Евгений Юнга

АДМИРАЛ СПИРИДОВ

Краткий очерк жизни и деятельности

...Пред кем средь Чесменских пучин

Громада кораблей вспылала

И пал впервые Наварин.

А. С. Пушкин.

...Истинное мужество идет одною стезею с скромностью; прямая служба без пронырств; характер твердый без надменности, не имеет целию единого блеска, минутного торжества; награду свою он видит в делах своих; надежду в любви и воспоминании его подчиненных.

Из «Записок морского офицера» В. Броневского.

Адмирал Григорий Андреевич Спиридов

I

Долгое время лишь узкий круг ученых-историков знал, что скрывалось за широкой фигурой екатерининского вельможи графа Алексея Орлова, получившего из рук императрицы титул Чесменского и тем самым лавры одной из блистательных побед русского флота. Прихотью Екатерины Второй эта победа, ставшая возможной благодаря новаторской инициативе, смелым действиям и, главное, благодаря мастерству моряков, возглавлявшихся опытным флотоводцем адмиралом Спиридовым, оказалась на личном счету человека, не имевшего никакого отношения к флоту, к его традициям, к действительному руководству всем тем, что привело к победе. Впрочем, даже такая явная несправедливость не была чем-то особенным в тот век абсолютного крепостничества, да еще в период пресловутого фаворитизма, когда многое в жизни огромной страны зависело от каприза и мановения пальца всевластной императрицы-помещицы. Достаточно вспомнить раздачу Екатериной сотен тысяч десятин угодий, тысяч деревень и почти миллиона «крепостных душ» в подарок своим фаворитам и придворным, чтобы понять и присвоение Алексею Орлову титула Чесменского, и почему не только были обойдены какими-либо лаврами, но и вообще не замечены, нигде не упомянуты, не получили никакой награды (кроме грошового жалованья, да и то за один год вместо положенной выдачи за три года) тысячи рядовых моряков, бывших «всего-навсего» крепостными людьми в матросской форме.

Причины этого предельно ясны и не нуждаются в объяснениях. Также ясны причины, побудившие первого флагмана русского флота, как именовался в уважение к заслугам адмирал Григорий Андреевич Спиридов, командовавший объединенной русской эскадрой на Средиземном море, послать Екатерине письмо, в котором он, кратко подведя итог своей полувековой деятельности на флоте, ходатайствовал о своем же увольнении «вчистую», то есть заранее отказываясь от какой бы то ни было должности в береговых учреждениях, возглавлявших флот.

Дело в том, что Алексей Орлов, которому по воле Екатерины подчинялись и сухопутные войска на Средиземноморском театре, и объединенная эскадра, не считал нужным всерьез прислушиваться к советам Спиридова и других моряков, своевременно предлагавших ряд неотложных мер, необходимых, в частности, для закрепления успеха, достигнутого победами при Хиосе и Чесме. И не только для закрепления успеха на морском театре военных действий, но и для того, чтобы значительно скорее закончить обременительную войну выгодным миром. Такая возможность представлялась, была реальной, особенно после уничтожения турецкого флота в Чесменской бухте, когда паника и смятение охватили всю Оттоманскую империю. Именно тогда объединенной эскадре был открыт беспрепятственный путь в Дарданеллы, к Стамбулу и, в случае нужды, через Босфор и Черное море к Азовскому морю, где успешно действовала русская флотилия под командованием А. Н. Сенявина. К сожалению, факт остается фактом: Орлов пренебрег дельными советами адмирала Спиридова и капитан-бригадира Грейга. Искушенный в политических и придворных интригах, способный на любую авантюру, он не обладал ни дальновидностью истинного государственного деятеля, ни талантом и мужеством настоящего военачальника, чтобы решиться на такой смелый шаг, каким, несомненно, явился бы прорыв объединенной эскадры из Эгейского моря в Босфор, к стенам Стамбула.

Больше того, Орлов не захотел (вернее, не сумел) до конца использовать благоприятную обстановку в Архипелаге и своевременно организовать эффективную блокаду турецких проливов, опираясь на островные базы, что предлагал Спиридов, оценивший их стратегическое значение. Доложив, правда, Екатерине план адмирала и получив от нее указания закрепиться на островах Архипелага, самонадеянный фаворит, упоенный властью, продолжал поступать все-таки по-своему: разменивал силы объединенной эскадры на мелкие, хотя и успешные, на частные, хотя и тревожившие противника, вылазки с десантными отрядами в самые различные пункты обширного театра (вплоть до устья Нила). Это дало возможность неприятелю прийти в себя после катастрофы у Чесмы, растянуло на три лишних года войну на морских коммуникациях и надолго продлило вообще борьбу за Черное море.

Вот что понудило Спиридова преждевременно уйти в отставку, несмотря на то что война еще далеко не была закончена. Не столько плохое здоровье и преклонный возраст, сколько обида, нанесенная никем иным, как «матушкой-государыней», нежелание подчиняться до бесконечности своеволию всесильного фаворита, получившего титул, на который по праву мог рассчитывать Спиридов, а пуще всего несогласие с тактикой использования объединенной эскадры владели адмиралом, когда он, возвратясь на флагманский корабль после очередного свидания с Орловым, находившимся на корабле «Чесма» на стоянке у острова Пароса, 5 июня 1773 года продиктовал писарю «всеподданнейшее прошение» на имя Екатерины:

«...Вашего императорского величества в корабельный флот, я из российских дворян всеподданнейший раб вступил в 1723 году и был при флоте на море пять кампаний для морской практики, и в те же годы на берегу обучался навигацким наукам; а выучась, в 1728 году в феврале месяце написан в гардемарины и послан в Астрахань на Каспийское море; и от того время продолжал мою службу на Каспийском, Балтийском, Азовском, Северном, Атлантическом и Средиземном морях; и ныне продолжаю в Архипелажском море; быв прежде под командами и сам командиром, а потом флагманом, командуя эскадрами и флотом вашего императорского величества, в мирные и военные времена, и неоднократно на берегу и на море в действительных военных действиях; также имел счастье быть в присутствиях в Адмиралтейской коллегии и нужных комиссиях; был же и главным командиром в ревельском и кронштадтском портах; а ныне мне от роду 63-й год.

От молодых моих лет и поныне по усердной моей рабской должности и ревности понесенные мною многие труды, а к старости и здешний климат архипелажский изнурили мое здоровье даже до того, что я, желая еще службу продолжать, ласкал себя ливорнским климатом, куда, во время с турками перемирия, от его светлости высокоуполномоченного генерала и кавалера графа Алексея Григорьевича Орлова был и отпущен, что не могу ли тамо поправиться, и казалось в Ливорне здоровье мое поправилось, то ко исполнению должности в то же еще с турками перемирие паки возвратился обратно ко флоту в Архипелаг, где и поныне нахожусь.

Но при старости лет моих понесенные в службе труды и здешний архипелажский климат паки меня до того ж ныне довело, что я совсем в моем здоровье одряхлел и к болезненным от головы и глаз припадкам стал быть мало памятен, и от того, сам предвижу, во исполнении медлителен и по всему тому больше ко исполнению положенной на меня должности не так уже, как прежде, могу быть способен; от чего опасаюсь, дабы по столь долговременной моей беспорочной службе не подпасть бы в каком неисполнении под ответы.

И дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было мне, рабу вашему, по дряхлости и болезням моим, отсюда возвратиться в Санкт-Петербург, и за мою долговременную и беспорочную службу с милосердным вашего императорского величества высочайшим благоволением от военной и статской службы отставить, для продолжения в моей жизни последнего времени, вечно.

Всемилостивейшая государыня, прошу ваше императорское величество о сем моем челобитье решение учинить.

Июня 5 дня 1773 года.

Сие челобитье писано в Архипелаге на военном корабле «Европа», стоящем на якорю между Пароса и Наксии, в канале, со флотом.

К сей челобитной адмирал Григорий Андреев сын Спиридов руку приложил...»

Повод для отставки был благопристойный и уважительный. Разумеется, ни Орлов, ни Екатерина не стали удерживать разобиженного адмирала. Он сделал свое дело и более не был нужен ни императрице, ни ее фавориту. Прошению был дан, как говорится, законный ход, и через пять месяцев с половиной Адмиралтейств-коллегия получила «высочайший указ», подписанный Екатериной:

«...Адмирал Спиридов всеподданнейше нас просил об увольнении его как от военной, так и статской службы по причине изнуренных его 63-летнею старостью и болезненными припадками сил. Мы, снисходя на оное прошение, сим увольняем его от всех дел, а уважая долголетнюю и беспорочную нам и отечеству службу, во время которой он сверх узаконенных кампаний еще не малое число оных выслужил, в знак нашего о службе его благоволения всемилостивейше повелеваем производить ему вместо пенсиона полное адмиральское жалованье».

Теперь адмирал Спиридов целиком принадлежал истории.

II

Древний род Спиридовых не из очень знатных, о чем следует судить по «Гербовнику» — родословной книге русского дворянства. В шестой части «Гербовника» записано, что близкий предок адмирала Никон Алексеевич Спиридов был воеводой в захолустных подмосковных и рязанских местах — Дмитрове и Кадоме. Воеводствовали, начиная с времен Ивана Грозного, и другие предки адмирала, но тоже в небольших городах Московской Руси (Переславле-Залесском, Ростове-Ярославском). Так что ни особой именитостью, ни богатством служилые люди Спиридовы похвастаться не могли. Зато многочисленные документы по истории русского флота упоминают о четырех Спиридовых, имевших прямое отношение к морской жизни России, и свидетельствуют, что два поколения этой семьи в XVIII веке были истинными моряками, а не случайными людьми на флоте. Известно, что двое Спиридовых сложили свои головы на море, в боевых походах: старший брат адмирала — Василий Андреевич — на Балтике в 1720 году, старший сын — Андрей Григорьевич — в плавании кораблей русской эскадры вокруг Европы в 1770 году. В «Материалах для русской библиографии» — справочнике, составленном Губерти, сказано, что второй сын адмирала — Алексей Григорьевич Спиридов, участвовавший вместе с отцом в морских сражениях при Короне, Хиосе и Чесме, — не только был профессионалом-моряком, но и принимал участие в культурной жизни страны. Ему, например, принадлежат литературные труды, опубликованные в сборниках «Старина и новизна» под названием «История путешествий Скарментадовых, писанная им самим, из Вольтера», «Предание об индейском брамине», «Разговор Ариста и Акроталя» и, что имеет непосредственное отношение к жизни Григория Андреевича Спиридова, «Выпись из дневных записок одного Российского путешественника из Балтийского в Средиземное море в 1769 и 1770 году». Известно и о том, что самый младший сын адмирала — Григорий Григорьевич — в период Отечественной войны 1812 года организовал Переславль-Залесское ополчение, принимал участие в боях против наполеоновских войск, а после изгнания Наполеона из Москвы стал сперва московским комендантом, затем губернатором древней русской столицы. Известно также, что один из потомков морской семьи Спиридовых, Михаил Матвеевич, был декабристом, осужденным по первому разряду, членом Общества Соединенных Славян, за что и поплатился бессрочной каторгой, а другой, Матвей Григорьевич, был историком, переводчиком и военным писателем.

Любовь к профессии моряка, верность лучшим традициям отечественного флота, созданным еще в петровские времена, — вот что характерно для всех подлинных представителей военно-морского искусства, имена которых вошли в историю. Характерно и для

Григория Андреевича Спиридова, отдавшего ровно пятьдесят лет жизни неустанной борьбе с внешними врагами Русского государства на море и с противниками флота внутри страны. Сохранить на протяжении такого срока твердость в своих убеждениях, неизменно отстаивать их, несмотря на самые неблагоприятные условия, в каких находился флот, идти раз навсегда выбранной дорогой, не сворачивая в сторону, преодолевая все препятствия на пути, успевая в буднях текущих дел заботиться о будущем флота, — для этого недостаточно было качеств моряка-служаки; для этого надо было обладать мышлением государственного деятеля-патриота и отчетливо представлять значение двух основных принципов, сформулированных еще Петром Первым, для общего развития страны в тот исторический период.

Принципы эти гласили:

флот необходим государству, как и армия;

в мирное время деятельность флота — дальние плавания, исследовательские экспедиции, поиски и освоение новых морских путей для торговых связей с окраинными районами своей страны и с другими странами.

Оба принципа существовали на равных правах в ту пору, когда Григорий Спиридов — второй сын майора Андрея Спиридова, служившего комендантом Выборга, — пришел на флот десятилетним мальчиком-волонтером (добровольцем). Все, что находилось тогда у причалов и на рейдах Кронштадта и Ревеля, представляло собой могучую организацию, созданную за двадцать лет с небольшим, пока продолжалась борьба за выход России на берега Балтики, — свыше ста боевых судов, готовых в любой момент к действиям на море. Сверх того, почти сорок судов были в достройке на верфях. Рост флота не прекращался, несмотря на подписание мирного договора со шведами в Ништадте; только теперь задачи флота все более подчинялись второму принципу.

Наступало время экспедиционных походов, дальних плаваний, и многим из них еще предстояло внести свой вклад в дело просвещенного мореплавания, географических открытий, научных исследований, торговых связей.

Так было осуществлено в 1717 — 1719 годах плавание корабля «Армонт» от Кронштадта до Венеции. Так были задуманы еще при Петре Первом, в 1723 году, когда Спиридов поступил в Балтийский флот, на линейный корабль «Св. Александр», которым командовал капитан-командор Бредаль, два других дальних похода. Один из них предполагался в Испанию, куда перед тем ездил Бредаль по специальному заданию Петра. К берегам Пиренейского полуострова должны были идти с грузом различных товаров 52-пушечный корабль «Девоншир», 44-пушечный фрегат «Эсперанс» и 12-пушечный гукор «Кроншлот» под общим командованием капитана 3 ранга Ивана Кошелева (он же командир «Девоншира»), в прошлом воспитанника Московской навигацкой школы. Каперство на морях, широко распространенное в ту пору, вынуждало снаряжать в поход вооруженные корабли, чем и объяснялось выделение «Девоншира», «Эсперанса» и «Кроншлота» — боевых судов, а не транспортов — для плавания в Испанию. Второй поход намечался на двух фрегатах — «Амстердам-Галей» (командир — капитан-лейтенант Мясной) и «Декронделивде» (командир — капитан-лейтенант Киселев); им предстояло идти под общим командованием вице-адмирала Вильстера вокруг Африки, в Индийский океан, к острову Мадагаскару, где Петр Первый намеревался основать русскую колонию для торговых связей с Индией. А через год, в декабре 1724 года, был разработан план третьего похода, известного затем под названием Первой Камчатской экспедиции Беринга. Ей было поручено пройти из Охотска через северную часть Тихого океана как можно дальше на север, чтобы отыскать пролив между материками Азии и Америки.

Два из трех дальних походов, задуманных Петром Первым, состоялись, но оба после смерти инициатора их. Отряд кораблей под командованием Кошелева достиг в 1725 году Гибралтара и благополучно возвратился в Кронштадт. Первая Камчатская экспедиция под командованием Беринга (при помощниках Мартине Шпанберге и Алексее Чирикове), начатая еще при жизни Петра, продолжалась пять лет с лишним и проторила путь для величайшего географического предприятия XVIII века — Великой Северной, или Второй Камчатской экспедиции, открывшей в свою очередь дорогу от берегов Камчатки через Тихий океан к северо-западным берегам Америки.

На фоне этих замыслов началась в летнюю кампанию 1723 года морская жизнь Спиридова, и он получил возможность сравнить все, что успел застать в Кронштадте и Ревеле, с тем, что оказалось там же вскоре после смерти Петра.

Застал мощный флот, четкую организацию, подчиненную правилу Морского устава: «всякий человек, когда ни спросят, должен знать свою должность и место». Застал верность традиции, которая внедрялась в умы моряков с первого дня их службы на флоте: «Во всех делах упреждать и всячески искать неприятеля опровергнуть». Был в том же 1723 году, когда возвратился с моря на рейд между Кроншлотом и Котлином, участником торжества встречи знаменитого ботика — «дедушки русского флота», устроенной Петром в назидание будущим поколениям, а затем свидетелем закладки новой крепости и превращения Кроншлота в Кронштадт. То есть в первый же год своей морской жизни Григорий Спиридов проникся уверенностью в непреложность именно такого порядка вещей, какой был создан необходимостью существования флота.

Пять лет, проведенных юным моряком в практических плаваниях на Балтике, два года службы гардемарином на Волге (в Астрахани) и на Каспии были испытанием не из легких. И не только потому, что жизнь моряка на корабле в плаваниях проходила среди таких лишений, о каких не слыхивали на берегу. Появились иные трудности, намного усложнившие жизнь, делавшие ее невыносимой для многих.

Флот очутился в загоне.

Первые годы после смерти Петра на кораблях и в Адмиралтейств-коллегии еще действовали законы и правила, благодаря которым флот являлся безукоризненным механизмом, стройной организацией, реальной мощью; но все это, если сравнивать с механизмом, напоминало механизм, заведенный давным-давно, пока продолжавший действовать, однако, чем дольше, тем слабее.

Да так оно и было на самом деле. Прежде всего упала дисциплина, без чего флот не мог существовать как организация. Даже в кампанию 1725 года на Балтике, по свидетельству генерал-адмирала Ф. М. Апраксина, «мало не все (т. е. чуть ли не все. — Е. Ю.) корабли шли непорядочно и своему командиру (флагману) не следовали; даже в боевом строе некоторые капитаны шли не так, как по морскому искусству довлеет» (следует). Затем возникли финансовые затруднения. Дошло до того, что Апраксин был вынужден выдать Адмиралтейств-коллегии на всякие неотложные нужды 2000 рублей из своих личных средств.

Наконец, все вместе взятое привело к тому, что флот захирел и почти потерял боеспособность, о чем не преминул сообщить своему правительству шведский посланник в Санкт-Петербурге Цедеркрейц, отписав уже в ноябре 1728 года:

«...русский галерный флот, сравнительно с прежним, сильно уменьшился; корабельный же приходит в прямое разорение: старые корабли все гнилы, так что более четырех или пяти линейных кораблей вывести в море нельзя, а постройка новых ослабела. В адмиралтействах такое неосмотрение, что флот в три года нельзя привести в прежнее состояние, но об этом никто не думает...»

Понятно, что многие моряки стали покидать флот.

В таких условиях формировался и закалялся характер Спиридова. Наибольшие испытания выпали на его долю, как и на долю всех моряков-патриотов, оставшихся верными флотским традициям, в пору бироновщины, когда стечением обстоятельств у власти оказались случайные люди, проводники иностранных влияний, тормозившие все, что было начато и осталось незавершенным при Петре Первом.

Под знаком пренебрежения к флоту и печального «неосмотрения» прошли тридцатые годы. Только поэтому стало бременем для страны прекрасно задуманное, небывалое по масштабам географическое предприятие, вошедшее в историю под названием Великой Северной экспедиции. Стало бременем, хотя заслуги экспедиционных отрядов колоссальны: результатами плаваний, совершенных участниками экспедиции, были исследования Северного морского пути на всем протяжении от новоземельских проливов до выхода в Тихий океан и ряд важнейших открытий, в том числе открытие северо-западных берегов Америки. Именно из-за пренебрежения к флоту не нашло поддержки предложение, выдвинутое членом Адмиралтейств-коллегии адмиралом Сандерсом, об отправке тех отрядов экспедиции, которым были поручены исследования северной части Тихого океана, морем от самого Кронштадта. Сандерс, один из немногих оставшихся в то время на флоте соратников Петра Первого, по-настоящему заботился о воспитании нового поколения моряков, почему и предложил целиком морской маршрут для тихоокеанских отрядов экспедиции:

«...Прекрасный метод воспитания молодых морских офицеров, посылка их в такое плавание. Это упражнение в изучении моря и ветров в разных местностях земного шара, тщательное изучение компаса, муссонов и пассатов и всего, что нужно опытному мореплавателю; все это даст одна такая экспедиция, которая может вполне заменить десять маневров под Красной Горкой» (в Финском заливе).

Адмиралтейств-коллегия поддержала предложение Сандерса. Тогдашний президент ее контр-адмирал Н. Ф. Головин составил специальный доклад для Сената, в котором писал:

«...В будущую весну отправить отсюда в Камчатку чрез море два фрегата военные российские с ластовым судном, на которых положить всякого провианту в запас на год или больше по рассуждению...»

Таково было разумное предложение, отвергнутое Бироном, едва Адмиралтейств-коллегия доложила об этом временщику. Тем самым флот еще раз лишился возможности получить необходимый для его людей опыт дальнего плавания.

Отправленные по сухопутью через Сибирь до Охотска тихоокеанские отряды экспедиции во главе с Берингом и Чириковым претерпели ужасные лишения, прежде чем достигли берегов Охотского моря, откуда предстоял вояж на судах. Вдобавок эти суда еще надо было построить. В итоге на подготовку плавания ушло почти восемь лет вместо десяти месяцев, необходимых для похода морским путем из Кронштадта. К тому же экспедиция вызвала огромные затраты из-за долголетней подготовки ее и явилась бедствием для населения Сибири, которому пришлось взять на себя все расходы, связанные с подготовкой.

Вот к чему привело пренебрежение к флоту. Пример с Великой Северной экспедицией и, в частности, с тихоокеанскими отрядами ее был характерным, но не единственным. Ибо кучке проходимцев, забравших власть в свои руки, не было никакого дела ни до флота, ни до страны, которой они управляли. Все зависело от каприза и мнительности, а не от государственной целесообразности. Средства, положенные флоту, не отпускались по году и больше. Корабли гнили на приколе и не имели комплекта команд. Редкое плавание на Балтике, под боком у Адмиралтейств-коллегии, обходилось без досадных происшествий. Корпуса кораблей пропускали воду; команды, комплектовавшиеся перед самым выходом в море из незнавших матросского дела солдат, были так слабосильны и неопытны, что не могли даже выбрать якорей. Для того чтобы вступить под паруса, приходилось топорами рубить якорные канаты.

Эту печальную картину Спиридов наблюдал везде, куда ни заносило его по долгу службы в те годы: на Балтике, на Волге, на Каспии, на Азовье. Всюду было «неосмотрение», как выразился шведский посланник в отчете своему правительству о состоянии русского флота.

Было, к счастью, и другое, чего не сумел увидеть и, разумеется, не мог представить шведский посланник, но что утешало и ободряло Спиридова: были единомышленники-патриоты, верные флотским традициям, старавшиеся в меру сил своих противостоять равнодушию и «неосмотрению».

Одним из таких патриотов заслуженно слыл ветеран петровского флота вице-адмирал Бредаль, в свое время командир первого корабля, на котором начал морскую службу Спиридов. Назначенный возглавлять Донскую флотилию, — несмотря на такое название, ей вменялось действовать на Азовском и Черном морях, — старый моряк остановил свой выбор на Спиридове, когда подбирал себе адъютанта. Адмиралтейств-коллегия не возражала. Спиридов получил предписание явиться в распоряжение вице-адмирала и с тех пор, в течение всей Азовской кампании 1737 — 1739 годов, бессменно сопровождал Бредаля в походах от устья реки Кальмиус, где теперь расположены порт и город Жданов (б. Мариуполь), до Очакова. Всегда — в огне баталий и в часы конзилий (совещаний) — Бредаль, распознав в Спиридове истинного моряка, заботливо наставлял молодого офицера. Он не только передавал ему свой опыт морского дела, но и подсказывал правила поведения, прежде всего нетерпимость к нравам, какие укоренились тогда на флоте под покровительством вновь испеченных членов Адмиралтейств-коллегии, таких, например, как взяточник и казнокрад Змаевич. В то же время Бредаль не только советовал Спиридову быть проницательным во всем, начиная с житейских мелочей, но и учил самостоятельному мышлению в главном, что составляло круг вопросов морской тактики, даже в том, что издавна было узаконено для флота, казалось нерушимыми традициями, а на самом деле представляло собой обветшалые догмы, мешавшие развитию военно-морского искусства.

«Порядки писаны, а времен и случаев нет», — повторял Бредаль не раз слова Петра Первого, оказанные в предостережение морякам, когда был утвержден Морской устав.

Означали эти слова прописную истину: необходимость действовать по обстоятельствам в каждом конкретном случае, проявляя разумную инициативу и смелость.

