Борис Александров

Песня зовет

Светлой памяти моего отца Александра Васильевича Александрова

посвящается

Эту книгу легко и приятно представлять читателям. Не только потому, что она написана интересно, по-настоящему увлекательно, но и потому прежде всего, что имя ее автора пользуется заслуженной известностью и у нас в стране, и за ее пределами.

Борис Александрович Александров — яркая и значительная личность, выдающийся дирижер, композитор, организатор. Вот уже многие десятилетия он возглавляет один из лучших художественных коллективов — дважды Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской Армии, по праву ставший гордостью нашего искусства, с честью пронесший свое знамя по разным странам и континентам. Безупречное мастерство, широчайший диапазон вокальных и хореографических выразительных средств, идейная насыщенность и содержательность искусства, наконец, поистине необозримый репертуар — все эти качества позволяют ансамблю завоевывать сердца зрителей. И конечно, многочисленные триумфы коллектива связаны с неустанной деятельностью его руководителя.

Впрочем, и вся творческая биография Б. А. Александрова неразделима с биографией руководимого им ансамбля. Воспитанник Московской консерватории, он пришел сюда, уже имея немалый опыт работы с самодеятельными и профессиональными коллективами. Начинал в ансамбле как дирижер, потом стал заместителем и главным помощником, а затем и преемником своего отца — основателя армейского коллектива А. В. Александрова. Состав ансамбля за эти десятилетия постоянно обновляется, но славные его традиции бережно сохраняются и ныне.

Одна из таких традиций, которую мне хотелось бы подчеркнуть особо, — планомерное обогащение репертуара новыми произведениями, рожденными в тесном сотрудничестве с советскими композиторами. Именно «александровцы» дали путевку в жизнь многим сочинениям А. Хачатуряна, В. Соловьева-Седого, В. Мурадели, Ю. Милютина, Б. Мокроусова, А. Новикова, М. Блантера и других авторов. С гордостью могу причислить себя к тем композиторам, которые благодарны армейскому коллективу и его руководителю за великолепное исполнение их произведений.

Хорошо знают любители музыки и Александрова-композитора. В этой сфере творческой деятельности он дебютировал более полувека назад, и первое же значительное произведение принесло ему заслуженный успех. Это была оперетта «Свадьба в Малиновке», которая обошла сцены буквально всех музыкальных театров страны. И впоследствии он продолжал успешно работать как в этом, так и в других жанрах. Достаточно вспомнить балет «Левша», монументальные оратории «Солдат Октября защищает мир», «Дело Ленина бессмертно» и, конечно, песни Бориса Александрова, лучшие из которых завоевали поистине всенародную популярность...

Каждый, кто обратится к этой книге, с интересом познакомится и с жизнью самого автора, и с историей возглавляемого им коллектива, сможет заглянуть в их совместную «творческую лабораторию». Многие волнующие страницы посвящены выдающемуся мастеру советской музыки Александру Васильевичу Александрову, а также другим крупным деятелям нашего искусства, с которыми в разные годы сводила автора судьба.

Большой интерес, несомненно, представят и раздумья Бориса Александровича о путях развития музыкального творчества и исполнительства, о будущем советской музыки. Словом, читатель наверняка проникнется той творческой атмосферой, в которой живет и трудится замечательный художник, внесший огромный вклад в сокровищницу отечественной культуры.

Тихон Хренников

От автора

В то солнечное июньское утро 1981 года в суете привокзального многолюдья мало кто обратил внимание на шагающих по площади Белорусского вокзала военных с музыкальными инструментами в руках. Вот они вышли к платформам, затем выстроились в шеренги. Дирижер взмахнул рукой, и над городским гулом, перекрывая все звуки, взметнулась суровая мелодия, подхваченная хором:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идет война народная,

Священная война!

Как только раздались первые звуки «Священной войны», моментально прекратился шум. Люди замерли. У старших мелодия вызвала острые воспоминания о войне, молодежь, подчиняясь призывным интонациям, настороженно обернулась к поющим, а ветераны Великой Отечественной войны, не скрывая волнения и слез, пробирались сквозь толпу, ближе к артистам, чтобы вместе с ними пропеть несколько слов песни, не раз поднимавшей их в атаку, дававшей силы на борьбу с лютым врагом.

И скоро песню подхватили все. Сначала робко, но от куплета к куплету все стройней запел огромный хор, и понеслась мелодия над вокзалом и домами в ясное московское небо, напоминая о том, что произошло именно здесь, на Белорусском вокзале, у этих стен и в такой же вот привокзальной толпе сорок лет назад, в первые тревожные дни Великой Отечественной войны.

Не смеют крылья черные

Над Родиной летать,

Поля ее просторные

Не смеет враг топтать!

Пусть ярость благородная

Вскинает, как волна, —

Идет война народная,

Священная война!

Тогда только что созданную руководителем Краснознаменного ансамбля красноармейской песни и пляски Союза ССР А. В. Александровым на стихи В. И. Лебедева-Кумача песню впервые услышали военные, отъезжавшие от платформы Белорусского вокзала на фронт, теперь же, четыре десятилетия спустя, — в исполнении дважды Краснознаменного имени А. В. Александрова ансамбля песни и пляски Советской Армии ее слушали наши современники, среди которых были только двое из тех, кому довелось участвовать в премьере песни в 1941 году.

Одним из них был музыкант оркестра Юрий Емельянов, вторым я, Борис Александров, — дирижер ансамбля.

Но сегодня так же, как и сорок лет назад, песню «Священная война» нам пришлось спеть по требованию зрителей несколько раз. И радовало настойчивое желание советских людей вспомнить прошлое, радовало их знание песни, ставшей музыкальным символом борьбы советского народа в Великой Отечественной войне, и то волнение и та страстность, с которой пели все: старые воины, юный суворовец, простые женщины, перехватив руками свои сумки и забыв о повседневных заботах, молодые люди, которые, как когда-то их деды и отцы, если понадобится Родине, встанут на защиту Отечества и под звуки новых песен пойдут отстаивать свободу и независимость Советской страны.

Так состоялось сорок лет спустя исполнение прекрасной песни, которая прошла вместе с воинами великий героический путь. Этот эпизод вспомнился именно сейчас, когда я взялся за перо, чтобы рассказать молодым об идеалах служения Отечеству, о целеустремленности и верности мечте и долгу, о том, что довелось увидеть и пережить за эти долгие жизненные годы.

Солдатская песня

Дважды Краснознаменный имени А. В. Александрова ансамбль песни и пляски Советской Армии собирается в очередную концертную поездку по нашей стране. Все думы о том, как будет встречена слушателями новая программа, создание которой — итог работы всего коллектива: артистов хора и солистов, музыкантов оркестра, танцоров, режиссеров, хормейстеров, педагогов, инструментовщиков, художников по костюмам, мастеров подсобных цехов. Такое привычное и естественное появление ансамбля на сцене, такое знакомое слушателям исполнение советских и народных песен, солдатских плясок достается коллективу ежедневным настойчивым трудом.

Современный ансамбль похож скорее на сложное, многоцеховое производство — так порой повседневно и буднично созидается то концертное празднество, которое участники коллектива от самых известных заслуженных и признанных артистов до скромных рабочих сцены сообща творят, я бы сказал, лепят, ваяют, отсекая от глыбы замысла все лишнее, оставляя самое ценное, что и составит душу и плоть новой программы.

По сути, все, что исполняет ансамбль, глубоко и непосредственно касается жизни страны, Вооруженных Сил. Можно сказать, что многие значительные события истории и современности, духовный мир советского человека и идеалы будущего, отраженные в поэтическом и музыкальном творчестве поэтов, композиторов, хореографов, находят воплощение в концертных программах ансамбля, обретают в них законченную художественную форму, согретую любовью и мастерством, что вызывает ответное сопереживание у слушателей — самый важный эффект творчества. Уверен, такое искусство может принести людям благо, оно существенно влияет на мировоззрение человека, помогает ему в жизни, в работе, воинской службе.

Помню, был такой случай. Ансамбль приехал в воинскую часть в разгар учебных «военных действий». Обстановка максимально приближалась к боевой. Подразделения, только что вышедшие из «сражения», готовились к новым броскам на огневые позиции «противника». А тут мы с концертом. Оглядев утомленных солдат, я обратился к командиру:

— Может быть, отменить выступление и дать людям отдохнуть?

— Напротив, — твердо ответил он. — Именно потому, что нам предстоит еще трудный «бой», концерт необходим.

Погода была дождливая, слякотная, но быстро сдвинули грузовики, образовали походную сцену. Ансамбль выстроился в боевой порядок, и полились задорные мелодии солдатских песен, застучали дробью переплясы. И хотя дождь лил удивительно упорно и во время дирижирования из обшлагов моего мундира разбрызгивались фонтанчики воды, артисты, промокшие, но счастливые, закончили выступление под дружные аплодисменты повеселевших зрителей, которым сразу же предстояло отправиться по бездорожью и распутице в трудный поход.

Позже в штабе соединения мы опять встретились с командиром.

— А тогда, — сказал он, — после вашего концерта, мы успешно справились с заданием — одним ударом «захватили» опорный пункт «противника». Это солдатские песни помогли нам в боевых делах.

Часто после выступления ансамбля в частях Советской Армии, на флоте к артистам подходят молодые солдаты и с благодарностью говорят о совершенно новом для них ощущении радости от встречи с настоящим, большим искусством. Книги отзывов, которые мы берем с собой в каждую концертную поездку, также свидетельствуют об отношении простых зрителей к солдатской песне, пляске, к творчеству артистов ансамбля — к правдивому, подлинно народному искусству, отражающему нашу жизнь, идеалы, мечты.

Ленинград, 1949 год.

«С какой радостью и восхищением слушали исполнение песен и смотрели русскую пляску...»

«...Чудесный хор, он живет жизнью всего народа и выражает силу, славу и радость советских людей».

Гродно, 1950 год.

«Я русский солдат и очень рад, что у нас есть такая армия в искусстве».

Комсомольск-на-Амуре, 1952 год.

«Ваши песни, музыка, пляски — глубоко волнующие. Мы видим в них наше родное, советское, близкое душе...»

Сахалин, 1952 год.

«Много раз мы, сахалинцы, слушали по радио исполнение песен ансамблем, и вот наконец мечта сбылась — артисты приехали к нам. Ваши песни вдохновляют на еще большее укрепление форпоста Дальнего Востока — Сахалина».

За многие годы в различных городах, селениях, округах, республиках, в зарубежных поездках накопилось несколько томов книг отзывов. Они хранятся в музее ансамбля его заведующим В. Проликовым. И хотя в них есть не только пожелания и благодарности, которые могли бы служить гарантией благожелательного восприятия последующих наших выступлений, но всякий раз, готовя новые номера, мы испытываем неуверенность и волнение: как они будут восприняты слушателем?

Создание программы, отражающей сегодняшний день нашей армии, нашей страны, — дело нелегкое. Самое сложное — это поиск репертуара, особенно современной песни. Программа строится так, чтобы были учтены идейные, психологические, эмоциональные мотивы. К песне сегодня предъявляются повышенные требования: важен не только ее мелодический, музыкальный облик, но и глубина, значимость мысли, поэтическая высота и образность текста, его действенность, правдивость. Собственно, так было всегда, это традиция и народного искусства, где каждая — веселая, грустная, эпическая, лирическая, трагедийная, плясовая — песня полна значимости, величия и достоинства.

Современное песенное искусство многолико. Порой оно заключает в себе разнообразные сплавы, часто уводящие от привычных форм и захватывающие смежные вокальные жанры от романса до оперной арии, поэмы, фантазии; вводит острейшие интонации, схемы ритмов, разнообразие динамики. Но рядом с такими произведениями живет и трудится простая, задушевная, традиционная, повторяющая лучшие, можно сказать, классические образцы русского и многонационального советского искусства песня. В ней многое от крестьянского, рабочего, городского и солдатского фольклора. И эта традиционная песня, вновь и вновь возрождаясь, звучит, а экспериментальные образцы, поражающие новизной, часто тихо бесславно исчезают.

