за гнусные унижения, изобретаемые Ограновичем и его подручными! Длинен матросский счет. Время умножает его.

Шумят кубрики:

— Белышев! Где Белышев?..

С площадки средней палубы не сходит, а скатывается в машинное отделение корабельный плотник Тимофей Липатов.

Его обступают машинисты:

— Что стряслось, браток?

Липатов рассказывает о событиях наверху.

Вспыльчивый южанин Минаков изо всех сил швыряет напильник в стену:

— Хватит!

Чья-то пахнущая металлом и смазкой ладонь зажимает рот машинисту.

— Не кипятись! — отведя руку, мягко урезонивает Минакова сухощавый, совсем молодой человек, небольшого роста, в синей робе[7] и надвинутой на большие уши фуражке. — Только охрипнешь без толку.

Минаков дрожит от возбуждения.

— Белышев! Шура! — почти стонет он. — До каких пор терпеть? Что задумали господа?!

— А мы свое задумаем, — холодно отвечает Белышев.

Машинисты вплотную придвигаются к нему:

— Скажи, Шура, что делать?

Они ждут, готовые на все, не сводя взгляда с человека, признанного вожаком машинной команды, — друзья, товарищи, люди разных ремесел, но одного класса, пролетарии, которым нечего терять, кроме цепей.

Еще три года назад сошлись дороги и завязалась в прочный морской узел дружба токаря текстильной фабрики в Нерехте Белышева, уральского шахтера Неволина, одесского судоремонтника Минакова, слесаря Краснова из Вязников, питерских, московских, ивановских мастеровых — Лукичева, Бабина, Хаберева, Белова, Старинова и Фотеева, мобилизованных во флот перед войной. Они принесли с собой в кубрики, на дно трюмов машинного и котельного отделений ненависть к грабительской войне, затеянной капиталистами и помещиками, к полицейскому произволу и мордобою, узаконенным в царском флоте. И моряки ревниво оберегают своих вожаков от шпионов старшего офицера.

В списке политически неблагонадежных авроровцев не значатся два человека: среди строевых на верхней палубе плотницких дел мастер, коренастый тамбовец Тимофей Липатов, а внизу, в душных коробках машин и кочегарок, — потомственный токарь Александр Белышев.

— Костя, — обращается Белышев к трюмному машинисту Старинову, — сбегай за Ивановым. — Вынув из кармана свечу, он зажигает ее. — Айда в тоннель, товарищи! На виду толковать негоже. Ты, Алексей, — наказывает он Минакову, — присмотри за трапом. Чуть что — кликнешь.

Машинисты и Липатов гуськом ныряют в коридор гребного вала. Едва тоннель поглощает их, в машинное отделение вбегают запыхавшиеся Старинов и электрик Иванов.

Минаков машет на дверь тоннеля. Электрик, удивляясь, лезет туда вслед за Стариновым. Тоннель тесен. Потрескивая, чадит свеча. Тени пляшут на влажных стенках. Машинисты сидят на корточках у гребного вала.

— Протестовать на словах — попусту яриться, — убеждает Белышев. — Добром арестованных не отпустят. Что скажешь, Тимофей?

Липатов немногословен:

— За кубрики строевых ручаюсь. Кипят люди. Серов намедни опять человека избил в кровь. Сигнальщика Ведякина. Невтерпеж!

Белышев оборачивается к электрику:

— Помнишь, о чем была речь в механическом цеху? Не передумал? Берешься?

Иванов согласно кивает.

— Толковали мы вот о чем, — разъясняет Белышев другим: — на вечерней молитве, как пожалуют в церковную палубу командир с прочими, после слов: «...И благослови достояние твое» — первым делом перерезать провода и впотьмах разделаться с их благородиями. Подходяще?

Машинисты и Липатов одобряют.

— Пощады не давать ни самодуру Никольскому, ни живоглоту Ограновичу. Управимся с ними и освободим заводских.

— А потом?

— Полундра![8] — гулким шопотом предупреждает Минаков.

Задув свечу, Белышев наклоняется к Липатову:

— Передай Алонцеву, чтобы оповестил радистов. Предупреди Векшина: ему, как вестовому, удобно, пусть повидает Бахмурцева. К Марушкину в кочегарку я погодя сам спущусь.

— Передам, Шура.

Липатов бесшумно выбирается из тоннеля и едва успевает прошмыгнуть под трапом к запасному выходу.

— Воистину в преисподней обретаетесь! — раздается над головами машинистов.

— Шпик долгогривый! — с ненавистью бормочет Минаков.

Железный трап, сотрясаясь, звенит под нажимом каблуков.

— ... первым делом перерезать провода ...

В машинное отделение спускается корабельный священник Покровский — правая рука Ограновича по надзору за командой. Сложив щепотью пухлые пальцы, он размашисто крестит разобранные механизмы и подозрительно осматривает машинистов.

Моряки давно на местах. Каждый занят своим делом. Сверчками поют напильники в ловких руках, стучат молотки.

Ремонт в полном разгаре.

* * *

Душно в кубрике. Морозный воздух из вентилятора не освежает. Койки, растянутые под потолком, пусты. Машинисты сидят вокруг стола.

Печально бренчит гитара, заунывно поет машинист Брагин:

...Трупы блуждают в морской ширине,

Волны несут их зеленые.

Связаны руки локтями к спине,

Лица покрыты мешками смолеными,

Черною кровью испачкан мундир —

Это матросы кронштадтские...

— Так и с ними поступят, — уверяет Брагин.

Моряки отмалчиваются.

...В сером тумане кайма берегов

Низкой грядою рисуется;

Там над водою красуется

Царский дворец Петергоф...

Где же ты, царь? Покажись, выходи

К нам из-под крепкой охраны!

Видишь, какие кровавые раны

В каждой зияют груди?..

Тоскливым взором Минаков обводит кубрик, прислонившихся к стене возле двери Белышева и Лукичева, долго и надрывно ругается.

Песня угнетает.

...Трупы плывут через Финский залив,

Серым туманом повитый...

Всхлипнув на все лады, умолкает гитара. Это Белышев вырвал ее из рук Брагина.

— Не растравляй сердца людям и не приваживай унтеров: шныряют вокруг да около, в отсеках[9] и на палубе!

— Один конец. Всем нам вахту нести, где братва лежит — потемкинцы, очаковцы, азовцы...[10]

Лукичев с презрительным сожалением глядит на Брагина:

— Чего ноешь? Господа-то меж двух огней очутились. Дождемся утра — увидим, на чьей стороне сила.

— Дождемся... как Осипенко дождался!

Машинисты еще ниже клонят головы: нет ничего горше, чем мысль о поражении. И не вытравить из памяти событий, происшедших нежданно-негаданно всего-навсего несколько часов назад.

...Незадолго до вечерней молитвы, ко времени которой было приурочено восстание, в жилых палубах появились вооруженные офицеры во главе с Ограновичем. Сопровождаемые кондукто́рами[11], они обошли кубрики и, постращав моряков, пригрозив рано или поздно расправиться с зачинщиками, вернулись в кают-компанию.

Стало ясно: план восстания выдан. Слишком много людей знало о нем — почти вся команда.

И все же Никольский решил не играть с огнем.

Едва Огранович и его свита удалились, в машинный кубрик ворвался комендор[12] Евдоким Огнев:

— Уводят! Арестованных уводят!

Смяв оцепление унтеров, моряки ринулись к трапам на верхнюю палубу. Действительно, на льду гавани виднелись в кольце солдат три человека: семеновцы уводили рабочую делегацию в город.

Стоголосый крик взлетел над кораблем:

— Ура! Наша взяла!..

Строевой матрос Осипенко, сжимая кулаки, рванулся на корму, где сгрудились вокруг Никольского офицеры и кондукторы. Волной хлынули туда вслед за матросами боцманской команды кочегары, электрики, машинисты, комендоры. И тотчас в морозном воздухе отрывисто захлопали выстрелы.

Будто отброшенные невидимым напором, моряки подались обратно. Белышев скачком метнулся за орудие — это спасло его. Пластом рухнул, раскинув руки, и навсегда замер Осипенко. Машинист Фокин, как слепой, засновал из стороны в сторону и, не находя спасения от пуль, выбросился с пятисаженной высоты на лед гавани. Оставляя за собой кровавый след, заковылял к тамбуру машинист Власенко. Его подхватили Бабин и Липатов.

С причала зачастили залпы: по сигналу Никольского открыла стрельбу рота семеновцев. Сбивая краску с надстроек, на палубу посыпались пули.

Белышев, сгибаясь, перебежал к трапу и прыгнул вниз, туда, где машинисты хлопотали над стонущим Власенко. Изодрав на куски тельняшку, Лукичев втугую забинтовал ногу раненому. Власенко притих.

Тишину прорезал трубный звук: горнист сзывал команду на парадный сбор. Колесо корабельного распорядка продолжало крутиться.

Моряки мрачно повиновались.

Став рядом с Белышевым в строй, Неволин подтолкнул соседа и незаметно повел взглядом на мостики.

Оттуда на моряков смотрели наведенные кондукторами пулеметы.

— Стройся по ротам! — скомандовали унтера.

Матросы машинной команды послушно заняли свои места в шеренге.

Смеркалось. Время вечерней молитвы истекало. Люди закоченели на морозном ветру. Белышев и Лукичев плечами подпирали изнемогшего Власенко.

Совсем стемнело, когда из кормового тамбура выбрались командир и старший офицер. Вспыхнув, заскользил вдоль оцепенелого строя тоненький луч карманного фонаря. Двухчасовой обыск судовых закоулков и матросских рундуков закончился ничем. Ни агитаторов с берега, присутствие которых заподозрил Никольский, ни запрещенной литературы не было обнаружено. Не оказалось посторонних людей и в строю.

— Разойтись! — приказал Огранович.

— Взять койки! — заорали боцманматы.

Под прицелом пулеметов моряки возвратились в жилые палубы. Лязгнули закрываемые наглухо снаружи двери. У пулеметов на мостиках стали самые надежные из кондукторов.

День был завершен. Впервые за всю историю крейсера «Аврора» традиционная вечерняя молитва не состоялась.

Настала ночь, полная неизвестности и сомнений, нависла гнетущая тишина в кубриках.

Никто не смыкает глаз. Все думают об одном: неужели прав Брагин, суля расправу и гибель вместо счастья и радости?..

— Не хорони прежде срока! — вскипает Хаберев, зло уставясь на Брагина. — Давеча строевые, возвратясь из экипажа, что передавали? Весь Питер бастует. Никому за господскую войну мучиться неохота! Царю полный расчет подходит, а ты что нам пророчишь?.. Лукичев в аккурат приметил: меж двух огней господа. Мы отсюда их пуганем, а рабочий класс — с берегу!

— Пуганешь, когда они пулеметы расставили против тамбуров! — уныло огрызается Брагин. — Сунься!

— И сунемся, дай опомниться, — отвечает Бабин. — Думаешь, разок промахнулись, так пары спустим? Нам сейчас высокое давление полагается держать. Подшуруй, Матвей, гони до марки!

Белышев отчеканивает:

— Отступать некуда. Сами знаете, что в цехах говорено: ждут нашей поддержки рабочие. Им без нас и нам без них — не выстоять. Сломит командир с жандармами заводских, за «Аврору» примется. За вчерашнее, за то, что нагнали страху на их благородия, не помилуют нас Никольский с Ограновичем. Кого миловали господа, когда верх брали? Мало матросов на морском дне лежит, на Лисьем Носу? Мало наших товарищей в каторгу сослано, в тюрьмах сгинуло? Что же, и нам в петлю влезать, дожидаясь, покуда веревку намылят?.. Брагин, скажи, что выбираешь: пулеметы иль петлю?

— Смерть едина.

— Брешешь! — возражает Белышев. — Накинут на шею, вздернут — из петли не выскочишь, а пулеметами завладеть можно. Нынче же, сообща, всей командой.

Машинисты, оживляясь, поддакивают.

За ночь решение принято: при первой возможности захватить пулеметы.

То же самое происходит в других кубриках.

Изнывая от неизвестности и нетерпения, на крейсере ждут сигнала горниста, который возвестит побудку. Никому не до сна. Нет покоя мыслям. А время, как нарочно, будто остановилось. Будто всей жизни не хватит, чтобы дождаться рассвета.

* * *

Мучительно долог последний час...

Горнист начинает играть сигнал побудки, когда предрассветная мгла еще чернеет в иллюминаторах.

— На молитву! — скликают, распахнув двери, унтера и боцманматы.

День начат. Сквозь строй вооруженных кондукторов, расставленных в коридорах, пятьсот шестьдесят семь человек, составляющие экипаж крейсера, друг за другом переступают порог церковной палубы.

Топоча сапогами, из-за ширмы походного алтаря выбирается поп. Его бегающий взгляд обращен то к цепи кондукторов позади матросов, то к двери, откуда с минуты на минуту должны показаться командир и старший офицер.

Один за другим протискиваются сквозь ряды механики, мичманы, лейтенанты. Каждый из них держится настороже.

— Раздайсь! — вполголоса гудит старший боцман.

Моряки расступаются.

Быстрым шагом идут на свои места Никольский и Огранович.

Командир на ходу кивает Покровскому.

Торопливое бормотанье попа едва слышно в духоте церковной палубы. Острый запах пота перешибает сладковатый запах ладана и аромат дорогих духов старшего лейтенанта Эриксона.

Покровский скороговоркой бормочет слова молитвы и внезапно, как бы запамятовав, запинается.

Лукичев подмигивает Белышеву на командира.

Шека Никольского дергается.

Руки офицеров тянутся к расстегнутым кобурам.

Огранович, поведя плечом, косится на команду.

Матросы неподвижны.

Понукаемый злым взором командира, Покровский с опаской выдавливает слова, которые должны были вчера вечером послужить сигналом к восстанию:

— ...И благо-слови до-сто-яние свое...

Наспех дочитав молитву, он прячется за ширму алтаря.

Глядя поверх матросских голов, Никольский объявляет:

— Всей команде, хотя сегодня и не суббота, мыть краску! Я вас отучу бунтовать!..

Оборвав, он уходит.

Старший офицер подает знак унтерам и боцманматам.

Те разводят моряков по отсекам.

Последним шагает отделение боцманмата Серова. Ему доверены коридоры офицерских помещений и кают-компания.

— Понимать должны, что́ есть бунт в военное время. За такие дела вашего брата брезентом накрывают и в расход списывают, — запугивает Серов. — Назови, ребята, зачинщиков. Доложу его благородию, вам и выйдет полное прощение.

Матросы помалкивают, прислушиваясь к раздраженному взвизгиванию Ограновича, которое доносится из кают-компании.

Боцманмат поспешно притворяет дверь.

— Старшо́й попа ругает за молитву, — шепчет, пробегая мимо строевых, вестовой Векшин.

— Дмитриев! — окликает боцманмат, заметив улыбку на лице одного из матросов. — Чего скалинься? Марш мыть ванную! Там посмеешься!..

Матрос берет ведро с каустиком и направляется в офицерскую ванную.

В ней нет никого.

Он заглядывает в бортовой иллюминатор и прилипает к нему.

Сумеречное утро еще борется с ночью. Черным провалом зияют за площадкой заводского двора настежь раскрытые ворота. От них движутся к причалу толпы людей. С каждым мгновением они приближаются к «Авроре». Поддевки рабочих перемешались с шинелями солдат Кексгольмского полка. Впереди, неся красный флаг, семенит старый сторож Игнатыч.

Дмитриев шумно отвинчивает барашки иллюминатора.