Азовская кампания была хорошей жизненной школой для Спиридова. Он и убедился в правоте Бредаля, неоднократно высказывавшего возмущение тем, что действия флотилии не вызывают поддержки у Адмиралтейств-коллегии, и своими глазами увидел результаты равнодушия.

Самым наглядным примером являлась злополучная судьба судов, построенных в Брянске.

Зная, что Адмиралтейств-коллегия не поддержит предложения о постройке, Бредаль обратился за поддержкой к фельдмаршалу Миниху, который командовал сухопутными войсками, осаждавшими Очаков. Миних без проволочек сообщил в Санкт-Петербург:

«...По моему рассуждению, благополучное произведение будущей кампании и все авантажи зависят от того, кто на море сильнее быть может; того ради всеподданнейше прошу указать о строении довольного числа годного флота».

Ходатайство подействовало. Бирон приказал Адмиралтейств-коллегии удовлетворить просьбу Миниха; однако из 355 судов, спешно построенных в Брянске и вышедших по Десне и Днепру через пороги к Черному морю, места назначения достигли только 76, остальные погибли в пути из-за плохого качества постройки и неумелых действий команд, набранных из солдат.

Все же Спиридов увидел не только это. «Неосмотрение» «неосмотрением», но даже 76 судов вместо 355, приданных флотилии и поступивших в распоряжение Бредаля, оказалось достаточно, чтобы заставить эскадру противника уйти из-под Очакова к Босфору. Такой исход Азовской, вернее, Черноморской кампании в 1737 году еще раз утверждал значение флота для совместных действий с армией и необходимость возвращения ему прежней роли «второй руки государства».

Не следовало, однако, принимать, как непреложное, все, что подсказывал Бредаль, ссылаясь на традиции петровских времен. Именно в годы Азовской кампании Спиридов понял и усвоил раз навсегда, что плохи были в равной степени и полное отрицание флотских традиций, созданных в петровские времена, и слепая вера в незыблемость всех без исключения тактических приемов, принесших когда-то успех и победу в боях. Даже в таких, как Гангутский бой. Мудрому правилу «Порядки писаны, а времен и случаев нет», хранителем которого объявлял себя наставник Спиридова, должны были подчиняться и действия Донской флотилии. Между тем вице-адмирал, при всех своих достоинствах, сам же в практической деятельности иногда забывал об этом вечном для успеха и победы правиле.

Вот почему одна из ошибок, допущенных Бредалем в кампанию 1738 года, едва не стоила жизни многим морякам флотилии.

Желая повторить гангутский маневр, вице-адмирал распорядился рыть канал через Федотовскую косу на Азовском море, чтобы перевести суда на другую сторону ее и внезапным ударом сокрушить противника, преграждавшего путь флотилии.

Моряки выполнили приказ: своими руками прорыли канал и провели по нему суда; но для чего?.. Если ни обстановка, ни противник не позволяли слепо копировать гангутский маневр. Бредаль не учел этого — и погубил флотилию. Все до единого ее суда были сожжены, а морякам пришлось идти к Азову по сухопутью, волоча на себе артиллерию, вокруг всего моря.

Это было хорошим уроком. Для всех, кроме Адмиралтейств-коллегии. Никаких выводов из «конфузии» у Федотовской косы не последовало, ибо Адмирал-тейств-коллегия с одинаковым равнодушием относилась и к успехам и к неудачам флота. «Неосмотрение» продолжалось.

Так обстояло вплоть до конца 1741 года. Только дворцовый переворот, совершенный сторонниками Елизаветы — дочери Петра Первого, помог морякам-патриотам.

Однако понадобилось больше двадцати лет, прежде чем флот снова приобрел качества, утерянные за время «неосмотрения». Не так-то просто было и восстановить прежнюю мощь флота, и обеспечить его квалифицированными моряками. Это удалось только в начале шестидесятых годов, когда флот, приобретя опыт практических плаваний, главным образом из Архангельска, где строились корабли, вокруг Скандинавии на Балтику, получил до шестидесяти новых судов, построенных на отечественных верфях, и несколько выпусков молодых офицеров, обученных в Морском корпусе. Все эти годы Спиридов провел в самой гуще важнейших событий флотской жизни. В течение двадцати лет пересчитал он все ступени флотской карьеры — от лейтенанта до контр-адмирала, от командира небольшого боевого судна до флагмана, которому подчинялись все корабли Ревельской и Кронштадтской эскадр. Будучи лейтенантом, он не раз участвовал под командованием своего первого наставника Бредаля в боевых действиях на Балтийском море и в плаваниях из Белого моря в Кронштадт; некоторое время служил под начальством ученого мореплавателя Алексея Ильича Чирикова в Московской конторе адмиралтейских дел; став капитан-лейтенантом, заготовлял в Казани по поручению Адмиралтейств-коллегии лес для строительства кораблей; произведенный в капитаны 3 ранга, командовал 66-пушечным фрегатом Кронштадтской эскадры; в чине капитана 2 ранга был старшим офицером на корабле «Астрахань», который плавал под флагом адмирала Мишукова, командовавшего Балтийским флотом; получив звание капитана 1 ранга, командовал 84-пушечным кораблем «Св. Николай», опять-таки «по желанию адмирала Мишукова, который имеет быть во флоте главным командиром», как подчеркнула в своем постановлении Адмиралтейств-коллегия; был командиром линейного корабля «Св. Дмитрий Ростовский»; управлял Кронштадтской конторой адмиралтейских дел; командовал линейным кораблем «Св. Андрей Первозванный», флагманским судном Балтийского флота, затем возглавлял управление Кронштадтским и Ревельским портами.

Причем это была одна сторона флотской деятельности Спиридова, снискавшей ему известность, авторитет и популярность. Моряки — от флагманов, командовавших эскадрами и флотом, до рядовых матросов на кораблях, непосредственно подчиненных Спиридову, — знали его в первую очередь как искусного мореплавателя, весьма сведущего в деле кораблевождения, как смелого командира, неутомимого воспитателя, верного лучшим флотским традициям, как новатора, избравшего путь флотоводца и умевшего критически осмысливать буквально все, что представляло собой военно-морское искусство.

На любом корабле, которым командовал Спиридов, осуществляли маневр и раньше других, и с похвальной аккуратностью; совершали плавания, в том числе дальние (из Архангельска вокруг Скандинавии на Балтику) без серьезных поломок и аварий, к тому же без каких-либо задержек по вине экипажа; проводили ружейные и артиллерийские экзерциции (учения) с меткостью и точностью, служившими примером для всего флота.

Не удивительно поэтому, что командующий флотом неизменно избирал флагманским кораблем тот корабль, которым командовал Спиридов. И не удивительно также, что в 1755 году, когда началась подготовка флота к Семилетней войне с Пруссией, Адмиралтейств-коллегия сочла целесообразным назначить Спиридова членом комиссии по рассмотрению регламента для флота. Созданная под председательством С. И. Мордвинова, тогда капитан-командора, эта комиссия в кратчайший срок разработала новую систему сигналов, «особливо для военных случаев», составила новые сигнальные книги и внесла вообще немало иных изменений в порядок управления кораблями в совместном плавании, в боевой обстановке, при встрече с противником на море, в осаде приморских крепостей и т. п.

Адмирал Семен Иванович Мордвинов

Другую сторону деятельности Спиридова составляло собственно педагогическое поприще, на которое он вступил осенью того же 1755 года.

Возрождение флота и действительная боевая готовность его не мыслились без коренного улучшения в подготовке кадров. Еще в 1749 году Адмиралтейств-коллегия была вынуждена признать крайнее неблагополучие в пополнении корабельных штатов офицерами, некомплект офицеров, нежелание их поступать на морскую службу. Причинами такого положения были преимущества, полученные в тридцатых годах другими родами войск. «Однажды, — сказано в записках адмирала Чичагова, — вздумали подвести общий итог окладов русских моряков, и оказалось, что он не совсем достигает итога содержания одной роты гвардии». Морская академия — единственная школа флотских кадров — долгое время также не имела необходимых средств для нормального существования, как не имел их весь флот. Будущие морские офицеры жили в условиях несравненно худших, чем ученики сухопутного кадетского корпуса, хотя программа знаний, приобретаемых в Морской академии, была обширнее и сложнее. А главное, что отвращало многих от флота, «понеже служба морская есть многотрудная, охотников же к ней весьма малое число, а ежели смею донести, никого, — докладывал член Адмиралтейств-коллегии Белосельский, — то в самом деле не без трудности кем будет исправлять морскую службу, понеже в сухопутстве офицера в 3 года доброго получить можно, а морского менее 12 лет достать невозможно».

Примеров столь ненормального положения насчитывалось сколько угодно. Спиридов легко мог подкрепить доклад Белосельского, достаточно было сравнить свое продвижение по службе и карьеру младшего брата Алексея Андреевича. Последний, избрав службу в армии, уже имел чин генерал-поручика и ведал (в должности генерал-кригскомиссара) всем вещевым и денежным снабжением русских войск.

Перемены в подготовке флотских кадров наступили после реорганизации Морской академии в корпус. Директором его был назначен прославленный ученый-гидрограф капитан-командор, впоследствии адмирал, Алексей Иванович Нагаев, помощниками его (ротными командирами) — Григорий Спиридов и знаменитый полярный исследователь Харитон Лаптев, участник Великой Северной экспедиции.

Адмирал Алексей Иванович Нагаев

В Морской корпус Спиридов пришел с уже сложившимися взглядами на военно-морское искусство и зная, что не одинок в них. Несомненна общность взглядов Спиридова и Мордвинова. Она подтверждена самим фактом их совместной — плечом к плечу на протяжении пятнадцати лет с лишним — деятельности по укреплению флота: в море на кораблях, затем в комиссии по рассмотрению регламента, наконец, в Адмиралтейств-коллегии. Боевой адмирал и незаурядгый организатор, Семен Иванович Мордвинов был известен среди современников и как автор трудов по вопросам военно-морского искусства: учебников «Книга полного собрания о эволюции или об экзерциции флота на море» и «Книга полного собрания о навигации», морского справочника, вышедшего двумя изданиями (в 1744 и 1762 годах) под названием «Каталог, содержащий о солнце, луне и звездах, также о полном в знатных местах, заливах и реках наводнении и прочая к мореплаванию относящая в разных по С.-Петербургскому меридиану таблицах». Совместная работа в комиссии по рассмотрению регламента окончательно сблизила обоих мореплавателей, когда выяснилась общность их мнений на все, что было связано с укреплением флота. Понятно, что в Морском корпусе Спиридов стал выразителем не только своих личных взглядов, но и взглядов наиболее передовой группы моряков того времени, вдохновителями которой являлись Нагаев и Мордвинов.

Сохранился любопытный документ об этом периоде жизни будущего флагмана русского флота, очень характеризующий Спиридова, как целеустремленного человека.

Дело в том, что Спиридов не только охотно взялся за воспитание будущих моряков в духе любви к флоту и к его подлинным традициям, не только стал ротным командиром и преподавателем в Морском корпусе, перемежая зимние занятия в классах с летними плаваниями на боевых кораблях, но и подал пример многим коллегам тем, что определил в Морской корпус двух своих сыновей, младшему из которых в момент зачисления исполнилось всего восемь лет, а старшему десять.

Поступок Спиридова стоил всех прочих доказательств верности флоту. Рассчитанный на то, чтобы послужить примером для других, он в то же время красноречиво свидетельствовал о выборе, сделанном Григорием Андреевичем Спиридовым не только на всю жизнь для себя, но и для потомства.

Сыновья оправдали уверенность отца в их морских качествах. Уже через два года Адмиралтейств-коллегия приняла следующее решение:

«...Слушав аттестации о кадетах и гардемаринах Морского шляхетского корпуса, в том числе о гардемаринах Андрее и Алексее Спиридовых, которые в кадетский корпус записаны в 1760 году, да в том же году в гардемарины; на море служили в Ост-зее по две кампании, и от роду Андрею 12, Алексею — 10 лет. И в присланном в Коллегию рапорте объявлено, что оные гардемарины Спиридовы... математические науки все обучили и знают изрядно корабельные экипажи — что для чего и какое имеют действие и практику, что для младших обер-офицеров принадлежит — оное также обучили изрядно и знают, кондуита и состояния доброго, и по всему тому мичманами быть достойны... приказали... гардемаринам Андрею и Алексею Спиридовым, которые хотя по их знанию науки, теории и практики и удостоены в мичманы, но понеже летами еще молоды и для дальнего получения всех наук, быть им еще в корпусе в ваканции же...» (т. е. в мичманском резерве до совершеннолетия. — Е. Ю.).

Суть, конечно, была не в этих двух способных гардемаринах, а в том, что их примеру последовали сыновья многих моряков, избрав на всю жизнь профессию своих отцов.

С тех пор каждый выпуск молодых моряков, воспитанных Нагаевым, Спиридовым, Лаптевым и другими патриотами, представлял собой струю свежей крови, которая год за годом вливалась в одряхлевший флотский организм, обновляла его, возвращала ему жизнеспособность и боевые качества петровских времен.

И опять-таки дело было не просто в пополнении кадров флота. Новые моряки и мыслили по-новому, по-иному, чем многие из тех, кто привык в затяжной период «неосмотрения» к мелочной регламентации, к нерешительности в боевых действиях на море, к обязательной осторожности и пассивности вместо разумной инициативы и смелости.

Столкновение между этими противоположными взглядами на флоте было неизбежно при первом же серьезном испытании.

Так и произошло, едва началась Семилетняя война. Тогда Спиридову, его единомышленникам и всем морякам, которых они воспитали, удалось блестяще продемонстрировать, на что способны флот и его люди, в частности, при совместных действиях с армией.

Этой демонстрацией стал морской десант, осуществленный у Кольберга.

III

Десанту предшествовала малоприятная история.

Сильнейшая после Кенигсберга на юге Балтийского моря крепость Кольберг, расположенная в устье реки Персанте между Штеттином и Данцигом, в течение долгого времени военных действий оставалась, несмотря на осаду, под властью пруссаков и тем мешала русским войскам, уже взявшим Берлин, полностью овладеть Померанией.

Упреки в неудаче у Кольберга выпали на долю флота. Пощечиной для истинных моряков прозвучало объяснение причин неудачи, официально высказанное в Петербурге. Смысл объяснения был такой: отвага и уверенность в победе, свойственные морякам петровского времени, сменились в действиях начальствующих лиц нерешимостью и желанием избегать встреч не только с равносильным, но даже слабейшим неприятелем.

Возражать против этого было трудно, хотя не все в объяснении соответствовало истине. Ведь даже в таких условиях русский флот сделал немало для победы. Пять лет подряд его корабли контролировали все Балтийское море от Финского и Ботнического заливов до Зунда и Каттегата, осуществляя крейсерство в любую погоду, по два месяца находясь в непрерывном плавании, решительно пресекая попытки противника получать помощь морским путем.

Блокада балтийского побережья Пруссии, изоляция гарнизонов противника в приморских местах, таких, как Мемель, Кенигсберг, Кольберг, в значительной степени содействовали успешным действиям русских сухопутных войск.

И все же многое на территории Померании могло быть совершено раньше, чем было совершено. Значительная часть вины в неудаче у Кольберга действительно лежала на престарелом адмирале Захарии Мишукове, который командовал флотом и держал свой флаг на 100-пушечном корабле «Св. Дмитрий Ростовский», где командиром был Спиридов. Флот слишком поздно включился в осаду. Ибо Мишуков, невзирая на приказ о походе, медлил и выжидал известий о начале перелома у Кольберга, чтобы тогда «как снег на голову», по его словам, появиться напротив стен крепости и обстрелом с моря заставить ее гарнизон капитулировать.

Спиридов, да и все, кто изучил опыт прошлых кампаний, например, Азово-Черноморской кампании, решительно высказались против мнения, будто бомбардированием с моря можно всегда принудить крепость к сдаче. Успешная осада Мемеля в 1757 году — на нее ссылались противники всяких новшеств в боевых действиях флота — не должна была сковывать разумную инициативу на дальнейшем пути к победе. Тем более, что противник, несомненно, сделал для себя выводы из прошлых поражений. Вот почему те, кто разделял точку зрения Спиридова, предложили другое: не теряя времени, произвести на малых судах точную разведку артиллерийской мощи укреплений Кольберга, затем высадить десант с кораблей, включить в него, помимо обычных десантников — морских пехотинцев, также матросов из судовых экипажей и, договорясь с командующим сухопутными войсками, одновременно с двух сторон предпринять штурм крепости.

Мишуков не внял дельному совету. У осторожного адмирала был один и тот же, неизменный и неотразимый, как ему казалось, довод против новшества: победа над пруссаками у Мемеля 25 июня 1757 года. Флот, дескать, без всякого десанта разделил лавры ее с армией. Достаточно было участия кораблей в осаде Мемеля, бомбардировки с моря, подвоза на судах снаряжения и провианта осаждавшим, чтобы город и крепость в конце концов сдались сухопутным войскам.

Поэтому Мишуков не желал брать на себя ответственность за новшество, отклонил предложение о десанте силами судовых команд, затянул выход флота и, понятно, прозевал удобный момент.

Противник, наученный предыдущими осадами, воспользовался медлительностью адмирала и отсутствием блокады с моря. Прежде чем флот бросил якоря вблизи Кольберга, крепость успела получить свежие резервы, доставленные ей морским путем.

Вскоре настала пора осенних непогод, особенно неблагоприятных для якорной стоянки у берегов Померании, открытых ветрам. Запоздав с высадкой десанта и в силу этого ни в чем не преуспев, Мишуков увел корабли обратно в Кронштадт. А на берегу началась распутица, необычайно осложнившая снабжение русских войск по сухопутью. Она вынудила армию снять осаду Кольберга и уйти на зимние квартиры.

Все это и определило организационные перемены в Балтийском флоте. Адмиралтейств-коллегия была поставлена перед необходимостью пойти на них, несмотря на то, что Мишуков осторожничал по ее инструкциям. Да и не один Мишуков. Большинство моряков находилось всецело под властью консилиумов, или конзилий, без которых ни командир, ни флагман не смели предпринимать ничего — и непосредственно в боевой обстановке, и вне ее. Любой маневр, тем более не принятый в то время, требовал утверждения консилиумом, состоявшим из всех начальствующих лиц отряда кораблей. Это в боевой обстановке приводило к полнейшей нелепице. В море, иногда на глазах у противника, теряя выгодное время, флагман был вынужден отдавать приказание кораблям лечь в дрейф, созывать к себе командиров их и только после составления и подписания всеми присутствовавшими на совещании акта о маневре (главное, чтобы акт был подписан) предпринимать дальнейшие действия. Еще хуже было, если жизнь подсказывала введение каких- либо новшеств, совершенно необходимых для флота. Не только флагман на эскадре, но и командующий флотом не имел права прибегать к новшествам, если не было разрешения Адмиралтейств-коллегии. Естественно, что такие правила, во-первых, сводили на нет многое в действиях флота, что зависело от времени, во-вторых, приучали флагманов и командиров к безответственности, к нежеланию даже заикаться о чем-либо новом.

Ясно, что осторожничанье Мишукова нельзя было ставить в вину только ему. Он поступал, как поступали в то время многие военачальники и в армии и на флоте.

Так и пытались оправдывать адмирала его сторонники. Но теперь его нерешительность не могла остаться безнаказанной. Подросло новое поколение командиров, воспитанное на понятиях, привитых ему Нагаевым, Спиридовым, Лаптевым, не желавшее мириться с догмами и рутиной.

Общее недовольство консерватизмом командующего Балтийским флотом и неудачей у Кольберга было настолько велико, что нашло свое отражение даже в указе Елизаветы, адресованном Адмиралтейств-коллегии:

«...Адмирал Мишуков, хотя и в добром намерении, однакож, повидимому, гораздо излишне полагался, что и одним с моря бомбардированием Кольберг к сдаче принужден будет...»

Волей-неволей Адмиралтейств-коллегии пришлось подчиниться духу времени.

На место Мишукова был назначен вице-адмирал Полянский, знающий моряк и решительный человек, умевший к тому же прислушиваться к мнениям и деловым советам подчиненных. Это он впервые использовал на кораблях Ревельской эскадры, которую возглавлял до своего назначения старшим флагманом, универсальные пушки-единороги, изобретенные русскими артиллеристами Даниловым и Мартыновым, стрелявшие гранатами, бомбами, брандскугелями, причем вдвое дальше, чем прочие орудия того времени, и с большим поражением цели. Такое новшество, введенное раньше, чем на флотах других стран, значительно облегчило действия кораблей против приморских крепостей противника.

Приняв командование Балтийским флотом, Полянский первым делом согласился с предложением Спиридова о десанте силами корабельных команд и поддержал это предложение перед Адмиралтейств-коллегией.

Последней ничего не оставалось, как доложить кабинету министров мнение командующего флотом.

8 июня 1761 года президент Адмиралтейств-коллегии вручил Полянскому рескрипт, подписанный Елизаветой и в основном повторявший то, что предлагали Спиридов, Мордвинов и другие моряки, а именно:

«...Кампания начнется осадой Кольберга... в таком намерении, чтоб неприятеля сею диверсией разделить... Понеже главные операции нашей армии будут не в Померании, но в Силезии, то неприятель или принужден будет Померанию оставить ее жребию, или же, защищая оную с неравными и войскам его страшными силами, дать баталию и, проиграв оную, как мы твердо надеемся, не токмо потеряет Кольберг и всю провинцию, но и на всю кампанию дела его в непоправимом состоянии останутся».

В заключительных строках рескрипта было точно определено участие флота в совместных операциях с армией:

«...Если десант учинится под самим Кольбергом... то натурально надлежит вам... осаду всеми силами подкреплять, а по взятии крепости то на корабли забрать, что для отвоза сюда или в Ревель отдано будет; и когда согласитесь вы с графом Румянцевым, что флоту тамо стоять уже не для чего, то вы, что скорее то лучше, избегая осени, обратно к своим портам отправиться имеете...»

Спустя десять суток после получения рескрипта Полянским обе эскадры — Кронштадтская и Ревельская — соединились на ревельском рейде. К вечеру того же дня, 18 июня, весь Балтийский флот — 24 линейных корабля, 12 фрегатов и бомбардирских кораблей (не считая вспомогательных и транспортных судов) — под флагом вице-адмирала Полянского и контр-адмирала Мордвинова, подняв паруса, вышел в море и лег на курс к берегам Померании. Флагманским кораблем по-прежнему командовал капитан 1 ранга Григорий Спиридов, наконец-то получивший возможность осуществить задуманный еще в прошлом году морской десант.

Плавание совпало с непогодами; поэтому флот зашел на рейд Данцига, чтобы отремонтировать такелаж и рангоут, поврежденные штормом; но теперь было учтено и использовано все, даже время вынужденной стоянки. Пока производился ремонт, пока шло снабжение флота дополнительными запасами пресной воды, корабли поочередно ходили выяснять обстановку у Кольберга. Так что еще в Данциге, а затем возле устья Рюгенвальде, куда флот доставил свыше семи тысяч солдат и офицеров с обозами и осадной артиллерией, многое стало ясно. Сведения, собранные моряками кораблей, вернувшихся из разведки, подтвердили самое худшее из того, что предполагалось: мощь укреплений, сооруженных противником вокруг крепости, значительно возросла по сравнению с прошлым годом. Пруссаки построили пять новых батарей: четыре на взморье и на восточном берегу реки Персанте, пятую — на западном берегу, неподалеку от крепости. Наиболее мощной из них, по общему мнению моряков разведывательных кораблей, на себе испытавших силу огня вражеских пушек, была ближняя к морю, выдвинутая на восток батарея, выгодно расположенная на вершине берегового склона и прикрывавшая подступы к стенам Кольберга с моря. Противник называл ее Вуншевой батареей.

Словом, последствия прошлогоднего промаха Мишукова были налицо, в чем воочию убедились флагманы и командиры, едва флот занял место якорной стоянки вблизи крепости. Неприятель полной мерой использовал ошибку, допущенную русским командованием в прошлом году, и за время зимней передышки создал немало лишних помех для осады. Теперь штурмовать Кольберг было вдвое труднее, нежели год назад. На обстрел с кораблей вражеские артиллеристы отвечали ожесточенным огнем всех батарей и осыпали картечью даже шлюпки, если те пытались приблизиться к берегу.