Однажды в Канаде, на встрече артистов ансамбля с молодыми рабочими, мы услышали молодежный хор. Парни запели не то, что они слышали ежедневно вокруг себя, а наши советские песни времен Великой Отечественной войны — «Соловьи» и «Вечер на рейде» композитора В. Соловьева-Седого, «Катюшу» М. Блантера — традиционные мелодии с запевом и припевом.

В концертную программу ансамбля постоянно включаются подобные образцы. И не только потому, что всегда полезно вспомнить время и события, с которыми связано появление этих песен, но и потому, что молодежь нечасто может услышать их в художественном исполнении. Нередко же и совсем не знает их. А жаль, иная песня может перевернуть душу, заставить по-новому взглянуть на жизнь, на свои идеалы.

Помню, во Франции на одном из концертов Краснознаменного ансамбля за кулисы пробился молодой человек и через переводчика сказал, что раньше был поклонником только джазовой музыки, но, побывав на концерте ансамбля, понял, как заблуждался. «Вот настоящая музыка, — говорил он, — вот настоящее искусство».

Хорошее исполнение необходимо. Известно, что старинные русские песни «Не велят Маше» и «Что ты, Ваня» звучали сотни раз в быту и в концертах, но только великий Ф. И. Шаляпин, исполнив их, раскрыл для современников настоящую силу этих народных мелодий, наполнил каждое слово, интонацию, фразу подлинной правдой и глубиной. Именно Шаляпин говорил о том, что каждое музыкальное произведение надо облечь в форму рассказа, придать ему достоверные черты. Так поет народ — очень бережно, правдиво, часто в лицах, актерски убедительно, требуя активного сопереживания.

Для нас каждая партитура — тоже рассказ, а порой и маленький спектакль, в котором важно все: содержание и драматургия, музыкальный язык, оркестровые и хоровые краски, умело подобранный солист и не только с красивым голосом, но с определенными актерскими данными, который будет правдив и органичен в своей «роли», будет сливаться с образом песни. Мы должны оттенить ее драматическую основу, воссоздать картину, эпизоды содержания, и не внешними атрибутами, а только пением, простым и ясным искусством армейского ансамбля с его выразительной хоровой дикцией, летящим словом, рельефной мелодикой, акцентами, нюансами от могучего форте до тончайшего пианиссимо, наконец, творческим подъемом артистов, их готовностью к импровизации. Эти слагаемые и создают хорошую, добротную страницу репертуара. Концерт же из двух отделений — это море музыки, целая книга таких вот страниц. Поэтому рождение каждой новой программы и вызывает во мне чувства радостные и тревожные.

Ответственность большая еще и потому, что дважды Краснознаменный имени А. В. Александрова ансамбль песни и пляски Советской Армии теснейшим образом связан с идеологическим, патриотическим, гражданским воспитанием советского воина, советской молодежи.

Верность реалистическим принципам заставляет нас искать такие произведения, которые бы несли зерно высокой идеи, глубоких, серьезных чувств, эмоциональную горячность, героику, выраженную в различных настроениях. Программа выстраивается многопланово. Пласты различных песен, танцев, оркестровой музыки, гармонично дополняя друг друга, образуют полифонию концерта.

Долго и тщательно ищем новые произведения. Иные песни на первый взгляд не отвечают нашим требованиям, но мы берем их в репертуар, пленившись идеей, интонацией, оригинальностью музыкального изложения, мелодической душой, настроением, и передаем в нашу творческую лабораторию, где они всесторонне изучаются, а затем после хоровой и оркестровой аранжировки предстают преображенными.

Композитор Арам Ильич Хачатурян, отдавая нам свои произведения, не раз говорил: «Приносишь песню, а она попадает как в творческую мясорубку и претерпевает такие изменения, что удивляешься, услышав ее, обновленную, в концерте». Он охотно приносил в ансамбль свои клавиры и партитуры для первого исполнения и не возражал против аранжировок.

Как в театре существует свое прочтение пьесы, так и в ансамбле многие песни известных советских композиторов Д. Шостаковича, А. Хачатуряна, Т. Хренникова, М. Блантера, В. Соловьева-Седого, А. Новикова, С. Туликова, А. Жарковского, Б, Терентьева, А. Пахмутовой, А. Флярковского, Э. Колмановского, К. Листова, А. Петрова и многих, многих других трактуются согласно утвердившимся здесь традициям.

Помню работу над песней «В путь» В. П. Соловьева-Седого. Впервые она прозвучала в кинофильме и большого успеха тогда не имела. Услышав ее, я загорелся желанием вернуть произведению сценический облик, заложенный в прекрасной, талантливой музыке, хороших стихах.

Правдивую солдатскую песню нелегко создать. Здесь нужно особое умение: она должна укладываться под солдатский строевой шаг, быть легко запоминаемой, с яркой и несложной мелодией запева, обязательно с броским хоровым припевом. Все это было в песне Соловьева-Седого:

Путь далек у нас с тобою,

Веселей, солдат, гляди!

Вьется, вьется Знамя полковое,

Командиры — впереди.

Запев доступен любому ротному запевале. Хоровое вступление начинается не как обычно в припеве, а на последних звуках запева, на слове «сол-да-ты!», что необычайно верно и в лучших старых традициях. Надо обратить внимание на последнее слово, а затем громко, дружно подхватить припев:

Солдаты, в путь, в путь, в путь...

А для тебя, родная,

Есть почта полевая,

Прощай, труба зовет.

Солдаты, в поход!

Здесь повтор короткой и броской попевки, чеканность ритма, ясные оптимистические образы, лирическая тема создают то, что нужно для хорошей солдатской песни.

Работая с ансамблем над ее постановкой, не над разучиванием, а именно над драматической постановкой, как режиссер в театре, а не только дирижер, я не раз рассказывал певцам о той картине, которая возникала у меня при ее звучании. Представьте себе широкую, бескрайнюю степь. Нещадно палит солнце, идут строем солдаты, силы их на исходе, марш длится уже много часов, и вот когда, казалось бы, совсем сник боевой дух, когда усталость овладела людьми, в гуще отряда, как живительный ветерок, как глоток чистой воды, зазвенела песня... Мигом встрепенулись солдаты, лица озарились улыбкой, шаг стал дружней — и нет тяжести длинного перехода, нет усталости, могучие молодые голоса мощно грянули:

А для тебя, родная,

Есть почта полевая,

Прощай, труба зовет.

Солдаты, в поход!

Современная солдатская песня заставила меня вспомнить прошлое, то далекое время, когда я впервые со всей ясностью услышал солдатскую песню и почувствовал ее завораживающую силу.

Было это в Твери, на Волге, где отец мой, Александр Васильевич Александров, служил учителем в реальном училище, женской и мужской гимназиях и одновременно был регентом кафедрального собора. Шел 1911 год, я шестилетним мальчонкой плескался в воде на волжских отмелях, предаваясь беспредельной радости от только что одержанной над самим собой победы: научился плавать. Как вдруг из-за Волги полилась дружная песня...

Эх, в Таганроге, эх, в Таганроге

Войско славное идет.

Такой красоты мужского пения, такой силы и бодрости в звучании хора я еще не слышал. Голоса искрились и звенели, слова складывались во фразу, над густой, басовой основой звонко парил серебристый подголосок. Я вскочил и стал прислушиваться к мелодии, радуясь ее красоте, но песня вдруг переменилась, и над Волгой зазвенел новый напев:

Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке

Сизый селезень плывет.

Я стоял и слушал, забыв о плавании, обо всем на свете, и не знал, что эта встреча не случайна, что будущая моя жизнь, все помыслы и заботы, надежды и творчество надолго будут связаны с солдатской песней, с военной музыкой, с армией. А эти две звучащие из-за Волги мелодии пройдут через всю жизнь своеобразным лейтмотивом, каждый раз напоминая о первой встрече, увлекая в новое, неведомое.

«Эх, в Таганроге» с измененными словами, созданными бойцами Красной Армии, получила широкое распространение. Отец сделал обработку этой песни для мужского хора без сопровождения, используя присущую русской народной песенности подголосочную распевность.

Гей, по дороге!

По дороге войско красное идет.

Гей, оно стройно,

Оно стройно песню красную поет.

В праздничную картину превращалась в исполнении ансамбля и «Вдоль да по речке». Каждый куплет имел свои краски, принятые в солдатском пении, — посвистывания, гиканья, ритмические сдвиги, синкопы, акценты. Позже я сделал более развернутую аранжировку этих песен для мужского хора и оркестра, придав им симфоническое развитие.

Некогда услышанные на волжском берегу, обогащенные всеми красками профессионального искусства, они с огромным успехом исполнялись ансамблем в лучших концертных залах Советского Союза и многих других стран мира. Звучали и в походных условиях. И каждый раз, когда могучая волна мужских голосов наполняет эти мелодии необычайной красотой и мощью, я вспоминаю Тверь 1911 года, широкий разлив реки и солдатскую песню, ставшую моей судьбой. Глубоко убежден в том, что к вершинам мастерства я шел, всегда внутренне слыша ее боевой призыв.

Фанфары „Первой конной”

Музыка вошла в жизнь нашей семьи неожиданно. Мой отец Александр Васильевич Александров родился в 1883 году в крестьянской семье в селе Плахино, на Рязанщине. Рязанская земля дала России много одаренных людей, славилась она и хорошими голосами. У отца был чудный альт. Он любил петь с теткой Анной городские и крестьянские народные песни, поражая всех способностью сразу запоминать новые слова и мотивы.

Семья жила трудно. В долгие зимние месяцы дед и его односельчане уходили на заработки в Петербург. Так уж повелось: ярославцы шли на заработки в Москву, а рязанские — в Петербург. Там дед занимался извозом до первых весенних дней.

Он был грамотным и по-своему начитанным человеком. В его большом сундуке я видел много книг, не только религиозного содержания, но и русскую классику. Сына мечтал определить по духовному званию.

У деда был приятель Заливухин, который и посоветовал отвезти мальчика с таким красивым голосом и хорошим слухом в Петербург. Так Саня Александров очутился в северной столице, где при содействии регента Казанского собора Василия Александровича Фатеева со временем был определен в Придворную певческую капеллу.

Древнейший русский хор, ведущий свое начало отХора государевых певчих дьяков, созданного в 1479 году еще при царе Иване III, славился музыкальными традициями. По сути, это была хоровая академия — центр воспитания хормейстеров-регентов, музыкантов-исполнителей, композиторов. В Придворной певческой капелле в разное время работали такие выдающиеся музыканты, как Максим Березовский, Дмитрий Бортнянский, Михаил Глинка. В годы, когда мой отец был принят в капеллу, ею руководили замечательные русские композиторы Николай Андреевич Римский-Корсаков и Милий Алексеевич Балакирев. Для подготовки хормейстеров-регентов и учителей пения России Римский-Корсаков написал специальную программу. Он же настоял на том, чтобы каждый певчий выходил из капеллы оркестровым музыкантом. Один из соучеников отца, известный советский композитор и педагог Василий Андреевич Золотарев, писал в своих воспоминаниях: «Целое поколение музыкантов капеллы получило ни с чем не сравнимую музыкальную закалку, практический опыт и широкий кругозор».

От этих лет учебы остались у отца удивительная работоспособность, широта творческих интересов, высокий профессионализм.

Он научился играть не только на фортепиано, но и на скрипке, и в будущем, когда приходилось давать уроки пения в гимназиях и училище, он пользовался только скрипкой, а дома нередко исполнял скрипичные пьесы, профессионально владея этим инструментом. Капелла определила и жизненный путь отца: он посвятил себя музыке.

В 1900 году А. В. Александров поступает в Петербургскую консерваторию. На экзамене, который принимал Римский-Корсаков, отец привлек его внимание своими музыкальными данными и особенно слухом, безошибочно определяя аккорды, тональности, замысловатые сочетания звуков, называя все точно, не глядя на клавиатуру.

Педагогами отца по Петербургской консерватории были Н. А. Римский-Корсаков, А.К. Лядов и А. В. Глазунов. Занятия шли успешно, но в 1902 году он по состоянию здоровья вынужден был оставить учебу, переехав в Бологое, где занял должность регента местного собора.

В Бологом в 1905 году 20 июля по старому стилю (2 августа по новому) родился я, однако детство мое прошло в Твери, куда отец вскоре был переведен.