Поток свежего воздуха врывается в затхлую духоту помещения.

Нарастают призывные возгласы:

— Солдаты с нами, а вы, матросы?

— Ура авроровцам! — раздается у борта.

— Ура! — что есть мочи кричит Дмитриев и, охнув от нестерпимой боли в спине, мгновенно оборачивается.

Боцманмат, ругаясь, тычет серебряной — за выслугу — дудкой в зубы матросу и, оттолкнув его, захлопывает иллюминатор.

— Ты что? В карцер!..

Не докончив, получив увесистый удар кулаком, он тяжело садится на табурет у ванной.

Матрос смаху нахлобучивает на голову боцманмату ведро с едким раствором каустика.

— Вот тебе сдача, Иуда!

Он выдирает из кобуры Серова револьвер и, хлопнув дверью, выскакивает в коридор.

Отовсюду бегут моряки. Эхо неумолчно повторяет в длинных коридорах:

— Уррраааа!..

У порога кают-компании путь Дмитриеву преграждает визжащий старший офицер. Судорожно цепляясь за дверь, Огранович пытается вырваться из рук вестового Векшина и машинного содержателя Фотеева.

— Ишь, боров! Себя жалеешь, а кто в Осипенко стрелял? — сурово спрашивает матрос. — Отойдите, ребята, чтобы ненароком не задело.

Он целится в Ограновича.

— Не трожь! — кричит Векшин. — Не марай палубу! На лед вытащим!

— Это правильно, только не упустите! — предостерегает Дмитриев и, стиснув рукоятку револьвера, торопится на верхнюю палубу.

Там уже вся команда. Оба мостика переполнены матросами. Пулеметы захвачены в тот момент, когда кондукторы повернули их к причалу, чтобы открыть огонь по рабочим и солдатам Кексгольмского полка. Застигнутые врасплох за утренним чаем, офицеры выведены из кают-компании на кормовую палубу. Обезоруженный караул семеновцев окружен машинистами. Моряки стыдят солдат.

— Посторонись, братва! — предупреждает Лукичев.

Из кормового тамбура выбегает разъяренный Никольский.

Лукичев, изловчась, вышибает из его руки браунинг.

— Отвоевали, ваше благородие! — язвит Бабин, подхватывая револьвер. — Покомандовали, слазьте.

Никольский ошалело крутит головой.

Несколько рук тянутся к его погонам.

— Не сметь! — Он трясется от ярости. — Матросы, приказываю разойтись! Не позорьте флот!

— Молчи! — гневно отвечает Липатов. — Не мы, а вот такие, как ты, опозорили флот еще у Цусимы!

Брагин, ухватив Никольского за плечи, срывает с него погоны:

— Иди!

Никольский упирается. Моряки выталкивают его на трап.

Вестовой и машинный содержатель выволакивают на палубу Ограновича.

Старший офицер хрипло молит о пощаде.

— Ты нас щадил? — наклоняется к нему Дмитриев. — Ты помиловал Осипенко? Становись к расчету!

Он приподнимает Ограновича за шиворот и стаскивает с корабля на лед.

Подряд раскатываются два выстрела.

— Товарищи! — обращается к морякам седоусый токарь, председатель забастовочного комитета Франко-Русского завода. — В сарае за механическим цехом спрятаны автомобили. Директорские. Нам бы парочку пулеметов приспособить на них. Всем народом просим: подзаймите, пока с городовыми и жандармами управимся. Позасели, подлецы, на чердаках возле Сенной и не дают ни проезду, ни проходу людям.

— Выводи автомобили, отец! Вместе поплывем. Одна дорога у нас, — под одобрение всех моряков говорит Белышев. — Пускай знают господа, с кем мы, пускай запомнят «Аврору»!

Липатов снимает с древка, взятого у сторожа, лоскут кумача и крепчайшим морским узлом привязывает его к фалам[13] грот-мачты[14].

Моряки, рабочие и солдаты-кексгольмцы дружно берутся за фалы.

Спустя минуту красный флаг революции победно реет над крейсером «Аврора».

* * *

Это произошло на рассвете 26 февраля 1917 года, в канун памятного дня, когда русский народ навеки покончил с царским самодержавием.

Впереди был еще долгий путь к социалистической революции.

Разговор в Смольном

— Есть! —

повернулся

и скрылся скоро,

и только

на ленте

у флотского

под лампой

блеснуло:

— Аврора.

В. Маяковский

Миновало семь месяцев с лишним, а перемен к лучшему нет. Конец октября, но положение народа не легче, чем перед февральской революцией. Война, затеянная помещиками и капиталистами при царе, продолжается и при Временном правительстве Керенского. Она пожирает все. Даже в Петрограде, тогдашней столице России, иссякли запасы хлеба. Тысячи голодных детей и женщин днем и ночью ждут в очередях, когда раскроются двери булочных и посчастливится получить нищенский паек: на душу четверть фунта липкого, как замазка, хлеба.

Нет мочи терпеть дольше.

— Сынки! Матросы! — зовут из очереди у хлебной лавки на Суворовском проспекте, неподалеку от Смольного.

Два моряка, идущие в ногу возле панели, замедляют шаг. Отсвечивают под дождем стволы винтовок. Набухли от сырости бушлаты, обвешанные патронташами. На мокрых бескозырках желтеет известное всему Петрограду название корабля: «Аврора».

Из очереди устремляется к морякам изможденная женщина.

— Что скажете, мамаша? — добродушно спрашивает один из них.

Женщина всхлипывает. Капли дождя, как слезы, ползут по ее щекам.

— Третьи сутки без хлеба... Помрут с голоду ребятки мои... Когда же конец мукам нашим? — Рыдающим голосом она выкрикивает: — Скоро ль за глотку возьмете буржуев и спекулянтов?

Смуглый коренастый матрос сжимает кулаки и, слегка окая, с тихой яростью говорит:

— Еще самую чуточку потерпите, мамаша. Теперь скоро. Вот чем разговаривать с ними будем!

Он ударяет кулаком по винтовке и привычным движением плеча поправляет ремень.

— Полный вперед, Шура! Словами горю помогать — пуще растравлять себя... Эх, мамаша!

Женщина долго смотрит вслед морякам.

Они минуют цепь вооруженных рабочих и солдат, охраняющих на перекрестке подступы к Смольному институту, в здании которого находится Военно-революционный комитет, и вскоре сливаются с толпой у ворот главного входа, там, где над непрерывным потоком людей реют кумачовые полотнища с лозунгами партии большевиков:

ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ! МИР НАРОДАМ!

* * *

Часовой в черной ватной поддевке и залощенной кепке — рабочий-красногвардеец — возвращает морякам пропуска и распахивает дверь в комнату Военно-революционного комитета:

— Проходите, товарищи флотские.

Перешагнув порог, моряки ставят винтовки в угол и осматриваются.

Комната похожа на корабельную штурманскую рубку[15]. На ее стенах пестреют карты фронтов и планы всех районов Петрограда. Напротив двери, в глубине комнаты, виден накрытый картой стол. Из-за него поднимается, поправляя пенсне, худой человек в кожаной куртке. Он быстро идет навстречу морякам.

— Откуда, товарищи?.. Впрочем, ваши визитные карточки — на бескозырках. По какому делу, товарищи авроровцы?

— Прибыли по вызову Военно-революционного комитета к товарищу Свердлову! — рапортует сухощавый, невысокого роста моряк.

— Я Свердлов, — называет себя человек в пенсне. — Кто уполномочил вас?

— Команда крейсера «Аврора», товарищ Свердлов. Как только получили ваш вызов.

И невысокий моряк протягивает аккуратно сложенный документ.

Свердлов читает:

«...в том, что председатель судового комитета крейсера «Аврора» минный машинист Александр Белышев и член судового комитета трюмный машинист Николай Лукичев командированы собранием команды в

Смольный в исполнение вызова Военно-революционного комитета...»

— Присаживайтесь.

Возвратясь на свое место, Свердлов задает неожиданный вопрос:

— Кто у вас на крейсере самый авторитетный человек?

— Да вот Белышев, — указывает на соседа смуглый коренастый Лукичев. — Мы его и председателем на корабле выбрали и в Центробалт[16].

Пытливо изучая лицо Белышева, Свердлов осведомляется:

— Ваши политические взгляды, товарищ?

— Член РСДРП большевиков. Первого марта втроем записались: Лукичев, Тимофей Липатов и я.

— Знаю Тимофея Липатова. Это представитель «Авроры» при военной организации нашей партии. Надежный товарищ. Итак, сколько всех моряков на крейсере?

— Пятьсот шестьдесят семь.

— Из них членов нашей партии?

— Тридцать два.

— А настроение других? — допытывается Свердлов.

— Большинство команды за нас, — сообщает Белышев. — В судовом комитете один — беспартийный, один — анархист, остальные — большевики.

— Имеются, конечно, некоторые, скулят по углам, — живо добавляет Лукичев. — Кому революционная дисциплина не нравится, кто жизнь и свободу не так понял. У таких сообща, как говорится, подкручиваем гайки. Да вот давеча, на Обводном, видим: Бабушкин — наш машинист — шагает, а одет не по форме. Сказал ему Белышев по душам: «Что же ты, браток, на буржуев, получается, служишь? Чтобы пальцами указывали на тебя и насмехались над нами? .. Сию же минуту на корабль!» Осознал человек. Сегодня на собрании перед всей командой прощения просил... — Лукичев спохватывается: — Отвлекся я малость. Не о Бабушкине разговор сейчас.

— И о нем, — раздельно говорит Свердлов. — Это чрезвычайно важно. Революционная диспиплина поможет одержать победу над врагами народа. Вероятно, читали, какие небылицы печатаются в кадетских и соглашательских газетах про вас — моряков с «Авроры»?

— В печенках сидим у буржуев! — усмехаясь, отзывается Лукичев. — Потому что в феврале рабочий класс поддержали, помогли народу царя сбросить.

Свердлов выжидательно смотрит на Белышева:

— Попрошу более подробно информировать о положении на вашем корабле.

Расстегнув бушлат, председатель судового комитета извлекает пачку протоколов и резолюций.

— Вот постановление команды: «Рабочий класс всегда может рассчитывать на поддержку революционного флота в борьбе с врагами внутри и извне».

— Эта резолюция была опубликована в «Правде». Я читал ее, — поясняет Свердлов.

Белышев прячет бумаги и решительно заявляет:

— Команда на стороне большевиков. Мы выполним любой приказ Военно-революционного комитета.

— Военно-революционный комитет не сомневается в этом. А что думают ваши офицеры?

Лукичев смеется:

— Болеют... К ним медвежья болезнь прицепилась. С самого февраля то и дело на городских квартирах отсиживаются. Что ни скажешь, они вроде молитву читают: «Мы держим нейтралитет, мы вне политики и ни во что не вмешиваемся».

— Все они тихие до поры, — сдержанно роняет Белышев. — Когда Корнилов двигался к Питеру, чтобы снова царя посадить на шею нам, враз ожили. Пришлось напрямки предупредить: сунетесь — на себя пеняйте. Опять притихли. А теперь, когда и не надо, за каждым пустяком в судовой комитет бегут. Сами себя потеряли и до сих пор никак не отыщут.

— Значит, командиром корабля фактически является судовой комитет?

Оба моряка подтверждают.

Свердлов склоняется над разостланной на столе картой и ведет пальцем по голубой змейке реки.

Моряки внимательно следят за движением его пальца.

— Центральный комитет нашей партии, — медленно, словно диктуя, произносит Свердлов, — поручил Военно-революционному комитету практическое руководство вооруженным восстанием петроградских рабочих и гарнизона. Промедление смерти подобно — это слова товарища Ленина. Мы, большевики, обязаны взять государственную власть в свои руки. Иначе Временное правительство штыками юнкеров нанесет смертельный удар революции. Руководство на том или ином участке восстания будет осуществлять одно лицо — комиссар, назначаемый нами из состава самих частей... Вы разделяете точку зрения Цека?

Белышев не колеблется:

— Да, товарищ Свердлов.

— Правильно! — присоединяется Лукичев. — Вся наша жизнь на карту поставлена.

— Военно-революционный комитет и его партийный центр во главе с товарищем Сталиным, — договаривает Свердлов, — уполномочили меня назначить комиссара «Авроры». Ваша кандидатура, товарищ Белышев, весьма удачна. Вы — большевик, облечены полным доверием моряков, избраны командой на пост председателя судового комитета, а судовой комитет — настоящий хозяин крейсера.

Лицо Белышева чуть розовеет:

— Решение партии считаю приказом.

— Ваше имя и отчество?

— Александр Викторович.

— Вашим заместителем будет товарищ Липатов. Ничего не имеете против?

— Подходяще, — удовлетворенно отзывается Белышев.

— Вполне, — также подтверждает Лукичев.

Выдвинув ящик стола, Свердлов достает бланк со штампом и, заполняя его, читает вслух то, что пишет:

— «Мандат. Дан военному моряку товарищу Белышеву Александру Викторовичу, комиссару Военно-революционного комитета на крейсере «Аврора».

Комиссар уполномочен распоряжаться крейсером и действует только по указаниям Военно-революционного комитета».

Свердлов подписывает мандат и, вручив Белышеву, наставляет обоих моряков:

— Учтите, что Временное правительство в эти решающие дни предпримет всяческие попытки удалить «Аврору» из Петрограда.

— Вчера хотели нас выпроводить, — вспоминает Лукичев. — Командир приказ Керенского принес: «Авроре» выйти на пробу машин двадцать второго.

— Мы запросили Центробалт, — прибавляет Белышев, — и получили ответ: «Пробу произвести двадцать пятого».

— Понятно. — Свердлов улыбается глазами: — На двадцать пятое намечено открытие Съезда Советов. Однако вы не должны быть связаны числом... Впрочем, ссылайтесь пока на это распоряжение Центробалта и не подчиняйтесь никаким приказам Керенского. Мы предупредим товарищей из Центробалта. Ждите оттуда официальной телеграммы без всякого шифра: оставаться в Петрограде и выполнять только наши предписания. Объясните команде, что Военно-революционный комитет поручает крейсеру «Аврора» охранять безопасность открывающегося Всероссийского Съезда Советов от провокаций Временного правительства. Когда получите письменное распоряжение Военно-революционного комитета о выступлении, то объявите команде и офицерам, что вы комиссар. Тогда же категорически предупредите командира, что всякий приказ, отданный им без вашего согласия, недействителен. Будьте начеку: возможно, «Авроре» придется подняться вверх по Неве. Связь держите с нами и с представителем комитета в казармах Второго Балтийского флотского экипажа.

— Есть! Только нам на всякий случай снаряды нужны. Их еще в прошлом году сгрузили в Кронштадте, когда в док становились, — предупреждает Белышев. — Ведь корабль на ремонтном положении. Хотя ремонт закончен, но машины не провернуты и не опробованы. Так что для выхода из заводской гавани и сопровождения к месту новой стоянки нам требуются буксиры. А то шлюпками и катерами не вывести. Без буксиров не обойтись.

— Хорошо. — Свердлов делает пометку в блокноте. — Буксирами и снарядами вас обеспечат кронштадтцы. Кстати, катеров много у вас?

— Два паровых.

— Они очень необходимы вам?

— Нет, а что? — не понимая, к чему речь, удивляется Белышев.

— Сумеете вооружить их пулеметами и провести по реке — например, сюда?

— К Смольному? В любую минуту. Пулеметы на них установлены. Когда требуются?

— Чем скорее, тем лучше, — говорит Свердлов, удовлетворенный быстротой ответа. — Надо обезопасить Смольный со стороны Невы.