Вообще-то появление русского флота не очень встревожило пруссаков. Им уже было известно, что сухопутные войска сошли с кораблей на берег возле устья Рюгенвальде. (Полянский сознательно облегчил лазутчикам противника возможность быстро узнать об этом.) Никто из осажденного гарнизона Кольберга и не помышлял, что русские моряки могут покинуть свои корабли для того, чтобы пойти на штурм как солдаты. Прусские военные догмы исключали такой вариант в баталиях и осадах. Каждый день стоянки флота у крепости все более укреплял в противнике уверенность, что дело ограничится повторением прошлогодней дуэли между корабельными и крепостными батареями.

Исполняя приказ Полянского, моряки усердно проводили демонстративные обстрелы. Для этого то один, то другой фрегат, линейный или бомбардирский корабль снимался с якоря и дефилировал вдоль берега, вызывая на дуэль крепостные батареи. Вражеские артиллеристы немедленно открывали яростный огонь по кораблям, не прекращая его, пока последние находились на дистанции досягаемости бомб и ядер. Тем не менее моряки продолжали делать свое дело, отвечая на залпы береговых батарей залпами корабельных орудий, приучая противника видеть в этом главную задачу русского флота под Кольбергом. Вдобавок демонстративные по замыслу обстрелы оказались весьма эффективными по результатам. Особенно когда на позиции против крепости выходили корабли «Астрахань» (командир капитан 3 ранга Е. Ирецкий) и «Варахаил» (под командованием капитана 3 ранга И. Спиридова). Смелые и точные действия моряков обоих кораблей причинили немало неприятностей пруссакам в Кольберге. Например, пока «Варахаил», посланный к берегу с целью очередной рекогносцировки, двигался вдоль линии неприятельских укреплений, корабельные артиллеристы, используя преимущества единорогов, сумели принудить к молчанию все до единой вражеские батареи, едва те попытались помешать морякам «Варахаила» выполнить порученную задачу.

В конечном счете демонстративные обстрелы нанесли столь ощутимый урон противнику, что внимание прусского гарнизона целиком было занято противодействием этим обстрелам и устранением повреждений в береговых укреплениях.

Большую роль в деморализующем воздействии на противника сыграла и эффективность морской блокады в 1761 году. Ни одно из вражеских транспортных судов, посланных с припасами и подкреплениями гарнизону Кольберга, не смогло прорваться в гавань осажденной крепости, а восемь из этих судов были захвачены вместе с грузом и командами.

Так было на протяжении всего первого периода кампании.

Все это время русский флот, неприметно для наблюдателей из Кольберга, тщательно готовился к высадке десанта.

Привыкнув к показному, повторяемому ежедневно распорядку действий флота, противник не придал значения поездке Полянского в лагерь сухопутных войск на свидание с командиром корпуса Румянцевым. И совсем не дознались пруссаки о ночном совещании, с 21 на 22 августа, на борту флагманского корабля, куда после возвращения командующего флотом с берега были вызваны командиры всех кораблей.

Полянский созвал моряков, чтобы познакомить их с планом высадки и дальнейших действий на берегу, а также для того, чтобы точно установить количество людей и орудий, которое можно было дать с каждого корабля в состав десанта. Когда подсчет был закончен, выяснилось, что флот в состоянии выделить без всякого ущерба для обычных действий кораблей 2012 человек, 51 кугорнову мортирку и 19 сухопутных пушек.

После того вице-адмирал зачитал приказ по флоту:

«...Командующим кораблей и фрегатов, когда будет повеление чинить десант, то, как возможно, стараться сажать служителей на палубные бота, при которых кораблях оные имеются; патронов с порохом чтоб на каждого солдата и матроса было отпущено по 50, на запасные патроны отпустить же кожаные капиармусы; провианту каждому командующему на свою команду отпустить на 2 недели, только по рукам служителям не отдавать, а отдать в ведение из командированных же доброму матросскому или солдатскому унтер-офицеру. Для мортирок же командировать с ревельской эскадры самых добрых канониров 25 человек... Над оным же морским войском главная команда поручается господину флота капитану Григорию Спиридову, который при оных будет состоять за полковника. Капитан Лебядников определен за подполковника. Для пользования больных определен штаб-лекарь Буцковский».

В ту же ночь десант был высажен.

После двухнедельной подготовки, 7 сентября, он начал решительную атаку, с ходу овладел Вуншевой батареей, полностью захватив в плен ее прислугу и офицеров, и немедленно повернул трофейные пушки против крепости.

Система обороны прусского гарнизона была непоправимо нарушена. Вот почему все участники штурма и специалисты, упоминающие об осаде Кольберга, единодушны в мнении, что падение Вуншевой батареи сыграло немаловажную роль в сдаче крепости. Об этом засвидетельствовано и в адресованном Адмиралтейств-коллегии официальном докладе командовавшего Кронштадтской эскадрой контр-адмирала Мордвинова, которому был подчинен Спиридов:

«...Нынешней кампании на море и против неприятеля под городом Кольбергом и о прочем для рассмотрения Адмиралтейской коллегии краткий экстракт из журнала при сем прилагаю... Что же касается до морских войск, высаженных на берег под командой флота капитана Спиридова, порядочным его учреждением, вся солдатская команда и некоторое число матрос выгруженных, во всех сражениях с неприятельскими партиями и их стрелками [участие принимали], будучи на правом крыле армии ее императорского величества под командою бригадира Неведомского, а особливо выбранная гренадерская рота, при которой был за капитана флота лейтенант Пущин, а выбранных из солдат и матросов в стрелки до 100 человек обще с сухопутными безвыходно в лесе против неприятельских стрелков находились и из большого лесу их выгнали; а при взятии неприятельской остовой батареи оный

Спиридов со всей морской командой сам был по диспозиции бригадира Неведомского с ним, а до 600 солдат, в том числе и гренадерская рота, и 300 матрос вооруженных и 30 канонир с кугорными мортирками... о чем я довольно и от командующего армией генерал-лейтенанта графа Румянцева в бытность мою на берегу неоднократно [слышал] о храбрых поступках флота капитана Спиридова со всею его командою, в чем и данный ему Спиридову от графа Румянцева аттестат засвидетельствует; сверх того матросы были всегда употребляемы при выгрузке провианта и делания двойного редута, называемого штерн-шанц, который одни они на 32 орудия сделали, и палисадником обнесли, также и вновь батарею обще с солдатами между взятой и ближней неприятельской батареей сделали. И об оном Адмиралтейств-коллегия соблаговолит быть известна».

В аттестате, выданном Спиридову 25 сентября 1761 года командующим сухопутными войсками Румянцевым, было сказано:

«...Я, ниже сего подписавшийся, по справедливости сим засвидетельствую, что от флота г-н капитан и полковник Спиридов, будучи с командою морских солдат и матрос на берегу, на правом нашем фланге, при атаке и взятии неприятельской батареи и протчих сражениях под командою г-нов бригадиров Неведомского и Дурново поступал, как надлежит честному и храброму офицеру и все под командою его сущие, о которой порознь он, г-н капитан, свидетельствовать может.

На подлинном подписано генерал-лейтенант Румянцев».

Этими документами не только были засвидетельствованы заслуги Спиридова у Кольберга, но и вообще признаны правильными его действия. А действия Спиридова отвечали всецело новаторскому правилу: «Порядки писаны, а времен и случаев нет».

IV

Успех успехом, но с «неосмотрением» еще не было покончено. Зло заключалось не только в престарелом, привыкшем к чрезмерной осторожности Мишукове, отстранение которого принесло несомненную пользу в деле развития военно-морского искусства. Осторожничал и мешал не один он. Несмотря на успешные операции флота в последний период Семилетней войны, заботы о нем еще оставляли желать лучшего. Материальная часть, то есть прежде всего качество кораблей и вооружения их, по-прежнему было далеко не на высоте. Ничто — ни активное участие моряков в осаде Мемеля и Кольберга, ни эффективные крейсерские плавания кораблей по Балтийскому морю, ни конвоирования русских транспортных судов с войсками и припасами в Пруссию, а после заключения мира обратно в Кронштадт — не могло заставить Адмиралтейств-коллегию повернуться лицом к флоту, заняться его насущными нуждами; она продолжала относиться спустя рукава к поддержанию морской мощи государства, не понимая главного: что Россия — морская держава, что дальнейшее развитие страны связано с наличием боеспособности флота, оснащенного должным образом и готового в любой момент к выполнению задач, порученных ему.

Нерешительность по-прежнему владела умами членов Адмиралтейств-коллегии.

Так было вплоть до летних маневров Балтийского флота в 1763 году.

Плохо проведенные маневры вызвали со стороны моряков резкое, причем публичное осуждение деятельности Адмиралтейств-коллегии. Поводом для этого послужило замечание, сделанное Екатериной Второй, присутствовавшей на маневрах. Моряки, сопровождавшие Екатерину, среди них Спиридов, произведенный за отличия в Семилетнюю войну в контр-адмиралы и назначенный главным командиром Кронштадтского порта, услышали оскорбительные слова, повторенные вскоре Екатериной в одном из ее писем: «У нас в излишестве кораблей и людей, но нет ни флота, ни моряков...»

Задетый огульным и облыжным обвинением, Спиридов, «не убоясь гнева и немилости», с достоинством ответил, что дело не в моряках на кораблях, а в тех, кто обязан заботиться о флоте, но предпочитает расходовать время и средства на постройку только складов и мест присутствия.

Намек на Адмиралтейств-коллегию, которая по-прежнему не уделяла нужного внимания кораблям и вместо забот о них занималась береговым строительством, был достаточно ясен и не остался без последствий. Тем более, что вице-адмирал Мордвинов поддержал Спиридова, напомнив о своих своевременных докладах с предложениями коренной реорганизации флота, нового штата кораблей, улучшения быта нижних чинов, перевода Адмиралтейства из Петербурга в Кронштадт, ближе к морю, наведения порядка в заготовках леса, необходимого для строительства кораблей. Пока что ни одно из этих предложений не было реализовано, хотя неотложность их не вызывала сомнений у моряков. В том числе предложения об условиях быта матросов:

«...Имея о вышних и нижних офицерах попечение, справедливо распространить оное и до самых матросов и других нижних чинов, и, сыскав отчего толь великое число оных ежегодно в комплект надобно бывает, и не теряются ли люди или излишним изнурением или наказательным небрежением, принять противу того так и к тому надежные меры, чтоб матросы и все нижние служители каждый в своем звании сведущи и научены были...»

Жизнь настоятельно требовала изменений в управлении флотом, и поэтому состав Адмиралтейств-коллегии был обновлен. К руководству пришли подлинные моряки-патриоты, в числе их Спиридов. Вместе с Мордвиновым, Чернышевым и Милославским он был включен и в учрежденную специальным указом 17 ноября 1763 года «Морскую Российских флотов и адмиралтейского правления комиссию для приведения оной знатной части [флота] к обороне государства в настоящий постоянный добрый порядок». Задачи комиссии определялись теми же соображениями, которые Мордвинов и Спиридов представляли двумя годами ранее:

«...Памятовать надлежит, что сила и знатность флота не в одном великом числе кораблей, матросов и корабельных пушек состоит, но что, во-первых, и главнейше потребны к тому искусные флагманы и офицеры, а потом такое благоразумное и запасное во всем учреждение, чтоб случающиеся разными внезапными приключениями утраты скоро и надежно награждаемы быть могли; без того ненадолго станет какой бы великий флот теперь вдруг построен ни был, без того самый лучший и на самых неоспоримых надежностях основываемый вами план никогда во исполнение приведен быть не может, если недостанет также искусных и также ревностных исполнителей...»

Эта комиссия по сути была малой, рабочей, Адмиралтейств-коллегией. Она и явилась инициатором всех дел, прославивших флот в годы, предшествовавшие Архипелажской экспедиции.

Из числа плаваний, осуществленных в то время (при самом активном участии Спиридова, Нагаева, Мордвинова в организации их), особенно выделяются два: поход фрегата «Надежда Благополучия» из Кронштадта в Ливорно и экспедиция под командованием капитана 1 ранга Чичагова из Кольского залива к Шпицбергену и Северному полюсу.

Первый поход состоялся в связи с ходатайством группы тульских купцов, подавших на имя Екатерины следующее прошение:

«...Услышали мы от действительного статского советника Теплова, что ваше императорское величество желаете, чтобы русские купцы имели из Петербурга торговлю в Средиземном море; и для того сложились мы акциями, по 500 рублей, для составления капитала, а именно: тульские купцы Иван Владимиров — 100 акций, Ларион Лучинин — 30 акций, Михаил Пастухов — 20 акций, Михаил Грибанов — 10 акций. Да к числу оных и г. Теплов в компанию нашу идет, полагая своих 20 акций. Итого — 180 акций, 90 000 рублей.

А к тому испрашиваем милости:

1) Чтобы ваше императорское величество приняли нашу компанию для первого опыта в единственное свое покровительство.

2) Чтобы объявить нам лицо, через которое входили бы мы с нашими прошениями.

3) Чтобы нам пожалован был на первый случай нарочно к тому построенный фрегат о 30 пушках, с потребным числом офицеров и матросов и с дозволением принять на наш счет иностранных служителей, сколько потребуется.

4) Так как мы можем опыт сей произвести только при помощи вашего императорского величества, то просим все расходы по фрегату производить от казны, почитая оный за наемный, а все купеческие фрахты по товарам принимаем на себя.

5) Ежели где фрегату случится промедлить не по купеческим делам, то расходов на наш счет не ставить.

6) Так как это делается для первого опыта, то чтобы нам не было делано препятствий в остановках и переходах, необходимых для торговли и выжидания цен товарам.

7) Если мы не успеем нагрузить фрегата товарами в том месте, где продадим свой груз, то чтобы дозволено было зайти в испанские или французские порты, и если за недостатком товара придется купить соль, то чтобы в Петербурге повелено было принять ее в казну и заплатить за нее, во что оная нам самим обойдется, не требуя по тарифу с нее пошлины.

8) Чтобы в Адмиралтейств-коллегии назначен был член, к которому мы могли бы обращаться по нашим надобностям.

9) Для безопасности от морских разбойников и других надобностей сделать сношение с иностранными державами, чтобы нам в порты был свободный доступ.

10) Компания намерена послать наперед сухим путем в Ливорно приказчика, при котором нужен переводчик тех языков, а другого на корабле при товарах, того ради просим пожаловать нам надежных двух человек переводчиков...»

Получив прошение, Екатерина обратилась за советом к Адмиралтейств-коллегии. Последняя поддержала ходатайство тульских купцов, резонно считая, что посылка фрегата в такое дальнее плавание будет хорошей практикой для офицеров и матросов. Это тем более было необходимо, что на счету флота имелось всего два плавания в том направлении, оба полувековой давности: поход корабля «Армонт» (посетившего в пути Англию и Испанию) в Средиземное море, к Венеции, с грузом смолы, юфти, железа, канатов и воска, продолжавшийся почти два года (осень 1717 — начало лета 1719 года), и поход фрегатов под командованием Кошелева к Гибралтару в 1725 году.

А направление было важное, о чем не следовало забывать: из Средиземного моря лежал путь через Босфор к Черному морю, борьба за которое еще предстояла. Провокационные действия правительства Оттоманской империи, или «Блистательной Порты», как именовалась тогда империя турецкого султана, подстрекаемого в свою очередь французскими дипломатами (главным образом герцогом Шуазелем — министром иностранных дел при Людовике XV), с каждым годом учащались и предрешали эту борьбу на побережьях Черного моря.

Мордвинов, Спиридов и остальные члены Адмиралтейств-коллегии не забывали о такой возможности, когда высказывали свое суждение о ходатайстве тульских купцов. Поэтому Екатерина полностью удовлетворила ходатайство Ивана Владимирова и компании, вошла в число пайщиков, приобретя 20 акций, и подписала указ (30 сентября 1763 года), которым поручала Адмиралтейств-коллегии обеспечить постройку специального фрегата грузоподъемностью до 250 ластов (500 регистровых тонн) не позже весны 1764 года.

В назначенный срок фрегат был построен. Обошелся он в изрядную по тем временам сумму — 58 898 рублей, но — цель оправдывала средства. «Надежда Благополучия» — таково было название нового судна, построенного русскими мастерами. В первых числах июня состоялся спуск фрегата на воду, а 16 августа, приняв груз, «Надежда Благополучия» уже вышла из Кронштадта в дальнее плавание под командованием капитана 3 ранга Плещеева. 236 моряков составляли экипаж фрегата. На случай встречи с каперскими судами он имел 30 пушек.

Плавание «Надежды Благополучия» было совершено в оба конца без неприятных приключений. 20 ноября 1764 года фрегат прибыл в Ливорно, сдал товары и после полугодовой стоянки, получив груз для России, 8 мая 1765 года покинул Италию. Через четыре месяца он отдал якорь на Кронштадтском рейде.

Поход принес пользу не только в установлении торговых связей с Италией и не только в приобретении опыта дальнего плавания в новых местах русскими моряками. Заблаговременно выяснилась вредная особенность южных морей для судов с деревянными корпусами. Подводная часть наружной обшивки фрегата из досок дюймовой толщины была источена морскими червями, и ее целиком пришлось сменить. Следовало учесть это на будущее, что и не преминул сделать Спиридов, когда началась подготовка Архипелажской экспедиции.

Вторым выдающимся дальним плаванием шестидесятых годов восемнадцатого века стал подготовленный Адмиралтейств-коллегией при участии знаменитого русского ученого М. В. Ломоносова поход во льды арктических морей, носивший тогда официальное название «Экспедиции о возобновлении китовых и других звериных и рыбных промыслов».

Основанием для этого похода послужило «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию», представленное Ломоносовым одновременно с примерным маршрутом экспедиции.

Вот что конкретно предлагал Ломоносов:

«...Первой путь предпринять из Кломбайской гавани (Белльзунд на Шпицбергене. — Е. Ю.) в запад несколько к северу и следовать, пока достигнут северного Американского берегу, на которой должно, буде есть возможность, выехать небезоружным, на ботах с астрономическими и геодезическими инструментами, для географического определения по наблюдениям места, для поправления склонения компаса, что на сухом пути исправнее произвести можно...»

После конфиденциального разговора с членами Адмиралтейств-коллегии Екатерина подписала секретный указ. В указе говорилось:

«...Для пользы мореплавания и купечества на восток наших верных подданных, за благо избрали мы учинить поиск морского проходу Северным океаном в Камчатку и далее...»

Организация экспедиции была поручена Адмиралтейств-коллегии с категорическим приказанием «все сие предприятие содержать тайно, и потому сего нашего указу, до времени, не объявлять и нашему Сенату». Консультации моряков и составление всех инструкций для участников плавания взял на себя Ломоносов. В «собственноручной черновой записке», принадлежащей ему, сохранилась под параграфом шестым «Примерная инструкция морским командующим офицерам, отправляющимся к поисканию пути на восток Северным Сибирским океаном»[1]. В ней он, используя опыт долголетних ледовых плаваний своих земляков — уроженцев архангельского Поморья и участников Великой Северной экспедиции — Малыгина, Лаптевых, Прончищева, Ласиниуса, Овцына, Минина, Челюскина и других моряков, предупреждал, в частности, что причинами дрейфа полярных льдов являются течения и ветры, что основное течение движется через океан с востока на запад, что ледовитость морей, омывающих северные берега европейско-азиатского материка, зависит от температуры воздуха и от их большой опресненности. Все это, как известно, легло в основу правил полярного мореплавания и в дальнейшем определило развитие арктической науки.

Заканчивалась инструкция замечательными словами, обращенными в равной степени и к современникам и к будущим поколениям моряков: «...Помнить, что всеми прежде бывшими безустанными и благопоспешествованными трудами мужеству и бодрости человеческого духа и проницательству смысла последней предел еще не поставлен, и что много может еще преодолеть и открыть осторожная их смелость и благородная непоколебимость сердца».

Адмирал Василий Яковлевич Чичагов

Экспедиция совершила три плавания в арктические льды. Первое из них было предпринято в 1764 году на шести мелких судах под командованием лейтенанта Немтинова в бухту Кломбай на Шпицбергене. Моряки построили на берегу бухты базу (жилые избы, амбар, баню) и, оставив на зимовку небольшую группу во главе с лейтенантом Рындиным, возвратились обратно в Колу. Второе плавание состоялось в 1765 году уже на судах, предназначенных для дальнего похода через льды. Таких судов было три. Все они носили имена своих командиров — капитана 1 ранга В. Чичагова (он же командующий экспедицией), капитана И. Панова и капитана В. Бабаева. Построенные в Коле специально для плавания в арктических льдах, суда представляли собой наглядный пример прекрасного многовекового опыта кораблестроения, которым владели русские поморы — первые мореплаватели в Северном Ледовитом океане. Каждое судно имело дополнительные крепления и ледовую обшивку. Состав экспедиции насчитывал 178 человек, в большинстве знакомых с условиями плавания во льдах. На всякий случай суда были вооружены — «Чичагов» шестнадцатью пушками, остальные два — десятью пушками каждое. Второе плавание продолжалось три месяца с половиной — из Колы в Кломбай, оттуда сначала на запад, затем на север до широты 80°26' и закончилось в Архангельске.

Возвращение с полпути главного отряда экспедиционных судов вызвало серьезные упреки со стороны Адмиралтейств-коллегии. 18 января 1766 года специальным решением последняя предписала Чичагову:

«Понеже успех таковых чрезвычайных предприятий большей частью иногда от удачи зависит, следственно, неоднократные опыты к тому потребны, ибо может быть, что воспрепятствовавшие минувшего лета трудности впредь не столь непреодолимы будут, и самое главное препятствие — льды, будучи наносные, может быть, по состоянию ветров или течений дадут свободный путь в желаемое место, а особливо, ежели сколько можно довольное время и нужное терпение к ожиданию и взысканию того употреблены будут».

Подчиняясь предписанию, Чичагов снова повел корабли из Колы к Шпицбергену и оттуда во льды, снова встретил непреодолимый ледяной барьер в широте 80°30' и снова был вынужден повернуть в Архангельск, после чего доложил Адмиралтейств-коллегии:

«...Старались, в сходствие данным нам повелением, плыть по назначенному пути и преодолевать встречающиеся препятствия, дабы получить успех в намеренном предприятии, и за нужное почиталось не отдаляться от настоящего пункта, где мы находились, а в противном случае упущено было б время, которое надлежало употребить в пользу; для того почасту излишне отваживались в приближение ко льдам, заходили в бухты, лежали в дрейфе между редко носящихся льдин и по большей части в тумане; все это преодолено с великим трудом, терпением и беспокойством».

Независимо от того, что экспедиция Чичагова не достигла цели, три плавания, совершенные участниками ее, сыграли важную роль в подготовке моряков.

Таким образом, и поход фрегата «Надежда Благополучия» в Ливорно, и походы судов полярной экспедиции к Шпицбергену и дальше во льды способствовали главному, чего добивалась обновленная Адмиралтейств-коллегия, постоянно ратуя за дальние плавания: тренировке личного состава флота, его безотказной готовности решить любую задачу, поставленную перед моряками в каких угодно широтах. И вот почему так много было сделано в шестидесятые годы помимо указанных выше походов. Окончание долголетних гидрографических исследований адмиралом Нагаевым, опись Токмачевым побережий Каспийского моря, открытие Ляховских, Медвежьих и последних Алеутских островов, экспедиция Креницына и Левашева на Дальний Восток, повседневные практические плавания в самых суровых условиях были осуществлены благодаря правильной, целеустремленной деятельности Спиридова и его соратников по руководству флотом.

Все это еще должно было принести свои плоды.

V

Хотя состояние кораблей было еще далеким от идеального, все же флот по своим боевым качествам, и прежде всего по боевой подготовке личного состава, мог отвечать требованиям, какие предъявила ему в 1768 году война с «Блистательной Портой»: он располагал кадрами для действий вдали от своих баз, на морских коммуникациях противника, в его тылу, например на обширном пространстве Средиземного моря. Это и позволило предпринять поход, отважный по замыслу и неожиданный для всего мира по результатам, известный под названием Архипелажской экспедиции.