Несколько раз А. В. Александров пытался возобновить занятия в Петербургской консерватории, и однажды это ему удалось. Но расстояния, тревожная обстановка и события 1905 года, когда был уволен из консерватории Римский-Корсаков, а в знак протеста против произвола дирекции Русского музыкального общества консерваторию покинули многие прогрессивно настроенные профессора и студенты, заставили отца отказаться от мысли закончить Петербургскую консерваторию. Позже он завершил свое образование в Московской консерватории, окончив ее по двум факультетам: по классу сольного пения у профессора Умберто Мазетти и по сочинению у профессора Сергея Никифоровича Василенко. За успешное окончание консерватории отец был награжден Большой серебряной медалью, представив в качестве дипломной работы по композиции одноактную оперу «Русалка» на сюжет драмы А. С. Пушкина.

Шел 1913 год. А. В. Александров возвратился в Тверь, чтобы продолжать музыкальную, а главное, просветительскую деятельность.

Много лет спустя, уже в наше время, работники областного исторического архива города Калинина (бывшей Твери) нашли документ, рассказывающий об этой стороне деятельности отца: «Идя навстречу, — сообщалось в поданном им ходатайстве от 28 октября 1915 года, — потребности в широкой и рациональной постановке музыкального образования в городе Твери и желая дать возможность учащимся получить всестороннее музыкальное образование, Тверская музыкальная школа А. В. Александрова ставит своей задачей подготовлять учеников в консерваторию для окончания курса. Окончившие полный курс Тверской музыкальной школы... будут получать свидетельство с правом преподавания специального предмета». Ходатайство отца осталось неудовлетворенным. Средств у Александрова на открытие школы не было, а царское правительство мало интересовалось музыкальным просвещением народа.

Ведя большую работу в учебных заведениях по музыкальному воспитанию, А. В. Александров фактически встал во главе музыкальной жизни города. Он устраивал общедоступные концерты, приглашая из Москвы известных артистов. Силами учащихся и любителей осуществлял постановки классических опер в концертном исполнении. Помню, например, что однажды, побывав на спектакле оперы «Евгений Онегин» П. И. Чайковского, поставленном при участии отца, мне захотелось немедленно прочитать это произведение А. С. Пушкина.

Семи лет, чтобы без толку не бегал по улицам, отец привел меня в свой хор. Сначала я держал ноты перед опытными певцами, не решаясь издать ни звука, однако мысленно повторяя за ними слова и мелодию. Только через год было разрешено петь в хоре, тогда и началось мое основательное музыкальное обучение.

Музыку в семье слышал с самых ранних лет. Играл, пел, сочинял отец, пела мать, Ксения Павловна, обладавшая хорошим голосом. К нам часто приходили друзья отца, которые также играли и пели, но основой своего музыкального образования считаю хоровое пение, воспитавшее любовь к звучащим голосам, к сплетению тембров, к сочности и густоте басов, легкой ясности теноров, красоте альтов и дискантов (сопрано).

Позже учился игре на фортепиано и даже достиг известных успехов, позволивших мне, когда я был уже студентом Московской консерватории, выступать с сольной программой из своих сочинений в Малом зале консерватории. Но фундамент был заложен хоровым пением.

Жизнь нашей семьи круто изменилась сразу после Октябрьской революции. В 1918 году по приглашению Московской консерватории отец был переведен в Москву; спустя четыре года его утвердили в звании профессора. По его инициативе в 1923 году в консерватории создается хормейстерский класс, а в 1928 году совместно с профессором В. М. Блажевичем он стал инициатором создания класса военных дирижеров. Но работой в консерватории интересы отца не ограничивались: он был консультантом по хоровой работе в Музыкальном театре имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, сотрудничал с талантливым режиссером А. Я. Таировым в его Камерном театре, организовывал самодеятельные хоровые коллективы в частях Красной Армии и некоторое время возглавлял Московскую государственную академическую капеллу. Кроме того, Александр Васильевич много работал творчески, делая хоровые аранжировки русских народных песен, сочинял сам. В этой разносторонней деятельности проявлялись кипучая энергия, неиссякаемое трудолюбие отца, его верность долгу, его гражданственность.

Став художественным руководителем Краснознаменного ансамбля, он всегда отдавал предпочтение патриотической музыке, воспевающей Родину, советский народ, Коммунистическую партию. Именно эта гражданская позиция и глубокая патриотичность А. В. Александрова привели его к созданию в 1941 году песни «Священная война», а в 1943-м — к созданию Государственного гимна Советского Союза.

Артистический состав организованного при Центральном Доме Красной Армии в Москве коллектива был невелик: восемь певцов, два танцора, чтец и баянист. Кроме отца, режиссерскую работу выполняли П. И. Ильи и Ф. Н. Данилович. Таким был первоначальный состав будущего Краснознаменного ансамбля. Малочисленность коллектива не смутила организаторов: они увидели в этой новой жанровой форме богатые перспективы, возможность приблизить искусство к массам, что стало решающим и в желании отца возглавить его.

12 октября 1928 года в Краснознаменном зале Центрального Дома Красной Армии состоялось первое выступление ансамбля. Была подготовлена концертная программа, посвященная героической 22-й Краснодарской дивизии, которая под руководством Михаила Васильевича Фрунзе прошла с победоносными боями, громя контрреволюционные силы от Урала до Черного моря, вписав незабываемую страницу в историю гражданской войны.

Материалом для программы, построенной как литературно-музыкальный монтаж, послужили документы, воспоминания участников похода, песни, созданные в дивизии, яркие эпизоды боев.

Артисты работали с подъемом, и программа смотрелась с большим интересом: все, что происходило на сцене, было знакомо и пережито присутствующими — недавняя история, воплощенная в формы литературно-музыкального и хореографического творчества, обрела новую жизнь, став произведением искусства. Через два дня появилась рецензия в газете «Правда», в которой говорилось: «Песни Красной Армии, близкие массе, в... художественной передаче только выигрывают, а повествование о славных боевых днях воскрешает в памяти участников и раскрывает перед молодежью страницы героической истории Красной Армии». На первое выступление ансамбля откликнулась и газета «Красная звезда»: «Небольшой, но мастерский хор исполнял простые красноармейские песни. При этом бой, поражение, победа получали тончайшую музыкально-словесную выразительность. Аудитория слушала с затаенным дыханием. Впечатление получилось огромное...» Судьба нового коллектива была решена.

Художественные приемы, найденные ансамблем, сочетающие литературную, музыкально-хоровую и хореографическую основы, в какой-то степени повторяли распространенные в 20-е годы жанровые формы «Синей блузы».

Второй работой ансамбля стал литературно-музыкальный монтаж «Первая Конная в песнях». В текст, который создавался при самом непосредственном общении руководителей коллектива и, в частности, Александра Васильевича Александрова с легендарным командармом Первой Конной Семеном Михайловичем Буденным, были включены не только фрагменты воспоминаний участников боев, песни, созданные в армии, но и документальные материалы об операциях и успехах Первой Конной, произведения немногочисленного тогда коллектива советских авторов.

А. В. Александров ввел в монтаж «Марш Буденного» Дмитрия Покрасса, «Конную Буденного» Александра Давиденко, украинские народные песни и известный танец «Яблочко». Во время концертного исполнения «Первой Конной в песнях» в зале ЦДКА сотрудники Музея Красной Армии демонстрировали специальную передвижную экспозицию материалов и документов о Первой Конной армии, что еще больше усиливало впечатление от выступления ансамбля.

Обращение к истории гражданской войны имело самые неожиданные последствия. Известный советский писатель и драматург, участник гражданской войны Всеволод Вишневский создал свой художественный вариант «Первой Конной», использовав богатейший фактический, документальный материал, собственные впечатления. Однажды он принес свое замечательное произведение в Центральный Дом Красной Армии, чтобы прочесть коллективу ансамбля для возможной будущей постановки.

Бывший моряк, Вишневский ходил в морской форме — тельняшке, бушлате. На груди его красовался полученный за отвагу боевой орден.

Человек он был увлекающийся, горячий. Читка новой пьесы, которую он наполнил песнями, происходила в небольшом зале ЦДКА, именуемом «голубой гостиной». Автор устроился за столом, а перед ним на банкетках полукругом разместились артисты. Вишневский снял бушлат, вынул револьвер, разрядил его, выбросил патроны на стол, а оружие положил рядом с собой. Как выяснилось позже, эта мера предосторожности оказалась не напрасной. По ходу читки, увлекаясь действием и событиями пьесы, драматург не раз вскакивал и хватался за револьвер, пытаясь стрелять в воображаемых противников, искренне переживая содержание драмы. В сцене гибели комиссара Вишневский не смог сдержать рыданий. Слезы его были настоящими, чувства глубоко правдивыми.

Пьеса по своей талантливости и яркости намного превосходила скромные возможности ансамбля. Но все же режиссер П. И. Ильин, пригласив артистов из московских театров, осуществил концертную постановку «Первой Конной» Вишневского с участием ансамбля. Этот своеобразный спектакль с большим успехом шел в Московском мюзик-холле.

А. В. Александров использовал в музыке «Первой Конной» яркий прием наложения одной мелодии на другую. По ходу действия артисты, перевоплощаясь то в народную толпу, то в бойцов Первой Конной, играли сцены с персонажами. К ним обращается командир, спрашивая у проходящих бойцов: «Это что за части?» И вместо ответа возникала, появляясь как бы издали, мелодия боевой песни. Она разгоралась, насыщаясь звучанием, а затем как бы замирала вдали. В тот момент, когда первая тема начинала затухать, вступала новая, сообщая о появлении другой воинской части. Вторая песня проходила тот же путь развития и, еще не успев угаснуть, уступала место третьей мелодии. Ансамблю с его малым составом приходилось нелегко в этой музыкальной сцене. Это сейчас, в наше время, мы в состоянии справиться с любым художественным замыслом, имея в составе 220 человек, а первым исполнителям было сложно, хотя и они успешно в рамках возможностей решали поставленные творческие задачи.

Увлечение литературно-музыкальными монтажами окончилось в середине 30-х годов. Изменилось время, страна устойчиво шла к своим трудовым и социальным победам. Исчерпаны были возможности этого жанра и в программах ансамбля. Нужны были новые формы. Иным стало и культурное соотношение в красноармейских частях. Приходившие на действительную службу молодые ребята были уже знающими, грамотными.

Климент Ефремович Ворошилов, постоянно интересовавшийся судьбой коллектива и пристально следивший за его становлением, как-то сказал А. В. Александрову:

— А почему вы не поете, кроме солдатских боевых песен, и русские народные, например, ямщицкие, городские?

— Но ведь это репертуар дореволюционного трактира, — ответил отец.

— Ну и что, — сказал Ворошилов, — как по-вашему, куда мог пойти простой человек, крестьянин, рабочий? Может быть, у них были до революции свои клубы или Дома культуры? Они шли в трактир, где узнавали новости, слушали народные мелодии, отдыхали душой. Думается, что и эти песни должны быть. в программах ансамбля.

Пусть звучит и классика, например, хор «Ноченька» из оперы «Демон» Рубинштейна, другие хоровые сцены из классических опер...

Так в программах коллектива наметились перемены.

„Особая дальневосточная“

Процесс становления ансамбля происходил длительное время. Весной 1929 года отец привлек и меня к работе. Пришлось заниматься с женской группой (которая впоследствии была упразднена), явившейся частью эксперимента, пробой новых исполнительских красок. В то время сам жанр армейского ансамбля казался новаторским, революционным.

Каждая программа раскрывала новые возможности коллектива, а каждое выступление в непосредственном общении с жизнью, с живой и трепетной аудиторией слушателей, иногда в необычной походной обстановке, в частях Красной Армии, временами в боевых условиях (как это было в 1929 году на Дальнем Востоке), подсказывало в штрихах, деталях наиболее ценные, художественно убедительные исполнительские приемы.

«...Работа ансамбля, — писала «Правда» в октябре 1928 года, — это не простая передача песен. Это — своеобразный монтаж из хорового исполнения песен под гармонику, художественного чтения, а также пляски. Выбранный материал строго соответствует теме выступления, исполнение выразительно и четко... Без сомнения... работа его встретит горячий отклик у красноармейской и рабочей аудитории».