— Как только вернемся на корабль, так и направим оба катера, — обещает Белышев.

— Еще одно важное дело, товарищи, — удерживает Свердлов поднявшихся моряков. — Сегодня Военно-революционный комитет составил письмо для всех армейских и флотских частей: и для тех, которые размещены в Петрограде, и для находящихся вне его. В городе нам просто ознакомить с этим письмом: вызываем сюда комиссаров частей. Сложнее с теми, кто в других местах. Короче говоря, надо немедленно использовать радиостанцию «Авроры». Она в исправности? Радиотелеграфист надежен?

— В исправности, а за старшего радиотелеграфиста Федора Алонцева ручаюсь, как за себя, — уверенно отвечает Белышев.

— Тогда вот вам экземпляр.

Свердлов передает Белышеву копию письма, размноженного на гектографе.

Головы моряков склоняются к письму. Текст его — все равно что боевой приказ:

«...Не допускать в Петроград ни одной войсковой части, о которой не было бы известно, какое положение она приняла по отношению к нынешним событиям. Навстречу каждой части надо высылать несколько десятков агитаторов, которые должны разъяснить им, направляющимся в Петроград, что их желают натравить на народ.

Корниловские эшелоны, если таковые не подчинятся увещаниям, должны быть задержаны силой. Надо действовать строго и осторожно и, где окажется нужным, применить силу.

О всех передвижениях войск немедленно сообщать в Смольный институт в Петрограде, Военно-революционному комитету...»

Лукичев взволнованно смотрит на Свердлова:

— Значит, в самом деле начали? Вот это правильно! Только вдруг да не услышат нашу радиостанцию?

— Зря тревожишься, Николай, — успокаивает Белышев. — Сейчас у всех радиотелеграфистов ушки на макушке. Услышат!

— Непременно услышат! — не сомневается Свердлов и крепко пожимает руки морякам: — Счастливо, товарищи! Помните, что Центральный комитет и Владимир Ильич Ленин высоко оценивают роль «Авроры» в грядущих событиях.

Дело с броневиками

Лезут?

Хорошо.

Сотрем

в порошок.

В. Маяковский

Утром следующего дня седоусый токарь — председатель рабочего комитета Франко-Русского завода — поднимается на борт «Авроры», любовно осматривает заново отремонтированный корабль, а затем, разыскав Белышева, тихо говорит ему:

— Из Смольного наказывали передать... Три буксира и баржа с гостинцами для Керенского снялись из Кронштадта. К вечеру будут... На ремонт не жалуетесь?

— На совесть сделано, — успокаивает Белышев.

— Как же иначе? — Токарь с гордым видом поглаживает усы. — Для себя старались. «Аврора» — корабль нашенский. Буржуям от одного ее виду тошно... Ну, пойду по цехам. Ты скажи ребятам: пусть держат ухо востро. Временное правительство громадный зуб имеет на ваш крейсер.

— Выбьем зуб, не сомневайся, отец! — обещает Белышев, провожая старика до кормового трапа. — Насчет юнкеров будь спокоен. Пускай только наведаются! С незваными гостями не языком судачить положено. Скорее бы угощение для них приплыло... В крайнем случае, винтовками обойдемся.

* * *

Прежде чем жалуют незваные гости, происходит вот что.

В полдень, когда буксиры и баржа со снарядами находятся еще на полпути между Кронштадтом и заводской гаванью, на крейсере назначено заседание судового комитета. На заседании, как принято, могут присутствовать все моряки «Авроры».

Посреди помещения, которое по долголетней привычке запросто все еще называют церковной палубой, стоят окруженные густой толпой Белышев и член судового комитета плотник Тимофей Липатов. Прерывистым голосом Липатов читает команде воззвание Военно-революционного комитета, напечатанное в большевистской газете «Рабочий и солдат», только что доставленной на корабль:

— «Солдаты! Рабочие! Граждане!

Враги народа перешли ночью в наступление. Штабные корниловцы пытаются стянуть из окрестностей юнкеров и ударные батальоны... Поход контрреволюционных заговорщиков направлен против Всероссийского Съезда Советов накануне его открытия...

Всем завоеваниям и надеждам солдат, рабочих и крестьян грозит великая опасность. Но силы революции неизмеримо превышают силы ее врагов.

Дело народа в твердых руках. Заговорщики будут сокрушены.

Никаких колебаний и сомнений. Твердость, стойкость, выдержка, решительность.

Да здравствует революция!.. »

— Да здравствует революция! — гремит под железными сводами корабельных отсеков.

Быстрым взглядом Белышев обводит переполненное моряками помещение. Сотни людей в бескозырках возбужденно обсуждают прочитанное Липатовым воззвание.

Сотни голосов сливаются в не умолкающий ни на секунду гул. Моряки захвачены событиями, которыми живет в этот тревожный день весь Петроград: в Смольном и на заводах, в Зимнем и Мариинском дворцах, в казармах и на улицах, в рабочих кварталах Выборгской стороны и у витрин Невского проспекта, пестрых от множества прокламаций и воззваний.

Особняком, почти на том же месте, где когда-то выстраивали на молебнах и обеднях, выделяются теперешний командир крейсера старший лейтенант Эриксон и группа офицеров. На лице командира — беспокойство, в глазах — ожидание. Кое-кто из офицеров бледен, некоторые заискивающе улыбаются, иные высокомерно невозмутимы.

Однако никто не пренебрег приглашением прийти в церковную палубу — явились все.

— Экстренное заседание считаю открытым, — объявляет Белышев, когда вокруг него и Липатова собираются члены судового комитета: старшина сигнальщиков Захаров, машинисты Лукичев, Неволин, водолаз Белоусов и вестовой Векшин. — Вот какое дело, товарищи... Слушайте, что приказывает Военно-революционный комитет: «Петроградскому совету грозит прямая опасность: ночью контрреволюционные заговорщики пытались вызвать из окрестностей юнкеров и ударные батальоны в Петроград. Газеты «Солдат» и «Рабочий путь» закрыты. Предписывается привести полк в боевую готовность. Ждите дальнейших распоряжений.

Всякое промедление и замешательство будет рассматриваться, как измена революции...»

Лязг железной двери над входным трапом заглушает последние слова Белышева.

Громыхая сапогами и прикладом винтовки по ступеням, в помещение спускается промокший матрос. Он ставит винтовку на свободное место в пирамиде у входа и пробирается к Белышеву.

Это связной. Председатель судового комитета посылал его к телеграфистам Морского Генерального штаба с наказом раздобыть у них постановление Центробалта, адресованное «Авроре».

— Под самым носом у корниловцев раздобыл! — хвалится связной, вручая телеграмму Белышеву.

Тот показывает ее членам судового комитета.

— В городе что творится! — восклицает связной. — Коса на камень... Керенский приказал юнкерам запечатать двери в редакциях «Солдата» и «Рабочего пути», а из Смольного примчались на грузовых автомобилях красногвардейцы, саперы и солдаты Литовского полка. Посрывали печати с дверей, понадавали по шеям юнкерским часовым и другим корниловцам, какие под руку попались, прогнали их, поставили свою охрану и отправились закрывать буржуйские газеты... На Морской солдатские патрули останавливают все автомобили с буржуями и предлагают господам пешком прогуляться, а ихние автомобили отдают красногвардейцам ... Интересуются, когда мы выступим и скоро ли кронштадтцы придут...

— Так чего же мы ждем? — багровея от возмущения, спрашивает вспыльчивый Минаков.

— Скоро начнем, — уверяет Лукичев. — Голосуй, председатель: «Предписание Военно-революционного комитета принять к немедленному исполнению».

— Прошу слова! — доносится оттуда, где стоят офицеры, голос Эриксона.

Белышев, члены судового комитета и вся команда вопросительно глядят на старшего лейтенанта.

Он держит в руке листок.

— Имею распоряжение совсем иного порядка. Считаю необходимым довести его до сведения всех присутствующих: «Приказываю всем частям и командам оставаться в занимаемых казармах впредь до получения приказов из штаба округа. Всякие самостоятельные выступления запрещаю. Все офицеры, выступившие помимо приказа своих начальников, будут преданы суду за вооруженный мятеж. Категорически запрещаю исполнение войсками каких-либо приказов, исходящих от различных организаций. Главный начальник округа Генерального штаба полковник Полковников»... Надеюсь, вам понятно, что означает это? — спрашивает командир.

— На всякий чих не наздравствуешься! — отвечает Липатов под одобрительный смех собрания.

— На приказание Полковникова у нас имеется приказание Центробалта, — сообщает Белышев, подняв над головой телеграмму, принесенную связным. — Вот оно: «Крейсеру «Аврора», заградителю «Амур», Второму Балтийскому экипажу, гвардейскому экипажу и команде Эзеля... Центробалт совместно с судовыми комитетами постановил: «Авроре», заградителю «Амур», Второму Балтийскому и гвардейскому экипажам и команде Эзеля всецело подчиняться распоряжениям Революционного комитета Петроградского Совета».

— Разрешите взглянуть? — просит Эриксон. — И на телеграмму Центробалта и на предписание.

Белышев передает оба документа соседу, тот — следующему. Пропутешествовав через все собрание, листки с предписанием Военно-революционного комитета и телеграммой Центробалта попадают в руки Эриксону.

Командир внимательно разглядывает их и вдруг во всеуслышание заявляет:

— Позвольте, позвольте... Здесь сказано: «Комиссару и в полковой комитет «Авроры». Что за комиссар на военном корабле? Никаких посторонних представителей не должно быть на борту!

Офицеры многозначительно переглядываются.

Собрание озадачено. Из разных углов раздаются провокационные выкрики тех, кто давно составляет незначительное меньшинство на крейсере, — эсеров, анархистов и меньшевиков:

— Никаких контролеров!

— Почему нам не доверяют?

— Знаем мы этих штатских!

— Председатель, протестуй! Или ты не председатель?

— А судовой комитет на что?..

Лукичев барабанит кулаком по столу:

— Тише!.. А если не посторонний?

— А кто? Не ты ли, Микола?

Офицеры откровенно смеются.

Белышев гневно смотрит на них и коротко бросает им в лицо:

— Я комиссар!

Наступает полная тишина. Он достает мандат, подписанный Свердловым, и протягивает изумленным морякам. Десятки рук тянутся к документу.

Побывав у каждого, кто присутствует на заседании, помятый мандат возвращается к Белышеву.

— Ловко! — замечает кто-то из офицеров. — Заранее подготовились господа большевики... Палец в рот не клади им!

— Да, не советую, — говорит Белышев и, в свою очередь, спрашивает у командира: — Надеюсь, и вам понятно, что означает это?

Эриксон и офицеры поворачиваются к выходу.

— Предупреждаю! — четко произносит вдогонку им комиссар. — Предупреждаю командира, что всякий приказ, отданный им без моего согласия, недействителен. Сейчас приказываю: корабль привести в боевую готовность!

Олять лязгает дверь с верхней палубы. Расталкивая толпу, к Белышеву пробирается матрос из вахтенного отделения:

— Председатель... Там адъютант прибыл от морского министра. Требует пропустить его до командира. Спрашиваем, зачем, он и разговаривать не хочет.

— В таком случае, разверните его на сто восемьдесят градусов и проводите до трапа! — рекомендует марсовый боцманмат Клевцов.

— Нечего с ним церемониться!

— Наслушались господ!

— Пусть проваливает!

— Прекратите шум! — призывает Белышев. — Выпроводить адъютанта всегда найдем время. Сначала разузнаем, что ему надо от «Авроры»... Из кубриков нараспашку не выходить. Дисциплина и порядок.

Члены судового комитета, а следом вся команда выбираются на верхнюю палубу.

От черной глуби гавани веет холодом. Сыро. В тумане расплывчаты корпуса заводских цехов, корабельные надстройки, башни Калинкина моста, здания по обе стороны устья Фонтанки.

На юте у трапа зло препирается с часовым человек в офицерской шинели... На щегольских сапогах при каждом движении офицера звенят колесики шпор.

— Отставить! — спокойно командует Белышев. — Возьмите полтоном ниже. Чего кричите?

Офицер, побагровев, на некоторое время теряет дар речи.

— Зачем пожаловали? — интересуется Белышев.

— Имею поручение министра вручить письменный приказ командиру крейсера.

— О чем?

— А вы кто такой? — осведомляется адъютант.

Глаза Белышева блестят вызовом:

— Председатель судового комитета.

Адъютант усмехается:

— Насколько мне известно, министр не утверждал такой должности ни для «Авроры», ни для других кораблей.

— Революция утверждает, не спрашивая позволения у министров Временного правительства. Давайте приказ!

— Только лично командиру!

— Ладно... Товарищ рассыльный!

— Да, председатель... — Из толпы моряков выступает молодой матрос.

— Зови командира наверх!

Рассыльный бегом направляется к тамбуру.

Адъютант пристально рассматривает моряков и корабль.

— Полюбуйтесь, какая непролазная грязь, — Липатов показывает на палубу, на которой нет ни соринки, на приятную глазу чистоту надстроек и затянутых чехлами орудий, — и какие мы оборванцы. — Он обводит размашистым жестом моряков, стоящих в застегнутых на все пуговицы бушлатах, и, придвигаясь к адъютанту, возмущенно спрашивает: — Почему вы позволяете всякой швали семь месяцев брехать про нас?

Адъютант безмолвствует.

— Эге, приятель, здоро́во! — приветствует его, продираясь сквозь толпу, машинист Бабин. — Неужели не признал?

Напыщенная физиономия адъютанта сереет.

— Вспомнил?.. То-то!

Бабин объясняет команде:

— Он же на побегушках у главноуговаривающего был, когда мы караул в Зимнем несли.

— Это когда Корнилов на Петроград наступал? — уточняет Липатов.

— Во-во! — подхватывает Бабин. — Как заступила наша смена, развожу я матросов по их постам, вдруг из кабинета сам Керенский выплывает: взгляд орлиный, рука меж пуговиц френча просунута... Наполеон! С ним адъютант, вот этот...

— Послушайте! — Адъютант повышает голос до крика. — Господин комитетчик, прикажите матросам с должным уважением относиться к министру-председателю!

Белышев предельно вежлив:

— Напрасно горячитесь. Ничего особенного товарищ не сказал.

— Досказывай, Бабин! — просит Захаров. — Очень любопытно знать, об чем ты с Керенским толковал.

Моряки хором присоединяются к Захарову, хотя не однажды слышали рассказ машиниста.

— Увидал нас министр, — невозмутимо продолжает Бабин, — заулыбался, будто потерянное счастье нашел. За ручку поздоровался с каждым и давай языком молоть... Чего только не наговорил! Всегда, клянется, другом был морякам. А потом опечалился. «Почему, — спрашивает, — охраняете меня, а поддерживаете большевиков?» Вижу в его глазах ехидство: вроде положил нас на обе лопатки. И такое зло меня разобрало, брякнул ему: «Потому, — отвечаю, — господин Керенский, чтобы арестовать вас, ежели захотите продать Корнилову трудовой народ». Развернулся он на шестнадцать румбов — и полным ходом назад в кабинет. С тех пор дружба врозь.

Белышев весело наблюдает за адъютантом.

Толпа расступается, пропуская в круг Эриксона.

Щелкнув шпорами, адъютант представляется и вынимает из-за обшлага пакет.

Эриксон приглашает адъютанта в салон.

— Берите приказ, — предлагает Белышев, — некогда церемонии разводить.

Пальцы командира, вздрагивая, надрывают конверт и расправляют бланк приказа.