Задача, порученная морякам, была не из легких. Сравниться с ней не могло ничто предыдущее на протяжении всей истории русского флота. Балтийской эскадре предстояло пройти из Кронштадта вокруг Европы на восток Средиземного моря, к берегам Мореи, Архипелага, Леванта, и вместе с армейскими частями начать военные действия на тыловых коммуникациях противника. Иными словами, надо было отвлечь на себя как можно большее количество неприятельских войск и тем облегчить русским армиям Панина, Румянцева и Долгорукова борьбу против султанских полчищ на берегах Черного моря. Вероломное нападение крымского хана — султанского вассала на Украину и вторжение шестидесятитысячной ханской армии в пределы России значительно осложнили эту борьбу и требовали экстраординарных мер для изменения хода войны. Так и было записано в «Собственноручном журнале» (дневнике) С. К. Грейга, тогда капитан-бригадира и командира линейного корабля «Три иерарха». Говоря о задаче, поставленной перед моряками, Грейг весьма четко определил ее следующими словами:

«...Цель экспедиции заключалась в том, чтобы произвесть диверсию в этих местах и беспокоить турок в той части их владений, где они менее всего могли опасаться нападения, по причине затруднений, с какими должно быть сопряжено отправление вооруженной силы от самых крайних пределов Балтики в моря столь отдаленные...»

Немало было сомнений в успехе похода: и когда началась подготовка его, и когда корабли находились уже в пути.

Сомневались Екатерина и ее окружение, боясь больше всего насмешек, если поход не удастся. Сомневались потому, что не знали ни качеств моряков, ни естественных трудностей, неизбежных в таком плавании, относя их за счет нерасторопности и неумения, что было ясно из панических писем Екатерины к Спиридову, пока эскадра медленно, чересчур медленно, по мнению нетерпеливой императрицы, совершала свой путь вокруг европейского континента. А неверие в качества русских моряков побудило Екатерину обратиться к «варягам». Приглашенные ею наемники из разных флотов, такие, например, как Эльфинстон и Арф, причинили экспедиции слишком много зла и принесли слишком мало пользы.

Сомневались в успехе похода и морские специалисты за рубежом, располагая в общем правильными сведениями о недостатках материальной части русского флота и поэтому не веря в его возможности. Сомневались, ибо не представляли того, о чем предупреждал сослуживец знаменитого Кука англичанин Тревнин, аттестуя русских матросов: «Нельзя желать лучших людей, ибо неловкие, неуклюжие мужики скоро превращались под неприятельскими выстрелами в смышленых, стойких и бодрых воинов».

Что же касается самого противника, то его мнение о походе было сформулировано султаном. Последний с наивной непосредственностью могущественного невежи заявил, что отказывается даже понимать, как это корабли могут добраться морем из Кронштадта к берегам Турции. Впрочем, в географии был слаб не только турецкий султан. Известно сказанное той же Екатериной: «Имеют ли грузинские владения порты на Каспийском или на Черном море? Тифлис стоит на одних картах на Черном, на других на Каспийском море, а в иных на середине земли...» Известно, что и предшественница Екатерины, та самая, что имела шесть тысяч платьев, а в баню ходила два раза в год — в страстную субботу и в сочельник, всю жизнь полагала, будто в Англию можно проехать в карете по сухопутью.

Понятно, что ни о какой сверхдальновидности Екатерины и ее окружения, в частности братьев Орловых, при посылке русской эскадры в Средиземное море всерьез не стоит и рассуждать. Посылая эскадру вокруг Европы, Екатерина, подбиваемая Алексеем Орловым и его клевретами, уверявшими в безусловной готовности славянских народов на Балканах свергнуть оттоманское иго (до этой готовности тогда было еще далеко), шла на явный риск. И то, что рискованное предприятие не закончилось крахом (вернее, неудачи преждевременного по условиям подготовки восстания на Балканах были заслонены славой Наварина, Хиоса, Чесмы, Патраса, Дамиетты), а превратилось поистине в торжество русского флота, заслуга моряков, благодаря которым невозможное, как считали почти все, стало возможным.

Моряки готовились к Архипелажской экспедиции, точнее, к плаваниям, подобным ей, с 1763 года, когда еще только был задуман поход фрегата «Надежда Благополучия» в Ливорно. И даже само название первой эскадры, отправленной в Средиземное море, — «обшивная» — носило в себе свидетельство опыта, приобретенного в том походе. Прежде чем пуститься в дальнее плавание, моряки обшили корпуса кораблей снаружи дополнительным рядом дюймовых досок с прокладкой из овечьей шерсти, чтобы подводную часть не источил морской червь, как это произошло с «Надеждой Благополучия».

Адмиралтейств-коллегия предпринимала все, что было в ее власти и силах, для наилучшей подготовки похода, но, разумеется, не сумела устранить конструктивные недостатки судов. Многие корабли, построенные еще в годы пренебрежения к флоту, носили на себе давнюю печать «неосмотрения»: были скреплены деревянными нагелями или гвоздями вместо сквозных болтов, имели непрочный рангоут и т. тт. Вдобавок дополнительная обшивка значительно уменьшила скорость хода, увеличила осадку, повлияла на загрузку. Артиллерийское вооружение эскадры, несмотря на большое число стволов и наличие универсальных единорогов, также оставляло желать лучшего, ибо своевременные ходатайства Адмиралтейств-коллегии об улучшении литья корабельных пушек чаще всего не принимались во внимание ради экономии средств, отпускавшихся флоту.

И тем не менее в июле 1769 года «обшивная» эскадра начала дальнее плавание. Она к тому времени состояла из восемнадцати разнотипных и разнокачественных судов: линейных кораблей «Европа» (командир — капитан 1 ранга Корсаков), «Святослав» (капитан-бригадир Барж), «Евстафий» (капитан 1 ранга Круз), «Три иерарха» (капитан-бригадир Грейг), «Ианнуарий» (капитан 1 ранга Борисов), «Три святителя» (капитан 1 ранга Роксбург) и «Северный орел» (капитан 1 ранга Клокачев); фрегата «Надежда Благополучия» (капитан 3 ранга Аничков); бомбардирского корабля «Гром» (капитан-лейтенант Перепечин) — прочного мелкосидящего судна, предназначенного для обстрела приморских крепостей; четырех пинков (корветов, вооруженных 22 пушками каждый) — «Соломбала» (капитан-лейтенант Мистров), «Лапоминк» (капитан-лейтенант Извеков), «Сатурн» (капитан-лейтенант Лупандин), «Венера» (капитан-лейтенант Поповкин); двух пакетботов (вооруженных посыльных судов) — «Летучий» (лейтенант Ростиславский) и «Почталион» (лейтенант Еропкин); двух галиотов и одного бота. Артиллерию эскадры составляли 640 пушек разных калибров. Помимо личного состава —3011 человек, на судах находились взятые сверх нормы десантные войска — восемь рот Кексгольмского пехотного полка и две роты артиллеристов, мастеровые для ремонта кораблей и артиллерии, в общей сложности 5582 человека. Зная размеры и вместимость судов эскадры, можно лишь удивляться, как удалось разместить такое количество людей не на день и даже не на месяц, а на долгих четыре года!..

По совету Мордвинова и общему мнению Адмиралтейств-коллегии Екатерина предложила командование эскадрой Спиридову, тогда еще вице-адмиралу. Он непосредственно руководил подготовкой и комплектованием кораблей и несравненно лучше других военачальников знал достоинства и недостатки эскадры. К изумлению и недовольству императрицы, Спиридов отказался от лестного назначения, ссылаясь на возраст (ему исполнилось шестьдесят лет) и на болезни.

Этому не поверил никто. Для истинного моряка-патриота, каким справедливо слыл Спиридов, нужны были иные причины, чтобы добровольно отказаться от руководства делом, которому он посвятил себя и которое являлось проверкой всех принципов его жизни, целиком отданной флоту.

Чем же был вызван отказ? Боязнью потерпеть неудачу в самом походе или при встрече с противником на далеком от привычных мест театре военных действий? Многолетняя репутация Спиридова категорически исключала и то и другое. Можно не сомневаться, что причиной отказа было нежелание заслуженного моряка находиться в зависимости от Алексея Орлова, поджидавшего эскадру в Ливорно. Спиридов, как и многие, хорошо знал нрав, повадки и характер фаворита, привыкшего не считаться ни с чем и ни с кем, и еще лучше знал, что доверенный императрицы ничего не смыслит в морском искусстве, да и вообще не принадлежит к числу людей, храбрых на поле боя. Участие в убийстве Петра Третьего, в дворцовых интригах и заговорах, скандальная драка с Потемкиным, в итоге которой будущий фаворит потерял глаз, слава кутилы и самодура — всего этого, чем завоевал сомнительную популярность Алексей Орлов, было предостаточно, чтобы Спиридов — человек совсем иных жизненных правил — отклонил лестное для себя предложение командовать экспедиционной эскадрой.

Скорее всего Екатерина догадалась об истинной причине отказа. Так должно судить по официальному рескрипту, подписанному ею. Терять Спиридова ей, безусловно, не хотелось. Его кандидатура для руководства столь важным морским предприятием была, несомненно, самой удачной в то время. Равным ему по опыту руководства крупными соединениями кораблей следовало считать лишь адмирала Мордвинова; но Мордвинов был действительно безнадежно болен и с трудом возглавлял Адмиралтейств-коллегию. Не без чьего-то совета Екатерина, во-первых, постаралась задобрить Спиридова, присвоив ему звание полного адмирала и назвав его первым флагманом флота; во- вторых, обещала ему самостоятельность в управлении эскадрой на Средиземном море, обязав лишь оказывать по мере надобности необходимую помощь сухопутным войскам, подчиненным Орлову.

Против этого возражать не приходилось: Спиридов и сам был убежденным сторонником принципа взаимодействия, оправдавшего себя в прошлых кампаниях.

Рескрипт, подписанный Екатериной и врученный Спиридову, подтверждал обещание: в нем точно оговаривалось неподчинение эскадры и ее командующего своевольному, капризному, беспринципному и, хуже того, неграмотному в морских вопросах фавориту, а лишь содействие ему решением определенных задач, порученных морякам. Вот буквально текст рескрипта:

«...Провезти сухопутные войска с парком артиллерии и другими военными снарядами для содействия графу Орлову, образовать целый корпус из христиан к учинению Турции диверсии в чувствительнейшем месте; содействовать восставшим против Турции грекам и славянам, а также способствовать пресечению провоза в Турцию морем контрабанды».

Ни слова о подчинении эскадры Орлову не было в этом многозначащем документе.

Поверил ли Спиридов такому обещанию?

Ненадолго.

Достаточно было одного перехода — от Кронштадта до Копенгагена — и стоянки в Дании, чтобы адмиралу стали понятны подлинные намерения Екатерины: она и не думала ни считаться с трудностями похода, ни учитывать сложность совместного плавания разнотипных судов. Придирки, которыми она донимала Спиридова при посредстве русских послов в Дании и Англии, вернее всего свидетельствовали о ее заблаговременном решении подчинить эскадру Алексею Орлову.

Ненужное дерганье началось, едва Спиридов принял командование.

17 июля 1769 года Екатерина посетила корабли, стоявшие на Кронштадтском рейде, вручила адмиралу орден, приказала выдать всем назначенным в экспедицию четырехмесячное жалованье «не в зачет» и потребовала немедленного выхода эскадры в плавание.

К вечеру следующего дня Спиридов увел корабли из Кронштадта. Куда? Как говорится, только «с глаз долой». Всего-навсего к месту якорной стоянки у Красной Горки, расположенной в пределах видимости с кронштадтских фортов. На том рейде «обшивная» эскадра простояла еще неделю, пока моряки привели в походный порядок все, что было необходимо, пока приняли и разместили десантников, пока погрузили осадную артиллерию. Вот почему напрасно некоторые историки считают датой начала Архипелажской экспедиции 18 и даже 17 июля, ссылаясь на запись в шканечном журнале линейного корабля «Три иерарха» (да еще называя этот корабль флагманским):

«1769 года июля 17 дня, при помощи божией начат сей журнал корабля «Трех иерархов» под командою господина бригадира флота капитана Самойлы Карловича Грейга в пути от Кронштадта со флотом, который состоит в семи линейных кораблях, одного бомбардирского, одного фрегата, четырех пинков, двух пакетботов и трех гальотов. Под главною командою господина адмирала и разных орденов кавалера Григория Андреевича Спиридова, имеющего свой флаг на корабле 66-пушечном «Св. Евстафий»...»

Запись не дает оснований считать корабль «Три иерарха» флагманским (он стал им лишь через год, и то всего на три месяца), поскольку под флагом командующего был «Евстафий», а слова «в пути от Кронштадта» означали, что запись была сделана в момент ухода с Кронштадтского рейда на якорную стоянку возле Красной Горки.

Только через девять суток стоянки, насчитывая уже двадцать одно судно (прибавилось три палубных бота), «обшивная» эскадра отправилась в свой долгий путь вокруг Европы, что и подтверждает «Выпись из дневных записок одного Российского путешественника (А. Г. Спиридова. — Е. Ю.) из Балтийского в Средиземное море в 1769 и 1770 году».

Вот дословное начало этой выписи:

«Июля 18 дня 1769 года в вечеру пошли мы на корабле Евстафии с Кронштадтского рейда к Красной Горке, а оттуда 26 июля пополудни в 4 часу, снявшись с якоря, пошли к Весту...»

Переход через Балтийское море оказался затяжным из-за штормовых условий и ряда причин, вызванных трудностями совместного плавания разнотипных судов. Это было неизбежно, особенно на первом этапе похода. К тому же самый мощный линейный корабль эскадры «Святослав» и флагманский корабль «Евстафий» так пострадали от непогоды, что их пришлось направить в Ревель для ремонта. Изрядный вред принесла скученность. Суда были сверх всякой меры переполнены людьми и припасами. Моряки и десантники спали вповалку в жилых палубах среди бочек с провизией и пресной водой. Продукты, взятые на весь путь — солонина и треска, постепенно портились; от бочек с пресной водой исходил невыносимый запах. Нечего было и надеяться, что обойдется без заболеваний, хотя на судах по категорическому приказу Спиридова и предпринимали все возможное для создания мало-мальски сносных условий быта: «Выносили для сушения и хорошего воздуха служителей койки наверх, скоблили палубы в деках и окачивали корабли водою». Предотвратить эпидемию, возникшую из-за скученности, не удалось. Из трехсот человек, заболевших в пути между Кронштадтом и Копенгагеном, пятьдесят четыре человека умерли, и трупы их были погребены в море.

12 августа эскадра встретилась возле Готланда с отрядом кораблей контр-адмирала Елманова (из Ревельской эскадры), которому надлежало сопровождать ее до выхода из Датских проливов, и с тех пор две недели вынужденно лавировала в Южной Балтике, преодолевая неблагоприятный вестовый ветер, отстаиваясь на якорях у острова Борнхольм, прежде чем достигла Кеге-бухты. Лишь 30 августа суда прибыли в гавань Копенгагена. Там, когда к ним присоединился «Евстафий», сменивший в Ревеле сломанную фок-мачту, и когда выяснилось, что «Святослав» оставлен в том же Ревеле на долгий ремонт, в «обшивную» эскадру был включен пришедший из Архангельска вновь построенный корабль «Ростислав», под командованием капитана 1 ранга Лупандина.

В Копенгагене Спиридов и получил первый из официальных попреков, которые с тех пор сыпались на него вместо поощрения и поддержки в небывало трудном предприятии, каким уже четко вырисовывался поход вокруг Европы. Раздосадованная долгим переходом эскадры от Кронштадта, Екатерина язвительно писала вдогонку адмиралу:

«...Когда вы в пути съедите всю провизию, тогда вся экспедиция ваша обратится в стыд и бесславие ваше и мое...»

Что должен был ответить на это Спиридов?.. Что благоприятные ветры не зависели от воли командующего, как не зависела от нее задержка эскадры в Копенгагене. Ибо почти все корабли нуждались в срочном текущем ремонте, до окончания которого не следовало продолжать плавание. Что у «матушки-государыни» и всех ее советников оказалась вдруг коротка память; что в противном случае они вспомнили бы не столь давний вояж фрегата «Надежда Благополучия»; что переход фрегата из Кронштадта в Ливорно занял три месяца с лишним, а в обратную сторону даже на месяц больше. Что как-никак то было плавание одиночного судна, экипаж которого не зависел от обязательной необходимости ждать кого-либо и считаться с готовностью других судов к выходу в море...

Нарочитость придирок не вызывала сомнений после разговора с Философовым — русским посланником в Дании. Философов стал выговаривать адмиралу за то, что «обшивная» эскадра слишком «благоухала». Об этом «благоухании», мол, говорилось даже в королевском дворце, когда Грейг и другие командиры явились туда с официальным визитом.

Верно, от огромных бочек с треской, солониной, протухшей водой, которую еще не успели заменить свежей, от матросских полушубков, развешанных для просушки на вантах, исходил малоприятный запах; но разве на ком-либо из моряков лежала вина за это? Если суда были загружены сверх всякой нормы, и для проветривания провизии и просушивания личных вещей команды не находилось иного места, кроме верхней палубы. Если скученность на кораблях вела к массовым заболеваниям среди матросов и десантников. Если здоровые люди были вынуждены ютиться в жилых палубах рядом с больными. Если при всем этом матросы и канониры исправно несли вахту, а мастеровые безотказно ремонтировали рангоут, такелаж и корпуса... Было удивительно не «благоухание» эскадры, а то, что в таких невыносимых условиях моряки не отчаялись, не опустили руки, не отступили перед обстоятельствами, неблагоприятными с первого дня плавания до самого прибытия в Порт-Магон на острове Менорка в Средиземном море.

Обиду и горькую усмешку должны были поэтому вызывать у Спиридова заклинания Екатерины, посылаемые вдогонку ему:

«...Прошу вас, для самого бога, соберите силы душевные и не допускайте до посрамления перед целым светом. Вся Европа на вас и на вашу экспедицию смотрит...»

Свыше месяца длилось плавание «обшивной» эскадры от Кронштадта до Копенгагена. Вдвое больше, и в неменьших трудностях, продолжался переход от Датских проливов через Северное море, Ла-Манш, Бискайский залив и Атлантический океан. В самом начале второго этапа пути эскадра лишилась одного из судов. Ночью в штормовую погоду пинк «Лапоминк» наткнулся на Скагенский риф в проливе Каттегат. Волны разбили судно; и вcе-таки его командир капитан-лейтенант Извеков, ученик Спиридова, не растерялся. Он успел не только предупредить выстрелами из пушек остальные суда эскадры об угрожавшей им опасности очутиться на камнях, но и спасти всех людей и значительную часть судового имущества. Да и поведение экипажа, сумевшего в ночной мгле выполнить все, что потребовал командир, было достойно похвалы, несмотря на потерю судна. Самоотверженность моряков «Лапоминка» в часы аврала после аварии еще раз подтвердила качества морской выучки людей, в которых Спиридов не сомневался.

Непогода, застигшая эскадру в Северном море, новые повреждения судов (особенно пинка «Венера» и бомбардирского корабля «Гром»), масса больных (до семисот человек) побудили Спиридова прервать плавание и 25 сентября укрыться на рейде рыбацкой гавани Гримсби у входа в английский порт Гулль. Впрочем, и там не обошлось без аварии. На этот раз пострадал линейный корабль «Три святителя». Сильным восточным ветром его поволокло с места якорной стоянки на мель. В результате удара вышло из строя рулевое управление, и корабль был поставлен вместе с «Громом» и «Венерой» к гулльским причалам на ремонт.

Здравый смысл подсказывал Спиридову необходимость задержаться в Гулле. Надо было основательно подготовиться к переходу через опасный для парусных судов Бискайский залив и вдоль скалистых берегов Пиренейского полуострова. И, конечно же, не следовало дробить состав эскадры. Правильнее всего было как можно дольше держать противника в заблуждении, которое он сам создал по наивности султана, не допускавшего возможности появления русских кораблей у средиземноморских берегов Турции. «Обшивная» эскадра должна была войти в Средиземное море в полном составе и в полной боевой готовности, чтобы до последнего момента сохранить преимущество внезапности. А сохранить такое преимущество удалось бы, — стоило только не спешить с выходом из Гулля, где имелись все условия для наилучшего ремонта кораблей и для лечения больных моряков. Лишнее время, проведенное в Англии, позволяло куда лучше подготовиться к дальнейшему, сократить в будущем стоянку на рейде Порт-Магона и совершить гораздо быстрее переход через Средиземное море к берегам Мореи, к Архипелагу, к Малой Азии. Тогда противник наверняка был бы захвачен врасплох.

Дувр (старинная гравюра)

Нетерпеливая поспешность Екатерины и ее советников лишила моряков «обшивной» эскадры преимущества внезапности. Пуще всего опасаясь уронить свой престиж в глазах зарубежных наблюдателей, весьма скептически относившихся к возможностям дальнего плавания русского флота, императрица через послов непрестанно подстегивала Спиридова, упрекала его в медлительности, настойчиво требовала во что бы то ни стало сократить время похода. Все это высказал адмиралу, специально приехав на свидание с ним в Гулль из Лондона, русский посол в Англии Чернышев. Напрасно Спиридов доказывал целесообразность задержки, напрасно просил дать срок больным морякам окрепнуть, чтобы не потерять их в пути, как были уже безвозвратно потеряны сто человек на переходах через Балтийское и Северное моря. На Чернышева не подействовало и то, что из семисот больных матросов и солдат, с которыми пришла в Гулль эскадра, двести человек находились в береговых госпиталях, а восемьдесят три умерли на стоянке. Именем «матушки-государыни» посол требовал не мешкать с выходом в море.

Вот почему Спиридов был вынужден уйти из Гулля раньше, чем предполагал, 10 октября, оставив там большинство судов (линейные корабли «Три святителя», «Ростислав», «Европа», «Ианнуарий», «Три иерарха», все пинки и мелкие суда) под общим командованием (на стоянке) Грейга, но разрешив каждому командиру продолжать дальнейший путь «по способности». Правда, он намеревался дождаться их в Гибралтаре, о чем договорился с Грейгом, однако обстоятельства сложились так, что встреча там не состоялась.

Отряд судов, уведенный Спиридовым из Гулля (линейные корабли «Евстафий» и «Северный орел» — на последнем находился контр-адмирал Елманов, еще в Копенгагене назначенный помощником командующего «обшивной» эскадрой, — фрегат «Надежда Благополучия» и бомбардирский корабль «Гром»), распался у берегов Пиренейского полуострова. Поврежденный штормом «Северный орел» повернул обратно к берегам Англии и укрылся в Портсмуте, где и выяснилась полная непригодность корабля. Туда же, в Портсмут, дважды возвращался с пути — менять нижние ванты, бизань- и грот-мачту — «Гром». Наконец, в штормовых просторах Атлантики надолго потерялась «Надежда Благополучия», и к Гибралтару 6 ноября пришел только «Евстафий».

Сборным пунктом судов «обшивной» эскадры в Средиземном море заранее был назначен рейд Порт-Магона на Менорке (Балеарские острова). Поэтому, чтобы не терять времени еще в одном промежуточном пункте, Спиридов отменил рандеву в Гибралтаре, передав капитану встречного английского судна письмо для Грейга, с попутным ветром вышел из Гибралтарского пролива и 18 ноября был уже в Порт-Магоне.

Там в довершение ко всем испытаниям, выпавшим на долю престарелого моряка («До сего числа еще ни один час не прошел, когда бы я без прискорбности пробыл», — писал он), его постигло уже безутешное горе: он потерял младшего из двух своих сыновей, зачисленных в экспедицию «ради практики в дальних вояжах».

Удар был тяжелым, но не последним.

«...23 ноября, — сказано с предельной лаконичностью в краткой «Выписи из дневных записок», принадлежащих второму сыну адмирала, — прибыл к нам на английской бригантине граф Федор Григорьевич Орлов (младший брат фаворита, подвизавшийся вместе с ним в Ливорно. — Е. Ю.) и навещал печалию объятого г. адмирала Спиридова, которого сын генерал-адъютант Андрей Григорьевич Спиридов того дня умер...»

Не ради соболезнования адмиралу прибыл, однако, в Порт-Магон Федор Орлов, а специально для того, чтобы в самый неподходящий момент вручить первому флагману инструкцию и объявить «высочайшую волю».