Во время долгой и трудной концертной поездки по Дальнему Востоку предвидение газеты оправдалось.

Осенью в составе агитационно-инструкторской группы ЦДКА ансамбль был направлен в район боев, которые вела Особая Краснознаменная Дальневосточная армия с белокитайскими частями, спровоцировавшими военный конфликт на КВЖД[1] у советских границ. Надо сказать, что в пути к месту событий артисты подготовили новую программу «Особая Дальневосточная в песнях», в которой воскрешались страницы героической борьбы партизан Дальнего Востока за установление в этом крае Советской власти.

В «Особой Дальневосточной» прозвучала одна из первых авторских песен А. В. Александрова, посвященная 2-й Приамурской дивизии:

Вспомни-ка, товарищ,

Военные года:

Ветер задувающий,

Лихие холода.

Молодые мускулы

Окрепли в те года.

Славься, Приамурская

Вторая, навсегда!

Созданная в традициях русских походных песен, она впитала и мужественную поступь марша, и лирические интонации народного распева. Песня бытует на Дальнем Востоке до сих пор, что также характеризует ее как несомненную композиторскую удачу.

Вторым ярким произведением в программе «Особая Дальневосточная» была знаменитая «Партизанская», история которой представляет несомненный интерес.

В 1929 году ансамбль выступал с концертами на Украине. Однажды в местечке Дарница, под Киевом, где лагерем расположились воинские части, отец решил записать на слух песни красноармейцев, исполняемые ими в строю, с тем чтобы позже использовать этот музыкальный материал в программах коллектива.

Один за другим проходили мимо А. В. Александрова взводы, лихо напевая любимые песни. Отец, обладавший абсолютным слухом, быстро записывал мелодию карандашом, наскоро набрасывая и текст. Пока все, что он слышал, не представляло особого интереса. Некоторые из песен имели общеизвестные напевы, приспособленные к новым словам, другие не отличались оригинальностью.

Уже более десятка мелодий записал А. В. Александров и вдруг... взвод командира И. Атурова запел яркую самобытную мелодию, но с явно неудачными словами:

Из Ленинграда, из походу

Шел советский красный полк,

Для спасения Советов

Нес геройский трудный долг.

К сожалению, в тетрадке с записанными песнями рукою отца зафиксирован один куплет текста, поэтому нельзя узнать, каково было продолжение произведения, которое позже в музыкальной обработке А. В. Александрова и поэтической С. Я. Алымова обрело всенародную известность как «Партизанская Дальневосточная», или «По долинам и по взгорьям»:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с бою взять Приморье —

Белой армии оплот.

Много позже нашелся подлинный автор слов — участник партизанского движения на Дальнем Востоке П. Парфенов. Правда, его вариант текста, начинающийся словами:

По долинам, по загорям

Шли дивизии вперед... —

приближается к алымовской редакции, но совершенно отличен от куплета, записанного в 1929 году в Дарнице А. В. Александровым.

«Партизанская» получила всенародное признание. Строки из нее стали названиями спектаклей, книг, кинофильмов, выгравированы они и на памятнике партизанам Дальнего Востока.

Впервые эта песня прозвучала в «Особой Дальневосточной», премьера которой состоялась в походных условиях у самой границы нашей страны.

Дневниковые записи П. И. Ильина, участвовавшего в этой поездке, рассказывают о героизме советских воинов, о мужестве артистов ансамбля.

«29 октября. 1929 год. Разъезд 86.

Мы — у вала Чингис-хана. Пограничная арка. Городок Маньчжурия виден невооруженным глазом. Сегодня ансамбль поет «ОКДВА»[2] для бойцов, стоящих непосредственно у самой границы. С «той» стороны непрерывная стрельба. Спектакль идет на большом накале. История прошлых боев за Дальний Восток, рассказ о героизме партизан воспринимаются как сегодняшние события.

После спектакля немедленно отправляемся на участок соседней дивизии.

Едем на двух грузовиках с пулеметами.

Дорога — вдоль границы. У Багатурской Пади наши грузовики обстреляны.

Даем газ и выходим за пределы досягаемости.

Боевов крещение прошло сравнительно спокойно. Энтузиазм растет. Почувствовали себя одним из боевых подразделений армии, с которой уже сжились в течение почти всего 29-го года».

«2 ноября. Ст. Абагайтуевская.

Позиция против Джалайнора. Наскоро сколочена эстрада. Места для зрителей — камни и бревна.

Все зрители — в боевой готовности. Оно и понятно. Все время слышится отдаленная канонада... Ансамбль поет свою знаменитую песню «По долинам и по взгорьям»... Разрывы уже невдалеке. Выясняем, что это — белокитайские банды перенесли обстрел на участок соседней части.

Спектакль продолжается.

Разрывы совсем близко.

И, как бы отвечая на огонь противника, чтец ансамбля заканчивает рассказ о героических днях ОКДВА словами:

«Но Особая Дальневосточная армия стоит часовым на страже, охраняя зорко страну труда».

Громким «ура» отвечают ему зрители-бойцы.

Снова гремят белокитайские орудия, и им в ответ несутся слова задорной частушки дальневосточников:

Нас ничем не испугаешь,

Мы к себе не пустим.

От врагов оберегаем

Каждый малый кустик.

Спектакль окончен, но канонада не прекращается. Бойцы не расходятся, и ансамблисты тут же начинают разучивать с ними песни, которые они только что пели с эстрады».

«4 ноября. Ст. Мациевская.

После спектакля, который мы играли здесь в свой первый приезд... проводили инструктаж. Особенный интерес к нашим песням проявил командир взвода Н. полка, юный кореец Ким Ю-ген. Ему очень хотелось, чтобы его взвод разучил новые песни. Мы обещали сделать это на обратном пути...

Прибыв сегодня на Мациевскую, попадаем на траурный митинг. Гроб с телом товарища Кима стоит в теплушке... узнаем, что он был одной из первых жертв в операции 1—2 ноября, навязанной нам врагом.

Взрывая ручными гранатами... блиндажи, он долгое время оставался невредимым и, уже будучи на нашей территории, погиб у арки, смертельно раненный одним из последних белокитайских снарядов.

Мы отдаем ему последний долг пением похоронного марша».

«20 ноябр. Ст. Ново-Качалинская.

В десять часов утра — выступление ансамбля. Играем и «ОКДВА» и «Конную». После спектакля бойцы заверяют, что задачи по охране советской границы они выполнят с честью. Командир полка, бывший буденновец, дополняет нашу «Конную» своими рассказами из боевого прошлого. Тут же после спектакля командир полка просит обслужить его эскадрон, стоящий у самой границы, в Турьем Роге.

До Турьего Рога двадцать пять километров. Единственное средство передвижения — кавалерийскии конь.

У конников мы все становимся кавалеристами.

«Ансамбль, по коням!»

И в Турий Рог весь ансамбль выезжает на конях. Надо сделать пятьдесят километров, с тем чтобы к ночи уже возвратиться в Ново-Качалинскую.

Строим ансамблистов по трое. В поход выступаем с песней:

Строй раскинувши широко по степи,

Армия Дальневостока на пути!

...Вот когда улавливается настоящий кавалерийский ритм песни!

В село входим с песней... В ста шагах китайская граница. Невдалеке — оставленная белокитайцами старинная крепость. Бойцы эскадрона пришли смотреть спектакль с винтовками и ручными пулеметами. Их удивлению и радости нет границ, когда они узнают, что к ним из Москвы прибыл ансамбль, посланный Политуправлением РККА, который будет петь о Дальневосточной армии. Каждая песнь, каждая реплика чтеца принимаются с энтузиазмом. По окончании «ОКДВА» один из бойцов, не выходя на эстраду, прямо с места говорит:

«Мы заверяем вас и просим это передать Ворошилову, что мы не допустим беляков на нашу землю. Наши сабли остры и винтовки метки!»

Боевое крещение коллектива на дальневосточной границе показало его высокие гражданские качества, мужество, выносливость, творческую безотказность, широкое понимание художественных задач. Своим искусством он не только пробуждал патриотические чувства, но и вызывал в солдатских массах желание подражать ему в искусстве, раскрепощая собственные творческие силы. Для тех, кто хотел выучить понравившиеся песни, танцы, стихи, артисты проводили специальный инструктаж по жанрам. Все были увлечены этой шефской работой, гордились успехами своих учеников.

Эта скромная просветительская работа являлась неоценимым вкладом в дело эстетического и коммунистического воспитания молодых воинов.

Отец придавал огромное значение этой деятельности. 6 июня 1931 года он писал мне:

«Милый Боря... Рад твоему хорошему настроению, здоровью и бодрости в работе, которую, видимо, ты проводишь хорошо. За инструктаж двойная благодарность от меня. Так как этот фронт — участок самый важный и самый отсталый... Недавно отправил консерваторскую бригаду в Краснознаменную Кавказскую армию и которую, по заданию ПУРА, инструктировал по массовой хоровой работе и семинарии запевал.

Тебе советую не увлекаться старыми напевами, а вводить песни пролетарских композиторов, конечно, лучшие из них и те, которые воспринимаются массой. Из песен ансамбля проводи лучшие. Ты сам музыкант и знаешь, какие можно будет закрепить среди красноармейцев. Как музыкант можешь принести большую пользу и по части репертуара военных оркестров, который желает иногда много лучшего...»

А. В. Александров был горд тем, что в организации массовой хоровой работы в частях Красной Армии была и его доля участия.

«Ни одна страна в мире, — писал он в 1939 году в книге «Десять лет Краснознаменного ансамбля красноармейской песни и пляски Союза ССР», — не знает и не может знать такого поистине гигантского роста культуры, такого массового стремления трудящихся к искусству, как наша».

В то время ансамбль давал по 50 — 60 концертов в месяц. В самых разных условиях. Пели на маневрах осенью в сырость и дождь. Выступали в тридцатиградусный мороз на строительстве Бобриковского химкомбината под Москвой, давали концерты и в сорокаградусную жару в песках Средней Азии, выступая перед частями Красной Армии, сражавшимися с бандами басмачей. Несмотря на жару, под всесжигающим солнцем коллектив выступал в полной военной форме, хотя горло перехватывало от духоты, а мечта о глотке прохладной воды казалась несбыточной.

Ансамбль постоянно откликался на самые животрепещущие события времени и нередко был там, где они совершались. Так появлялись в его программах страницы, посвященные строительству Магнитогорска, подвигу челюскинцев, морякам Балтийского флота, героям Арктики. Коллектив выступал на Северном Кавказе, в Закавказье.

В 1932 году вновь едет на Дальний Восток — и так постоянно в движении, постоянно в поиске, творческом горении.

В 1934 году отец создал еще одну, быстро ставшую популярной, песню на стихи С. Алымова («Бейте с неба, самолеты»):

Мы с любой бедою сладим,

Всех врагов развеем в дым.

Мы своей земли ни пяди

Никому не отдадим.

Бейте с неба, самолеты,

Крой, бойцы, во все штыки!

Застрочили пулеметы —

В бой идут большевики.

Новые произведения советских авторов о Красной Армии воспитывали бойцов, воодушевляли на подвиги. Особенно популярными стали «Тачанка» К. Листова:

Ты лети с дороги, птица,

Зверь, с дороги уходи!

Видишь, облако клубится,

Кони мчатся впереди;

«Катюша», «Партизан Железняк» и «Песня о Щорсе» М. Блантера:

Шел отряд по берегу,

Шел издалека,

Шел под красным знаменем

Командир полка;

«Прощание», «Конармейская», «Если завтра война» братьев Даниила и Дмитрия Покрассов:

Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет, —

Как один человек весь советский народ

За свободную Родину встанет!

Очень любили в войсках их песни: «Гремя огнем, сверкая блеском стали», «Марш танкистов» и посвященную дальневосточным событиям — «Три танкиста»:

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят.

Там врагу заслон поставлен прочный,

Там стоит, отважен и силен,

У границ земли дальневосточной

Броневой ударный батальон.

Песни поднимали боевой дух, были нужны солдатам, несшим службу у границ Отечества, на кораблях в прибрежных водах, в воинских подразделениях, готовым по первому сигналу вступить в бой. Время было неспокойное. То тут, то там возникали пограничные конфликты, а в 1938 году развернулись серьезные военные действия у озера Хасан, когда японские милитаристы вероломно напали на советскую землю.