— Министр приказывает... — Предчувствуя бурю, Эриксон выдавливает из себя слова: — то же самое, что и позавчера... «Авроре» выйти в море на пробу машин и, произведя ее, следовать в Або в распоряжение начальника второй бригады крейсеров.

— Ишь ты! — изумляется Захаров. — Хитро задумано: чтобы не мешали народ подавить! Так, господин адъютант?

Последний, не удостоив его ответом, запугивает Эриксона:

— Министр предупреждает вас, что попытка задержать выход крейсера будет рассматриваться как измена. Последствия вам известны.

На лице Эриксона выражение мученика, словно его донимает зубная боль.

— Господин адъютант, я бессилен: команда не подчиняется мне.

Белышев строго поправляет:

— Не совсем так. Команда не подчинится вам только в том случае, если вы вздумаете плясать под дудку Временного правительства и настаивать на выходе в море. А пока вы будете выполнять указания Центробалта, для каждого из нас ваше слово — закон.

— То-есть команда «Авроры» отказывается подчиняться министру? — запальчиво спрашивает адъютант.

— Не одному ему, — попрежнему спокойно уточняет Белышев. — Авроровцы не признают Временного правительства. Мы следуем указаниям Центробалта, о чем и передайте.

— И передам! — угрожает адъютант, натягивая перчатку. — С вами поступят, как с изменниками!

— Тогда вытряхайся! — кричит разгневанный комендор Огнев. — Катись... к господину Керенскому!

Моряки сплошной стеной прижимают адъютанта к трапу, готовые разделаться с ним за оскорбление.

Эриксон юрко исчезает в будке тамбура.

— Стоп, товарищи! — властно произносит Белышев. — Не обращайте внимания. Собака лает, ветер носит... Вон с корабля, господин адъютант! Скажите своему министру, что скоро разберемся насчет изменников!

Звон шпор удаляется. Длинный, нескладный посланец Керенского пересекает заводской двор и скрывается за калиткой возле главного входа.

— Удвоить караул! — распоряжается Белышев. — Теперь он юнкеров или других корниловцев подошлет.

— Вон с корабля, господин адъютант!

— Пусть попробует сунуться! — цедит машинист Власенко.

Посмеиваясь, моряки возвращаются в жилые палубы.

— Братва! Председатель! — тревожно окликают с кормы.

Белышев стремительно оборачивается.

Часовой, подавшись к входному трапу, указывает в сторону заводских ворот.

Их створки медленно расходятся.

Одна за другой в просвете ворот выплывают зеленые громады двух броневиков.

— Про запас эти штучки держал, не иначе, — предполагает Липатов. — Застращать хочет!

— Живо по кубрикам! Всех в ружье! — не сводя глаз с броневиков, командует Белышев. — Часовые, к офицерскому тамбуру. Не выпускать никого из благородий!

И он, вытащив маузер, взбегает на кормовой мостик.

Переваливаясь на земляных буграх, броневики ползут через двор и останавливаются возле причала напротив крейсера.

Круглая крышка башенки ближайшей машины откидывается. Над люком встает юнкер в кожаной фуражке и кожаной куртке, перетянутой крест-накрест ремнями новенькой портупеи.

Сложив ладони рупором, он по складам выкрикивает:

— Эй, ко-ми-тет-чи-ки!

Белышев откликается в мегафон:

— Что прикажете, господин юнкер?

— Приказываю отчалить и ехать, куда назначено! Даю четверть часа!

На палубе раздается смех.

— Ездят пассажиры вроде тебя, а моряки ходят! — кричит матрос Шевченко. — И не отчаливают, а снимаются!

Несмотря на серьезность положения, Белышев не может сдержать улыбку: юнкер ничего не понимает ни в морской терминологии, ни в сроках отплытия. Для выхода крейсера из заводской гавани надо потратить не менее часа, и то при помощи буксирных судов.

— Может, подкинешь минут с десяток? — в шутку просят с палубы.

Юнкер сердится:

— Чтобы через четверть часа вашего духу здесь не было!

Став у крыла мостика, Белышев оценивает обстановку. Всюду — за выступами тамбуров, башнями орудий, надстройками, раструбами вентиляторов — примостились вооруженные моряки. Сухо щелкают затворы.

— Эй ты, франт! — гулко зовет Белышев, наведя мегафон на юнкера. — Дяем тебе и твоим приятелям пять минут, чтобы убраться за ворота!

Юнкер мигом скрывается в люке. Резко захлопывается крышка.

Башенки обоих броневиков плавно вращаются и вновь замирают. Их пулеметы нацелены на палубу крейсера.

— Кормовые! — разносится над причалом голос Белышева. — Прицел по господам юнкерам!

Мягко шуршат, спадая на палубу, чехлы. Стволы скорострельных пушек поворачиваются к причалу.

Молчаливая дуэль на выдержку длится меньше минуты. Затем Белышев опять прикладывается к мегафону:

— Господа юнкерьё! Предлагаю вам через четыре минуты очутиться у Калинкина моста! Если не возражаете, выкиньте белый флаг!

Крышка башенки головного броневика чуть приподымается. Из люка высовывается, размахивая носовым платком, рука в перчатке.

— Ай да молодцы! — хвалит Белышев. — Ну-ка, марш со двора!

Пятясь, обе машины подаются в глубь заводской площадки и, взвыв сиренами, полным ходом мчатся к воротам.

Комиссар, пряча маузер, сходит с мостика.

— Без угощенья обошлось. В другой раз не сунутся... Ты чего, Евдоким? Еще рано смеяться, — укоризненно говорит он прыскающему басом комендору.

— Да я об чем, Шура... Орудья наши вовсе без снарядов-то! Вхолостую заряжены!

Громовой хохот долго перекатывается по отсекам и палубам.

* * *

Под вечер буксирные катера швартуют к борту крейсера баржу со снарядами, приведенную из Кронштадта.

Начинается погрузка.

Выход на фарватер

На воду

сумрак

похож и так, —

бездонна

синяя прорва.

А тут

еще

и виденьем кита

туша

Авророва.

В. Маяковский

К полночи крейсер — в полной боевой готовности. Перегрузка необходимого количества снарядов с баржи в корабельные погреба закончена. Курьезная попытка Временного правительства припугнуть моряков броневиками и вынудить команду увести «Аврору» из Петрограда сорвалась. Моряки держатся начеку. Удвоены караулы на крейсере, и на ошвартованном неподалеку от него тралыцике «Пятнадцатый» дополнительно выставлены посты возле причала и главных ворот, а за ними, снаружи — у сквера напротив пожарной части и у Калинкина моста, — расхаживают патрули из матросов и рабочих.

Война между народом и Временным правительством вступила в последнюю фазу.

Об этом точно извещает третье предписание Военно-революционного комитета, принесенное связным из Смольного около полуночи. Оно адресовано комиссару.

Подозвав к себе членов судового комитета, Белышев знакомит их с предписанием.

Текст предписания таков:

«Комиссару Военно-революционного комитета Петрогралского Совета рабочих и солдатских депутатов на крейсере «Аврора».

Военно-революционный комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов постановил: поручить вам всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами восстановить движение по Николаевском мосту».

— Временное правительство приказало юнкерам развести все мосты на Неве, — рассказывает связной. — Николаевский, Дворцовый, Троицкий и Литейный уже разведены. Понимаешь, комиссар, что задумал Керенский? Отрезать заводских, чтобы ни один красногвардейский отряд в центр не попал, и дождаться, пока подоспеют корниловцы из-за города, а тогда скопом навалиться на рабочих и придушить нас!

— Надо свести мосты, — говорит Белышев. — И поскорей.

— Давай мне человек двадцать, Шура! — просит Лукичев. — Выбьем юнкеров с Николаевского моста.

Белышев не согласен:

— Наобум нечего соваться. Кто знает, сколько у моста юнкеришек! Пошлем двадцать — наверняка мало; пошлем сто двадцать — а вдруг тоже маловато? Всех посылать? Что будем делать, если корниловцы сюда нагрянут? Нет, люди необходимы на корабле. Рисковать «Авророй» никак нельзя. Надо идти вместе с кораблем. В Неву. Нацелить орудия на мост и под их прицелом атаковать и вышибить юнкеров.

Члены судового комитета задумываются.

— Кто поведет? — сомневается Белоусов. — Это ведь крейсер, а не шлюпка. Сноровка нужна, чтобы такой махиной управлять.

— А для чего офицеры на корабле? — раздраженно спрашивает Векшин. — С февраля даром хлеб едят. Они и поведут. Я за то, чтобы идти к мосту.

Липатов, Захаров и Неволин присоединяются к Векшину.

— Разведку на берег все-таки послать не мешает, — настаивает Лукичев.

— Когда войдем в Неву, то на обе стороны пошлем — на Васильевский остров и на Английскую набережную, — решает Белышев. — Стало быть, договорились: идем к мосту! Готовьте людей. Пусть поднимут пары и прогреют машины. Это берите на себя вы трое — Белоусов, Неволин и Лукичев. Прожектор нам непременно понадобится, так что, Векшин, оповести электриков. Остальное — рулевая вахта, комендоры, сигнальщики, буксирные пароходы и господа офицеры — за нами: за Липатовым, Захаровым и мною. Кончили разговор.

* * *

В час ночи пары подняты до марки, машины прогреты. Комендоры, электрики, рулевые давно на своих местах. Корабль готов к плаванию, но выход неожиданно затягивается из-за отказа командира и остальных офицеров подчиниться решению судового комитета. В последний момент Эриксон заявил комиссару, что осадка не только не позволит крейсеру достигнуть Николаевского моста, но помешает даже войти в Неву.

— За время войны фарватер реки ни разу не углублялся, — объясняет командир причину отказа. — Подлинные глубины неведомы, корабль может сесть на мель.

Довод, выставленный Эриксоном, серьезный. Формально командир прав, на самом же деле — моряки отлично понимают это — он под благовидным предлогом не желает вести корабль в Неву.

Комиссар снова созывает судовой комитет.

— Как быть, друзья-товарищи?

— Надо сделать промер, — предлагает секретарь судового комитета Сергей Захаров.

— Чем? — спрашивает Векшин. — Катера в отлучке, у Смольного.

— Берусь промерить фарватер ручным лотом. Дайте шлюпку, фонарь, лист бумаги и четырех гребцов, — просит старшина.

Белышев колеблется:

— Рискованно, Сергей. Приметят юнкера на мосту — снимут пулей.

— Постараюсь, чтобы не сняли. Прикажи, комиссар, спустить шлюпку! — сердито повторяет Захаров. — Каждая минута дорога.

Он напяливает бушлат, поднимает воротник и, нахлобучив бескозырку, уходит.

Долгие полтора часа Белышев и почти вся команда, за исключением вахтенных в машинном и котельном отделениях, стынут на верхней палубе под холодным дождем, вглядываясь в ночной мрак, поглотивший шлюпку, и с тревогой прислушиваясь к частым хлопкам ружейных выстрелов где-то в стороне Невы.

Наконец раздается радостный голос Липатова:

— Шлюпка!

В ответ мигает электрический фонарик. Это сигналит Захаров.

Десятки рук подхватывают старшину и втаскивают на палубу.

Вскоре Захаров, промокший насквозь, дрожащий от холода и возбуждения, стоит посреди машинного кубрика и протягивает Белышеву лист с чертежом.

— Полный порядок! Глубины вполне нормальные для «Авроры». Даже с запасом.

Окрыленный, Белышев спешит в кают-компанию, где сидят, забыв про сон, офицеры и командир.

— За вами слово, граждане. — Он кладет мокрый лист на стол. — Вот промер. Смело можем идти до самого моста.

Лица офицеров насуплены и отчуждены.

Эриксон тихо спрашивает:

— Для чего корабль пойдет к мосту?

— Так я же информировал вас! Юнкера вздумали развести мост, а Военно-революционный комитет предписал нам — крейсеру «Аврора» — всеми средствами восстановить движение.

— Собираетесь стрелять по Зимнему? — попрежнему тихо интересуется Эриксон.

— Об этом загадывать не стоит, — подумав, отвечает Белышев. — Если Военно-революционный комитет прикажет, будем стрелять и по Зимнему... пока Временное правительство не сдастся.

— Иначе говоря, большевики затевают гражданскую войну и предлагают нам принять в ней участие! — говорит командир.

— Эге, куда загнули! — несколько опешив, удивляется комиссар. — Кто развел Николаевский мост — большевики или господа юнкера? Большевики требуют: власть — Советам, землю и заводы — трудящимся, мир — народам! Так хочет весь народ, а Керенский и те, кто за него — капиталисты с помещиками, — не хотят этого. Значит, надо прогнать их от власти!

— Напрасно агитируете! — нервничает Эриксон. — Ставлю вас в известность от имени всех без исключения офицеров крейсера «Аврора»: мы наотрез отказываемся вести корабль к Николаевскому мосту! В гражданской войне участвовать не желаем! Мы ни за большевиков, ни за Керенского, а за Россию!..

— Так ли? — резко прерывает Белышев, глядя в глаза Эриксону. — Россия — это народ, а мы, большевики, — с народом. Народ верит нам, а не Керенскому!

— Мы держим нейтралитет, — стоит на своем командир.

— Хотите выждать, чья возьмет? Это ваше последнее слово?

— Да.

— Ладно... Часовые! — в сердцах кричит комиссар, хватая лист с чертежом и сворачивая его в трубку.

В просвете дверей показываются фигуры двух вооруженных матросов.

Комиссар приказывает:

— Никого не выпускать из кают-компании и не подпускать к иллюминаторам! Иллюминаторы задраить на броневые крышки!

Повернувшись к сидящим офицерам и уже овладев собой, он договаривает:

— Эх вы, нейтральные!.. Даже определиться не умеете, а еще считаете себя моряками! Подумайте хорошенько, что скажу вам напоследок: или с народом, или против народа. Одно из двух. Третьего нет.

Досказав, он поднимается на верхнюю палубу.

— Вот комиссар! — кричат отовсюду.

Навстречу Белышеву, окруженные членами судового комитета, идут незнакомый матрос и пожилой бородатый солдат.

— Распоряжением Военно-революционного комитета второй батальон Кексгольмского полка выделен в помощь «Авроре», — рапортует солдат.

— А я из Второго Балтийского экипажа, — представляется матрос. — Из штаба левого сектора. Для связи. Получили предписание идти к Николаевскому мосту?

Белышев утвердительно кивает:

— Получили. Только обдумаем, как вывести «Аврору»... Наши офицеры вроде забастовку устроили.

— Им воспитание не позволяет, — иронически откликается бородатый кексгольмец.

— Заставим! — ярится Векшин. — Дайте-ка я с ними по душам поговорю!..

Он извлекает револьвер.

— Не пугай, они и так напуганы, — останавливает Захаров. — Сами доведем, вот увидишь. Не господа рулевую вахту несут, а матросы. Ставлю самых лучших. Согласен, комиссар?

— Действуй, — разрешает Белышев.

— Нашему батальону что делать? — напоминает кексгольмец.

— Выводите людей на Английскую набережную. Мы наведем орудия на юнкеров, а вы должны прогнать их от моста.

— Одним словом, — заключает связной из экипажа, — в штабе доложу так: только «Аврора» в Неву, кексгольмцы — к мосту... Пошли, пехота!

Оба посланца покидают корабль.

— По местам стоять! — зычно командует старшина. — Со швартовов сниматься! Передать на «Пятнадцатый»: пусть выходит сейчас же за нами!

Заливаются дудки боцманов, слышится топот ног, перекликаются матросы на буксирных пароходах, которые должны вывести крейсер из заводской гавани. Все происходит, как всегда при отплытии.