На рейде Порт-Магона выяснилось то, что адмирал предвидел в пути: по воле Екатерины ее фаворит, не имевший ни таланта военачальника, ни боевой практики, ни знаний, был назначен главнокомандующим всеми русскими вооруженными силами — десантными войсками и флотом — на Средиземном море только потому, что императрице показалось, будто «графу Орлову, по долгой его тамо бытности и знанию, довольно известны быть должны тамошние обстоятельства и народы». (Приписка Екатерины к инструкции Спиридову.)

«Обшивная» эскадра поступала в полное подчинение Алексею Орлову.

VI

К чему могло привести «главнокомандование» фаворита, показало ближайшее будущее.

Сам факт прибытия кораблей «обшивной» эскадры в Средиземное море разрозненными группами исключительно из-за желания Алексея Орлова поскорее заполучить их под свое начало (документы подтверждают давление, которое фаворит оказывал на Петербург, требуя подгонять Спиридова) был стратегической ошибкой. Она привела к потере выгодного преимущества внезапности.

В конце декабря 1769 года из всего состава эскадры на рейде Порт-Магона стояли только четыре линейных корабля, один фрегат и четыре малых судна. Пятый линейный корабль — «Ростислав» — лишь в январе 1770 года прошел Гибралтарский пролив на пути из Англии к Менорке, но попал в крепкий шторм, приведший к потере бизань- и грот-мачты, и очутился не в Порт-Магоне, а у Сардинии, затем в Генуе. Шестой — «Европа» — еще в момент отплытия из Англии сел на мель, потерял руль, получил пробоину и снова был вынужден задержаться в промежуточном порту, где его принял капитан 1 ранга Клокачев (командир «Северного орла», поставленного на прикол), сменивший умершего Корсакова. Остальные суда присоединились к «обшивной» эскадре в марте — июне у берегов Мореи и в Архипелаге.

Гибралтар (старинная гравюра)

В общем задолго до встречи противник узнал, что русские корабли находятся в Средиземном море. Последующая задержка судов вдали от театра военных действий позволила неприятельскому командованию предупредить свои гарнизоны в Морее, на островах Архипелага, в Малой Азии, усилить их, снабдить запасом продовольствия, подготовить к более упорному сопротивлению, а главное, предпринять соответствующие меры к тому, чтобы помешать успеху вооруженного восстания против «Блистательной Порты» на Балканах и в Греции. Третья ошибка, допущенная Орловым, заключалась в том, что он вновь раздробил силы эскадры, хотя последняя и без разделения пока что насчитывала почти втрое меньше вымпелов, чем при отплытии из Кронштадта. Не считаясь с необходимостью концентрации сил для нанесения первого удара по неприятелю, Орлов затребовал три судна (линейный корабль «Три иерарха», фрегат «Надежда Благополучия» и пакетбот «Почталион») в Ливорно, а остальным приказал следовать к берегам Мореи, в порт Витуло, где высадить десант, что должно было послужить сигналом к началу восстания греческих патриотов.

Пять судов (шестое — пинк «Сатурн» — было оставлено в Порт-Магоне, чтобы дождаться выздоровления больных моряков, свезенных на берег) вместо двадцати двух (общее число вымпелов «обшивной» эскадры, ибо вместо разбитого на рифах Скагена пинка в ее состав были включены два транспорта, зафрахтованные в Англии) — вот что по вине Екатерины и Орлова привел Спиридов 17 февраля 1770 года к Морее[2]. И хотя жители горных греческих селений и приморских пунктов немедленно восстали против ненавистных им турецких поработителей, придя на помощь двум русским десантным отрядам, едва те высадились на полуострове, увы, результат высадки и восстания не произвел эффекта, на который больше всего рассчитывал Орлов. Избалованному славословиями и удачами в придворных интригах фавориту казалось, что достаточно ему пошевелить пальцем — и все свершится само собой, придут, мол, в действие несметные силы, ждущие сигнала, как доносили клевреты, и «главнокомандующему» останется лишь повелевать ими. На деле же все обернулось иначе, как только десантный отряд (пятьсот русских солдат-кексгольмцев и шестьсот греческих повстанцев), названный восточным легионом, под командованием капитана Баркова двинулся с побережья в глубь Пелопоннеса.

Первоначальный успех — взятие города Миситрии или Мизитры (древней Спарты) и одноименной крепости — сменился тяжелым поражением объединенного греко-русского отряда у города Триполицы. Из-за этого второй десантный отряд (западный легион) под командованием Петра Долгорукова, наступавший через Аркадию, был возвращен обратно на побережье и послан к турецкой крепости и порту Наварин (Пилос).

Туда же Спиридов направил 24 марта из Витуло отряд судов (корабли «Ианнуарий», «Три святителя» и зафрахтованный Орловым 20-пушечный венецианский фрегат «Св. Николай») под общим командованием бригадира артиллерии Ивана Абрамовича Ганнибала (двоюродного деда А. С. Пушкина), в подчинении которого находилась вся артиллерийская часть «обшивной» эскадры.

Решительный поступок адмирала, одним ходом изменившего план военных действий, намеченный Орловым, выправил положение. Пока преждевременно было надеяться на всеобщее восстание в Морее, на что особенно рассчитывал фаворит. Прежде всего следовало укрепиться на побережье.

Обстрел Наварина с моря, предпринятый Ганнибалом, когда русские корабли 31 марта вошли в залив и приблизились к порту, а затем высадка десанта с приданной ему осадной артиллерией очень скоро заставили противника пойти на капитуляцию.

10 апреля 1770 года крепость Наварин пала, пала впервые (вторично в октябре 1827 года), и русские моряки, взяв трофеями 42 пушки, 3 мортиры, 800 пудов пороха и много оружия, завладели одной из самых удобных морских баз на Пелопоннесе. Ее гавань могла вместить любой флот, глубины позволяли принимать суда с наибольшей осадкой, а узкий вход был защищен укреплениями с обеих сторон.

Теперь в Морее появился и Орлов. Он прибыл туда из Ливорно с линейным кораблем «Три иерарха», фрегатом «Надежда Благополучия» и посыльным судном «Почталион» на пятые сутки после сдачи Наварина.

Спиридов с облегчением вздохнул. Подкрепление подоспело кстати, хотя дело уже было сделано. К противнику день за днем подходили резервы, накапливаясь у крепости Модоны неподалеку от Наварина, и противостоять им силами отряда из шести судов (шестым стал фрегат «Св. Николай») было не так-то просто. Да еще зная наверняка, что противник не преминет блокировать Наварин с моря, едва лишь выяснит силы русского отряда. Конечно, и сейчас, когда отряд увеличился в полтора раза, положение продолжало оставаться напряженным; но Орлов привез долгожданную новость, которая обрадовала всех.

Со дня на день у берегов Мореи следовало ждать эскадру под командованием контр-адмирала Эльфинстона, вышедшую из Кронштадта спустя два с половиной месяца после отплытия кораблей Спиридова. Она перезимовала в Англии, благополучно прошла из Портсмута в Гибралтар и по сведениям Орлова находилась уже в Средиземном море, на пути от Гибралтара к Морее. Вместе с эскадрой Эльфинстона (линейными кораблями «Святослав», «Не тронь меня», «Саратов», фрегатом «Африка», одним пинком и тремя транспортами) шли и отставшие из-за неотложного ремонта еще на стоянке в Гулле малые суда «обшивной» эскадры.

Сообщив приятную новость, фаворит одновременно захотел показать себя. Он отменил осаду крепости Короны, которую вел десантный отряд, высаженный Спиридовым (город уже был взят), и приказал обложить Модону. Между тем для безопасности русских кораблей и войск в базе Наварина важнее было овладеть Короной. Крепость находилась на подступах к Наварину и являлась в случае взятия ее русскими войсками — защитой его с тыла, в случае оставления ее у противника — постоянной угрозой.

Сражение при Короне 2 марта 1770 года (старинная гравюра)

Спорить с Орловым было бесполезно. Он еще не отказался от своего плана овладения Мореей и считал поражение у Триполицы лишь досадной случайностью, надеясь взять реванш за нее у Модоны.

Вздорность затеянного фаворитом вскоре стала очевидна для всех.

Распыление сил повлекло за собой очередные неудачи: сначала у Модоны, где войска противника, подошедшие со стороны Триполицы, нанесли серьезный урон десантному отряду, заставили его снять осаду и отступить к Наварину; затем у Патраса, где был разбит сводный греко-русский отряд, посланный Орловым; наконец, вторично у Модоны, куда фаворит вновь направил сводный отряд. Никакая храбрость русских десантников не могла помочь им выполнить невыполнимое, тем более, что военная выучка греческих повстанцев, входивших в отряд, оказалась весьма слабой. Противник, превосходя силы отряда во много раз численностью своих войск, не только сорвал вторичную осаду Модоны, не только потеснил отряд обратно к Наварину, но и в свою очередь осадил его. Вот что побудило Орлова написать Екатерине письмо, в котором он небезыскусно затушевал причины неудач, прихвастнув, как было свойственно ему и раньше и позже:

«...Хотя, кроме крепостей, вся Морея очищена от турок (это было сознательной неправдой, достаточно обратиться к фактам, известным теперь. — Е. Ю.), но силы мои так слабы, что я не только не надеюсь завладеть ею, но и удержать завоеванные места...»

О своих ошибках фаворит, понятно, не упомянул в письме; не упомянул и о том, что именно из-за них потеряло всякую надежду тогда на успех восстание в Морее и создалось критическое положение в самом Наварине.

Неприятельские войска обложили крепость со всех сторон и прервали снабжение города пресной водой. В то же время стало известно, что большая турецкая эскадра (10 линейных кораблей и 6 фрегатов, а также изрядное число каравелл, шебек, галер и других судов) крейсирует вблизи Матапана и готова напасть на русский отряд с моря.

По настоянию Спиридова было решено взорвать укрепления Наварина, покинуть крепость и, выйдя в море, самим навязать бой противнику, лишь бы не очутиться в ловушке.

Помочь русскому отряду могло только прибытие кораблей Эльфинстона.

Однако Эльфинстон явился не в Наварин, а в Колокинфскую бухту (на юго-восточной стороне мыса Матапан) и также со своим планом действий, да еще немедленно принялся выполнять его. Во-первых, высадил с транспортных судов десантный отряд и послал его по сухопутью к Наварину, что было рискованно, учитывая расстояние, огромное преимущество сил противника, осаждавших Наварин, и незнание десантниками условий местности. Во-вторых, услышав от жителей Рапилы (где высадился отряд), что неприятельские корабли находятся на якорной стоянке в Навплийском заливе около крепости Наполи-ди-Ро-манья, Эльфинстон не счел нужным сообщить об этом в Наварин, не желая ни с кем делить славу победы, которую еще не одержал. Тщеславие было свойственно ему не меньше, чем Орлову; поэтому он, вместо того чтобы соединиться с отрядом Спиридова и заодно с ним действовать против турецкой эскадры, превосходившей силы даже обоих отрядов русских судов, поспешил в Навплийский залив.

Понятно, что из попытки Эльфинстона самостоятельно управиться с противником ничего не вышло. Силы оказались чрезмерно неравными. Эльфинстон располагал тремя линейными кораблями, фрегатом, пинком и тремя транспортными судами, а турецкая эскадра, которую он увидел 16 мая на расстоянии восьмидесяти кабельтовов, насчитывала свыше двадцати вымпелов (из них 10 линейных кораблей и 6 фрегатов). Только нерешительность командующего этой эскадры выручила Эльфинстона. Противник, не приняв боя, отошел в глубь залива, под прикрытие береговых батарей, хотя мог, используя при наступившем безветрии гребные суда для буксировки (их у русского отряда не было), проучить Эльфинстона за нерасчетливую дерзость. Впрочем, осталось неясным, было это следствием нерешительности турецкого флагмана, принявшего отряд Эльфинстона за авангард русской эскадры, или хитроумного намерения заманить русский отряд поближе к берегу, а тогда внезапно окружить его, закрыв ему выход из залива, и уничтожить.

Сообразив, что чуть не погубил отряд и людей, Эльфинстон 17 мая, едва получил возможность лавировать, срочно отправил одно из транспортных судов с донесением в Наварин, а сам отошел на такое расстояние от крепости Наполи-ди-Романья, какое позволяло, в случае решительных действий турецкой эскадры, избежать схватки с ней до прибытия отряда Спиридова.

Впоследствии, характеризуя Эльфинстона перед увольнением его из русского флота, припоминая и эту историю, и прочее, чем печально прославил он себя в Архипелажской экспедиции, Екатерина так отозвалась о нем:

«Можно сказать одно, что Эльфинстон принадлежит к разряду людей сумасшедших, которые увлекаются первым движением и не соблюдают никакой последовательности, и я не знаю, сумеет ли он очистить себя от подозрений в злоупотреблениях, если бы его заставили отдать отчет в сумме на чрезвычайные расходы, ему вверенной, ибо из нее он сдал адмиралу Спиридову только три тысячи червонцев...» (хотя получил на эти расходы перед отплытием из Кронштадта 200 тысяч рублей. — Е. Ю.).

Орлов был уязвлен отнюдь не тем, что Эльфинстон не поставил своевременно в известность о своем прибытии и о своих действиях старшего флагмана, каковым оставался в Архипелажской экспедиции Спиридов, несмотря на официальную подчиненность «главнокомандующему». Это меньше всего интересовало фаворита, равно как и опрометчивость действий Эльфинстона, к счастью, не повлекшая за собой роковых последствий. С подобным своеволием Орлов легко мирился, поскольку оно не задевало его самолюбия, но терпеть непочтение к своей персоне не собирался. По мнению фаворита, было достаточно поправок, внесенных Спиридовым в план овладения Мореей. Так что, разделяя негодование адмирала по адресу не в меру своевольного коллеги, он и не помышлял подтверждать подчиненность Эльфинстона Спиридову, как младшего флагмана перед полным адмиралом, да к тому же самым авторитетным среди моряков специалистом и членом Адмиралтейств-коллегии — высшего органа флота. Орлов был недоволен только неуважением к себе. Вот почему он приказал Спиридову идти с кораблями и транспортными судами к Рапиле, снять с берега десант, высаженный Эльфинстоном, а затем следовать к Наполи-ди-Романья.

Пока происходило все это, время для решительной встречи с неприятельской эскадрой было упущено.

22 мая, когда отряд Спиридова достиг места, указанного Эльфинстоном в донесении, адмирал увидел малоприятную картину: стоящие неподвижно, будто приклеенные к водной глади из-за отсутствия ветра, корабли отряда Эльфинстона и вдали — суда вражеской эскадры, буксируемые гребными галерами к выходу из залива.

Противник опять не принимал боя, а дальняя позиция, заблаговременно избранная храбрым в первый момент, но потом переосторожничавшим Эльфинстоном, позволяла турецкой эскадре покидать залив беспрепятственно, вне зоны обстрела. И тщетно в последующие дни русские корабли дважды пытались догнать и атаковать противника: турецкие суда оба раза уклонились от решительной схватки, использовав преимущество в скорости хода. Вероятнее всего, дело было не в том, что неприятельский флагман опасался встречи (хотя уже существовала версия, что он якобы сперва принял отряд Эльфинстона за авангард русского флота), а в хитроумном маневре, целью которого являлось желание заманить русские корабли как можно дальше в незнакомый лабиринт Архипелага.

Следовало предвидеть это.

И стоит ли удивляться, что первое же свидание Спиридова с Эльфинстоном оказалось далеко не сердечным. Старший флагман без обиняков, с присущей ему прямотой, высказал младшему все, что думал о его поведении, позволившем противнику ускользнуть от необходимости принять бой, а Эльфинстон ответил на выговор с надменностью, вообще свойственной его характеру. Он считал себя вполне самостоятельным и в доказательство ссылался на рескрипт императрицы, врученный ему перед отплытием из Кронштадта, как в свое время был вручен такой же рескрипт Спиридову. Разговор о рескриптах мог примирить обоих флагманов, ибо выяснил, что императрица обманула и того и другого, посулив каждому самостоятельность, а на самом деле подчинив фавориту. Однако Эльфинстон принадлежал к малосговорчивым, неприятным в общежитии натурам и отнесся к старшему флагману с высокомерием, вызванным переоценкой своих качеств моряка и недооценкой их в людях флота, в который был принят исключительно по желанию Екатерины.

Вот что раз навсегда отвратило Спиридова от Эльфинстона, тем более, что флотоводческие способности последнего оказались, как определилось дальше, ниже средних.

Так и не найдя общего языка, оба флагмана повели свои отряды на поиски ушедшей от них вражеской эскадры.

Через три недели, 11 июня, у острова Милос к ним присоединился Орлов. Он в свою очередь причинил незаслуженную обиду Спиридову, когда тот передал ему свой разговор с Эльфинстоном. Вместо того чтобы призвать своевольного контр-адмирала к порядку и воинской дисциплине, обязав его быть в безусловном подчинении у старшего флагмана, фаворит с легким сердцем заявил, что ему нет дела до их распрей и что для него важно лишь их повиновение приказам «главнокомандующего». В подтверждение этого он распорядился поднять на линейном корабле «Три иерарха», избрав его под свою пловучую резиденцию, кейзер-флаг, означавший, что все приказания, идущие с этого корабля, являются высочайшей волей и отдаются именем императрицы.

Тем временем к якорной стоянке объединенной русской эскадры подошли от Порт-Магона, Ливорно, Генуи и других средиземноморских гаваней все либо отставшие по разным причинам, либо вновь зафрахтованные вспомогательные и транспортные суда. Возвратились и направленные Спиридовым на разведку в Архипелаг пакетботы. Командиры их доложили, что корабли противника отстаиваются за островом Паросом (в группе Цикладских островов) и что число кораблей возросло после ухода турецкой эскадры из Навплийского залива.

В ответ на донесение разведчиков последовал сигнал с «Трех иерархов», адресованный всем судам:

«Идти к Паросу!..»

На третьи сутки объединенная эскадра была у места назначения, но море вокруг Пароса оказалось пустынным. Жители острова сообщили, что эскадра противника ушла на восток, едва с нее увидели на горизонте паруса русских разведывательных судов.

Братья Орловы (младший брат фаворита Федор Орлов имел чин генерал-майора и находился в роли наблюдателя на линейном корабле «Евстафий», где держал свой флаг Спиридов) торжествовали. Они были убеждены в том, что противник струсил. Федор Орлов не мог удержаться, чтобы не похвастать в письме к Екатерине. Не боясь показаться смешным — таковы были нравы, — этот пассажир среди моряков, заслуги которого заключались лишь в его родстве с фаворитом, не постеснялся всерьез поставить себя на первое место, а Спиридова на второе; причем хвастливо утверждал, что турецкий флот бежит сломя голову, но будет настигнут, «хотя бы то было в Цареграде» (Константинополе), как писала Екатерина министру иностранных дел и государственному канцлеру Панину, пересказывая и повторяя заверения Федора Орлова.

Между тем Спиридов и другие моряки смотрели на все трезвыми глазами. Из многочисленных сведений о турецком флоте, его командах и военачальниках, полученных за время пребывания русской эскадры у Мореи и в Архипелаге, следовало не только выделять факты плохой морской подготовки личного состава кораблей противника, не только неосведомленность в морском деле и общеизвестную трусливость капитан-паши (или капудан-паши) Ибрагима Хосамеддина, назначенного главнокомандующим турецким флотом в разгар событий в Морее, но и делать правильные выводы, о чем легкомысленно забывали братья Орловы. Для русских моряков уже не было секретом, что за спиной трусоватого Хосамеддина стоял его помощник — алжирец Гассан-паша, фактический руководитель флота, бывалый моряк и храбрый военачальник. Это он, по словам пленных, обещал султану истребить русскую эскадру способом, успех которого был основан на преднамеренной жестокости к самим же турецким морякам. Способ, предложенный Гассан-пашой, состоял в том, чтобы подвести суда вплотную к русским кораблям, ошвартоваться к ним и взорвать свои крюйт-камеры (погреба с боеприпасами), что неминуемо должно было повлечь за собой гибель и турецких и русских кораблей вместе с людьми. «...Флот вашего величества многочисленнее Русского флота. Чтобы истребить русские корабли, мы должны с ними сцепиться и взлететь на воздух, тогда большая часть вашего флота останется и возвратится к вам с победой», — так изложил свой замысел султану турецкий флагман. Известие о хитроумном плане Гассан-паши навело Спиридова, Ганнибала и некоторых других членов военного совета объединенной эскадры в свою очередь на мысль о своеобразной возможности уничтожить флот противника, едва тот сам забрался в ловушку Чесменской бухты; но это было еще впереди. А пока что моряки прекрасно понимали, что неприятель не столько бежит, уклоняясь от встречи, сколько заманивает объединенную эскадру в глубь Архипелага, чтобы подавляющим превосходством своих сил, спешно собираемых отовсюду, атаковать и раздавить ее.

Сомнений в этом не осталось ни у кого, когда объединенная эскадра после рекогносцировки, выяснившей местонахождение турецких судов, подошла 23 июня к проливу между островом Хиосом и входом в Чесменскую бухту на побережье Малой Азии.

Перед глазами русских моряков открылось величественное зрелище множества судов всех типов и рангов. Это была не эскадра, как предполагали командиры пакетботов, ходивших на разведку, а целый флот, согнанный противником в одно место для решительного сражения.

От хвастовства и приподнятого настроения братьев Орловых не осталось и следа.

«...Увидя такое сооружение, — признался Алексей Орлов в письме к Екатерине, — я ужастнулся и был в неведении: что мне предпринять должно?..»

Именно эти строки письма, написанные с подчеркнутым, как на исповеди, чистосердечием, выдали с головой их автора. Фаворит хотел, разумеется, лишь поразить Екатерину своей отчаянной храбростью (письмо ведь было написано после Чесменской битвы), умилить своей давнишней, с дней дворцового переворота, готовностью решиться на все ради «матушки-государыни». Суть же оказалась не в его намерении «произвести впечатление» (что вполне удалось ему), а в обмолвке, смысл которой заключался как раз в неведении того, что обязан был предпринять он, являясь главнокомандующим, считая себя политическим и государственным деятелем. В этой обмолвке — весь авантюризм Орлова. Он действительно не понимал ни того, что бой в Хиосском проливе следовало непременно принять, особенно после неудач в Морее, ни того, что бой будет успешным для объединенной эскадры, несмотря на значительное численное преимущество противника. То есть не понимал главного, что уже определилось ходом событий.

Отказ от боя, независимо от причин отказа, должен был весьма неблагоприятно отразиться на обстановке, сложившейся в порабощенных Оттоманской империей странах на востоке Средиземного моря. Хотя действия русской эскадры и ее десантных войск в Морее не увенчались успехом и хотя Морею пришлось пока что покинуть, все равно это не погасило свободолюбивых надежд народов балканских стран, мечтавших о национальной независимости, уповавших на дальнейшую помощь в их борьбе, стремившихся к освобождению от ненавистного ига. Население Мореи, Архипелага и других мест уже знало о задачах русской эскадры и ждало решительных действий ее моряков при встрече с турецким флотом.

Отступать было нельзя, да и не к чему.

Исход сражения решал судьбу Архипелажской экспедиции.

VII

Всего в объединенной эскадре насчитывалось девять линейных кораблей, три фрегата, один бомбардирский корабль, три пинка, один пакетбот (второй пакетбот — «Летучий» — разбился у берегов Мореи, и взамен него моряки использовали наиболее подходящее транспортное судно), тринадцать зафрахтованных и призовых судов, 6500 человек и 608 орудий.

Против них стоял на якорях между Хиосом и Чесмой почти весь турецкий флот: шестнадцать линейных кораблей (один — 100-пушечный, один — 96-пушечный, четыре — 84-пушечных, два — 74-пушечных, восемь — 60-пушечных), две 50-пушечные каравеллы, шесть 40-пушечных фрегатов, до шестидесяти бригантин, шебек, галер, полугалер и других судов. На борту их находились 15 000 человек и 1430 орудий.