Как только стало известно о начале боев, коллектив ансамбля обратился к командованию с просьбой об отправке в район стремительно развивавшихся событий: 29 июля 1938 года японцы внезапно атаковали высоту Безымянную. Первый бой с врагом выдержало подразделение пограничников, три часа героически защищавшее ее до подхода резервных частей Красной Армии.

Ансамбль находился на Дальнем Востоке, совершая концертную поездку по войсковым соединениям ОКДВА. Известие о боевых действиях застало коллектив в одной из отдаленных частей. Немедленно был организован митинг и послана телеграмма К. Е. Ворошилову. Просьба была удовлетворена, и артисты отправились в район боев.

В это время по Дальнему Востоку промчался жестокий тайфун. Дождь лил несколько дней. Были разрушены дороги, затоплены населенные пункты. Ансамблю пришлось добираться до места своим ходом: где пешком, где на лошадях. А. В. Александров вместе со всеми разделял трудности перехода. К моменту, когда ансамбль добрался до озера Хасан, основные военные действия были уже закончены победой советских войск. Однако напряженная обстановка еще сохранялась, и все вокруг говорило о недавних боях. Путевой очерк артистов В. Золотухина и И. Шувалова, опубликованный в газете «Красная звезда», передает впечатления тех лет:

«Вечером 1 сентября мы подъехали к озеру Хасан. У берега нас поджидала флотилия резиновых лодок. Саперы переправили нас на другой берег к подножью высоты Заозерной.

С сопки доносились приветственные возгласы. Когда мы в строю подошли к подножью... перед нами на скате сидели зрители. Они были в полном боевом снаряжении...

Невдалеке тянулись проволочные заграждения. Сзади расстилалась гладь озера. Над Заозерной гордо реяло красное знамя...

В районе озера Хасан мы выступали перед героями нашей Родины, прославившими себя беспримерными подвигами. Среди них был командир роты лейтенант Левченко, который со своим подразделением в течение многих часов отражал напор японских налетчиков. Нас слушал младший командир Гальянов, который, не выпуская из рук пулемета, несколько дней и ночей напролет уничтожал японцев... С гордостью мы узнали, что Краснознаменный ансамбль зачислен в одну из частей, действовавших в районе озера Хасан, как боевое подразделение».

Примечательно, что 32-я дивизия, приветствуя вторичный приезд ансамбля на границу, выпустила специальную листовку: «...Мы очень рады встретить вас, посланцев нашего... наркома обороны, в дни, когда нам выпала великая честь дать отпор врагу, посягнувшему на наши советские границы. Уезжая от нас в июне, вы обещали быть вместе с нами и тогда, когда Родина прикажет дать вооруженный отпор врагу. Это обещание вы выполнили».

Полные благодарности за великое доверие и признание их посильной лепты, артисты по собственной инициативе решили наградить одного из героев Хасана ценным подарком.

У тромбониста Миловидова оказались с собой дорогие мужские часы. Их подарили пулеметчику Александру Гальянову, меткий огонь которого вывел из строя не один десяток врагов.

Ансамбль выстроился в полном боевом порядке, Миловидов вышел вперед и вручил пулеметчику подарок. Гальянов поблагодарил и сказал: «Буду так же бить врагов и дальше!» Ансамбль дружно кричал герою «ура». «Мы, — вспоминал один из участников этой встречи, больше чем когда-нибудь ощущали себя частью любимой Красной Армии, в любую минуту готовыми сменить баяны и балалайки на винтовки».

Позже артисты были награждены хасановским значком.

Прощаясь с героическими защитниками советских границ, они отдали последний долг и тем, кто погиб за Родину. У общей могилы героев, павших смертью храбрых и похороненных на вершине сопки, ансамбль исполнил траурный марш.

Подводя итоги выступления ансамбля на Дальнем Востоке, А. В. Александров писал: «...Мы возвращаемся в Москву гордые сознанием, что выполнили почетное и ответственное задание партии и правительства... Ансамбль дал на Дальнем Востоке 450 концертов. Часто мы выступали по нескольку раз в день и не чувствовали усталости: нас слушали героические защитники Родины, участники боев у озера Хасан, большевики, строящие молодой, чудесный край. Около 45 тысяч километров пришлось проделать ансамблю, чтобы обслужить дальневосточников.

Дальний Восток произвел на всех нас неизгладимое впечатление. Мы получили огромную творческую зарядку, расширили свой репертуар. Наши новые песни прославляют могучую Советскую страну и ее непобедимую Красную Армию».

Ансамбль поет „Марсельезу“

Свою поездку на Дальний Восток в 1938 году артисты ансамбля воспринимали как своеобразный творческий отчет за прошедшее десятилетие деятельности. К этому времени в коллективе было уже около 200 исполнителей. Еще в 1935 году ансамбль был награжден Почетным революционным Красным знаменем с орденом Красной Звезды на нем и стал именоваться «Краснознаменный ансамбль красноармейской песни и пляски Союза ССР». Многие участники коллектива были награждены только что учрежденным орденом «Знак Почета», медалями, Почетными грамотами, а А. В. Александров был удостоен ордена Красной Звезды, что по тем временам было особенно почетно для профессора консерватории. Помню, как, прочитав об этом в газетах, педагоги, студенты Московской консерватории собрались в Малом зале и чествовали отца. Произносились речи, все были воодушевлены, а я очень гордился отцом. Мои успехи тогда были более чем скромны, но и я в 1934 году за работу в Театре Красной Армии и в ансамбле получил от наркома К. Е. Ворошилова именные часы.

К этому времени репертуар коллектива значительно изменился. Кроме монтажей — «ОКДВА», «Первая Конная», «Оборона Царицына», «Поход челюскинцев», исполнялось около 70 красноармейских, народных и советских песен. В программу были включены также хоры из ораторий Гайдна, опер Верди, Вагнера, Чайковского, Рубинштейна. Исполнял ансамбль и новые песни самого А. В. Александрова, написанные в 30-х годах, такие, как «Эшелонная» на слова О. Колычева, «Забайкальская» на стихи С. Алымова и на его же слова «Краснофлотская Амурская», «Прощальная», «Гибель «Челюскина», «Героическая летная».

Отец часто обращался к творчеству талантливого поэта Сергея Яковлевича Алымова, который бывал у нас дома и рассказывал о своей романтической юности. Он дружил с известным революционером Федором Андреевичем Сергеевым (Артёмом), с которым его связывала полная приключений, смелых действий в сибирской ссылке жизнь политических заключенных дореволюционной России. Вместе они были и в Австралии, где работали грузчиками в портах, выучили английский язык, а затем после революции вернулись в Россию.

На слова С. Я. Алымова отец написал несколько песен, посвященных отдельным воинским частям: «Песню 11-й армии», «Песню 5-й дивизии» и «Песню 32-й дивизии», которая сражалась у озера Хасан:

Пылает заря, догорая;

На озере ветер затих.

Дивизия тридцать вторая,

Ты — первая в битвах лихих.

«Успехи Краснознаменного ансамбля, — писал в статье, опубликованной в газете «Правда», А. В. Александров, — ...заключаются, главным образом, в том, что он постоянно связан с широкими массами бойцов и командиров нашей доблестной Красной Армии... Прислушиваясь к их запросам, мы составляем свой репертуар, от них мы черпаем новые песни, мелодии, танцы».

Состав артистов коллектива пополнялся талантливыми представителями славных Вооруженных Сил. Где бы ни выступал ансамбль, А. В. Александров всегда прослушивал одаренных певцов из самодеятельности, многие из которых позже избрали артистический путь. Он не мог равнодушно пройти мимо талантливого человека, не обратив на него внимания, не посоветовав ему что-то дельное, ценное.

Помню, однажды глубокой ночью на даче под Москвой мы услышали доносившийся издалека прекрасный мужской голос, певший русскую народную песню. Недолго думая отец бросился на звуки песни и увидел на берегу реки группу красноармейцев, мирно сидящих у ночного костра. Он подошел к певцу и стал уговаривать его не оставлять без внимания такой прекрасный дар, советовал обратиться в консерваторию, наскоро написал записку с тем, чтобы юноше помогли там. Когда же вернулся в Москву, то долго ждал прихода этого красноармейца и очень горевал, что тот так и не дал о себе знать.

— Какой дивный голос пропал, — сетовал Александр Васильевич, сокрушаясь беспечности, с которой многие одаренные люди относятся к своему таланту.

Продолжая традиции А. В. Александрова, во время гастролей мы часто прослушиваем молодых солдат, желающих заниматься вокальным искусством. В истории ансамбля есть немало фактов, когда бывшие солдаты, моряки, танкисты, летчики становились благодаря встрече с коллективом известными впоследствии певцами. Вспомнить можно судьбу народного артиста СССР, солиста Большого театра Артура Эйзена, который долго пел в ансамбле, можно вспомнить и участника Великой Отечественной войны, бывшего зенитчика, а ныне народного артиста СССР Евгения Беляева, бывшего летчика Лаврентия Ярошенко, который из нашего коллектива ушел в Ленинградский театр оперы и балета имени С. М. Кирова, летчика Ивана Букреева — народного артиста РСФСР, прекрасного баса народного артиста СССР Александра Сергеева, творчество которых раскрылось в ансамбле.

Пристально следим за талантливыми певцами из других коллективов. Был такой случай: услышал однажды я в военно-морском ансамбле замечательного тенора Андрющенко. Его голос покорял силой и красотой тембра. Попросил непосредственное начальство перевести певца к нам, но получил категорический отказ.

Тогда на одном из концертов, где присутствовал маршал Р. Я. Малиновский, мы попросили певца исполнить арию Германа из оперы «Пиковая дама» («Прости, небесное созданье»). Маршалу выступление очень понравилось, и вопрос о переводе артиста в ансамбль был решен все-таки положительно. Позже Андрющенко услышали руководители Большого театра и пригласили в труппу солистом.

В традициях, заложенных А. В. Александровым, не только бережное отношение к голосу, но и повседневная, кропотливая работа над ним.

Репетиции Александра Васильевича — это интереснейший опыт вокально-хоровой академической школы. У него было особое отношение к звуку, к безупречной хоровой интонации. Объясняя, часто пел сам, добиваясь от певцов точности звука — не только его высоты, но и тембровой окраски. На форте и пиано, в любом темпе добивался ясного, округлого, звучного слова. Дикция ансамбля была гордостью отца.

Репетиции шли долго. Когда Александров видел, что хор начинал уставать, находил повод для шутки, разряжал обстановку, снимал напряжение, и репетиция продолжалась. Он всегда был в активном творческом состоянии и требовал такой же творческой активности от исполнителей.

Помню, весной 1945 года, когда после перенесенного Александром Васильевичем тяжелейшего инфаркта мы с ним пришли на репетицию, разучивался гимн Чехословакии; хор пел без сопровождения. Почему-то звучание было не таким, как всегда: мелодическая фраза вялая, интонационно неуверенная. Отец слушал, слушал, а потом не выдержал и сам пошел на сцену. И хотя врачи категорически запретили ему работать, он как в лучшие молодые годы, с огоньком и шуткой, с повторами и показом добился в короткое время выразительного, ясного звучания. Гимн засверкал всеми красками в талантливом хоровом исполнении, а артисты по окончании пения устроили А. В. Александрову овацию.

Он тоже был счастлив, что поработал с хором, забыв на время о болезни.

А. В. Александрову была присуща постоянная готовность сделать все добротно, хорошо, оперативно. Известен эпизод с песней «Калинушка», которую в 1935 году на концерте для делегатов VII Всесоюзного съезда Советов исполнил ансамбль, выучив ее за несколько часов.

Дело было так. На генеральной репетиции, где присутствовали руководители партии и правительства, песню «Калинушка» пел вокальный квартет краснофлотцев. Песня и исполнение очень понравились И. В. Сталину и К. Е. Ворошилову, и они высказали пожелание, чтобы это произведение было включено в репертуар ансамбля.

А. В. Александров, выслушав пожелания, решил в тот же день воплотить идею в жизнь.