Белышев, Липатов и Захаров поднимаются на командный мостик.

Впервые в жизни им предстоит самостоятельно вести корабль, да еще в беспросветной темноте октябрьской ночи, по извилистому фарватеру Невы. Каждая секунда движения грозит аварией, но другого выхода нет. Предписание Военно-революционного комитета моряки «Авроры» обязаны выполнить до конца.

Таковы мысли Белышева и всех, кто рядом с ним на мостике.

Мелодично тренькает звонок машинного телеграфа. Это старшина перевел ручку указателя хода на «малый вперед». Тотчас слышится ответный звонок, подтверждающий, что приказ понят и что механизмы в машинном отделении приведены в действие.

Два буксирных парохода помогают крейсеру выбраться на невидимый фарватер Невы.

Следом ползет тральщик.

Замерев, комиссар прислушивается к словам старшины.

Звонким от напряжения голосом Захаров указывает курс матросу, стоящему у штурвала.

Кто-то настойчиво окликает Белышева:

— Комиссар!.. Председатель!..

На верхней ступеньке трапа возникает силуэт человека с винтовкой.

Белышев узнает одного из часовых, приставленных к офицерам.

— Почему самовольно ушел с поста?

— Дмитриев глаз не спускает с них, — оправдывается матрос. — Некого было послать до тебя. А командиру чего-то приспичило: вынь да представь комиссара!

Сжав кулаки, рассерженный Белышев делает шаг к трапу:

— Передай ему... Два раза я упрашивал, в третий не стану. Скажи: некогда. Корабль снялся. Хотя, может быть, он передумал... Ладно, веди сюда.

Чуть погодя на мостик взбирается сопровождаемый часовым Эриксон.

— Я согласен довести корабль.

— Значит, подумали и разобрались? — любопытствует Белышев.

— Нет, просто не могу допустить, чтобы «Аврора» села на мель. Веду по необходимости. И только до моста. Ничего больше делать не буду.

— Ладно, ладно... Утро вечера мудренее.

Расстегнув кобуру маузера, Белышев занимает место возле командира.

Медленно пробираясь сквозь ночные потемки и дождь, крейсер выходит на невский фарватер.

* * *

В предрассветной мгле «Аврора» становится на якорь перед Николаевским мостом.

Луч ее прожектора ползет вдоль берега, выхватывая из тьмы фигурки юнкеров и броневик, словно уснувший у входа на мост.

С высоты крейсера хорошо видно: юнкера наперегонки бегут по набережной к переулкам, а броневик срывается с места и полным ходом мчится к далекому зданию Сената. Враги не принимают боя.

В луче прожектора выступают из мглы фасады зданий на обоих берегах, огромный куб Зимнего дворца.

Туда и нацелены пушки «Авроры».

У Николаевского моста

А из-за Николаевского

чугунного моста,

как смерть,

глядит

неласковая

Аврорьих

башен

сталь.

В. Маяковский

Рассвет долог. Свежий ветер не в силах развеять плотный туман. Сквозь толщу тумана и нескончаемые сумерки ненастного октябрьского утра поверхность реки невидима. Николаевский мост, перегораживая Неву перед «Авророй», выглядит горбатым чудищем, повисшим в пространстве без всякой опоры. Луч корабельного прожектора теряется в серой мгле. Сверля ее, он то взвивается под низкие дождевые тучи, то плашмя падает на отполированные осенней слякотью гранитные плиты Английской и Сенатской набережных, на бесконечно длинный фасад Зимнего дворца, затем круглым дрожащим пятнышком перемещается по Дворцовому мосту на Васильевский остров, к Ростральным колоннам, вытягивается желтой дорожкой вдоль Университетской набережной и, постепенно укорачиваясь, ползет к блестящим от дождя древним сфинксам, словно несущим бессменную вахту возле Николаевского моста.

Приказ Военно-революционного комитета выполнен в три часа тридцать минут утра.

Как только юнкера, завидев «Аврору», бежали в предрассветную тьму, группа корабельных электриков съехала в шлюпке на берег и своими силами привела в действие механизмы разводной части моста. В тот же момент, едва пролет стал на место, с Васильевского острова хлынули навстречу кексгольмцам и морякам Второго Балтийского флотского экипажа отряды солдат Финляндского резервного и сто восьмидесятого пехотных полков и василеостровских красногвардейцев. Соединясь, они двинулись в центр города.

Многие авроровцы хотели последовать их примеру, но Белышев именем Военно-революционного комитета, как его комиссар, запретил покидать корабль. Всем без исключения, кроме Лукичева. Тот переправлен в шлюпке через Неву с наказом доставить в Смольный донесение комиссара о том, что крейсер «Аврора» держит Зимний дворец под прицелом шестидюймовых орудий и что моряки ждут дальнейших указаний Ленина и Сталина.

С тех пор как Лукичев скрылся в тумане за мостом, корабельный колокол трижды отсчитал время.

На исходе восьмой час утра, но дневной свет никак не поборет ночную мглу. Три с лишним часа длится ожидание ответа из Смольного.

Мокнут под непрестанным дождем на пронизывающем штормовом ветру люди орудийных расчетов на баке и на корме, электрики на марсовой площадке у прожектора. На мостике неясно видны три человека в клеенчатых дождевиках с островерхими капюшонами. Это Белышев, Липатов и Захаров. Перед их воспаленными от бессонницы глазами все сливается, затянутое серой мглой тумана. Мостик «Авроры» будто висит над непроницаемой облачной бездной.

* * *

Четырежды звенит, гулко отзываясь на двойные удары, корабельный колокол: восемь часов утра.

Оставив на мостике Липатова и Захарова, комиссар спускается внутрь корабля.

Везде — в кубриках и коридорах жилых палуб — слышен говор сотен людей. Моряки наготове: бушлаты застегнуты, винтовки в руках или положены рядом. Желто отсвечивают надетые поверх бушлатов ленты с патронами, блестят штыки и стволы винтовок.

Машинисты напряженно выслушивают комиссара.

— Берите по десять человек и разведайте, что у Зимнего. Фотеев, иди по Конногвардейскому бульвару к Исаакиевской площади. Бабин, двигай к Адмиралтейству по набережной. На рожон не лезьте, но ежели юнкера и прочие корниловцы заденут, спуска не давать!

— Не сомневайся, — заверяет Бабин. — Сумеем представиться: мы с «Авроры»!

Отобрав двадцать человек из массы желающих идти в разведку, машинисты уводят их на верхнюю палубу, к трапу, возле которого ерзают на коротких речных волнах спущенные с корабля шлюпки.

Откинув капюшон плаща, Белышев продолжает обход помещений. Приятно побыть в тепле после ночи, проведенной на ветру, под дождем! Обостренный слух ловит обрывки разговоров.

Комиссар входит в кубрик.

Смеющиеся артиллеристы плотным кольцом сидят и стоят вокруг дюжего комендора Евдокима Огнева и его закадычного дружка Лариона Гурдина.

— ...Вот погодите, — басит Огнев, — вытряхнем господ — и сами себе господа будем!

Улыбки на лицах артиллеристов сменяются суровой решимостью. Взгляды обращены на Белышева: скоро ли?

— Чего же годить? — недоумевает комендор Минеев. — Когда выступим, комиссар?

— А разве мы не выступили? — в свою очередь, спрашивает Белышев. — Чем плоха позиция для пушек? Или боитесь промахнуться по Зимнему?

— Отсюда?.. Как-нибудь не промахнемся, — обещает Огнев. — Только прикажи.

— Не я приказываю, а Военно-революционный комитет. Мы обязаны подчиняться его указаниям. Так предписал Центробалт. Лукичев послан в Смольный. Вернется и скажет, что приказано «Авроре».

Гурдин вздыхает:

— Скорее бы...

Оглушительное дребезжанье сигнального звонка пронизывает весь корабль.

Теперь разговаривать некогда.

Вслед за Белышевым, на ходу заряжая винтовки, обгоняя друг друга, моряки выбегают на верхнюю палубу.

Все еще только рассветает.

Тусклый октябрьский день занимается над Невой и фасадами зданий на гранитных набережных. Мост и набережные пустынны. Ветер гонит по свинцовой поверхности реки грязнорыжие барашки зыби.

Комиссар осматривается и, не увидев ничего угрожающего, спешит на мостик, чтобы узнать причину боевой тревоги.

— Гляди!

Захаров протягивает руку в сторону устья, где возвышаются в тумане корпуса цехов, стапельные площадки с недостроенными кораблями и напоминающие исполинских аистов с опущенными клювами краны Балтийского завода.

На фоне цехов движутся по Неве, курсом на мост, пять продолговатых пятен.

— Миноносцы! — опознает Липатов. — За кого? За Керенского или наши?

Белышев хватается за бинокль. Отчетливо различимы приземистые миноносцы и высокобортные минные заградители. Вздымая буруны на реке и отбрасывая их к гранитным берегам, корабли идут против течения.

— «Прозорливый», — читает Белышев название головного миноносца. — За ним заградитель «Хонер», третьим — миноносец «Прочный», четвертым — минный заградитель «Амур», концевым — «Рьяный». Из Кронштадта. Наши! Отставить боевую тревогу!

Один за другим корабли приближаются к Николаевскому мосту. Их палубы переполнены вооруженными моряками, под гафелями развеваются красные флаги, на стенах боевых рубок вывешены кумачовые полотнища с огромными буквами самого популярного лозунга:

ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!

Замедлив ход, корабли разворачиваются возле крейсера и поочередно швартуются к Английской набережной: сперва к стенке пристает «Прозорливый», затем минные заградители и остальные миноносцы.

С крайнего корабля выводят за борт шлюпбалки[17]. Несколько моряков прыгают в шлюпку, спускают ее на воду и гребут через Неву к «Авроре».

Белышев сходит к парадному трапу, чтобы встретить гостей.

Из шлюпки выбирается на трап и легко взбегает на палубу крейсера высокий моряк. На его приплюснутой, плоской, как блин, бескозырке — название линейного корабля Балтийского флота: «Заря свободы». У пояса — маузер. Сапоги скрипят. Воротник бушлата поднят для защиты от дождя. Лицо молодо, скуласто, в глазах — озабоченность, решимость, уверенность.

Моряк что есть силы трясет руку Белышеву и всем, кто стоит около трапа.

— Не опоздали? — беспокоится он. — Мы из машин выжали все до капельки.

— В самый раз подоспели, — успокаивает Белышев. — Началось намедни, однако дела хватит и для вас и для нас.

— А вы чего не в городе?

Белышев проводит рукой прямую линию от бакового орудия до Зимнего дворца:

— Взяли на мушку временных министров.

— Ясно, — усмехается гость. — Это и есть квартира Керенского? Выкурим лису из медвежьего логова! Надеемся на Аврорины пушки. Нам приказ еще по телефону в Кронштадте передали: оцепить Зимний.

— Держите связь с нами, — рекомендует комиссар. — От нас послан человек в Смольный и два отряда на разведку.

— Ага. В таком случае, выделю связных.

Кронштадтец козыряет и возвращается в шлюпку.

Множество глаз наблюдает за ней, пока она пересекает Неву. Еще с полпути кронштадтец, сняв бескозырку, семафорит на миноносцы.

— Десант на берег! — следя за взмахами рук человека в шлюпке, объявляет значение семафора сигнальщик Ведякин.

С борта «Авроры» видно: с миноносцев и минных заградителей на берег устремляется поток людей в черных бушлатах.

Длинной цепью десант растягивается вдоль набережной от Николаевского к Дворцовому мосту.

— Ну, держись, Керенский! — торжествуя, восклицают на палубе.

— Пошли орлы! — с одобрением и нескрываемой завистью говорит матрос Шевченко. — Эх, и нам бы да с ними! Уважь, комиссар!

Моряки выжидательно глядят на Белышева.

Комиссар непреклонен.

— Не раньше чем вернется Лукичев. А пока... всем, кто не на вахте, — вниз! Разойтись по своим кубрикам! Быть в готовности!

Он снова взбирается на мостик, нахлобучивает капюшон плаща-дождевика и, став рядом с Липатовым и Захаровым, втайне волнуясь, неотрывно смотрит на площадь за мостом, откуда должен прийти Лукичев.

Ненастный день 25 октября занялся над взлохмаченной штормовым ветром ржавой Невой, над повитыми туманом аристократическими особняками набережных, над цехами и кружевными подъемными кранами Балтийского судостроительного завода, над серыми корпусами кораблей у Николаевского моста. В дождевой пелене тускло отсвечивают штыки на сотнях винтовок десантного отряда, уходящего к дворцовому мосту; обнаженные стволы орудий крейсера неустанно глядят в сторону Зимнего; застыли комендоры у пушек, часовые — у трапа, комиссар и его помощники — на мостике.

Моряки «Авроры» ждут приказа.

Выстрел с «Авроры»

А поверху —

город,

как будто взорван —

бабахнула

шестидюймовка Авророва.

В. Маяковский

Лукичев возвращается только в полдень.

— Военно-революционный комитет приказал передать вот что, — докладывает он, войдя на мостик. — Первое: выделить несколько небольших отрядов и время от времени посылать их на разведку в центр и к Зимнему. Второе: ввести непрерывную вахту на корабельном радиотелеграфе. Третье: отрядить пятьдесят человек для охраны Смольного. Комендантом туда назначен Мальков с «Дианы».

— Мой годок! — обрадованно заявляет Захаров. — Из экипажа на бригаду вместе были назначены в одиннадцатом году. Твердый человек. Серьезный.

— Два наших отряда уже на берегу. Хорошо, пошлем еще два, — говорит Белышев. — А для Смольного назначит Липатов. У него список строевых. Действуй, Тимофей.

— Сейчас выделю.

Липатов достает из кармана бушлата лист бумаги, с двух сторон испещренный фамилиями моряков.

— Кого видел? — интересуется Белышев.

Лицо Лукичева сияет:

— Самого Ленина — вот кого!

Моряки теснее сдвигаются вокруг машиниста.

— Погоди, погоди! Какой он? — расспрашивает Липатов. — Такой невысокий, с бородой и усами, в штатском... Он или не он?

В глазах Лукичева изумление.

— Невысокий, с меня ростом, верно; в штатском — тоже верно. Однако без бороды и усов.

— Так то не Ленин, — решительно произносит Липатов. — Я же его на совещании военных представителей в июне видел и на балконе дворца Кшесинской в июле, перед демонстрацией, когда он речь произносил. Издалека, правда, но запомнил.

— Ишь, как обознался ты, Микола, — разочарованно тянет Захаров.

— Ничуть не обознался! — обижается Лукичев. — Своими ушами слыхал его фамилию.

— Расскажи толком, — советует Белышев. — Где ты видел Ленина?

— В Смольном! Прихожу, а там народу еще гуще, чем позавчера, когда мы с тобой к Свердлову являлись. В нижнем этаже и в коридорах не протолкаться. Ордера на винтовки выдают, по сто пятьдесят штук на каждый завод. В семнадцатой комнате никого нет, хотя часовой стоит. Спросил у него, где Военно-революционный комитет. Дал мне другой адрес: комната номер десять. Иду, номера считаю на дверях в коридоре, а навстречу спешит один человек. Поравнялся, прищурился, глянул пронзительными глазами, будто в душу заглянул, и спрашивает: «Вы кого ищете, товарищ?» Голос приветливый, но букву «эр» не так выговаривает, как все. Малость картавит. Не знаю почему, а только высказал я одним духом, что моряки «Авроры» выполнили предписание Военно-революционного комитета и ждут указаний, что делать дальше. «Очень хорошо, очень хорошо, — быстро отвечает он. — Расскажите об этом товарищам в комитете. Они в десятой комнате». Показал мне, где комната номер десять, и хотел идти своей дорогой, одного из-за угла на него какой-то соглашатель в очках наскочил и орет: «Вы рассчитываете и опираетесь на штыки, господин Ленин!» Тут я к месту прирос. Выходит, это и есть Ленин?! Стою и жду: что он скажет... Гляжу, Ленин поглаживает свой громадный лоб, хитро щурится и кладет того соглашателя, который с буржуями полюбовно захотел столковаться, кладет его на обе лопатки... Помню слово в слово: «Не большевики, но весь народ штыками будет защищать завоевания революции...» Повернулся и пошел по коридору, а я смотрю и смотрю вслед ему... Однако ни бороды, ни усов не было у Ленина.