Вот почему Орлов струхнул и «ужастнулся», как сам же заявил в письме к Екатерине, рисуя перед ней подробности встречи и сражения, решивших судьбу турецкого флота, господство в Архипелаге и подъем национально-освободительного движения в странах, порабощенных «Блистательной Портой». Реакция фаворита, когда он сравнил силы сторон, была понятной при его полной неосведомленности в морском и вообще в ратном деле. Он судил по внешним показателям, не учитывая главного, ибо не подозревал о нем. Главное же заключалось не в числе судов, втрое большем у противника, и не в количестве пушек на турецких кораблях, в два с половиной раза превосходившем артиллерийское вооружение русской эскадры, а в мастерстве командиров, в новаторских или консервативных взглядах флагманов на морскую тактику, в боевых достоинствах личного состава — судовых команд и десантников.

Привыкший пренебрежительно относиться вообще к людям, видевший в них лишь угодников перед ним среди придворной челяди, тайных завистников его головокружительной карьере среди дворянской знати, фаворит судил о командирах и флагманах объединенной эскадры не по их качествам моряков — выразителей тех или иных взглядов на морскую тактику (поскольку ровным счетом ничего не смыслил в ней), а только по степени подобострастия и готовности соглашаться с его мнением. Иной разницы между Спиридовым, Эльфинстоном, Грейгом, Елмановым и другими моряками он не замечал. Не видел, что Эльфинстон, например, был просто-напросто наемником-ремесленником, служившим без особого усердия, да и вряд ли способным внести что-либо новое в морскую тактику, прославить русский флот. Не видел настоящих достоинств Спиридова, принесших адмиралу заслуженную популярность и уважение. Вовсе не замечал, разумеется, ни матросов, ни солдат.

Для Алексея Орлова это были «крепостные души», десятками тысяч раздаваемые Екатериной в подарок своим любимчикам. Правнук простого стрельца, участвовавшего в антипетровском заговоре царевны Софьи, приговоренного за это к смертной казни, но пощаженного Петром Первым за храбрость у плахи, а впоследствии получившего дворянство, — фаворит с его высокомерием вряд ли гордился своим простым происхождением. Известно, что он принадлежал к числу самых заносчивых людей в окружении императрицы и самых беспощадных крепостников того времени. Он был убежден, что мир создан лишь для него и еще немногих, для тех, кто сумел пробиться поближе к трону и урвать для себя от власти над миллионами покорных людей. Все, по мнению фаворита, должно было подчиняться ему и трепетать перед ним. Естественно, что до поры до времени Алексей Орлов, как и брат его, охотно верил в трусость противника, и столь же естественно, что он, едва успев столкнуться лицом к лицу с непредвиденной им реальностью, растерялся.

Только беспомощностью и растерянностью фаворита перед надвигавшимися событиями был вызван его вынужденный визит Спиридову. Забыв о своей несусветной спеси, он явился на «Евстафий» к адмиралу, чтобы попросить совета — как быть?..

Спиридов тоже был воспитан на понятиях, свойственных любому помещику-крепостнику восемнадцатого века. Разница между ним и Орловым наверняка была отнюдь не в справедливом отношении к людям. Нравы командиров-помещиков на флоте и в армии ничем не отличались от нравов тех же самых помещиков у себя в усадьбах, на барских дворах в столице и в других владениях, и тогдашняя флотская дисциплина являлась прежде всего отражением таких нравов, основанных на беспрекословной, не рассуждающей покорности крепостного раба — матроса и солдата — командиру-помещику. Однако Спиридов видел за этой покорностью и другое: не только слепую подчиненность раба, но и возможности человека, доведенного каторжными условиями быта и унылой бесперспективностью своей жизни (двадцать пять лет матросской рекрутчины или солдатчины гарантировали такую бесперспективность) до готовности выполнить все что угодно.

Лучшим свидетельством этого явился поход, совершенный «обшивной» эскадрой вокруг Европы. Не зря считали его невозможным все зарубежные специалисты, имевшие в общем правильное представление о конструктивных недостатках судов, о скученности на них, о массовых заболеваниях среди матросов и десантников. И все-таки, несмотря на отчаянные трудности и лишения, русские моряки сумели привести свои корабли в Архипелаг, сделать их вновь боеспособными после затяжного дальнего плавания и, главное, не потерять своих воинских качеств. Вот что хорошо знал Спиридов и вот что не забывал, учитывая все элементы, ведущие к успеху в бою, безразлично где — на море или на суше: силу морального фактора. Знал он и качества противника, его моряков. Перебежчики и пленные с призовых судов предоставили полную возможность для того, чтобы люди объединенной эскадры заблаговременно уяснили себе основную слабость противника при всем его численном преимуществе.

Личный состав турецкого флота был пестрым и разношерстным. Матросами служили и те, кому было ненавистно иго «Блистательной Порты»: порабощенные ею греки, албанцы, далматинцы. Нетрудно было догадаться, что они без особого усердия станут защищать своих угнетателей и при первой возможности сложат оружие. Да и командный состав на турецких кораблях далеко не отвечал своему назначению. Еще со времен Азовской кампании Спиридову было известно, что командование боевыми судами в турецком флоте не поручалось наиболее достойным морякам, а покупалось, как выгодная должность. Конечно, в нем было много прекрасных моряков и еще больше религиозных фанатиков, которые могли попытаться осуществить хитроумный план уничтожения русских кораблей, придуманный коварным Гассан-пашой; но против такой опасности у Спиридова был свой план, рассчитанный в правильном предвидении того, что вражеский главнокомандующий и его жестокосердный помощник не пожелают рисковать собой.

Успокоив фаворита, адмирал решительно посоветовал ему не упускать случая и навязать противнику «генеральный бой», действуя тремя колоннами линейных кораблей, чтобы предотвратить осуществление Гассан-пашой его замысла, для чего построить объединенную эскадру в следующий боевой порядок:

первая колонна (авангардия под командованием Спиридова) — флагманский линейный корабль «Евстафий» (командир — капитан 1 ранга Круз), линейный корабль «Европа» (командир — капитан 1 ранга Клокачев) и линейный корабль «Три святителя» (командир — капитан 1 ранга Хметевский);

вторая колонна (кордебаталия под флагом главнокомандующего) — линейные корабли «Три иерарха» (командир — капитан-бригадир Грейг, он же фактический командующий кордебаталией), «Ианнуарий» (командир — капитан 1 ранга Борисов) и «Ростислав» (командир — капитан 1 ранга Лупандин);

третья колонна (арьергардия под командованием Эльфинстона) — линейные корабли «Не тронь меня» (командир — капитан 1 ранга Бешенцов), «Святослав» (командир — капитан 1 ранга Роксбург) и «Саратов» (командир — капитан 2 ранга Поливанов).

Поддерживая колонны с фланга, действуя по обстоятельствам, должны были идти под общим командованием Ганнибала — вместе с авангардией фрегат «Св. Николай» (командир — лейтенант Паликути), бомбардирский корабль «Гром» (командир — капитан-лейтенант Перепечин) и пакетбот «Почталион» (командир — лейтенант Еропкин); вместе с кордебаталией — транспорт «Панин» (командир — капитан-лейтенант Боде); вместе с арьергардией — фрегаты «Надежда Благополучия» (командир — капитан-лейтенант Степанов) и «Африка» (командир — капитан-лейтенант Клеопин), транспорт «Орлов» (командир — капитан-лейтенант Арнольд) и остальные суда.

На себя Спиридов брал нанесение первого удара по неприятельскому флоту. Это было почетно, опасно и необходимо для примера всей эскадре. Головному кораблю авангарда предстояло атаковать ближайший к флагману корабль противника, а «Евстафию» — под прикрытием заднего мателота пробиться к флагману и взять его на абордаж.

Одно это уже являлось новшеством в тактике морского боя; но Спиридов не ограничился им.

Другое новшество изменило многое вообще в линейной тактике, о чем в то время и заикаться не смели ни в каком флоте, да еще после памятной всем флотоводцам истории в 1757 году с английским адмиралом Бингом. Тот по приговору британского военно-морского суда был расстрелян за нарушение правил тактики линейного боя, хотя и победил в бою. Об этом случае, гордясь незыблемыми законами британского флота, не раз вспоминал с обычной кичливостью Эльфинстон, когда командиры кораблей объединенной эскадры заводили разговор о возможностях иной тактики. На что Спиридов неизменно отвечал младшему флагману мудрыми словами Петра Первого: «Порядки писаны, а времен и случаев нет».

Понятно, что второе новшество, предложенное адмиралом Орлову, имело элемент внезапности, ибо противник не мог разгадать его сразу. Оно позволяло объединенной эскадре выиграть лишнее время для беспрепятственного продвижения к линии баталии, какую должны были избрать к моменту встречи суда турецкого флота.

Суть маневра состояла вот в чем.

Спиридов предлагал, говоря современным языком, идти на сближение не строем фронта (что неизбежно подставило бы русские корабли под артиллерийский огонь судов противника, стоящих на якоре лагом к объединенной эскадре), а строем кильватера до определенной дистанции, и лишь тогда начать движение вдоль неприятельской линии.

Маневр был прост и не вызвал возражений у фаворита.

Орлов безоговорочно принял план Спиридова.

Действия авангарда русского флота при Чесме (в Хиосском проливе) 24 июня 1770 года (старинная гравюра)

К рассвету 24 июня суда объединенной эскадры заняли места, отведенные им в колоннах.

В начале восьмого часа на мачтовых фалах «Трех иерархов» взвился сигнал:

«Гнать на неприятеля!»

И русские корабли начали путь к месту якорной стоянки турецкого флота.

Первыми, как было условлено, шли суда авангарда: линейный корабль «Европа», за ним «Евстафий» под флагом Спиридова и замыкавший колонну линейный корабль «Три святителя». На строго установленной дистанции от них двигались корабли кордебаталии и арьергарда. Обок, чтобы при повороте прикрыть с фланга эскадру, параллельным курсом направлялись к противнику суда под командованием Ганнибала.

Противник за ночь успел подготовиться к встрече. По свидетельству Грейга, «турецкая линия баталии была превосходно устроена, расстояние между кораблями было немного более длины двух кораблей...» Неприятельские суда стояли двумя рядами-линиями: десять линейных кораблей в одном ряду, семь линейных кораблей, две каравеллы и два фрегата — в другом. Все они были обращены бортами к русской эскадре и расставлены так, что суда второй линии занимали промежутки между судами первой линии и вместе с ними могли вести огонь всем бортом. Со стороны казалось безумием намерение Спиридова действовать шестью судами авангарда (тремя линейными кораблями, фрегатом, бомбардирским кораблем и пакетботом) против этой двойной стены, перегородившей Хиосский пролив, и пробиться вдоль нее к вражескому флагману.

Взгляды всех моряков объединенной эскадры были обращены к турецкому флоту. Напряжение нарастало с каждой минутой. Тишина, еще более подчеркиваемая слабым гудением ветра в парусах, становилась невыносимой; но и это учел Спиридов, категорически приказав не вступать в перестрелку с противником до сигнала с «Евстафия». Даже приблизясь к передовой линии турецкого флота на расстояние пушечного выстрела, русские артиллеристы все еще не открывали огня.

В полном молчании, которое больше всего подействовало на моряков неприятельских кораблей, суда авангарда под всеми парусами продолжали свой путь на сближение вплотную с противником. Застыли наготове у пушек, зарядив их двойными зарядами, матросы-канониры; укрылись за высоким фальшбортом десантники, готовые к абордажному бою, с интрепелями (вроде топора с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого назад), несущими смерть; заняли свои места музыканты корабельного оркестра, вызванные наверх по распоряжению Спиридова; а сам адмирал стоял на возвышении шканцев, не отрывая глаза от подзорной трубы, устремленной на передовую линию вражеских судов.

У противника не хватило выдержки. Над бортами турецких кораблей, когда расстояние между ними и русским авангардом сократилось до трех кабельтовое, заклубились дымки выстрелов. Неприятельские артиллеристы начали беспорядочный обстрел русских кораблей, пытаясь остановить их пугающее движение. Тщетно. Никакое количество ядер и брандскугелей уже не могло помешать ему.

Наконец расстояние между передовой линией турецкого флота и головным кораблем русского авангарда сократилось до дистанции мушкетного выстрела. Только тогда, ровно в полдень, Спиридов приказал музыкантам:

— Играть до последнего!..

И тут же распорядился поднять сигнал:

— Начать бой с неприятелем!..

Загремели залпы двухсот с лишним пушек русского авангарда.

Линейный корабль «Европа» уже находился рядом с передовой линией турецких судов. И вдруг — Спиридов не поверил глазам — корабль стал быстро уклоняться в сторону, будто командир его исчерпал весь запас мужества и решимости.

Разгневанный адмирал, когда «Евстафий» проходил мимо изменившей курс «Европы», крикнул, завидев на ее шканцах Клокачева:

— Поздравляю вас матросом!..

Клокачев негодующе показал на греческого лоцмана, стоящего там же на шканцах, ибо отвернул по его требованию. Лоцман уверял, что перед кораблем находились подводные камни.

Ждать, пока «Европа» обогнет препятствие, было некогда, и Спиридов велел командиру «Евстафия» Крузу:

— Александр Иванович! Вам и вашему кораблю надлежит занять место корабля господина капитана Клокачева!

«Евстафий» стал, в силу необходимости, головным в авангарде и принял на себя всю мощь артиллерийского и ружейного огня трех неприятельских кораблей.

Участники этого неравного боя засвидетельствовали и поведение Спиридова, и поведение рядовых моряков, безотказно выполнявших любой приказ.

С обнаженной шпагой адмирал расхаживал по шканцам, хладнокровно распоряжаясь боем, подбадривая матросов, время от времени обращаясь к музыкантам:

— Играть! Играть до победы!..

Артиллерийский огонь неприятеля, сосредоточенный на «Евстафии», причинил немало бед последнему. Потеряв способность к самостоятельному движению (вражескими ядрами были перебиты снасти), корабль оказался в дрейфе. Увлекаемый течением, сильным в проливе, он теперь независимо ни от чьей воли приткнулся к борту флагманского судна турецкого флота — линейного корабля «Реал-Мустафа», уперся в него бушпритом и остался в таком положении.

Завязался абордажный бой. Все пространство на верхней палубе «Реал-Мустафы» между бизань- и грот-мачтой кишело рукопашными схватками, а стрелки на реях и вантах «Евстафия» вели ружейный огонь, расчищая путь группе матросов и десантников, которая пробивалась сквозь толпу вражеских моряков на ют «Реал-Мустафы», чтобы завладеть кормовым флагом турецкого корабля. Было хорошо видно в пороховом дыму, как один из марсовых матросов «Евстафия» прорвался к флагу и протянул к нему правую руку. Мгновение — и она бессильно опустилась, пробитая ятаганом. Марсовой протянул левую руку, но турецкий матрос, защищавший флаг, нанес удар и по ней. Тогда марсовой зубами вцепился в полотнище вражеского флага и упал вместе с ним, проколотый насквозь.

Схватка на юте закончилась победой русских моряков. Кормовой флаг «Реал-Мустафы», изодранный чуть не в клочья, был доставлен Спиридову.

Бой распространялся по всему кораблю противника.

В час дня огонь из единорогов «Евстафия» вызвал пожар под шканцами «Реал-Мустафы», после чего турецкий флагман Гассан-паша (как выяснилось, главнокомандующий Хосамеддин еще накануне перебрался на берег Хиоса, в лагерь сухопутных войск), позабыв про обещание, данное султану, поспешил спуститься в шлюпку, поджидавшую у противоположного борта, и, чтобы избежать плена, ретировался на 100-пушечный корабль «Капудан-паша». Это сразу повело к панике среди турецких моряков, и они стали прыгать за борт.

А пожар на «Реал-Мустафе» разгорался, угрожая перекинуться на «Евстафий». С одобрения Спиридова командир «Евстафия» попытался отбуксировать свой корабль при помощи шлюпок, но это не удалось, как не удалось залить водой крюйт-камеру турецкого корабля.

Волей-неволей адмиралу пришлось перенести свой флаг на линейный корабль «Три святителя». Так требовал Морской устав: старший флагман, руководивший боем многих судов, не имел права оставаться на корабле, который подвергался опасности погибнуть, и был обязан перейти на другой корабль.

Шлюпка только-только успела увезти Спиридова и, конечно же, Федора Орлова, как произошло непоправимое. Рухнула охваченная пламенем грот-мачта «Реал-Мустафы», и горящие обломки ее попали в открытую крюйт-камеру «Евстафия», откуда непрестанно подавались наверх боеприпасы.

Моментально вспыхнул порох в крюйт-камере, затем раздался огромной силы взрыв, и с «Евстафием» было кончено. Спустя несколько минут последовал второй взрыв — это «Реал-Мустафа» разделил участь «Евстафия». Надстройки и мачты обоих кораблей разлетелись множеством пылавших частей далеко вокруг, а корпуса пошли ко дну.

Весьма характерно, что противник и не подумал оказать помощь хотя бы своим морякам, уцелевшим после взрыва и державшимся на воде за обломки. В то самое время, когда от всех русских судов к месту катастрофы спешили шлюпки, чтобы подобрать потерпевших бедствие людей, на турецких судах торопливо рубили якорные канаты, стремясь лишь уйти подальше от этого места.

Подобрать удалось немногих. По счастливой случайности уцелел командир «Евстафия» капитан 1 ранга Круз. Он взлетел на воздух вместе со шканцами, ухватился за обломок мачты и, несмотря на то, что был изранен и обожжен, продержался среди пылавших останков своего корабля, пока не был подобран в шлюпку[3].

Из всего экипажа «Евстафия» спаслось, кроме Круза, не более шестидесяти человек. Погибло — около шестисот сорока[4].

Количество погибших турецких моряков осталось неизвестным. Противнику было не до спасения экипажа «Реал-Мустафы». Двойной взрыв и гибель флагманского корабля настолько деморализовали подавляющее большинство личного состава неприятельских судов, что флот перестал повиноваться Гассан-паше. В подчинении у турецкого флагмана оказался лишь 100-пушечный корабль «Капудан-паша» и две каравеллы, которые еще продолжали артиллерийскую дуэль с кораблями русского авангарда и кордебаталии (корабли арьергарда под командованием Эльфинстона подошли к месту боя, когда последний был закончен), обстреливая преимущественно «Три святителя» и «Три иерарха». Остальные суда турецкого флота в беспорядке покинули боевую линию и, кто как мог, торопились уйти в Чесменскую бухту.

Стойкости у Гассан-паши хватило ненадолго. Он, как и предвидел Спиридов, не собирался жертвовать собой. В половине второго последние корабли противника вышли из боя и взяли курс к Чесме.

Маневр, задуманный и осуществленный Спиридовым, всецело оправдал себя: он позволил русским морякам одержать победу над сильнейшим противником, причем в условиях незнакомого для них морского театра, и стал началом конца старой линейной тактики парусного флота.

И все-таки бой в Хиосском проливе не изменил соотношение сил. Численное преимущество по-прежнему оставалось на стороне турецкого флота, потерявшего только один линейный корабль.

Осталось, опять-таки из-за безветрия, и преимущество в скорости хода. Буксируемые гребными галерами, неприятельские суда легко ушли от объединенной эскадры.

К исходу дня турецкий флот укрылся под защитой береговых батарей в Чесменской бухте, а русские корабли заняли якорную стоянку неподалеку от входа в нее с таким интервалом (на расстоянии кабельтова один от другого), чтобы пресечь любую попытку противника выскользнуть или прорваться из бухты в море.

Тогда и возникла мысль, подсказанная хвастливым обещанием Гассан-паши султану и тем, что случайно произошло с «Евстафием» и «Реал-Мустафой». Взгляд на Чесменскую бухту, битком набитую неприятельскими судами, помог Спиридову и другим морякам увидеть такую возможность уничтожения турецкого флота, о какой и помыслить не мог Алексей Орлов.

Это стало ясно на заседании военного совета объединенной эскадры.

VIII

Военный совет собрался под председательством «главнокомандующего» на линейном корабле «Три иерарха» через сутки после боя в Хиосском проливе, 25 июня, в пять часов дня.

К этому часу все повреждения, причиненные в бою судам объединенной эскадры, особенно линейному кораблю «Три святителя», на котором Спиридов поднял свой флаг после гибели «Евстафия», были устранены. Корабль адмирала пострадал больше других (на нем перебило брасы и пробило ядрами корпус) из-за того, что в последние минуты боя оказался под перекрестным огнем — «Капудан-паши» и двух каравелл с одной стороны, «Ианнуария» и «Трех иерархов» — с другой.

На остальных судах были повреждены преимущественно снасти; однако вовсе не из-за неточной наводки, чем пытался впоследствии кое-кто из историков объяснить этот факт ради пущего умаления противника. Турецкие артиллеристы, обученные французскими инструкторами, действовали так по специальному приказу Гассан-паши. Неприятельский флагман рассчитывал на одно из двух: либо лишить русские суда возможности маневрировать и захватить их после абордажного боя в плен, сохранив на плаву для себя, либо взорвать вместе с выделенными для этого своими судами.

Гассан-паша был хитроумным противником, но его намерения не совпали с его возможностями, несмотря на численное преимущество турецкого флота над объединенной эскадрой. Он так же, как Орлов, плохо знал боевые качества подчиненных ему людей; только фаворит недооценивал эти качества русских матросов, почему и «ужастнулся» перед решительным боем, а Гассан-паша, наоборот, переоценивал способность турецких моряков к стойкости, к самоотверженности, даже «во имя аллаха». В конце концов он перехитрил себя, уведя флот в тесную Чесменскую бухту, где нельзя было ни сражаться, ни маневрировать. Упрямая убежденность в своем преимуществе ослепила его.

Вот эти особенности Эфеса (древнее название Чесменской бухты и города на берегу ее), или Сисьмы (как она значилась на голландской карте, разостланной на столе перед членами военного совета), и неожиданная возможность расквитаться одним ударом с противником и стали предметом споров между «главнокомандующим» и моряками объединенной эскадры.

В обсуждении сложившейся обстановки и плана дальнейших действий приняли участие Алексей Орлов, Спиридов, Елманов, Ганнибал, Эльфинстон, Грейг, командир погибшего «Евстафия» Круз и командиры действующих линейных кораблей. Все они, кроме фаворита, по-своему, но в принципе единодушно, отвечали на один вопрос: что делать с противником, флот которого сам забрался в ловушку Чесменской бухты? Следует ли ограничиться осадой и артиллерийским обстрелом? (Его уже вели в течение всего дня 25 июня с позиций у входа в бухту линейные корабли «Святослав», «Три иерарха» и пакетбот «Почталион».) До каких пор? И может ли это привести к победе над многочисленным неприятелем, сильнейшим даже в невыгодных для него условиях?..

У Орлова не было определенного плана. Количество вымпелов турецкого флота продолжало гипнотизирующе влиять на фаворита. Он не представлял возможности окончательной победы объединенной эскадры над флотом, состоявшим, что легко сосчитали моряки судов, ходивших в разведку до внутреннего рейда бухты, из шестидесяти девяти вымпелов — пятнадцати линейных кораблей («Капудан-паша», «Мулинос Ахмет», «Патрона Реала», «Алли Кандиск», «Барбаросена», «Мехкин», «Джафар-бей», «Султана», «Хамензей», «Эмир Мустафа», «Родос», «Патрона Аукара», «Ахмед», «Гепулин-паша»)[5], двух каравелл, шести фрегатов, шести шебек, восьми галер и тридцати двух галиотов, на которых в общей сложности находилось до пятнадцати тысяч вооруженных матросов и солдат.

А моряки настаивали на решительных и немедленных мерах, чтобы не упустить благоприятный момент вынужденной скованности противника в тесной бухте. Выпустить его из нее было равносильно проигрышу Архипелажской кампании, даже если бы дело обошлось без всяких потерь со стороны объединенной эскадры. Блокировать до бесконечности вход в бухту было нелепо, ибо это не могло привести ни к чему путному: турецкие суда, если не предпринимать против них решительных мер, располагали идеальными условиями для длительной стоянки, поскольку были обеспечены с берега всем необходимым.

Мнения моряков сошлись на одном: как можно скорее уничтожить турецкий флот, не дав его командованию времени на размышления и контрмеры.

Обстановка подсказывала. Скученность турецкого флота в тесной бухте, деморализовавший противника результат боя в Хиосском проливе, устрашающая гибель «Реал-Мустафы» — все это пока имело несомненное значение и могло сыграть немаловажную роль в успехе повторного удара, если не промедлить с ним.