— Беда была в том, — рассказывал он позже, — что мы не знали ни краснофлотцев, исполнявших песню «Калинушка», ни самого произведения, да и русских народных инструментов тогда в ансамбле не было.

Срочно были посланы рассыльные на поиски краенофлотцев. Их едва нашли в Чернышевских казармах: спрашивают ноты, а они и не ведают о них, так как разучивали песню с певцом Северским с голоса, на слух.

Что же делать? Поехали к Северскому, а он на даче. Спешно отправили за ним людей и с большим трудом достали ноты. Не распуская хор, Александров тут же сделал аранжировку, и переписчики начали расписывать партии, хормейстеры учить. Однако нас ждала еще одна неприятность. Где найти русские народные инструменты? Обратились в радиокомитет. Нам указали на группу балалаечников П. Алексеева. Выяснилось, что они уехали па загородный концерт и возвратятся только к вечеру. Делать было нечего — начали репетицию без них. В это время появились балалаечники.

Отец спрашивает:

— Вы играете «Калинушку»?

— Да, играем.

— Сыграйте, пожалуйста.

Сели играть. Слушаем мелодию, и — о ужас! — песня «Калинушка», да не та.

Пришлось: расписывать ноты новой «Калинушки» и на ходу учить. Надо сказать, что отличные музыканты блестяще справились со своей задачей. Вскоре работа закипела, время прошло незаметно. И вот уже вызывают:

— Ансамбль, немедленно в Большой театр!

Ведущий объявил:

— Русская народная песня «Ой, да ты, калинушка!».

И полилась напевная мелодия:

Ой, да ты, калинушка,

Ты, малинушка!

Могучий хор подхватил припев:

Ой, да ты не стой, не стой

На горе крутой.

Горячими аплодисментами было встречено исполнение песни. С тех пор «Калинушка» входит в репертуар ансамбля, а в составе оркестра появилась группа русских народных инструментов.

Мобильность и стойкость коллектива, а также возросшее мастерство явились решающими факторами при выдвижении его в 1937 году в состав советской делегации для участия в культурной программе Всемирной выставки в Париже.

Последний концерт перед отъездом во Францию состоялся 23 августа в Кремле, где чествовали героев — летчиков, совершивших перелет через Северный полюс. После выступления к артистам подошел К. Е. Ворошилов, чтобы сказать несколько напутственных слов.

Судьба ансамбля всегда интересовала К. Е. Ворошилова: он часто приходил на концерты, нередко заранее не предупреждая об этом, и, слушая, удостоверялся, что ансамбль не теряет мастерства, а по-прежнему стремится наилучшим образом показать свое искусство.

Вот и перед отъездом во Францию К. Е. Ворошилов интересовался настроением коллектива, репертуаром, говорил, что их ждут за рубежом не только лавры и успех, но и непредвиденные трудности, что надо всегда помнить о том, что они представляют Страну Советов, первую социалистическую страну.

— Там, за рубежом, — сказал на прощание Климент Ефремович, — еще никогда ничего подобного не слыхали, и вас будут встречать как посланцев нового мира.

Вечером 26 августа ансамбль уезжал поездом в Ленинград, а затем должен был пароходом отправиться к берегам Франции. Мне не пришлось участвовать в этой поездке, но по возвращении в Москву отец и другие артисты подробно рассказывали об этом трудном, но незабываемом путешествии, о концертах и встречах.

Прощание на Ленинградском вокзале было шумным и радостным: около 200 артистов, еще больше провожающих, среди которых коллеги по искусству, музыканты, представители общественности. Пришел проводить ансамбль и композитор Д. Покрасс вместе со своим оркестром и хором. Они бодро пели на перроне недавно написанную им песню о Москве:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город, —

Сердце Родины моей!

Припев подхватили все присутствующие, и образовался небывалый хор ликующих голосов:

Кипучая,

Могучая,

Никем непобедимая,

Страна моя, Москва моя, —

Ты самая любимая!

Поезд тихо тронулся с места, а песня не угасала и еще долго звучала вслед удаляющимся вагонам, из которых также летели прощальные приветствия.

Вечером следующего дня артисты заняли каюты теплохода «Смольный». Остались вдали огоньки ночного Ленинграда, теплоход шел мимо Кронштадта, и кое-кто из певцов старшего поколения вспоминал, как зимой, в первые годы существования коллектива, они добирались до Кронштадта по неверному льду на обычных санях, чтобы выступить перед моряками Краснознаменного Балтийского флота.

Жизнь на корабле шла своим чередом. Артисты много репетировали: пел хор, тренировались танцоры, отрабатывая на палубе технически сложные фрагменты танца. А. В. Александров после долгих репетиций проделывал длительные прогулки по палубам и лестницам теплохода, а команда корабля ждала обещанный концерт.

Прошли Финский залив — перед выходом в Балтийское море начались приготовления к концерту. Впервые соотношение публики и исполнителей было не в пользу ансамбля. Чуть больше сорока человек команды присутствовали на выступлении почти 200 артистов.

На теплоходе не оказалось помещения, способного вместить весь ансамбль; тогда придумали разные трюки: фанфаристов устроили на лебедках под фок-мачтой, левое крыло хора — на воздушных мостках, артисты правого тоже оказались в воздухе, а дирижер пристроился на углу люка и позже, во время концерта в пылу вдохновения, искусно балансируя, чуть в него не проваливался.

Зрители, возглавляемые боцманом и капитаном, у которого на груди красовался морской бинокль, расположились кто где. За ходом концерта строго наблюдал штурман «Смольного».

Когда все устроились на своих местах, А. В. Александров поднял руки, воцарилась тишина, а затем серебристым напевом зазвенели над морем фанфары, и вслед за ними раздалась мощная мелодия хора, поющего «Интернационал». Усиленные акустикой моря, звуки неслись ввысь, и казалось, что судно содрогается от их грозного величия...

Повторяли монтаж «Первая Конная в песнях»; и зрители как бы вновь пережили историю пламенных лет гражданской войны. Вот как поведал об этом один из очевидцев концерта:

«...Мчалась конница. Будто совсем рядом скакал Семен Михайлович Буденный, а за ним его славные эскадроны, буденновская кавалерия, покрывшая себя неувядаемой славой.

Цокали копыта. Громыхали тачанки. С присвистом въезжали в станицу буденновцы, и сразу забывались невзгоды и тяжести перехода — весельем и удалыми плясками заливало площадь станицы...

Пляски, полные экспрессии и поразительного ритма, песни, редчайшие по силе и красоте звука, могли родиться только на нашей Родине...

И, когда уже совсем стемнело, когда усилился ветер и волны стали огромными и шумными, песни и пляски все еще сменялись одна другой...

Но конец пришел. Наступила смена вахт.

Стоя аплодировали друг другу исполнители и слушатели...

Расходиться стали совсем поздно.

Шумели за бортом волны, и за кормой глухо и монотонно стучал винт». Долго помнился этот концерт и артистам, и команде теплохода.

Первого сентября 1937 года «Смольный» причалил в французскому берегу в Гавре. Все мысли коллектива — о предстоящих выступлениях на Всемирной выставке в Париже, где советский павильон оригинальной архитектуры, увенчанный знаменитой композицией Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», пользовался особым вниманием посетителей. Фотографии советского павильона можно было встретить в любом газетном киоске, витрине магазина, многие носили значки с его изображением.

В Париже уже ждали Краснознаменный ансамбль: газеты поместили статьи и заметки о его приезде, сообщение о его истории и составе участников. То, что коллектив состоит из красноармейцев, вызывало особый интерес.

Журналисты предсказали ансамблю большой успех. Билеты на первые шесть концертов разошлись мгновенно. На афише висела табличка: «Все билеты проданы!»

И вот наступил торжественный для коллектива день. Лучший концертный зал Парижа заполнила особенная публика. На первый концерт Краснознаменного ансамбля пришли члены французского правительства, дипломатический корпус, в том числе и сотрудники советского посольства, представители прессы, музыкальные критики, артисты, видные общественные деятели. Зал, вмещающий около трех тысяч зрителей, был переполнен.

А на сцене в полной военной форме выстроился ансамбль, и только занавес отделял советских артистов от шумящего зала. А. В. Александров, немного суровый и сосредоточенный, напомнил о важности выступления, об ответственности, возложенной на них, и о том большом доверии, которое им было оказано партией и правительством, советским народом. Как перед трудным боем, его слушали с напряженным вниманием.

Занавес медленно раздвинулся, и изумленным парижанам предстало необычное зрелище: почти две сотни молодых солдат в форме бойцов Красной Армии заполнили сцену. Публике надо было освоиться, приглядеться к этому явлению. Раздались продолжительные аплодисменты.

На сцену вышел А. В. Александров. Наступила тишина. Взмах руки — и могучая волна энергичных звуков полилась в зал. Все встали: ансамбль исполнял «Марсельезу». На следующий день газеты назовут это исполнение «ошеломляющим», а теперь в зале, после того как затих последний аккорд, раздался шквал аплодисментов.

Когда они стихли, на эстраду с обеих сторон вышли восемь фанфаристов. И после звонкого вступления фанфар хор запел «Интернационал», вторично поднялся весь зал.

Почти все последующие песни бисировались, и вместо шестнадцати произведений, объявленных в программе, коллектив исполнил около тридцати.

На следующий день газета «Пари суар» писала:

«Полтораста крепких мужчин в сапогах и защитных мундирах, в зеленых фуражках заняли всю огромную сцену зала Плейель плотным массивом. Руководитель, профессор Московской консерватории Александров, делает легкое движение рукой, и с могучей силой раздается... «Марсельеза», исполняемая по-французски. Полтораста великолепных голосов умеют... с быстротой молнии переходить от полного голоса к шепоту и от шепота к полному голосу.

Как прекрасен отрывок «Тише, тише» из «Риголетто». Эти сто пятьдесят красноармейцев сыграли и спели его как большие артисты...

Безудержное веселье охватило зал и исполнителей...

Овация была прекраснее всех, потому что шла... от души...»

Успех выступления ансамбля отметили многие парижские газеты, единодушно признавшие мастерство артистов, их умение держаться с достоинством, их жизнерадостность, приветливость — качества, которые «являются блестящим свидетельством, — как писала газета «Эр нувель», — высокого морального состояния Красной Армии». «Этот концерт, — сообщала другая газета, — оставляет впечатление мощи, веселья, грации. Со сцены веяло духом молодости».

Это было в сентябре 1937 года. Любопытно, что через 23 года, в 1960 году, Краснознаменный ансамбль вновь стоял на сцене концертного зала Плейель. Отшумела вторая мировая война, переживания и горести, выпавшие на долю многих народов, в том числе и французского, казалось бы, сотрут воспоминания предвоенных лет. Однако ничто не забылось, все осталось в памяти. И, сравнивая искусство ансамбля 30-х годов с тем, что демонстрировалось нами в 60-х, газеты вновь писали об огромном успехе советского коллектива, который не только не разочаровал парижан, но, напротив, еще больше утвердил их мнение в том, что сила реалистического искусства ансамбля непреходяща и выражает сущность всей советской культуры. «Эти солдаты, — писала одна из газет в 60-е годы, — сильны не только своими песнями, но и своими идеями...»

...Гастроли продолжались со всевозрастающим успехом. Теперь уже бисировались почти все номера программы. И по окончании выступления овации продолжались так долго, что служители зала Плейель теряли надежду на окончание концерта.

В адрес коллектива пришла правительственная телеграмма от Климента Ефремовича Ворошилова с поздравлениями.

Радостно было получить и радиограмму от героев-полярников: Папанина, Кренкеля, Ширшова и Федорова, первыми высадившихся на дрейфующей льдине возле Северного полюса в мае 1937 года.

«В первом часу ночи, — сообщалось в радиограмме, — мы, лежа в наших меховых мешках, слушали концерт Краснознаменного ансамбля, который транслировался из Парижа.

Мы были вдвойне рады: во-первых, слушая родные и знакомые песни, во-вторых, мы радовались бурному восторгу слушателей, шумному успеху, выпавшему на долю Краснознаменного ансамбля.

На Северном полюсе мы слышали, как большой парижский зал грохотал аплодисментами и криками: «Браво, бис!»