— Как же так? — недоумевает озадаченный Липатов.

— Очень просто, — догадывается Белышев. — Он же сколько месяцев от шпиков скрывался! Наверно, сбрил бороду и усы, чтобы по ним не опознали.

— А что в городе? — любопытствует Захаров.

— На Невском — тьма-тьмущая. Господа, ихние барышни и дамочки, всякие корниловцы. Жужжат, будто осы, которым в гнездо палку воткнули. Броневики туда-сюда ездят. И наши и Керенского. На мосту у Мойки наш Бабин и патруль из кронштадтского отряда какую-то делегацию из городской думы назад повернули. Душ двадцать господ. С зонтиками. Хотели на «Аврору» пройти, чтобы уговорить нас слушаться Керенского, а не большевиков. Бабин показал этим господам на свою бескозырку. «Грамотные? — спрашивает. — Прочли, что здесь написано?.. А если прочли, должны понимать, что говорю с вами от лица команды крейсера «Аврора». Слушайте, что скажу: у нас на корабле такие, как вы, нейтральные соглашатели под караулом в трюме сидят. Может, за компанию к ним желаете?.. Нет?.. Тогда идите по домам чай пить и не путайтесь под ногами у людей... Кругом марш!..»

— А те? — интересуется Липатов.

— А те, как новобранцы на строевом ученье, повернулись кругом, кто слева направо, кто справа налево, и пошли.

— Еще кого видел? — спрашивает Белышев.

— Возле Исаакиевской площади, на углу Морской, повстречал Фотеева с отрядом. Орлы! Действуют сообща с красногвардейцами. Заняли вестибюль военной гостиницы «Астория», а в ней полно офицеров и спекулянтов, — и не выпускают никого.

— Что же, стеречь их нанялись? — язвит Липатов.

— Пока разберутся, — объясняет Лукичев. — Красногвардейны у господ документы проверяют и оружие ищут. В одном номере какая-то корниловская гадина пулемет на окне за шторой установила. Нашли.

— Готовь людей для Смольного, Тимофей, — торопит Белышев, — а я к Алонцеву наведаюсь.

Сойдя с мостика, он идет к радиорубке.

Ее дверь распахнута настежь. В глубине помещения за столом, заставленным металлическими приборами, примостился на краешке стула, спиной к двери, старший радист Федор Алонцев. Ему очень неудобно сидеть в таком положении, и в другое время он, вне сомнения, давно бы переменил позу, а сейчас, видимо, не до того. Словно не замечая вошедшего комиссара, он торопливо пишет.

Из-за плеча Алонцева Белышев читает прыгающие вкось и вкривь строки радиограммы, которую тот принимает:

«К гражданам России!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»

Вскочив, Алонцев срывает наушники и оборачивается к Белышеву:

— Прочел, комиссар? Ведь это... ведь об этом... Дай я тебя обниму, Шура!..

Они троекратно целуются и вместе несут в кубрики, в машинное и котельное отделения, на боевые посты у пулеметов и орудий слова воззвания Военно-революционного комитета, которыми Ленин, как волшебным ключом, открыл людям дверь заветного мира свободы. Воззвание словно подлило масла в огонь. Многое уже совершилось, многое еще предстоит, а сигнала о выступлении «Авроры» нет и нет. Моряки встревожены. Как потом в глаза людям смотреть, когда спросят: «Где же вы были, орлы»? О чем думают комиссар и судовой комитет? Доколе в гляделки играть с Керенским?

Выждав, пока самые нетерпеливые из команды вволю накричатся, Белышев объявляет приказ Военно-революционного комитета о посылке отряда в Смольный.

— А еще Лукичев расскажет, что видел и слышал в городе. Говори, Николай.

Машинист повторяет рассказ о своем посещении Смольного, о встрече с отрядами Бабина и Фотеева.

Тем временем Белышева дергают за рукав.

— Выйди к трюму, — вполголоса зовет вахтенный из боцманской команды.

— Что-нибудь стряслось? — беспокоится комиссар и настороженно оглядывает помещение.

Сотни людей с интересом слушают Лукичева.

Вахтенный шепчет:

— Ссорятся. Через вентиляторы каждое слово слыхать.

Комиссар спешит к трапу.

* * *

У накрытого брезентом люка, ведущего из батарейной палубы в трюм, нет никого, кроме двух часовых. Они стерегут арестованных офицеров и командира корабля, переведенных из уютной кают-компании в темный трюм, по распоряжению судового комитета. Сдвинув бескозырки набок, часовые прильнули к раструбам вентиляторов, питающих трюм воздухом.

— Послушай, — предлагает Белышеву один из часовых. — Мичманок взбунтовался. Хочет к нам перейти, а командир судом грозит.

Комиссар приникает ухом к раструбу и тотчас узнает голос мичмана Поленова, самого молодого из офицеров:

— ...не только мечтают о власти, но и действуют. Причем нисколечко не боятся нас. Вдобавок даже в трюм засадили... Вы как хотите, а я буду проситься наверх. Надоело!

— Без пересадки — и в большевистские ораторы! Посмотрим, посмотрим, как большевики сумеют взять власть!

— Это Эриксон, — угадывает комиссар и громко приказывает часовым: — Откройте! Сейчас я его обрадую, друга милого, нейтрального!

Часовые сбрасывают брезент с трюмного люка.

— Погоди, комиссар, посвечу.

Наклонясь над квадратным люком, вахтенный опускает в него фонарь «летучку».

В трюме будто вымерли.

Белышев быстро слезает по крутому скобтрапу, прыгает с нижней ступеньки на дощатый настил, оглядывает офицеров и, найдя Эриксона, не без иронии говорит:

— Плохая гадалка из вас, гражданин командир: большевики уже взяли власть. Читайте. — Он протягивает ему радиограмму: — Читайте вслух.

Запинаясь от удивления, командир оглашает воззвание Военно-революционного комитета, принятое Алонцевым.

Комиссар исподлобья наблюдает за офицерами. Эриксон разводит руками. Худощавый юноша-мичман, вытянув шею, подался вперед. Тучный, багроволицый артиллерист нервно теребит пуговицу на кителе, как бы намереваясь оторвать ее.

— Поскольку Временное правительство низложено... — мямлит Эриксон, — мы свободны от обязательств по отношению к нему...

Он долго размышляет под пристальным взглядом Белышева, затем вытягивает руки по швам:

— Предоставляю себя в распоряжение новой власти.

— Вы? — обращается Белышев к артиллеристу.

— Я, — тоном крайнего изумления восклицает тот. — Повременю.

— Дело хозяйское, — сухо отвечает комиссар. — А что скажете вы, мичман?

— Согласен принять вахту.

— Так полезайте на палубу вместе с командиром. Еще кто?

Офицеры мнутся.

— Охотников нет! — вызывающе заявляет старший офицер Никонов.

— Нет так нет! — миролюбиво говорит комиссар. — Тогда придется вам поскучать в трюме. Пока с Керенским управимся.

Он лезет по скобтрапу наверх, где дожидаются командир и мичман, объявляет обоим, что они свободны в пределах корабля, и, приказав часовым снова закрыть люк трюма брезентом, возвращается на мостик.

* * *

За короткое время, пока Белышев находился в кубриках и в трюме, обстановка вокруг крейсера неузнаваемо изменилась. Весь устьевый участок Невы от Балтийского завода до Николаевского моста запружен боевыми кораблями и вспомогательными судами всех типов: миноносцами, тральщиками, подводными лодками, буксирными и пассажирскими пароходами, грузовыми транспортами, баржами, вооруженными паровыми и моторными яхтами. Набережные черны от множества людей в матросских бушлатах. Это прибыл из Кронштадта по вызову Военно-революционного комитета руководимый большевиками сводный отряд моряков Балтийского флота.

— Тысяч десять, не меньше, — утверждает Захаров.

— Молодцы кронштадтцы! — восхищается Липатов. — Не поскупились. Теперь Керенскому крышка!

— А люди в Смольный посланы? — справляется комиссар.

— Как же! Наша эскадра уже обратно гребет.

Липатов показывает на флотилию шлюпок, идущих к «Авроре» через Неву, затем протягивает Белышеву клочок бумаги:

— Алонцев принес. Это с «Полярной звезды»[18] для Кронштадта передавали.

— «Привет Красному Кронштадту, — читает комиссар. — Эскадренные миноносцы «Самсон» и «Забияка» идут к вам на помощь. Проследуют прямо в Петроград...» Чуть ниже этого текста почерком Алонцева приписано: «Вместе с ними идут миноносцы «Деятельный» и «Меткий», посыльное судно «Ястреб».

Моряки не спускают глаз с Белышева: неужели такая радостная весть не пробьет броню его сдержанности?

Улыбаясь, он повторяет слова своего заместителя:

— Теперь скоро Керенскому крышка!

Захаров спохватывается:

— Кажется, нам семафорят! Ведякин, принимай!

Вахтенный сигналыцик вглядывается в дождевой сумрак и громогласно докладывает:

— Представитель Военно-революционного комитета предлагает комиссару «Авроры» и председателям судовых комитетов всех кораблей явиться на «Прозорливый»!

— Ответить, что семафор принят к исполнению! — приказывает Белышев и, поручив крейсер Липатову, отправляется на миноносец.

Отовсюду к «Прозорливому» спешат шлюпки с делегатами кораблей. Мешкать некогда. Делегаты везут один наказ: кончать с Керенским!

Спустя час Белышев снова на мостике «Авроры».

— Договорились так, — информирует он членов судового комитета. — Оба тральщика — «Пятнадцатый» и «Четырнадцатый» — пройдут вверх за Дворцовый мост. Там станут на якорь между Зимним и Петропавловкой. «Прозорливый», «Прочный» и «Рьяный» займут позицию ниже Дворцового моста. Будут охранять его и не подпускать корниловцев к набережным. Другие корабли остаются на своих местах. Старшим на рейде назначена «Аврора». Представитель Военно-революционного комитета, присланный Лениным и Сталиным, будет сообщать через наших связных, как дела у Зимнего, а мы — сигналить остальным кораблям. Сигналы такие: два огня — красный и белый — значит, ведутся переговоры с Временным правительством, чтобы сдалось; один белый — Керенский сдался; один красный — начать обстрел Зимнего из орудий всех кораблей.

* * *

Давно ли рассвело, а день уже угасает.

Сумерки над мостами и набережными сгущаются. Мокрый туман стелется над шершавой поверхностью реки. Глухо, будто за стеной, слышится ружейная и пулеметная стрельба. В короткие промежутки затишья надрывно свистит и воет штормовой ветер.

С утра до вечерних сумерек переправляются через реку на крейсер связные из посланных с «Авроры» разведывательных отрядов Бабина, Фотеева, Краснова и Шевченко.

Они докладывают комиссару о новостях в городе. Новостей не счесть. После взятия Военного порта и радиостанции прошло около шести часов, но уже заняты оба адмиралтейства — Новое и Главное, очищены от сторонников Керенского Мариинский дворец и штаб Петроградского военного округа. Зимний дворец в кольце революционных войск. У Александровского сада находятся моряки учебно-минного отряда, Второго Балтийского экипажа, гвардейского флотского экипажа, броневой дивизион с пулеметами и Кексгольмский пехотный полк; на Морской улице и под аркой Главного штаба — второй дивизион броневиков, батарея трехдюймовых орудий, отряды красногвардейцев Коломенского района, матросов и солдат разных частей; возле Главного штаба, со стороны Мойки и на Полицейском мосту, — пехота и красногвардейцы Путиловского завода; у Дворцового моста — солдаты Финляндского полка, отряды матросов машинной школы и учебного судна «Океан», красногвардейцы заводов и фабрик Васильевского острова; вдоль фасада Главного адмиралтейства, обращенного к Зимнему дворцу, — моряки сводного кронштадтского отряда; на Троицком мосту и набережной Петра Великого — ревельский ударный батальон моряков, отряд с учебного судна «Народоволец», красногвардейцы Выборгской стороны; на Невском проспекте, у Казанского собора, — резервная батарея трехдюймовых орудий, а дальше, до Александровского сада и выхода на Дворцовую площадь, — армейские части; на Адмиралтейской набережной и на Исаакиевской площади — красногвардейцы Балтийского завода, разведывательные отряды с «Авроры» и десант с миноносцев, пришедших из Кронштадта; на Миллионной улице у Эрмитажа — солдаты Павловского, Волынского и Преображенского полков, матросы машинной школы и красногвардейцы заводов и фабрик Выборгской стороны. Все ждут сигнала о штурме.

А силы контрреволюции таковы. К семи часам вечера, помимо гарнизона Зимнего дворца — трех казачьих сотен, женского батальона, шести рот юнкеров, броневика «Ахтырец», самого мощного в Петрограде, и артиллерийской батареи, — Временное правительство располагает вооруженной поддержкой юнкерских училищ. Броневые машины и санитарные автомобили, укомплектованные юнкерами, прикрываясь флагом Красного Креста, время от времени проносятся по улицам и проспектам, обстреливают солдат, красногвардейцев, моряков, безоружных прохожих. Вот что означают ружейные выстрелы и пулеметные очереди, тарахтенье которых слышат на «Авроре»! Михайловский замок стал военным центром контрреволюционных заговорщиков. Оттуда юнкера, переодетые в форму солдат пехотных полков, предпринимают вылазки в самые важные пункты города.

Дождь, туман, слякоть, холодный штормовой ветер, но обстановка в Петрограде накалена донельзя.

— Шлюпка с правого борта! — громко оповещает сигнальщик.

— Где комиссар? — кричат из шлюпки.

Белышев перегибается через выступ крыла мостика:

— В чем дело?

— Комиссар! Белышев! — прерывисто окликает его человек в шлюпке. — Я из отряда Бабина. Представитель Военно-революционного комитета велел передать: в девять часов Керенский и вся компания должны сдаться. Если заупрямятся, тогда на Петропавловке зажгут красный огонь. Когда увидите, не зевайте. «Аврора» должна выстрелить холостым для сигнала. Чтобы услышали все. После выстрела будет штурм... — Переводя дыхание, связной продолжает выкладывать новости: — Наш боцманмат Клевцов и один машинист с «Прозорливого» командированы в Смольный с поручением от всех отрядов. Доложить Съезду Советов и товарищу Ленину: пусть не сомневаются, возьмем Зимний! .. Казаки-то совсем ушли, в казармы. Не захотели защищать Керенского. А юнкера баррикады из дров сложили перед дворцом. Герои!.. Сколько на часах-то?

— Без двадцати девять! — откликаются из разных мест верхней палубы и с мостика.

— Так не зевайте! — наказывает связной.

Шлюпка удаляется.

— Распорядитесь поднять двойной сигнал, — обращается к Эриксону комиссар. — Верхний — красного цвета, нижний — белого.

— Слушаюсь!