Когда вопрос в принципе был решен, зашла речь о средствах разгрома и уничтожения турецкого флота. И опять все мнения свелись к одному: сжечь при помощи брандеров. Правда, предложение использовать такое средство было высказано не сразу. Вначале моряки лишь торжествующе посмеялись над похвальбой Гассан-паши, который обещал султану устроить фейерверк из русских кораблей. Однако разговор об этом и привел к мысли о брандерах.

План, предложенный Спиридовым и Ганнибалом, поддержанный Грейгом, Елмановым и Клокачевым, был основан на выводах из обстановки, сложившейся к моменту заседания военного совета, и в то же время являлся как бы ответом на хитроумно жестокий замысел Гассан-паши. Вражеский флагман поклялся взорвать объединенную эскадру, а русские моряки в ответ предложили сжечь турецкий флот. Короче говоря, как аукнулось, так и откликнулось; только у моряков объединенной эскадры оказалось несравненно больше возможностей для того, чтобы успешно осуществить свой грозный план.

Военный совет решил использовать в качестве брандеров транспортные суда, сопровождавшие эскадру и не представлявшие сколько-нибудь значительной боевой ценности. Надо было только нагрузить их всякими горючими материалами вроде смолы в бочках, селитры и серы в парусиновых шлангах, а палубу, рангоут и борта пропитать скипидаром. Любое судно, превращенное в такой брандер, представляло смертельную опасность для каждого корабля. В том случае, конечно, если сумело бы подойти к нему вплотную и удержаться возле него. Для этого к бушприту и нокам рей брандера прикреплялись железные крючья, которыми его команда старалась зацепить фальшборт и надстройки неприятельского судна.

Под воздействием участников военного совета Орлов согласился превратить четыре зафрахтованных транспорта в брандеры[6]. Снаряжение этих зажигательных судов было поручено бригадиру Ганнибалу.

Время не ждало, и бригадир, оставив военный совет заседать, отправился выполнять поручение.

Прежде всего он подобрал командиров отряда брандеров.

Дело предстояло чрезвычайно ответственное и опасное. Для успешного осуществления такого рискованного предприятия требовались люди хладнокровные, добровольно согласные в случае необходимости пожертвовать своей жизнью.

И они — эти люди — мгновенно нашлись, как только Ганнибал обратился к офицерам эскадры, вызвав желающих взять на себя командование брандерами. Тотчас к бригадиру явились четыре кандидата: капитан-лейтенант Дугдэль, лейтенанты Ильин и Мекензи, мичман Гагарин.

Не теряя ни минуты, Ганнибал назначил их командирами зажигательных судов, вместе с ними отобрал лучших добровольцев матросов для команд гребных шлюпок, предназначенных в случае безветрия к буксировке брандеров на внутренний рейд бухты, и уже через несколько часов доложил о готовности отряда.

Тогда военный совет принял следующее решение: поручить капитан-бригадиру Грейгу руководство прорывом в бухту (общее наблюдение Спиридов оставил за собой), выделив для прорыва четыре линейных корабля — «Ростислав», «Европа», «Не тронь меня» и «Саратов», два фрегата — «Надежда Благополучия» и «Африка» и бомбардирский корабль «Гром».

Всем этим судам надлежало войти в Чесменскую бухту, в первую очередь подавить артиллерийским огнем две береговые батареи, каждая из 22 пушек, установленные противником в течение истекших суток на мысах у входа, затем навязать бой неприятельскому флоту и, вызвав смятение на турецких кораблях, отвлекая внимание их экипажей, тем самым открыть дорогу для отряда брандеров.

После этого решения Алексею Орлову осталось лишь подписать приказ.

В приказе, который был объявлен морякам объединенной эскадры, говорилось:

«...Всем видимо расположение турецкого флота, который после вчерашнего сражения пришел здесь в Анатолии к своему городу Эфесу, стоя у оного в бухте от нас на зюйд-ост в тесном и непорядочном стоянии, что некоторые корабли носами к нам на норд-вест, а четыре корабля к нам боками и на норд- ост, прочие в тесноте к берегу, как бы в куче. Всех же впереди мы считаем кораблей 14, фрегатов 2, пинков 6. Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь в Архипелаге не можем мы к дальнейшим победам иметь свободные руки, а для того по общему совету положено и определяется к наступающей ныне ночи приготовиться, а около полуночи и приступить к точному исполнению...»

Таковы были предпосылки и обстоятельства, решившие судьбу турецкого флота.

IX

В мировой истории еще не было случая, подобного тому, что произошло в ночь на 26 июня 1770 года на внутреннем рейде Чесменской бухты.

«Тут древние герои Греции уступают место русским, — восхищенно отметил в своих «Записках морского офицера» В. Броневский, служивший под командованием Д. Н. Сенявина и принимавший участие во Второй Архипелажской экспедиции. — Я с особливым любопытством рассматривал место сражения, где адмирал Спиридов разбил турецкий флот, и удивлялся, как 15 линейных кораблей и 25 других мелких судов (на самом деле их было вдвое больше. — Е. Ю.) могли поместиться в Чесменской губе, которой небольшая величина конечно могла подать мысль сжечь их, и мужественный Ильин столь удачно ввел брандер в турецкий флот, что оного чрез пять часов не стало...»

Даже такой пристрастный, необъективный современник, каким являлся оттоманский министр иностранных дел Ресми-эфенди, и тот вынужден был признать: «...Все это одна из тех редкостей, которые у историков называются ходисе-и-кюбра, великим событием, потому что они выходят из порядку натуры судьбы...»

Дело, разумеется, было не в «особом покровительстве судьбы», чем безнадежно пытался объяснить успехи объединенной эскадры вообще в Архипелаге и, в частности, у Хиоса и Чесмы Ресми-эфенди, а в целеустремленности русских моряков, действовавших в полном соответствии с планом уничтожения турецкого флота. Моряки выполнили все, что поручил им выполнить военный совет. Ни о какой счастливой случайности не могло быть и речи. Нельзя было назвать случайностью и то, что весь турецкий флот оказался в ловушке Чесменской бухты. Во-первых, он сам забрался в нее, хотя его командующий знал, что стоянка такого большого числа боевых судов на тесном рейде весьма невыгодна, если русские корабли войдут в бухту и навяжут бой в ней. Во-вторых, у Гассан-паши и всех его подчиненных была возможность выйти в море не мешкая. Между тем никто из них и не собирался покидать бухту. Они считали себя в абсолютной безопасности под прикрытием береговых батарей и слепо верили в преимущество своего флота перед объединенной эскадрой.

Русские моряки убедительно доказали Гассан-паше, что он ошибался; что не случай, а только точный расчет в сочетании с инициативой и смелостью должны были стать и стали непременным условием для победы. Это, именно это позволило Спиридову сказать после Чесменского боя:

«...Легко мне было предвидеть, по знанию моему морского искусства, что сие их (турок. — Е. Ю.) убежище будет и гроб их...»

Еще засветло, в часы, когда заседал военный совет, бомбардирский корабль «Гром» получил приказание занять позицию перед самым входом в Чесменскую бухту, как можно ближе к береговым батареям, и с нового места якорной стоянки начать обстрел их. Так что заседание военного совета проходило под внушительный аккомпанемент пушечной дуэли между «Громом» и неприятельскими батареями у входных мысов. Причем турецкие артиллеристы без особых стараний отвечали бомбардирскому кораблю, рассчитывая, что «Гром» отвяжется от них с наступлением темноты. Им и в голову не приходило, что русские моряки ведут разведку огнем, заблаговременно выясняя расположение пушек противника, чтобы в назначенный час подавить их.

Наступил вечер, и суда, выделенные для атаки вражеского флота, заняли исходную позицию перед входом в бухту. Тихий ветер благоприятствовал русским кораблям, он дул в сторону внутреннего рейда, но скрытность атаки была исключена. Никакой маневр не мог остаться незамеченным на поверхности моря, залитой лунным светом.

Полный успех атаки и уничтожения турецкого флота целиком зависел от скрупулезной точности выполнения плана, разработанного Спиридовым на заседании военного совета. Малейшее промедление давало противнику время для контрмер, возможность затруднить, если не сорвать, осуществление смелого плана.

В 11 часов вечера, как было условлено, под гафелем линейного корабля «Ростислав», избранного флагманским кораблем отряда (на борту его находились Грейг и Спиридов), вспыхнул свет фонаря. Флагманы спрашивали этим сигналом о готовности судов к началу движения в бухту. Через минуту на флагштоках всех кораблей отряда также зажглись фонари — моряки подтверждали свою готовность. Тогда на «Ростиславе» поползли вверх по фалам три зажженных фонаря — приказ следовать курсом в бухту, на сближение с неприятелем до дистанции пушечного выстрела.

Первым должен был идти фрегат «Надежда Благополучия». Однако на нем замешкались. В документах нет объяснения причины, по которой командир фрегата не выполнил боевого приказа; никак не объясняет ее и Грейг в «Собственноручном журнале». Скорее всего это было предано забвению в связи с конечными результатами Чесменского боя. Известно лишь то, что начало общего движения отряда задержалось на полчаса, поскольку ни один из командиров кораблей не рискнул нарушить диспозицию, утвержденную военным советом.

Было уже 11 часов 30 минут. Впустую уходило поистине драгоценное время.

Тут и вмешался Спиридов, до тех пор не подменявший Грейга.

Выхватив из рук соседа рупор, адмирал повернулся в сторону линейного корабля «Европа», стоявшего между «Надеждой Благополучия» и «Ростиславом», громогласно объявил:

— Командир «Европы»! Вам начинать, не мешкая, как иные!..

Тем самым Спиридов одновременно покончил с малоприятной, деморализующей заминкой, постарался во всеуслышание загладить несправедливую обиду, причиненную Клокачеву накануне, в бою у Хиоса, когда принял вынужденный поворот головного корабля авангарда за робость его командира, наконец, указал Грейгу на недопустимость промедления в любом маневре, особенно в боевой обстановке, и на непременную обязанность флагмана менять диспозицию, как только подскажут обстоятельства.

Клокачев моментально повиновался. Что и отметил Спиридов, когда сообщал Адмиралтейств-коллегии о ходе Чесменского боя, специально подчеркнув исполнительность командира и всего экипажа «Европы»: «...В 12 часов оный корабль пришел в повеленное место, в ближайшей дистанции лег на шпринг и начал по турецкому флоту палить беспрерывным огнем из пушек ядрами, камнями и брандскугелями и бомбами...»

Подробности этого маневра таковы.

К полночи «Европа» была уже рядом с «Громом» и вместе с ним проникла в бухту через узкий, всего три четверти километра, вход между мысами, на которых стояли вражеские батареи. Отвечая обстрелом на обстрел, не прекращая движения, оба корабля прорвались в бухту мимо батарей, приблизились на дистанцию пушечного выстрела к якорной стоянке турецкого флота на внутреннем рейде, завели шпринги (то есть применили такой способ постановки на якорь, при каком корабль всегда может быть обращен бортом к цели) и открыли пальбу по неприятельским судам.

С этой минуты и начался знаменитый Чесменский бой, результаты которого повергли в изумление весь мир.

Действия русского флота при Чесме (на рейде бухты до подхода брандеров) в ночь на 26 июня 1770 года (старинная гравюра)

Как и в предыдущую встречу, вражеские артиллеристы попытались ураганным, но беспорядочным пушечным огнем устрашить русских моряков; однако такого усердия хватило у них ненадолго: пока брандскугель, пущенный с бомбардирского корабля, не попал в середину (рубашку) грот-марселя одного из линейных турецких кораблей, занимавших первую линию.

Парус разом вспыхнул, пламя охватило грот-мачту, распространилось по верхней палубе, и спустя несколько минут вся кормовая часть неприятельского корабля была в огне пожара.

Тщетно противник старался сбить пламя. С «Европы», «Грома» и подошедших к ним на помощь в течение получаса после начала боя линейных кораблей «Ростислав», «Не тронь меня», фрегатов «Надежда Благополучия» и «Африка» было видно, как метались турецкие моряки, стремясь унять огонь и локализовать пожар сначала на одном, затем на трех кораблях первой линии.

Наступило время пускать в ход брандеры. Ибо все внимание противника сосредоточилось на своих судах, подожженных брандскугелями.

Три брандера под командованием капитан-лейтенанта Дугдэля, лейтенанта Мекензи и мичмана Гагарина держались наготове, заслоненные корпусами фрегатов от глаз вражеских наблюдателей; четвертый подошел поближе к «Грому», чтобы принять оттуда командира — лейтенанта Ильина; до той минуты лейтенант продолжал исполнять свои обязанности на бомбардирском корабле, где командовал батареей мортир и гаубиц.

— Велите идти им с богом, — коротко обратился Спиридов к Грейгу, показывая на зажигательные суда и этим возвращая капитан-бригадиру всю полноту командования отрядом.

Грейг тотчас подал условный сигнал и распорядился прекратить обстрел противника, чтобы ненароком не угодить в какой-либо из брандеров.

На русских кораблях и фрегатах все затихло. Только вдалеке слышались разрозненные выстрелы и залпы вражеских пушек, а в паузах тишины непонятные выкрики и гомон человеческих голосов на турецких судах.

Моряки неотрывно смотрели на силуэты брандеров, скользивших под парусами по лунной дорожке в глубь внутреннего рейда. За каждым из зажигательных судов волочилась на длинном буксире гребная шлюпка, в которую должна была перебраться команда брандера, закончив свое дело.

Должна была... Всякий человек на судах объединенной эскадры, один за другим присоединившихся к отряду Грейга — Спиридова, сознавал, что люди брандеров шли на смертельный риск. Не успел, например, брандер Дугдэля пройти и половину расстояния, разделявшего русские корабли и первую линию турецкого флота, как был замечен противником. Наперерез брандеру устремились две галеры. Стало ясно, что они перехватят его.

Поняв, что не справится с ними, Дугдэль скомандовал матросам прыгать за борт и плыть к шлюпке, шедшей на буксире, а сам кинулся поджигать брандер.

Начиненный горючими веществами, пропитанный скипидаром, пловучий снаряд взорвался почти мгновенно. Канонир Нестеров, остававшийся на брандере вместе с командиром, успел подхватить обожженного, раненного в ноги Дугдэля, держа его, бросился в бухту и поплыл к шлюпке.

Турецкие галеры метнулись прочь от места взрыва, и команда брандера, беспрепятственно подобрав Дугдэля и Нестерова в шлюпку, пригребла к борту линейного корабля «Три иерарха», только-только вошедшего на внутренний рейд.

Вторым предпринял атаку брандер под командованием лейтенанта Мекензи. Ему удалось достигнуть первой линии неприятельских судов, но его из-за неудачного маневра прижало к борту уже горевшего турецкого корабля, на который попали пылавшие обломки рангоута соседнего судна. И все же команда брандера успела покинуть его и благополучно возвратиться к месту якорной стоянки судов объединенной эскадры.

Подошла очередь третьего зажигательного судна, командование которым принял лейтенант Ильин. Неудача, постигшая Дугдэля и Мекензи, так подействовала на Грейга, что он не удержался и крикнул Ильину, когда тот вел свой брандер мимо «Ростислава»:

— Ни под каким видом не зажигайте, пока не сцепитесь с неприятелем!..

Капитан-бригадир мог и не напутствовать этим именно Ильина, боевые качества которого хорошо знали на эскадре. Из всех офицеров, вызвавшихся на рискованное дело, тридцатидвухлетний лейтенант Дмитрий Сергеевич Ильин оказался самым неустрашимым и хладнокровным.

К моменту выхода третьего брандера в атаку противник, некоторое время ошеломленный пожарами, возобновил ураганный артиллерийский обстрел русских кораблей. Грейг был вынужден отменить свой приказ о прекращении стрельбы по неприятельским судам.

И тогда третий брандер очутился меж двух огней.

Тем не менее Ильин прорвался к цели. Он подвел свое суденышко вплотную к борту 84-пушечного турецкого корабля, удивляясь тому, что противник даже не попытался расстрелять брандер. Поведение экипажа корабля было непонятным. Турки словно не представляли себе, какая опасность для них таилась в действиях команды зажигательного судна.

Русские матросы делали свое дело, будто на учении: крепко-накрепко прицепили брандер крючьями к выступам борта вражеского корабля, затем подтянули вплотную к брандеру шлюпку, спустились в нее...

Только тогда Ильин поджег брандер и спрыгнул с него вслед за матросами.

Все это происходило на глазах у множества моряков обеих сторон.

Пламя, охватившее брандер, уже вздымалось к фальшборту и рангоуту вражеского корабля, а сотни людей на палубе последнего в оцепенении смотрели на огонь, не предпринимая никаких мер для того, чтобы предотвратить катастрофу.

Столь непонятное поведение турецких моряков впоследствии объяснил французскому послу в Стамбуле Тотту сам Гассан-паша. Он откровенно признался, что принял Ильина и команду третьего брандера (тем более когда русские корабли снова открыли огонь как бы вдогонку брандеру) за перебежчиков с объединенной эскадры, которые решили сдаться в плен. А поэтому, мол, приказал не только не стрелять по ним, но даже молиться «о благополучном прибытии [их], в то же время твердо решив заковать в кандалы экипаж, и уже предвкушал удовольствие повести их с триумфом в Константинополь...»

Очередной просчет Гассан-паши на этот раз привел к гибели всего турецкого флота.

Еще не отведя шлюпку на сравнительно безопасное расстояние от пылавшего брандера, который вот-вот должен был взорваться у самого борта турецкого корабля, Ильин приказал гребцам повременить на месте, встал во весь рост, оборотясь лицом к неприятелю, убедился, что «...большой корабль в огне, и пламя к парусам пришло, и оные все мачты, стеньги и реи загорелись...», сел на свое место и скомандовал грести дальше.

Поведение Дмитрия Ильина было достойно восторга современников. Поэт восемнадцатого века Херасков выразил этот восторг такими словами в своей поэме «Чесменский бой»:

...Как бытто нес главу Горгоны к ним в руках,

Окамененье им Ильин навел и страх,

Он бросил молнию в их плавающие домы,

Ударили со всех сторон от россов громы.

Там бомба, на корабль упав, разорвалась,

И смерть, которая внутри у ней неслась,

Покрыта искрами, из оной вылетает,

Рукою корабли, другой людей хватает,

К чему ни коснется, все гибнет и горит;

Огонь небесну твердь, пучину кровь багрит;

Подъемлют якори, от смерти убегают;

Но кроясь от огня, друг друга зажигают...

Уже возвратясь к борту «Грома», моряки третьего зажигательного судна услышали оглушительный грохот: разом взорвались и брандер и турецкий корабль рядом с ним.

Да, теперь дело было сделано до конца. Взрыв разметал пылавшие обломки по внутреннему рейду, на палубы других вражеских кораблей. Четвертый брандер не стоило, пожалуй, и посылать в атаку. И хотя он все же был послан, но его командир мичман князь Гагарин поджег брандер на полпути и поспешил пересесть в шлюпку, чтобы поскорее выбраться в безопасное место.

На внутреннем рейде Чесменской бухты стало светло, как днем. Горели десятки судов, больших и малых. Усилия их командиров, пытавшихся в первые минуты организовать борьбу с огнем и спасти хотя бы часть флота (единственный из турецких линейных кораблей — «Родос» — спасли русские моряки, взяв его в качестве приза), ни к чему не привели. Наступившее безветрие окончательно лишило турецкие суда возможности маневрировать, а взрывы погребов с боеприпасами довершили разрушительное действие пожара, быстро распространив его на весь флот.

«...Пожар турецкого флота сделался общим к трем часам утра, — записал в «Собственноручном журнале» Грейг. — Легче вообразить, чем описать, ужас, остолбенение и замешательство, овладевшие неприятелем. Турки прекратили всякое сопротивление, даже на тех судах, которые еще не загорелись; большая часть гребных судов или затонула или опрокинулась от множества людей, бросавшихся в них. Целые команды в страхе и отчаянии кидались в воду; поверхность бухты была покрыта бесчисленным множеством несчастных, спасавшихся и топивших один другого. Немногие достигли берега, цели отчаянных усилий. Командор (так Грейг называл себя по своему званию капитан-бригадира или капитан-командора, которое было присвоено ему Екатериной перед отплытием «обшивной» эскадры из Кронштадта. — Е. Ю.) снова приказал прекратить пальбу с намерением дать спастись по крайней мере тем из них, у кого было довольно силы, чтобы доплыть до берега. Страх турок был до того велик, что они не только оставляли суда, еще не загоревшиеся, и прибрежные батареи, но даже бежали из замка и города Чесьмы, оставленных уже гарнизоном и жителями... Так кончилось ночное дело с 25 на 26 число июня, в котором турецкий флот был совершенно истреблен. Это одна из самых решительных побед, какую только можно найти в морских летописях всех наций, древних и новейших...»

С непередаваемым словами чувством смотрели Спиридов и его соратники на дело своих рук, мужества, инициативы... Дорого обошлись «Блистательной Порте» хвастливые обещания Гассан-паши, его коварные замыслы против объединенной эскадры и самонадеянность. Шестьдесят три судна — линейные корабли, каравеллы, фрегаты, шебеки, галеры, галиоты — сгорели в течение ночи, шесть — один линейный корабль и пять галер, уцелевшие от пожара, — стали военным призом; 10 тысяч человек — две трети личного состава флота — погибли в огне и морской бездне.

Объединенная эскадра потеряла одиннадцать человек: восемь на линейном корабле «Европа» и трех на линейном корабле «Не тронь меня».

Турецкий флот перестал существовать, о чем и доложили: Алексей Орлов — Екатерине, послав пространную, многословную реляцию с описанием своих личных переживаний, и Спиридов — Адмиралтейств- коллегии.

Оба донесения увез в тот же день сын адмирала, посланный курьером в Петербург.

В письме, адресованном И. Г. Чернышеву, исполнявшему тогда обязанности президента Адмиралтейств-коллегии, флагман объединенной эскадры так сказал о Чесменской победе:

«Слава господу богу и честь Российскому флоту!

В ночь с 25-го на 26-е флот турецкий атаковали, разбили, разгромили, подожгли, в небо пустили и в пепл обратили. Ныне на Архипелаге всем пребываем силой господствующей...»

Истребление турецкого флота при Чесме в ночь на 26 июня 1770 года (старинная гравюра)

X

Чесменский бой, несомненно, был кульминационным моментом жизни Спиридова. В этом бою в поведении лейтенанта Дмитрия Ильина, командира линейного корабля «Европа» Клокачева, командира линейного корабля «Ростислав» Лупандина, командира линейного корабля «Не тронь меня» Бешенцова, командира линейного корабля «Саратов» Поливанова, командира бомбардирского корабля «Гром» Перепечина, командира фрегата «Африка» Клеопина и многих других моряков, прошедших нелегкую школу морской практики, военной выучки, боевой практики под командованием Спиридова, старый адмирал увидел воплощение всего, чему посвятил пятьдесят лет своего служения флоту. Увидел это же в поведении нового поколения моряков еще накануне в бою у Хиоса, после чего подсказал Алексею Орлову приказ по эскадре, датированный 25 июня, в разгар споров на военном совете о том, что делать с турецким флотом, запертым в Чесменской бухте:

«...По представлению господина адмирала и кавалера Спиридова, господину контр-адмиралу Эльфинстону, имеющихся на своей эскадре Морского шляхетного кадетского корпуса капрала Володимира Ржевского, гардемарин Емельяна Толбузина, Андрея Арцыбашева, Александра Бардукова, Ивана Загоскина, да командующему кораблем Трех Святителей, имеющегося на оном гардемарина Ивана Растопчина объявить мичманами...»

И опытные командиры линейных кораблей, и молодые гардемарины, только начавшие свою морскую жизнь, были питомцами адмирала Спиридова. Их слава являлась достойным завершением его трудов, не говоря уже о том, что она принадлежала ему не в меньшей степени, чем каждому из них, ибо он руководил ими непосредственно в боях.