Было чем восторгаться. Ансамбль прекрасно исполнил свои лучшие песни.

Самые северные слушатели шлют свой горячий привет ансамблю и его руководителю товарищу Александрову. Желаем дальнейших успехов в показе советского искусства.

Кренкель».

Текст ее оглашался в зале перед каждым выступлением, что вызвало бурную реакцию французских слушателей. Уже в Париже то здесь, то там раздавались мелодии песен из репертуара ансамбля, а французские фирмы грамзаписи «Колумбия» и «Полидор» обратились к руководству с предложением записать некоторые произведения. Кроме того, песни и пляски ансамбля были засняты на звуковую кинопленку.

Успешные гастроли советского коллектива заставили встрепенуться известных импресарио и за океаном. Один из них срочно прибыл в Париж и попал на последнее выступление. По окончании концерта он тут же, за кулисами, предложил подписать очень выгодный контракт на трехмесячное турне по Америке и Канаде и был обескуражен, когда на это предложение получил отказ. Он не мог понять, как могут запланированные выступления ансамбля в Советском Союзе стать поводом для отказа от такого блестящего контракта.

Наступил час расставания. Трудовой Париж, а вместе с ним и все любители нашего искусства пришли проводить советский коллектив, отъезжающий в Прагу. Теплым было это расставание. Никто тогда не думал, что между этой и последующей встречей пройдут десятилетия труднейшей в жизни всего человечества поры.

О гастролях ансамбля объективно и приветливо написал известный французский композитор и музыкальный критик Жорж Орик:

«В эти вечера стоило лишь войти в огромный парижский зал Плейель, чтобы с первой же минуты почувствовать бесконечно волнующее общение между публикой, которая наполняла зал до последнего приставного стула, и артистами, которые впервые выступают на этой сцене...

С чем сравнить такой хор? Каждый голос в отдельности обладает большими и значительными качествами. Как не быть захваченным гибкостью и тонкостью нюансов, чистотой звука и в то же время сыгранностью, которая превращает всех этих певцов в единый инструмент, и притом какой. Этот ансамбль уже покорил Париж...

Страна, имеющая таких артистов, может гордиться. К тому же никто из слушателей... не может забыть ни на секунду, что все они — красноармейцы... солдаты той страны, на которую многие из нас уже давно смотрят с надеждой и доверием...»

Краснознаменный ансамбль за свои выступления в культурной программе Всемирной выставки был награжден Большим призом, а А. В. Александров удостоен почетного диплома.

Из Парижа артисты отправились в Прагу, где тоже были волнующие встречи, успешные концерты, благоприятные отзывы прессы.

Наступил день, когда коллектив сел в поезд, путь которого лежал к границам Родины.

И вот пограничная арка и первый советский пограничник. Каким милым и родным показалось его лицо, в это мгновение кто-то из артистов запел:

Всю-то я вселенную проехал,

Нигде милой не нашел.

Я в Россию возвратился,

Сердцу слышится привет.

Вкладывая в слова особый смысл, песню подхватили все: вот она, долгожданная, бесконечно любимая и прекрасная Родина!

Рождение Яшки-артиллериста

Работа в Центральном театре Красной Армии, где я был музыкальным руководителем, задержала меня в Москве, и как раз в те дни, когда в Париже Краснознаменный ансамбль давал свои первые концерты, в Москве у меня на квартире раздался телефонный звонок, заметно повлиявший на мою творческую судьбу. Звонил известный артист оперетты Григорий Маркович Ярон.

— К нам в театр, — сказал он, — принесли один акт либретто музыкальной комедии из времен гражданской войны. Полностью пьеса еще не готова, но мы решили пригласить вас в качестве композитора: вы знакомы с армейской тематикой, знаете песни гражданской войны. Приезжайте, поговорим. Работа спешная.

Времени для размышлений не было. До этого дня я имел достаточный композиторский опыт работы в крупных формах — инструментального концерта, симфонии, квартета, сонат для фортепиано, музыки к драматическим спектаклем, — но оперетта таила в себе что-то неведомое и увлекательное. И я отправился к Ярону.

Как всегда, обаятельный и энергичный, он коротко рассказал о замысле спектакля, извинился за то, что либретто пока на украинском языке, сказал, что перевод скоро будет готов и что автор пьесы Леонид Юхвид хорошо знает события тех лет, так как сам в годы гражданской войны мальчишкой побывал у махновцев в Гуляй-поле.

Ярон попросил сыграть что-нибудь, близкое музыке того времени, или какую-нибудь украинскую популярную песню, особенно широко бытовавшую в годы гражданской войны в солдатских массах.

Я сыграл песню «Ой, при лужку, при луне», а затем и ее вариационное развитие:

Ой, при лужку, при луне,

При счастливой доле,

При знакомом табуне

Конь гулял по воле.

Ярон внимательно прослушал импровизацию и вдруг радостно воскликнул:

— Все! Оперетта у нас есть. Премьера через два месяца.

— Как же так, — недоумевал я, — ведь еще нет музыки, да и пьеса до конца не написана?

Однако Ярона это, как видно, не смущало. Он буквально увлекся мелодией песни «Ой, при лужку» и посоветовал сделать ее одним из главных музыкальных образов «Свадьбы в Малиновке».

Собственно, так оно и вышло. В увертюре оперетты эта мелодия как образ Украины вплетается в музыкально-драматическое развитие.

Работа была чрезвычайно спешная: было решено поставить спектакль к юбилейным праздникам 20-летия Октябрьской революции, поэтому весь коллектив артистов, музыканты оркестра, либреттисты, переписчики нот и я, композитор, трудились не покладая рук.

Дело в том, что до этого времени на советской сцене еще не было спектакля музыкальной комедии, поднимающего героическую народную тему. А «Свадьба в Малиновке» открывала своей драматургией эту возможность воплощения на сцене незабываемого времени становления Советского государства периода гражданской войны.

В музыке, да и в драматической основе «Свадьбы в Малиновке», удалось избежать неестественности и фальши в переходе действия от героических страниц к комедийным. Каждый образ был выпестован Яроном, ситуации продуманы, спектакль «сбит», скоординирован. Обычная читка пьесы за столом не проводилась: артисты брали роли и шли с режиссером прямо на сцену, и здесь лепился каркас действия, а моя подоспевшая к очередной сцене музыка сразу же включалась в «бой».

Среди образов, которые мне пришлось создавать, наибольшую трудность представлял образ командира отдельного отряда бригады Котовского — Назара Думы. Трудности были двоякие: во-первых, нельзя было обрисовать героя гражданской войны традиционными оперетточными музыкальными красками, а нужно было найти тот, единственно приемлемый мелодический облик, который бы не погрешил против жизненной правды.

Работа была кропотливая, со множеством вариантов, и наконец этот образ родился. Он пришел от могучих русских мужских лирических народных песен с их волевыми интонациями, с широтой вокальной фразы:

Ох, и вырос в поле чистом дуб высокий...

Как над дубом, над могучим

Собирались злые тучи...

Судьба Назара, осужденного царским правительством на каторгу в Сибирь и освобожденного Октябрьской революцией, — вся в этой песне. Она наполнена интонациями мелодий русской вольницы, в ней отголоски героических арий русских опер.

Налетай ты, буря, буря-ураган.

Не боится грозной бури старый великан!

Время убедило, что и в оперетте могут жить подобные образы.

В «Свадьбе», помимо главных действующих лиц, есть немало второстепенных, но тем не менее привлекательных; среди них и идущий из германского плена отставной солдат-артиллерист Яшка, село которого сожгли враги. Яшка онечален, но горе его недолгое: природная жизнерадостность и великий оптимизм солдата берут верх. И вот он, балагур и весельчак, уже всеобщий любимец. Успех этого героя в спектакле во многом объяснялся тем, что образ этот создал талантливый артист Владимир Сергеевич Володин.

Я помню, как мне пришлось размышлять над вокальным номером — дуэтом Яши и Гапуси, заканчивающимся быстрым танцем. Представил себе, что солдат, пешком прошагавший пол-Европы, мог почерпнуть немало модных в то время танцев, и выбрал ритм тустепа. Яшка — мастер на все руки — готов немедленно преподать простодушной Гапусе европейскую танцевальную новинку:

Приготовьтесь, фрау-мадам,

Я урок вам первый дам.

Надо к небу поднять глаза

И запрыгать, как коза.

Володин обладал потрясающей актерской интуицией, мог проникать в скрытые тайники образа, создавая столь яркую, совершенную его версию, что последующим поколениям актеров приходилось брать уже созданное им за образец.

В «Свадьбе в Малиновке» есть и традиционная пара молодых влюбленных — Яринка и Андрейка. Яринку пела Евдокия Яковлевна Лебедева, яркая актриса, обладавшая прекрасным голосом. Вокальная партия Яринки писалась с учетом его диапазона и своеобразия.

Такое же влияние на партию Андрейки оказал М. А. Качалов с его лирической теплотой голоса. Особенно это ощущается в дуэте Яринки и Андрея, который получился у меня сразу ритмически и мелодически:

Ради счастья, ради нашего,

Если мы хотим его,

Ни о чем не надо спрашивать,

Не расспрашивать, не выспрашивать,

Не выведывать ничего.

При всей близости музыкального языка оперетты к народным украинским истокам, она все же современна интонационно и ритмически. Даже этот дуэт по облику своему близок скорее советским лирическим песням, которых особенно много появилось именно в 30-е годы.

И еще одна особенность «Свадьбы в Малиновке». На ее премьере, да и на последующих спектаклях мы остро ощущали заинтересованность зрительного зала, его искреннее восприятие всего происходящего на сцене, что, несомненно, было веянием времени, интересом к недавним событиям истории и принесло оперетте, по сути своей спектаклю народному, устойчивый и продолжительный успех.

В конце 60-х годов по этому спектаклю режиссером А. Тутышкиным был сделан кинофильм. В одной из статей, написанной тогда режиссером Ленинградского театра оперетты народным артистом РСФСР Н. Янетом, говорится: «Удивительна все-таки эта «Свадьба в Малиновке»! Начать хотя бы с того, что это единственная представительница своего «поколения» оперетт, оставшаяся на сегодняшней афише. Ее возраст довольно солиден — тридцать лет. Таков же и ее «рабочий стаж». Сколько их было — этих «Свадеб» на разных сценах разных театров в разных городах!.. Воплощенная в широкоформатном фильме, она раскрылась в новых качествах, продемонстрировав перед зрителями такие свои черты, которые в театре неизбежно оставались за «кулисами».

В самом деле, разве не созданы специально для широкого экрана эти раздольные украинские пейзажи, бескрайние поля и сады! Разве не ощущается с особой силой динамика борьбы двух миров, столкнувшихся в последней, решающей схватке!

Композитор Б. Александров написал для фильма много новой музыки, среди которой есть по-настоящему интересные, яркие номера, например, ансамбль в партизанском стане...»

Мне хочется добавить, что музыкально-драматический спектакль, созданный для театра, в экранизации что-то приобретает, но многое и теряет. Главное, теряет атмосферу сиюминутности творчества, живого действия, импровизации, подъема, темна, контакта, непосредственного общения с залом, чего никогда не может дать раз и навсегда зафиксированный вариант экранизации.

«Свадьба в Малиновке» ставится и сейчас, особенно в любительских театрах музыкальной комедии. Она стала моей самой большой любовью, памятью славных, творчески насыщенных лет, памятью встреч с замечательными артистами, певцами и музыкантами. Интерес к ней широкого зрителя радует меня тем, что это, по существу, глубокий интерес современного молодого поколения к героическим страницам прошлого Советского государства, к истории нашего народа.

Выбор пути

Оперетту «Свадьба в Малиновке» я закончил за 30 дней, инструментовка заняла еще меньше времени. 10 ноября 1937 года в Московском театре оперетты состоялась премьера, на которой присутствовал и мой отец. Когда спектакль окончился благополучно для постановщиков, артистов и авторов, разволновавшийся отец обнял меня и сказал:

— И музыка, и пьеса хороши. Дорога тебе открыта, дерзай, сын, твори!

Может быть, это было самой дорогой похвалой, потому что раньше к моим композиторским работам он относился сдержанно. Только когда я написал Концерт для трубы с оркестром, и он был исполнен, А. В. Александров проникновенно и раздумчиво сказал:

— А сын-то у меня способный...