Через минуту один за другим по невидимым фалам, протянутым с мостика, ползут наискось вверх к носовой мачте раскачиваемые ветром фонари двойного сигнала. Их ждут не дождутся на кораблях, расставленных вдоль Невы.

— Идемте на бак, товарищи!

Голос выдает Белышева: комиссар волнуется.

— Прошу позволения остаться на мостике. Присутствовать... я не могу! — вырывается у Эриксона[19].

— Оставайтесь. Как-нибудь обойдемся.

Махнув рукой, Белышев первым сбегает на палубу.

Почти вся команда уже на баке. Слова связного моментально облетели корабль. Каждый человек на крейсере, томясь, считает минуты и секунды. У башни бакового орудия стоят наготове вахтенные комендоры.

— Ты, Евдоким? — спрашивает комиссар, узнав Огнева по исполинскому росту. — Заряди холостым. Для пробы по Зимнему.

— Дождались-таки! — обрадованно басит Огнев.

Глухо лязгает замок шестидюймового орудия.

Беспросветная мгла висит над рекой за Дворцовым мостом. В той стороне, где взгляд угадывает темную громаду Петропавловской крепости, ничего не видно. Светового сигнала нет.

Девять часов, но вахтенный из боцманской команды, поглощенный, как все, ожиданием, забыл про свои обязанности. Корабельный колокол, ежечасно ведущий счет времени, молчит.

А время не ждет. Минута за минутой уходят в бесконечность, как волна за волной.

Напряженная тишина стоит над крейсером. Сотни глаз не отрываясь глядят в темноту в надежде увидеть огонь фонаря. Расплывчатый силуэт Петропавловского собора будто раскачивается перед глазами.

— Чего они там замешкались! — нетерпеливо бормочет Захаров и взбегает по трапу на мостик. Стук сапог старшины по металлическим ступенькам отчетливо слышен в тишине. Кажется — огромный маятник торопливо отсчитывает секунды.

— Тридцать пять десятого, — извещает старшина, возвратясь обратно. — Что-то стряслось на Петропавловке, не иначе.

— Огонь, огонь! — восклицают на палубе.

Теперь видно всем: во мгле за мостом медленно ползет ввысь красная точка — огонь фонаря, условный знак для «Авроры».

Девять часов сорок минут.

— Пли! — коротко произносит Белышев.

Вместо певучего перезвона колокола-часов — над кораблем, над рекой, над погруженным в тьму Петроградом сквозь штормовой ветер, перекрывая все звуки, раздается мощный рык шестидюймового орудия. Эхо разносит его вдоль гранитных берегов.

Вспышка выстрела на миг озаряет Белышева, Липатова, Захарова, Лукичева, Алонцева, Огнева и вахтенных орудийного расчета, их наклоненные в сторону Зимнего, словно окаменелые на бегу, фигуры, их лица, на которых застыло ожидание...

Вспышка выстрела на миг озаряет моряков.

Эхо выстрела уже не слышно. Вновь нарастает гул ветра. Он приносит из-за реки перестук пулеметных очередей. Далекие ружейные залпы сливаются воедино с глухим, неумолчным, протяжным ревом тысяч людей:

— Урррраааа!..

Начался штурм.

— Зарядить боевым!

Теперь в голосе Белышева обычное спокойствие. Комиссар овладел собой.

Однако общее напряжение на пределе. Ибо то, что для революционных отрядов на берегу послужило сигналом к действию, означает для моряков на кораблях пока лишь предупреждение быть готовыми начать обстрел Зимнего дворца боевыми снарядами.

Ночная мгла скрывает величественное зрелище двадцати пяти военных кораблей, орудия которых после светового сигнала с «Авроры» повернуты к одной, трижды ненавистной цели. Из-за Николаевского моста протянулись гигантские пальцы шестидюймовых орудий крейсера «Аврора», скорострельные пушки эскадренных миноносцев «Самсон» и «Забияка», только что пришедших из Гельсингфорса, посыльного судна «Абрек», учебного судна «Верный», заградителей «Амур» и «Хопер», посыльного судна «Ястреб», пулеметы подводных лодок «Ерш» и «Форель», паровых и моторных яхт «Штандарт», «Роксана», «Стрела», «Нева», «Астарта», «Конкордия», «Царевна», «Александрия», «Зарница». С якорной стоянки между Николаевским и Дворцовым мостами нацелились на последнее прибежище Временного правительства миноносцы «Прозорливый», «Рьяный», «Прочный». И совсем в упор глядят сквозь ночь на Зимний дворец пушки миноносца «Деятельный», тральщиков «Четырнадцатый» и «Пятнадцатый», прошедших за Дворцовый мост, почти к самым бастионам Петропавловской крепости. Залп всех орудий эскадры, возглавляемой большевиками, готов обрушиться на цитадель Временного правительства, как только на мачтовых фалах «Авроры» полыхнет багровым светом желанный сигнал.

А время не ждет...

Пошел второй час штурма. Неутомимо стучат пулеметы в стороне Зимнего. Друг за другом появляются связные, докладывая комиссару о том, что творится на Дворцовой площади.

— Отбили юнкера атаку! — зло кричит связной из отряда Фотеева. — Им «Ахтырец» помог. Вылез вдруг из-за Александровской колонны и давай обстреливать! Начисто срезал первую цепь минеров и красногвардейцев. Кто из-под арки с Морской улицы выбежал — все легли!.. Наши броневики бьют по нему, а пули отскакивают. У него броня вроде корабельной...

— Накрыли, накрыли «Ахтырца»! — радостно объявляет очередной посланец. — Митин со «Штандарта» накрыл! Двумя гранатами. Юнкерский пулеметчик заметил его, но промазал. Тут браток и размахнулся. Обе гранаты — под самые колеса. «Ахтырец» даже накренился... Застрял. Ни туда, ни сюда. Теперь нашим полегче...

Скоро полночь.

И вдруг становится нестерпимо тихо. Все умолкло: крики, пулеметные очереди, винтовочные выстрелы. Только ветер неумолчно свистит в корабельных снастях.

— Наверно, ворвались во дворец, — предполагает Захаров. — Прожектор! Живо! — подгоняет электриков комиссар. — Проведите по набережной!

Луч прожектора, как световая тропка, стелется вдоль берега. В пыльном свете луча виден бегущий к мосту человек.

Это связной из отряда Шевченко.

Став на мосту, он машет бескозыркой.

— «На «Авроре»! — складывает взмахи бескозырки и рук в буквы и слова сигнальщик на верхнем мостике. — Больше не стрелять! Наши в Зимнем! Дерутся на лестницах и в коридорах!»

— Да здравствует советская власть! — во весь голос отзывается Белышев.

Моряки дружно повторяют слова комиссара:

— Да здравствует советская власть!

Так же во весь голос Белышев зовет:

— Гражданин мичман!.. Товарищ Поленов! Как вахтенному офицеру, поручаю записать в корабельный журнал: «Двадцать пятого октября, в девять часов сорок минут вечера, крейсер «Аврора», согласно приказу Военно-революционного комитета, произвел условный выстрел по Зимнему дворцу, для того чтобы заставить Временное правительство признать права трудового народа и сдать власть Советам!»

Рапорт комиссара

Мы живем

приказом

октябрьской воли.

Огонь

«Авроры»

у нас во взоре.

В. Маяковский

Иллюминатор распахнут настежь. Сквозь дождевую дымку видны окаймленные шеренгами особняков набережные Невы. Вдалеке протянулся коробчатый фасад Зимнего. Золотыми мачтами кажутся штили Петропавловской крепости и Адмиралтейства. Купол Исаакиевского собора высится над пестрыми крышами.

Каюта судового комитета полна моряков. Это командиры матросских отрядов с «Авроры», которые сражались плечо к плечу с красногвардейцами заводских районов и солдатами против Временного правительства. Моряки сидят вокруг стола — одни облокотясь на него, другие навалясь грудью — сочувственно вздыхают, когда комиссар в четвертый раз принимается переписывать рапорт Военно-революционному комитету об участии авроровцев в октябрьских боях. Так приказали товарищи Сталин и Свердлов. Дело без привычки не клеится. Рапорт кажется Белышеву чрезмерно длинным, многие слова — лишними.

Комиссар долго корпит над бумагой и наконец, переписав первую страницу начисто, читает вслух:

— «Крейсер «Аврора», находясь в ремонте у Франко-Русского завода, 22 октября должен был уйти из Петрограда на пробу машин. Но, имея в виду предполагаемый Второй Всероссийский Съезд Советов, приказом Центробалта был задержан на неопределенное время, причем причина задержки была объяснена команде тем, что нам, крейсеру «Аврора», придется принимать самое активное участие в поддержке Совета и, возможно, в предстоящем перевороте. 23 октября от Военно-революционного комитета я получил назначение комиссаром крейсера «Аврора», для чего было созвано экстренное заседание судового комитета в присутствии командира и прочих офицеров, где я вкратце объяснил инструкцию комиссара и в связи с этим предупредил, что все приказы и распоряжения, исходящие от Военно-революционного комитета и других, будут мною проведены в жизнь...»

Отложив рапорт, Белышев признается:

— Что дальше писать, никак не соображу.

— Припиши, что электрики сами свели мост, не дожидаясь мостового механика, — советует Фотеев.

— Ладно, — принимает добавление комиссар и, сделав пометку на полях, откладывает рапорт. — Теперь вместе подумаем, что еще сказать.

Моряки задумываются.

Словно поторапливая их, в иллюминатор каюты врывается раскатистое уханье: сигнальная пушка Петропавловской крепости пробила полдень.

— Говори по порядку: что в Зимнем было? — обращается Белышев к Бабину.

— Да я столько раз говорил... Неужто не помнишь? .. Мы, то-есть кто с «Авроры» и с миноносцев, от Адмиралтейства и Александровского сада нацелились, а красногвардейцы, солдаты, броневики и отряды с других кораблей — от Невского, с набережной Петра Великого, с Миллионной и с Морской из-под арки. На площади никого. Перед дворцовой решеткой — баррикады из бревен и корниловский броневик «Ахтырец». Юнкера понемногу постреливали, для собственной бодрости, но как подала голос «Аврора», замолкли. Мы со всех сторон — к дворцу, а тут навстречу, из-за Александровской колонны, «Ахтырец». Тогда строевой со «Штандарта», Митин по фамилии, схватил две гранаты. Кинул их под колеса. Как раз угадал в «Ахтырца». Только одна пуля куснула Митина. В сердце. Наповал. Через пять минут мы второй раз на штурм пошли. Все разом. Юнкера — ходу! Наши — за ними, во дворец, на лестницы. Везде на подоконниках пулеметы, на полу винтовки... Переловили юнкеришек... Добрались до угловой комнаты, не то семьсот первая, не то девятьсот первая, их там пропасть! Зеленого цвета, вся в золоте, занавески из настоящей парчи, стол длиннющий, накрыт зеленым сукном, как на бильярде, а за столом, в креслах, шестнадцать человек. В штатском. Перед каждым — бумага, чернильница и ручка, а сами бледные, как покойники. Никто сначала и верить не хотел, что это и есть временные министры, но швейцар, который привел нас в ту комнату, клянется и божится, что они самые... Мы до них: «Где Керенский?» Они в один голос заладили, что утром ушел из дворца. «Куда?» Молчат... Кинулись туда-сюда, нигде нет. Удрал!.. Вывели мы временных министров из дворца, и я их с нашим отрядом без пересадки в Петропавловку доставил. В Трубецкой бастион. В отдельные номера. Могу по фамилиям назвать.

— Не надо, — отмахивается Белышев. — На что они?..

— Лучше насчет телефонной станции, — напоминает Липатов.

— Неволин отсутствует, ну, так я скажу, — вызывается Векшин. — Нашего личного состава с «Авроры» у телефонной станции было одиннадцать человек, остальные — красногвардейцы и кексгольмцы. Первым делом уговорились отнять автомобили, с каких юнкера высадились, когда захватили ее. Пять человек — Неволин, я и трое красногвардейцев — поползли к подъезду, с угла Кирпичного переулка. Юнкера проморгали нас. Мы с Неволиным вскочили в легковой автомобиль, завели его и с полного хода рванули к Невскому. Юнкера вдогонку нам целую очередь из пулемета пустили, однако не попали. За нами другие осмелели и в два счета расхватали машины. Обезножили господ юнкеров. Чуют они — плохо дело, но высунуться не смеют. Мы их с трех сторон зажали. Кексгольмцы подступали с Гороховой, Липатов и еще четверо с ним, которые с крейсера на подмогу нам прибыли — Бакиновский, Шевченко, Максимов и Пенюгалов, — от Исаакиевской площади, а мы — от Невского по Морской. Сняли с баррикад бочки, катим перед собой, прикрываемся ими. В эту пору Липатов отбил у других юнкеров броневик. Мы размышляем, как подобраться к станции, а тут от площади мчится броневик под красным флагом. Поднялись с мостовой — и к подъезду!.. Ворвались, а юнкера труса празднуют: кто погоны сдирает, кто за барышень-телефонисток прячется, кто на чердак и на крышу лезет... Тут смешная история с барышнями приключилась. Поначалу они перепугались, а когда поняли, что вреда им от нас не будет, стали ругаться. Покричали барышни и разошлись. Отказались служить революции. К господам попривыкли. Не больше десятка осталось. Мы их за старших назначили, а сами нацепили наушники — давай учиться, как телефоны соединять. Связались с казармами, фабриками, Смольным, а потом выключили юнкерские училища и думу. В общем, наладили связь и соображаем, что всем на станции делать нечего. Вызвали охотников в телефонисты. Человек с полсотни нашлось. И четверо с «Авроры». Прочли им, как вести себя, поставили везде часовых, а сами тронулись дальше. Только вышли на улицу — из-за угла машина с красным крестом. Не успели опомниться — из нее нас на мушку взяли: бах! бах!.. Мы — врассыпную... Минут пять стреляли по ней из винтовок. Потом подбежали, а на сиденьях — юнкеришки. Уже не дышат. Прикрывались, подлецы, красным крестом. Выкинули их на мостовую, а машину к «Авроре» пригнали.

— С броневиком получилось так, — вставляет Липатов. — Вечером при штурме, когда наши гранатами повредили «Ахтырца», юнкера кое-как починили его и прорвались в город. Где они всю ночь прятались, никто не знал, а поутру «Ахтырец» возле Исаакиевской площади объявился. Мечется из стороны в сторону и косит всех, кто ни попадется. Мы дождались, когда он на углу Морской показался, и выстрелами отогнали на площадь. Одна пуля в мотор попала. Он и подзастрял. Мы вначале укрылись в оконных нишах гостиницы «Астория», а когда мотор у «Ахтырца» заглох, выбежали — и в атаку. Юнкера ударили из пулеметов. Кое-кто из наших упал. Все-таки добежали к нему. Просунули наганы в амбразуры и первым делом обезвредили шофера с пулеметчиком. Тогда юнкера сдались. Мы кое-как завели мотор и помчались к телефонной станции, на подмогу к Неволину. Возле нее броневик совсем стал, но пулеметы пригодились.

— Не забудь помянуть, комиссар, про то, как против Керенского под Гатчину ходили да юнкеров в переплет брали в Инженерном замке и в Павловском училище, — говорит Лукичев. — И про то, что Неволин с отрядом послан на помощь в Москву, а бондаревский отряд помог Совету в Рыбинске[20] власть взять.

— Чего расписывать? — отнекивается машинист Бондарь на вопрос Белышева. — Мы же всего два дня были в Рыбинске. Лучше спиши с того письма, что я тебе привез от Совета: «Благодарим команду крейсера «Аврора» за братскую революционную помощь...» И точка.