Все, что он воспитывал в них — на Балтике, в походах к Померании, в штурме Кольберга, в стенах Морского корпуса, в долгом и необычайно трудном совместном плавании вокруг Европы — целеустремленность, инициативу, стойкость, убежденность в безусловной возможности побеждать не числом, а умением, — принесло свои плоды, сначала у берегов Мореи, под стенами Наварина, затем сторицей оправдало себя в бою у Хиоса и увенчалось блистательной победой на внутреннем рейде Чесменской бухты. Решали не корабли, а люди. Пример с уничтожением турецкого флота, почти втрое превосходившего боевые силы объединенной эскадры, стал наилучшим доказательством правильности принципов, которым всю жизнь следовал Спиридов и внедрению которых в умы моряков, подготовленных им за долгие годы, безраздельно отдал себя.

В этом была одна сторона Чесменского боя. Другая была в перспективах, открытых им перед объединенной эскадрой. Разгром и уничтожение турецкого флота сделали русских моряков не только «на Архипелаге всем силой господствующей», как заявил в своем рапорте Спиридов. Отныне перед ними лежал прямой путь к сердцу «Блистательной Порты», через Дарданеллы и Мраморное море к Стамбулу.

Вид Дарданелл от Архипелага (старинная гравюра)

Сейчас одним прыжком можно было проникнуть в Босфор и оттуда выйти на черноморские просторы, пожав таким образом плоды Чесменской победы. Вдобавок теперь моряки могли уже сравнительно легко доказать никчемность хвастливых угроз Ресми-эфенди, официально утверждавшего на правах министра иностранных дел Оттоманской империи: «...Скорее султан начнет войну, чем допустит ходить русским кораблям по Черному морю». Теперь в самые ближайшие дни можно было ответить поспешившему с угрозами оттоманскому министру, что и война, начатая султаном, наверняка будет проиграна «Блистательной Портой», поскольку лишила ее всего флота, и русские корабли будут ходить по морю, которое еще в древности носило название Русского моря.

Обо всем этом тотчас после победы при Чесме советовал Орлову не один Спиридов. Мнения моряков полностью совладали с мнением первого флагмана флота.

Увы, стоило обстановке разрядиться, и фаворит отверг советы Спиридова, несмотря на то, что даже Грейг, обычно без лишних разговоров исполнявший волю Орлова, был за поход к Босфору. А ведь все подсказывало такой поход.

Весть об уничтожении турецкого флота, разнесенная беглецами из Чесмы, валом панического ужаса катилась по Оттоманской империи, сметая на своем пути стойкость гарнизонов противника, деморализуя их, расстраивая управление государством, заставив султана и его министров бежать из Стамбула, расчищая дорогу объединенной эскадре. Сопротивления на море неприятель пока что оказать не мог, а мимо его приморских крепостей, даже сильнейших, в тех же Дарданеллах, русские корабли прошли бы.

Своенравность Орлова, равная разве самомнению Гассан-паши, свела на нет наилучшую возможность закрепить результаты Чесменского боя и добиться быстрейшего окончания войны на самых выгодных условиях не только для России, но и для национального освобождения порабощенных «Блистательной Портой» народов. Фаворит по мелочам расстратил весь выигрыш победы, ограничив действия объединенной эскадры после Чесмы осадой отдельных островов Архипелага и штурмом отдельных приморских крепостей, дав противнику время прийти в себя и даже воссоздать, хотя и не в прежних размерах, боевой флот.

К тому же, вместо необходимого, ради пользы дела, единого командования объединенной эскадрой, которое должно было принадлежать Спиридову (тем более после Хиоса и Чесмы), по капризу фаворита, формально ссылавшегося на волю «матушки-государыни», а по существу не хотевшего делить с кем-либо власть и поэтому предпочитавшего дробить эскадру, в последней распоряжались на равных правах три флагмана: Спиридов, Эльфинстон и в качестве советника при «главнокомандующем» Грейг.

Закончилось такое троевластие печально. Не подлежит сомнению, что Орлов, наделенный правами главнокомандующего, вполне мог и подчинить Эльфинстона старшему флагману и даже отстранить от командования. Мог, но явно не хотел, пока Эльфинстон перечил всем, кроме фаворита. Это ясно из письма Орлова Екатерине. В том письме он отнюдь не испрашивал у нее позволения обуздать злонравного наемника: «...Ежели контр-адмирал Ельфинстон не переменит своего поведения, я принужденным найдуся, для пользы службы вашего величества, отнять у него команду...»

Собирался отнять, но вовремя не отнял, и тем самым способствовал преступлению, коего могло и не быть.

Эльфинстон, привыкнув своевольничать, поощряемый к этому подчеркнуто демонстративным невмешательством Орлова в споры между флагманами, не захотел участвовать в блокаде Дарданелл, увел линейный корабль «Святослав» (84-пушечный, самый мощный в эскадре) к острову Лемносу и там погубил его.

На полном ходу, под всеми парусами, корабль в свежую погоду наткнулся на риф у северной стороны Лемноса, затем оказался на мели. Непосредственным виновником аварии явился лоцман Гордон, английский подданный, нанятый Эльфинстоном, но главным виновником был сам Эльфинстон, не внявший предупреждениям моряков о некомпетентности лоцмана.

Шесть суток, днем и ночью, экипаж «Святослава», с помощью пришедших к месту аварии других судов, пытался спасти свой корабль, но безуспешно. Его пришлось разоружить и сжечь, чтобы он не достался противнику.

Преступление, совершенное Эльфинстоном, имело своим последствием не только гибель самого мощного линейного корабля объединенной эскадры. Пока русские суда, поспешившие на помощь «Святославу», находились возле него, выход из Дарданелл остался без присмотра. Неприятель немедленно воспользовался этим и вывел через пролив из Мраморного в Эгейское море несколько транспортных судов с подкреплениями гарнизону Лемноса. В итоге был погублен корабль, сорвана блокада Дарданелл, упрочено положение противника на одном из крупнейших островов Архипелага, снята осада крепости Пелари на Лемносе, хотя перед тем командование неприятельским гарнизоном уже соглашалось вести переговоры о сдаче крепости.

Получив подкрепления, турки, понятно, отказались от всяких переговоров, и успешные до тех пор действия отряда кораблей у Лемноса, которыми командовал Спиридов, свелись к напрасной трате времени.

Вина Эльфинстона была несомненна. Военно-морской суд признал его ответственным за самовольный уход от Дарданелл, за принятие неблагонадежного лоцмана и за аварию, приведшую к гибели корабля. Приговоренный к смертной казни лоцман, как ни странно, ухитрился бежать (скорее всего в расположение противника на острове), а Эльфинстон был доставлен в порт Мудрос на Лемносе, где в тот момент находился Орлов.

Фаворит был вне себя. Теперь-то он понял, что скрывалось за своеволием наемника...

«...Несчастный случай, потерянием корабля последовавший, по обстоятельствам нынешних наших предприятий столь чувствителен, что не могу я достаточно описать вам моего сожаления», — сетовал он в письме к Спиридову, сообщая, что отстранил Эльфинстона от командования и отправляет его с первой оказией в Кронштадт, а заодно прилагая свой приказ, адресованный всем командирам судов объединенной эскадры:

«Необходимые нужды для пользы службы ее императорского величества принудили меня отделенную эскадру господина контр-адмирала Ельфинстона соединить с эскадрой, под моим ведением находящейся, и препоручить обе в точную команду его высокопревосходительства господина адмирала и кавалера Григория Андреевича Спиридова, о чем господа начальники судов да будут известны...»

Вот так, с опозданием почти на полгода, ценой вопиющей ошибки, Орлов признал то, что был обязан в интересах дела (и при наличии ума государственного деятеля) учесть немедленно после первого же отказа Эльфинстона подчиниться адмиралу.

Могло ли запоздалое признание удовлетворить Спиридова? Вряд ли. Он достаточно изучил Алексея Орлова, его своенравие в условиях безопасности и благополучия, его нерешительность, когда речь шла об оправданном риске, его политическое легкомыслие, граничившее с авантюризмом, и хорошо знал, чем было вызвано это признание. В значительной степени намерением фаворита избавить себя от мало-мальской ответственности за случаи, подобные гибели «Святослава», и переложить ответственность на первого флагмана.

Чувство оскорбленного достоинства владело заслуженным моряком, когда он читал приказ, которого могло не быть и который вдруг подтверждал то, что считалось непреложным еще до отплытия из Кронштадта. Одну ошибку Орлов исправил, но за ней теснились другие, а их уже нельзя было исправить: ни потерю преимущества внезапности еще задолго до начала военных действий в Морее; ни потерю самого выгодного преимущества после Чесменской победы... Разве теперь Спиридов был в состоянии исправить непоправимое? Разве не робость Орлова помешала походу объединенной эскадры в Босфор, к стенам столицы Оттоманской империи? Разве не упрямство Орлова, допустившего ненормальные отношения между старшим и младшим флагманами, привело к преступному своеволию Эльфинстона, к упущениям еще у берегов Мореи, а впоследствии у Дарданелл, к непростительной катастрофе у Лемноса? Разве не Орлов прозевал момент, самый благоприятный для того, чтобы принудить неприятеля к быстрейшему заключению мира? Разве не тот же Орлов обманул свободолюбивые надежды народов, угнетенных «Блистательной Портой», доверившихся его посулам, в которых было куда больше авантюризма, чем желания помочь единоверцам, да еще оклеветал их, обвинив в трусости? Наконец, разве следовало тешить себя мыслью, будто фаворит образумился и действительно не станет совать нос в круг задач, возложенных на эскадру?..

Несмотря на печальный опыт взаимоотношений с фаворитом, Спиридов поступил, как флотоводец-патриот — принял эскадру и три года командовал ею, успев за это время осуществить все, что наметил в плане из четырех пунктов, привезенном Орловым в Петербург и утвержденном Екатериной:

«...До миру (до конца войны. — Е. Ю.) в подданстве одержать за главную надобность признаваю: во-первых, во славу... во-вторых, ежели при мире останутся (за Россией. — Е. Ю.)... или доставится вольность (т. е. освобождение от турецкого владычества. — Е. Ю.), то сие также увеличит славу... в-третьих же, когда оные до миру острова за нами останутся, то по близости к Негропонту и Мореи и к Малой Азии затворяют чрез наших крейсеров от Кандии и Египта к Смирно, Салонике и Константинополю, также и от оных мест в Средиземном море вход и выход неприятельских военных и с их турецкими грузами судов, так как бы обеими частьми Света в воротах... А четвертое, мы имеем теперь надежное военное сборное у себя место — остров Парос и порт Аузу... и весьма сие место нужно, чтоб до миру его отнюдь не оставить, а укрепиться елико возможно...»

Вдвое усиленная третьим и четвертым отрядами кораблей, пришедших из Кронштадта, объединенная эскадра под командованием Спиридова с помощью десантов, начало которым было положено еще у Кольберга, сумела в течение трех лет овладеть почти всеми островами Архипелага, обеспечить полную блокаду Дарданелл, дважды разгромить противника на море (в Патрасском заливе и у крепости Дамиетта), уничтожить восемь из девяти фрегатов и одиннадцать из девятнадцати шебек, построенных турками после катастрофы у Чесмы.

Сражение при Патрасе 26 октября 1772 года (старинная гравюра)

И все-таки ужиться с фаворитом Спиридову не удалось.

Разные они были люди, слишком по-разному смотрели на одно и то же: адмирал — глазами моряка, беззаветно преданного своему нелегкому, особенно в те времена, делу и честно выполнявшего свои обязанности воина; фаворит — глазами «баловня фортуны», вознесенного случаем, а не талантом, видевшего во всем, в том числе и во флоте, лишь средство для своих личных целей, в частности для того, чтобы удержаться возле трона Екатерины.

Не обольщался Спиридов даже в те минуты, когда Алексей Орлов познакомил его с письмом императрицы, в котором было сказано: «...Нашему адмиралу Спиридову вы имеете вручить приложенный при сем всемилостивейший наш рескрипт, в котором мы ему оказали наше удовольствие за похвальное и ревностное его поведение в сем случае, и жалуем ему Кавалерию Святого Апостола Андрея Первозванного. Сенату же нашему повелено будет, оному адмиралу, в вечное и потомственное владение отдать назначенные от нас деревни...»

Награды были наградами, а взаимоотношения оставались взаимоотношениями.

Теперь, когда положение объединенной эскадры на Средиземноморском театре было упрочено благодаря трехлетним стараниям моряков-патриотов, сумевших укрепиться в таких далеких от основных баз русского флота местах, Орлов не возражал против отставки Спиридова. Он получил из его рук даже то, на что не рассчитывал: лавры морских побед, боевую славу, громкий титул Чесменского.

Просьба Спиридова об отставке вполне устраивала фаворита, и он охотно поддержал ее, зная, что адмирал выпестовал надежную смену себе, того же Елманова. Кроме того, Орлов был убежден, что Екатерина, зачарованная его реляциями, не станет колебаться в своем выборе между ним и старым моряком, слишком честным, слишком независимым в суждениях, слишком принципиальным и щепетильным для своего времени.

И Спиридов был уволен «вчистую» по состоянию здоровья, позволившего ему благополучно здравствовать еще семнадцать лет: в Петербурге, в Москве и в Спиридовке — родовом поместье, расположенном на окраине Ярославской губернии.

Однако ни отставка, ни сухопутное захолустье, в котором он провел свои последние годы, не сумели оборвать ничего, чем уже навечно был связан он с флотом, с его боевой славой, с его будущим.

Это будущее становилось еще при жизни Спиридова настоящим. Адмирал ясно видел его за скупыми строками писем второго сына (Алексея Григорьевича) — продолжателя морского рода Спиридовых. Письма приходили отовсюду, незримыми нитями связывая ярославское захолустье, тихую Спиридовку, с Балтикой, с дальними зарубежными гаванями, с новыми, отвоеванными победой при Чесме черноморскими портами Херсоном и Ахтиаром (Севастополем).

Жизнь флота шла своим чередом, и новое поколение русских моряков продолжало неустанно трудиться над тем же, чему Григорий Андреевич Спиридов на протяжении полувека день за днем отдавал все свои помыслы и силы. Так следовало судить по многим признакам, и прежде всего по вестям с Черного моря.

Самой радостной из них для адмирала оказалась весть о победе над турецким флотом у острова Фидониси. И не столько сама весть, сколько подробности неравного боя, в котором бригадир Федор Федорович Ушаков, командовавший авангардом русской эскадры, преднамеренно повторил маневр, осуществленный в свое время Спиридовым у Хиоса в силу непредвиденных обстоятельств.

Значит, не только прошлому принадлежало прожитое. Значит, не зря была пронесена сквозь десятилетия верность новаторскому правилу, найденному еще Петром Первым для русского флота:

«Порядки писаны, а времен и случаев нет»...

Старому адмиралу не довелось узнать о второй победе черноморцев, подтвердившей вечную жизненность этого правила.

19 апреля 1790 года, за два месяца и восемнадцать дней до Керченской победы русской эскадры под командованием Ушакова, первый флагман возрожденного на петровских традициях отечественного флота закончил свой жизненный путь. Фамильный склеп в церкви глухого ярославского сельца Нагорья между Переславлем-Залесским и Калязиным стал последним причалом моряка дальнего плавания Григория Андреевича Спиридова. И мало кто знал уже тогда о настоящей роли адмирала в трудной борьбе за флот, в победных баталиях у Хиоса, Чесмы, Патраса и Дамиетты, принесших новую славу русскому морскому искусству. Для многих, кто с легким сердцем принял все, что сочинили придворные историографы, адмирал Спиридов был к тому времени всего лишь захудалым помещиком из отставных военных. Тем более что он и умер в тени своей славы, которая еще семнадцать лет назад незаслуженно досталась другому.

Что же, это была лишь одна из несправедливостей, какими всегда грешила история[7].

XI

Такова истина. Она служит горьким упреком всем, кто на протяжении почти двухсот лет принимал на веру подсказанную свыше легенду об Алексее Орлове — мнимом герое Чесменского боя и первой экспедиции русского флота в Архипелаг, хотя и располагал документами, опровергавшими эту легенду. С «легкой руки» тех, кому было выгодно создание такой легенды, все дореволюционные историки повторяли друг за другом официальную версию, сочиненную с благословления Екатерины Второй угодниками одного из ее фаворитов. Ничтоже сумняшеся, они приписали победу, достигнутую ценой огромных, тяжких, долголетних усилий боевого содружества русских моряков, возглавлявшегося опытным флотоводцем-новатором, вельможному одиночке.

Истину, однако, не утаить под спудом.

Ушел в безвозвратное прошлое век пресловутого фаворитизма; канули в небытие Алексей Орлов и все угодники, превозносившие его мнимые заслуги; а чистое для истории имя моряка-патриота, адмирала Григория Андреевича Спиридова навсегда останется в памяти народа вместе с одной из самых выдающихся побед русского флота.

Литература к очерку «Адмирал Спиридов»

Архив адмирала Чичагова, выпуск первый, СПБ, 1885.

Белавенец П. И. Материалы по истории русского флота, Москва — Ленинград, 1940.

Боголюбов Н. История корабля, часть IV, Москва, 1879.

Броневский В. Записки морского офицера в продолжении кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1805 по 1810 год, часть III, СПБ, 1819.

Валишевский К. Вокруг трона (в сборнике «Русская быль»), Москва, 1910.

Воспоминания братьев Бестужевых (Библиотека мемуаров «Огни»), Петроград, 1917.

В память Чесменской победы. Сборник документов о сражении в Хиосском проливе и Чесменской бухте. Издан Русским Обществом пароходства и торговли по случаю спуска броненосного корабля «Чесма», Одесса, 1886.

Глотов А. Я. Чесменский бой, «Отечественные записки», № 5 — 6, 1820.

Головачев. Чесменское сражение и русский флот в 1769 г., «Морской сборник», № 2, 1900.

Грейг С. К. Собственноручный журнал капитан-командора (впоследствии адмирала) С. К. Грейга в Чесменский поход, «Морской сборник», 1849, октябрь — декабрь.

Губерти Н. С. Материалы для русской библиографии, Москва, 1872.

Даль В. И. Собрание сочинений, том шестой, Москва, 1897.

Действия русского флота в Архипелаге во время войны с Турцией в 1770 — 1774 гг., Кронштадт, 1889.

Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова, «Русская старина», 1889, сентябрь.

Записки императрицы Екатерины Второй, СПБ, 1907.

Записки адмирала Семена Ивановича Мордвинова, писанные собственною его рукою, СПБ, 1868.

Из записок князя П. В. Долгорукова (в сборнике «Русская быль»), Москва, 1910.

История военно-морского искусства, т. I, Москва, 1953.

Кротков А. Бомбардирский корабль «Гром», плавание до Средиземного моря в 1769 — 70 гг., СПБ, 1905.

Кротков А. Повседневная запись замечательных событий в русском флоте, СПБ, 1893.

Кротков А. Русский флот в царствование императрицы Екатерины с 1772 до 1783 г., СПБ, 1889.

Летопись крушений и пожаров судов русского флота от начала его по 1854 год, СПБ, 1855.

Литвинов М. Черное море, СПБ, 1881.

Лодыгин М. Лейтенант Дмитрий Ильин, герой Чесменской битвы 1770 года, «Русская старина», 1892, февраль.

Материалы для истории русского флота, часть II, СПБ, 1865; часть III, СПБ, 1866; часть X, СПБ, 1883; часть XI, СПБ, 1886; часть XII, СПБ, 1888.

Морской кадетский корпус, исторический очерк А. Кроткова, СПБ, 1901.

«Морской сборник» за 1849, 1853, 1854, 1855 годы (журнал Грейга, донесение Орлова, записки Долгорукова и др.).

Озаровский Н. Ю. Русский флот на Средиземном море, «Морской сборник», № 2, 1944.

Очерк русской морской истории (сост. Ф. Веселаго), часть I, СПБ, 1875.

Победа при Чесме и истребление турецкого флота, «Записки ученого комитета Морского штаба», часть II, 1828.

Прямков А. Герой Чесмы — адмирал Спиридов (в сборнике «Ярославский альманах»), Ярославль, 1948.

Рассказ Ресми-эфендия, оттоманского министра иностранных дел о семилетней борьбе Турции с Россией, СПБ, 1854.

Реляция о Чесменском сражении, «Отечественные записки», 1842.

Соколов А. Архипелагская экспедиция, «Записки гидрографического департамента Морского министерства», т. VII, СПБ, 1849.

Соколов А. Проект Ломоносова и экспедиция Чичагова, издание гидрографического департамента, СПБ, 1854.

Старина и новизна, сборник, часть I, СПБ, 1772, часть II, СПБ, 1773.

Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг, изд. АН СССР, Москва — Ленинград, 1945.

Труды Ломоносова в области естественно-исторических наук, изд. АН, СПБ, 1911.

Флот в боях за родину, сборник статей, Ленинград, 1938.

Энциклопедия военных и морских наук, т. I, СПБ, 1883, т. II, СПБ, 1885, т. VII, СПБ, 1895, т. VIII, СПБ, 1897.

———

1

Эта «Примерная инструкция» включена Ломоносовым в «Прибавление второе» к труду «Краткое описание разных путешествий по северным морям». — Прим. авт.

2

«...17 февраля пополудни в 5 часу пришли в означенный порт Вистулу, где нашли венецианский фрегат, называемый «Николай»...» («Выпись из дневных записок» А. Г. Спиридова). — Прим. авт.

3

Как сообщает в «Истории корабля» (М., 1879) Н. Боголюбов, Круз был обязан своим спасением не только случаю, пощадившему его при взрыве, но и великодушию матросов. Он был нелюбим подчиненными за жестокость, и когда одна из шлюпок подошла к нему, кто-то из матросов даже ударил его веслом, намереваясь расплатиться за все притеснения. Тем не менее матросы подобрали Круза и доставили на корабль «Три иерарха». — Прим. авт.

4

Цифры спасенных и погибших моряков «Евстафия» даны приблизительные, так как в разных источниках они указаны по-разному. — Прим. авт.

5

Название пятнадцатого линейного корабля осталось неизвестным. — Прим. авт.

6

Все они были пожертвованы своими владельцами греками ради истребления флота угнетателей. Известна фамилия одного из этих владельцев — Варваций, впоследствии русский подданный. — Прим. авт.

7

Несправедливость к себе разделил с Г. А. Спиридовым и второй герой Чесменской победы — Д. С. Ильин. И его дальнейшая судьба оказалась подобна судьбам многих действительных героев исторических событий, о чем старательно умалчивали все дореволюционные, в том числе военно-морские историографы.

Произведенный к исходу Архипелажской экспедиции в капитаны 1 ранга, Ильин был вызван в Петербург, но после аудиенции у Екатерины неожиданно уволен из флота и выслан в свою усадьбу в Новгородском уезде. Попытки объяснить такой поворот судьбы прославленного, популярного среди современников моряка, признанного национальным героем, якобы склонностью его к вину, разумеется, несостоятельны. Да и не увольняли за такую склонность из флота в те времена, что и засвидетельствовано в известном стихотворении Державина «Мореходец». На самом деле Ильин пал очередной жертвой придворных интриг: клика фаворитов, окружавшая Екатерину, усмотрела в тридцатидвухлетнем моряке-герое возможного соперника, подло очернила неискушенного, чистосердечного человека и добилась изгнания его.

«...До смерти он влачил свою жизнь в полнейшей бедности и похоронен при церкви села Застижье, от которой его усадьба менее чем в полуверсте, — сказано в заметке, посвященной Ильину, на страницах журнала «Русская старина». — На могиле Дмитрия Сергеевича его почитателями — соседями-помещиками тогда же была положена плита (серый камень), на которой теперь имеются весьма слабые признаки следующей надписи: «Под камнем сим положено тело капитана первого ранга Дмитрия Сергеевича Ильина, который сжег турецкий флот при Чесме. Жил 65 лет. Скончался 1803 года».

Все эти несправедливости дали возможность кое-кому за рубежом пойти еще дальше в искажении действительности. «...Дугдал, лейтенант в Российской службе, — указывалось в одном из английских изданий, посвященных Чесменской победе, — при столь опасном и отважном предприятии, оставленный своими подчиненными, один подвел брандер к турецкому кораблю...». На самом деле брандер Дугдала был перехвачен неприятельскими галерами. Кроме того, Дугдал не был оставлен своими подчиненными — достаточно вспомнить обстоятельства спасения его русским матросом канониром Нестеровым. — Прим. авт.

Content

Евгений Юнга
АДМИРАЛ СПИРИДОВ
Краткий очерк жизни и деятельности

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Литература к очерку «Адмирал Спиридов»