Дверь в каюту с шумом открывается. Через порог шагает рослый матрос. Его бескозырка сдвинута на затылок, за поясом — две гранаты.

— Здорово, братки!

— Здравствуй, Неволин, пропавшая душа! — радостно отзываются в каюте.

— Как же, пропавшая!.. Да мы по всей матушке России мотались! — направляясь к Белышеву, объясняет Неволин. — Докладываю, комиссар: наш отряд возвратился без потерь людьми. В пути нами взят корниловский бронепоезд. Гонялись за ним полтыщи верст...

Он присаживается к столу.

— Привез «Авроре» поклон от московских рабочих. Теперь в Москве советская власть на твердых ногах. Правда, малость запоздали мы из-за того бронепоезда. Он путь загородил. Проведали о нем не сразу. Сначала железнодорожники никуда не хотели доставлять нас. Когда ваш отряд прибыл к вокзалу, на площади тыщи две людей скопилось. А вокзал закрыт. У двери какой-то жук-соглашатель торчит и речь держит: железнодорожники, дескать, ни за большевиков, ни за Керенского, и в Москву нас не повезут. Разумеется, осерчали все. Тут из другой двери паровозный кочегар нас позвал: «Сюда, товарищи! Повезем куда понадобится: в Москву, в Севастополь, во Владивосток!..» Повалили в ту дверь и расселись по эшелонам: в первом — красногвардейцы с Путиловского завода и семьдесят пять человек с нашего крейсера; в других — с Выборгской стороны, колпинцы и отряд из Второго Балтийского экипажа. Торопим железнодорожников: «Везите скорей, а то в Москве юнкера верх берут. Кремль захватили!..» Не дает паровозов железнодорожное начальство. Пришлось пригрозить. Нашлись паровозы... В Любани узнаем: от Новгорода направляется навстречу бронепоезд с корниловцами. Уже вышел со станции Чудово. Стали гадать, чем бы порадовать дорогих гостей... Отыскали две железнодорожные платформы из-под угля, стенки обложили шпалами и мешками с песком, сверху приладили шесть пулеметов, прицепили к платформам три теплушки — и готов наш бронепоезд. Отрядили на него шестьдесят человек, понемногу из всех отрядов. Шестерых авроровцев. Снова застопорилось из-за саботажа. Никто из паровозных машинистов не желает ехать с нами: своя шкура дороже. Наконец уговорили одного. Дали ему в помощники и для контроля боевого парня, путиловца. Помчались вперед. Эшелоны — за нами. Через пару-другую пролетов железнодорожный телеграфист сует нам записку. Прочли. В ней несколько слов про корниловский бронепоезд: дескать, пока мы в Любани готовились, господа почтенные повернули назад, к Бологому...

— Вот напала на господ медвежья болезнь! — смеется Лукичев.

— Понятно, и мы поднажали. Нагоняем помалу. Тогда они начали рельсы взрывать. Два раза мы чуть не потерпели аварию. Спасибо стрелочникам: предупредили... Подкатываем к Бологому, а там еще одна новость: бронепоезд свернул на Полоцкую ветку. Мы за ним! Корниловцы и тут попортили рельсы. Все равно нагоняем. Как от них нам аукнулось, так им и откликнулось. На станции Куженкино солдаты, которые охраняли военные склады, во-время подсобили нам: разобрали рельсы перед корниловцами. Те хотели нас под откос спустить, да чуть сами не свалились. Словом, настигли их. Пошли к тому бронепоезду по-за кустами. Глядим — дело серьезное. Бронепоезд не как наш, а настоящий. Паровоз и вагоны бронированные, в башнях четыре пушки и шестнадцать пулеметов против наших шести. И команда на нем куда против нашего! (После, когда они сдались, я считал: сто пятьдесят человек!) Конечно, не управиться с ними, пока эшелоны не подоспеют. Стали думать. Направили к ним делегацию. Ходили Анатолий Железняков с «Амура» и я. Требуем: «Сдайте бронепоезд и оружие...»

— Комиссар! — приоткрыв дверь, прерывает Неволина вахтенный. — Пакет из Смольного.

Белышев осторожно вскрывает конверт.

— Предписание, товарищи, — негромко оповещает он. — Такое дело... Этой ночью председатель Совета Народных Комиссаров товарищ Ленин и Народный Комиссар товарищ Сталин вызвали к прямому проводу для переговоров главнокомандующего Духонина. Они предложили ему немедленно начать переговоры о мире с воюющими против нас правительствами и немедленно закончить войну. А Духонин заявил, что не признает советской власти. Совет Народных Комиссаров сместил Духонина, но Духонин в ставке, а ставка в Могилеве. Военно-революционный комитет предписывает нам, «Авроре», выделить три взвода для поездки в Могилев. Надо рассказать правду могилевскому гарнизону и арестовать Духонина... Пошли в кубрики.

Он покидает каюту, позабыв о незаконченном рапорте.

* * *

Только спустя четверо суток, после подавления контрреволюционного мятежа Духонина и ставки, комиссар вновь принимается подводить итоги первых дней завоевания власти.

Склонясь над столом, он заключает рапорт скупыми словами, простота и деловитая скромность которых присущи суровому времени революции:

«... В настоящее время жизнь хотя и проходит обычным порядком, но команда и корабль ежеминутно могут быть приведены в полную боевую готовность».

А над Невой, над Россией, над погруженным в ночную мглу миром победно гудит штормовой октябрьский ветер.

БИОГРАФИЯ КОРАБЛЯ

Важнейшие даты истории краснознаменного крейсера «Аврора»

23 мая 1897 года. На верфи Нового Адмиралтейства в Петербурге заложен трехвинтовой крейсер первого ранга. В честь парусного фрегата, который прославился обороной Камчатки против англо-французских интервентов в 1854 году, крейсеру присвоено то название, какое носил фрегат: «Аврора».

Май 1900 года. Корпус нового корабля спущен на воду в устье Невы.

1900—1903 годы. Идут работы по монтажу механизмов, оснастке, вооружению, отделке помещений крейсера.

16 июля 1903 года. Постройка корабля закончена. На «Авроре» поднят военно-морской флаг.

1904 год. Первый дальний поход «Авроры». Крейсер «Аврора» включен в состав отряда, посланного в Порт-Артур для усиления Тихоокеанской эскадры.

14 мая 1905 года. «Аврора» участвует в Цусимском бою. Вместе с командой крейсера «Олег» вступает в бой с девятью японскими крейсерами, наносит им урон и избегает плена.

Цусимский бой, закончившийся разгромом царского флота, посланного на Тихий океан, завершил собой русско-японскую войну.

Владимир Ильич Ленин в своей статье, посвященной разгрому у Цусимы, писал: «Самодержавие именно по-авантюристски бросило народ в нелепую и позорную войну. Оно стоит теперь перед заслуженным концом... Война оказалась грозным судом. Народ уже произнес свой приговор над этим правительством разбойников. Революция приведет этот приповор в исполнение».

Февраль 1906 года. «Аврора» возвращается на Балтику.

Сентябрь 1909 года. «Аврора» уходит во второе дальнее плавание — по Средиземному морю и Атлантическому океану.

Март 1911 года. Во время стоянки в гавани города Мессины (остров Сицилня) команда «Авроры» тушит грандиозный пожар, возникший в городе. Население Мессины выражает благодарность команде.

Сентябрь 1911 года. «Аврора» выходит в третье заграничное плавание — из Кронштадта в порты Средиземного моря.

1912 год. Дважды крейсер пересекает экватор, заходит в Индокитай и на остров Ява.

1914—1916 годы. Во время первой империалистической войны «Аврора» — на передовых позициях Балтийского флота, в дозоре. В эти годы на многих кораблях, в том числе и на «Авроре», большевиками были созданы революционные кружки и группы, которые под руководством партии большевиков готовили моряков к вооруженному восстанию против царизма.

Ноябрь 1916 года. Корабль идет в Петроград на ремонт и швартуется у Франко-Русского завода. Всего за несколько часов до прихода крейсера к заводскому причалу 130 тысяч петроградских рабочих, по призыву Петроградского комитета большевиков, объявили забастовку в знак протеста против предстоящего суда над арестованными матросами — членами кронштадтской большевистской организации.

Моряки «Авроры» попали в гущу событий, происходивших не только в Петрограде, но и во всей стране. Повседневное общение с петроградскими рабочими способствовало росту революционных настроений команды.

26 февраля 1917 года. Моряки захватывают корабль в свои руки и поднимают над ним красный флаг революции. Однако впереди еще долгий путь борьбы против капиталистов н помещиков.

25 октября (7 ноября) 1917 года. В 3 часа 30 минут утра, выполняя предписание Военно-революционного комитета, крейсер «Аврора» стал на якорь у Николаевского моста на Неве. Орудия «Авроры» нацелены на Зимний дворец.

В 8 часов 45 минут утра с крейсера посланы на берег для разведки два отряда.

В 12 часов 20 минут дня в город отправлены третий и четвертый отряды.

В час дня радист принимает воззвание Военно-революционного комитета о том, что Временное правительство низложено.

В 19 часов на берег послан пятый отряд.

В 20 часов 35 минут связной передает предписание Военно-революционного комитета о точном сроке штурма Зимнего дворца.

В 21 час 40 минут, согласно приказу Военно-революционного комитета, «Аврора» производит условный выстрел по Зимнему дворцу, означающий начало штурма.

Декабрь 1917 года. С «Авроры» послан отряд на Южный фронт, под Балашов, против белогвардейцев. Остальные авроровцы несут охрану Петрограда; некоторые из них работают комиссарами по национализации предприятий.

По распоряжению военно-морских властей, крейсер вместе с другими кораблями уходит в море на пробу и после короткой стоянки в Гельсингфорсе возвращается в Кронштадт, затем 27 декабря переходит в Петроград. Путь крейсера тяжел: Финский залив и Нева скованы льдом.

Январь 1918 года. Контрреволюционеры подослали на «Аврору» негодяя, который подсыпал в пищу яд. Около ста авроровцев тяжело заболели.

Март 1918 года. Новая попытка контрреволюционеров вывести крейсер из строя. На корабль принесена «адская машина». Моряки обнаружили ее. Взрыв предотвращен.

Август 1918 года. На защиту Советского Севера от интервентов послан экспедиционный отряд балтийцев. В составе отряда находится взвод авроровцев.

Вторая группа моряков «Авроры» добровольно отправляется на фронт против Каледина.

1918 год. Многие авроровцы сражаются на разных фронтах против белогвардейцев. В связи с этим кронштадтский Военно-революционный комитет приказывает поставить «Аврору» на консервацию (долговременное хранение).

Июнь 1923 года. Заново отремонтированная «Аврора» вступает вновь в строй. Вместе со старыми авроровцами, возвратившимися с фронтов гражданской войны, на корабль приходит молодое пополнение, в большинстве комсомольцы.

Июль 1923 года. Во время стоянки в Кронштадте на форту «Павел» случайно загорается мина. Взрыв ее грозит пороховым погребам и боеприпасам остальных фортов. С «Авроры» спущена шлюпка-шестерка для предотвращения катастрофы. Мина взорвалась уже тогда, когда была отнесена на далекое расстояние от форта. Четыре авроровца погибли, остальные тяжело ранены, но форты спасены.

Август 1923 года. Президиум Центрального Исполнительного Комитета СССР принимает шефство над крейсером «Аврора».

Июнь 1924 года. «Аврора» — первый корабль советского Военно-Морского флота, вышедший в заграничное плавание (вокруг Скандинавии).

Ноябрь 1927 года. Президиум Центрального Исполнительного Комитета СССР постановил наградить крейсер «Аврора» орденом Красного Знамени.

1931—1941 годы. Ежегодно на крейсере «Аврора» проходят практику будущие командиры флота.

1941—1944 годы. Очередной выпуск курсантов уходит с крейсера прямо в бой на защиту Ленинграда от фашистов. Артиллерия снята с корабля и установлена у Пулковских высот, баковое орудие «Авроры» установлено на бронепоезде «Балтиец». Фашисты ведут беспощадный обстрел молчащего корабля и сбрасывают на него не одну тонну бомб.

1945 год. На корабле начат восстановительный ремонт. По решению Ленинградского Совета, «Аврора» после ремонта будет поставлена на Неве навечно, как памятник, и передана Нахимовскому училищу.

1946 год. К башне бакового орудия корабля снова прикреплена снятая на время войны мемориальная доска с надписью:

«Крейсер «Аврора» громом своих пушек, направленных на Зимний дворец, возвестил 25 октября начало новой эры — эры Великой социалистической революции».

1947 год. В день тридцатилетия Великой Октябрьской социалистической революции в гостях у нового поколения моряков «Авроры» побывали почетные авроровцы — первый комиссар корабля А. В. Белышев, ныне главный механик ремонтного завода Ленэнерго, и Т. И. Липатов.

Обращаясь к морякам, А. В. Белышев сказал: «Товарищи авроровцы! Сыны и внуки! Потомки наши, преемники и носители большевистских традиций «Авроры»! Будьте достойны своих дедов и отцов. Помните, что традиции «Авроры» — это традиции всего советского Военно-Морского флота: верность советской власти, нашей социалистической родине, партии Ленина — Сталина. За вами будущее!»

17 ноября 1948 года. В этот день краснознаменный крейсер «Аврора», капитально восстановленный ленинградскими судоремонтниками, совершил свой последний переход: вверх по Неве, к месту вечной стоянки — возле ленинградского Нахимовского училища.

Отныне бессмертный корабль революции, возвестивший начало новой эры, стал школой практики выпускников-нахимовцев — будущих советских моряков и флотоводцев.

1

Ошвартован — привязан канатами.

2

Трап — лестница на корабле.

3

Вахтенный — дежурный на корабле.

4

Кормовой тамбур — помещение вроде будки на кормовой части верхней палубы.

5

Флагшток — шест, к верхней части которого прикрепляется флаг.

6

Боцманмат — помощник боцмана. Боцман — старший матрос на корабле.

7

Робой моряки называют рабочую одежду.

8

Полундра! — Берегись!

9

Отсек — та или иная часть корабля, отделенная от других водонепроницаемыми переборками (стенами).

10

Так называли моряков с броненосца «Потемкин» и крейсеров «Очаков» и «Память Азова», восставших в 1905 году против царизма. Восстания были подавлены, а многие участники их казнены.

11

Кондукто́р — помощник офицера по какой-нибудь определенной корабельной специальности.

12

Комендор — артиллерист.

13

Фалы — тонкие веревки, служащие для подъема сигналов.

14

Грот-мачта — вторая мачта на корабле, считая от носа.

15

Штурманская рубка — помещение, из которого ведется управление кораблем во время плавания.

16

Центробалт — руководимый большевиками Центральный комитет Балтийского флота, куда входили представители всех кораблей.

17

Шлюпбалки — стальные вращающиеся брусья, под которыми подвешиваются шлюпки на корабле.

18

На паровой яхте «Полярная звезла», стоявшей тогда в Гельсингфорсе, находилея Центробалт.

19

Впоследствии Эриксон изменил нашей стране и сбежал за границу.

20

Ныне город Щербаков.

Content

Евгений Юнга
БЕССМЕРТНЫЙ КОРАБЛЬ
Рассказ о краснознаменном крейсере «Аврора»

«Аврора»

Великий почин

Разговор в Смольном

Дело с броневиками

Выход на фарватер

У Николаевского моста

Выстрел с «Авроры»

Рапорт комиссара

БИОГРАФИЯ КОРАБЛЯ