И вот теперь, после спектакля, он наконец-то признал меня как композитора.

Позже мне удалось написать еще несколько музыкальных комедий: в 1942 году «Девушку из Барселоны», в 1946-м — оперетту «Моя Гюзель» (оба спектакля ставил Г. М. Ярон), поставленную в Одесском театре оперетты с участием С. М. Водяного «Кому улыбаются звезды» по пьесе «В степях Украины» А. Корнейчука и другие. Всего семь оперетт, но наиболее радостной была работа над первой из них.

Когда прочел на афише спектакля «Свадьба в Малиновке» свое имя и понял, что он состоится, что оперетта явилась определенным этапом моей творческой биографии, то вспомнил весь путь, который пришлось пройти в искусстве до этого дня, вспомнил учителей, и прежде всего отца, уже в детстве определившего мой склонности к музыке...

...Вот он, с черными как смоль усами и такой же темной прядью волос склонился над нотной бумагой и что-то пишет, старательно выводя нотные знаки. Забравшись на стул, спрашиваю:

— Что ты рисуешь?

Отец гладит меня по голове и говорит:

— Это контрапункт.

Не могу выговорить незнакомое слово, коверкаю его. Тогда он, смеясь, дает и мне лист бумаги, чтобы рисовал свой «контрапункт». Так и повелось в нашей семье — мои каракули на чистой бумаге, на партитурах отца и клавирах назывались «контрапунктом». Много лет спустя Александр Васильевич привез партитуру своей оперы «Русалка», исчерченную в разных местах.

— Это что же, купюры? — спросил, я его.

— Нет, твоя детская работа. Помнишь «контрапункт»?

Отцу нелегко далось консерваторское образование: надо было совмещать работу с учебой. И заполненная до отказа активная жизнь продолжалась до самой его кончины: всегда он был энергичен, педагогическую работу совмещал с творческой, сочинение с концертной деятельностью.

Может быть, те домашние концерты, которые начались еще в Твери, приворожили меня к красивой музыке, к классическим хоровым партитурам, к звучанию прекрасных голосов, инструментов, к творческому отношению ко всему создаваемому в художественном мире и вообще людьми.

Занимаясь с учительницей музыки, разучивая хоровые партии, всегда ощущал атмосферу большой работы, творчества, созидания, настоящего всепоглощающего дела.

Главная моя учеба началась с 1918 года, когда семья переехала из Твери в Москву. Мне было 12 лет. Приехали мы весной и поселились в доме в Соймоновском проезде, где жили многие артисты и хористы Большого театра. Однажды наш сосед П. Тимченко, с сыном которого Николаем я дружил, повел меня прослушиваться в детский хор Большого театра, куда я и был принят. В то время в этом хоре пели дети артистов и музыкантов, а также мальчики из бывшего синодального хора. Помню, что там пели такие впоследствии известные музыканты, как А. В. Рыбнов, много лет работавший в Большом театре хормейстером, а затем и главным хормейстером, и К. И. Сахаров.

Для нас, детей, каждый новый спектакль, в котором участвовали, превращался во что-то сказочное. Мы попадали в разные страны, эпохи. Представьте себе, что всюду, на сцене и за кулисами, ходят люди, одетые в старинные костюмы. Так, в «Пиковой даме» П. И. Чайковского действие происходит в XVIII веке. Напудренные парики, платья со шлейфом и фижмами, мундиры офицеров, свечи, канделябры, прекрасная музыка, чудесно звучащий хор, и мы, дети, одеты в сюртучки, ощущаем себя не мальчиками трудного, голодного и неповторимого революционного времени, а ребятами другой, непонятной и далекой страны.

На следующий день мы попадали во времена героев драмы Проспера Мериме «Кармен». Нас окружали одетые в красивые, пышные платья испанские женщины, подтянутые, стройные мужчины, звучала темпераментная музыка Бизе. Мы переносились на солнечные просторы Испании, ощущали напряженную страсть толпы в ожидании корриды. Детское воображение воспринимало все происходящее как действительные события, хотя мы и знали, что это сцена, театр.

Еще более яркие впечатления связаны с оперой «Борис Годунов» М. И. Мусоргского. Могучая музыка и главный герой оперы — царь Борис, которого тогда чаще других пел Федор Иванович Шаляпин. Вот он стоит, величественный и красивый. Нам казалось, что он отрешен от всего, что происходит за кулисами, лишь музыка привлекает его внимание.

К Шаляпину в театре было особое отношение. Его любили все — от ведущих артистов до рабочих сцены. Проходя за кулисы, он здоровался, спрашивал, как здоровье, как домашние. В спектаклях, где он участвовал, всегда ощущалась какая-то взволнованность, праздничность. Мы с любопытством смотрели на Шаляпина, следили за его появлением.

Однажды, помню, был такой случай. Шел спектакль «Борис Годунов», завершавшийся тогда не знаменитой «Сценой под Кромами», а смертью царя. Эта сцена всегда ужасала меня: на троне мечется умирающий Борис, а все пространство его палат заполняют одетые в черные балахоны схимники со свечами в руках. Они медленно расползаются по сцене (горящее пламя свечей, колеблясь, освещает их суровые лица) и бесстрастными голосами начинают отпевать еще не умершего царя.

Дети, одетые в черное, также выходили вместе со взрослыми и пели в общем хоре. В тот день в ожидании своего выхода мы столпились за кулисами около хормейстера У. И. Авранека, который, взобравшись на стул и заглядывая в дырку в кулисе, следил за рукой дирижера, чтобы не пропустить нашего выхода.

Неожиданно рядом с Авранеком появился Федор Иванович Шаляпин. Величественный, могучий, он возвышался над всеми, как скала. Авранек на стуле был вровень с ним, стоящим на полу. Улыбаясь, Шаляпин говорил хормейстеру что-то ласковое, добродушное, как вдруг в начале какой-то фразы, недоговорив слово, бросился в сторону и судорожно схватился за грудь. Лицо его исказилось и побледнело, глаза широко раскрылись, выкатываясь из орбит, волосы взъерошились, и взгляд стал безумным. С хриплым криком: «Чур меня... Чур меня...» — Шаляпин метнулся на сцену, смертельно напугав весь детский хор. Мы отпрянули назад, разбежались кто куда, и Авранеку стоило большого труда собрать нас и дать нужный тон для вступления.

Только позже я понял, что это было мгновение замечательного актерского перевоплощения великого певца перед выходом на сцену, его глубокое проникновение в образ. Даже разговаривая с хормейстером, он уже был далеко от него — в судьбе своего героя. Часто выступая без грима, пел так, что всем казалось, будто Шаляпин поет в гриме и сценическом одеянии, настолько достоверным было его пение, его актерская игра. Видимо, главное было в голосе, в неповторимой вокальной фразе, скульптурно выразительной и емкой, несшей в себе высшее художественное начало.

Образ Ф. И. Шаляпина остался ярким впечатлением детских и отроческих лет. В те же годы в Большом театре пели и такие замечательные певцы, как А. В. Нежданова, Н. А. Обухова, Г. С. Пирогов, В. Р. Петров, С. И. Мигай, П. М. Норцов. За дирижерским пультом стояли В. И. Сук, Н. С. Голованов. Главным хормейстером был, как я уже говорил, У. И. Авранек, проработавший в Большом театре не одно десятилетие. При нем хоровое дело было поставлено настолько высоко, что в дни отдыха основной труппы в главном здании Большого театра давались специальные концерты силами оперного хора, собиравшие многочисленную публику.

В театре мы как бы переключались в иную жизнь, не совсем настоящую. В действительности было все суровее и жестче. Москва переживала трудное время. Голод, очереди за хлебом, разруха, свирепствовал сыпняк. Враги революции устраивали саботажи, бандитские налеты, поджоги, диверсии, террористические акты, убийства из-за угла. Было совершено злодейское покушение на Владимира Ильича Ленина. Страна тяжело переживала его болезнь. В Москве повсюду, где вывешивались бюллетени о здоровье В. И. Ленина, собиралось много народа.

Состояние тревоги не покидало взрослых, сообщаясь и детям. Эта озабоченность видна была и на лицах людей, приходивших тогда на спектакли Большого. Они в гимнастерках, шинелях, рабочих куртках, женщины в платках заполняли ряды кресел партера и ярусы. Слушали с большим вниманием, горячо аплодируя, живо воспринимая спектакль, концерт, вникая в самые усложненные партитуры, как это было на исполнении оратории «Осуждение Фауста» Берлиоза. Нередко после спектакля многие из тех, кто сидел в зале, отправлялись на Южный, самый горячий в то время Фронт гражданской войны. Лозунг «Все на борьбу с Деникиным!» не сходил со страниц газет.

Однажды неподалеку от нашего дома увидел объявление о приеме на известные рабочие Пречистенские курсы. Принимали на отделение изобразительного искусства. Сдал экзамены, прошел. Занятия проводились опытными художниками, и я усиленно начал учиться рисовать. Писал картины, лепил. Вскоре мои работы стали отмечаться, а скульптура — портрет старика — была даже послана на выставку. Но самым неожиданным оказалось то, что всем курсантам выдавался продуктовый паек — горбуха хлеба, хвост селедки и два кусочка сахара. Это было счастьем.

Увлечение живописью не прошло, пустив глубокие корни. И я всю жизнь в отпускные месяцы продолжаю рисовать, лепить, очень серьезно интересуюсь, знаю и люблю изобразительное искусство, собираю картины.

Работа в детском хоре Большого театра, живопись не освобождали меня от основных занятий музыкой, за которыми отец следил строго. Мне посчастливилось в Москве попасть к замечательному педагогу, ученице Сергея Ивановича Танеева Софье Ивановне Богомоловой, человеку доброму, сердечному, но необыкновенно требовательному во всем, что касалось музыки. Это было удивительное для меня время — ведь я приехал из старинного провинциального русского города, не все мог сразу усвоить в столичной жизни, и Софья Ивановна тактично и умело наставляла меня. Главное, она открыла истинную красоту фортепианного искусства.

В ее доме стояло два рояля. Один из них всегда был закрыт чехлом. Позже узнал, что это инструмент Сергея Васильевича Рахманинова, с которым Софья Ивановна была знакома и дружна. «Рояль Сереженьки», — говорила Богомолова и разрешала играть на нем лишь в праздничные дни, особенно в день своих именин. Игра на рояле Рахманинова почиталась для нас чем-то священным, и добиваться этой чести приходилось упорным трудом. Не всегда, к своему теперешнему огорчению, я был добросовестным учеником. В те дни, когда нетвердо выучивал программу, бросался на хозяйственные дела в доме учительницы: колол и носил дрова, топил печь, выполнял мелкие поручения.

В то время люди жили скромно и радовались немногому, но вот труд, настойчивое стремление к совершенству, мастерству, к горению на любимом поприще, бескорыстное служение высоким идеалам считались обязательными и естественными. Полуголодные, плохо одетые, мы проводили за инструментом многие часы, забывая о времени. Не было радио, грамзаписей классической музыки, приходилось самим проигрывать клавиры, просматривать сочинения мастеров. Все это принесло свои плоды, и я бойко научился читать с листа, неплохо ориентировался в музыкальной литературе.

В Москве появилась возможность заниматься в музыкальном училище. Начал в Мерзляковском, но затем перешел в Музыкальный техникум имени А. Н. Скрябина, помещавшийся у Никитских ворот, там, где сейчас находится кинотеатр Повторного фильма.

У меня завязались дружеские отношения со многими студентами и, в частности, с Дмитрием Кабалевским. Это был высокий, очень общительный, худощавый юноша. Нередко, когда отсутствовали педагоги, он сам вел занятия, толково объясняя непонятное нам из области теории музыки, гармонии, музыкальной литературы.

Дружба с Кабалевским была для меня очень плодотворной. Мы встречались и проигрывали в четыре руки многие произведения, например, симфонии Брамса. А в последние годы учебы в техникуме решили, соревнуясь, написать по фортепианному концерту. Я долго думал над структурой сочинения и взял за образец музыкальной формы один из концертов Бетховена. Так и писал: смотрел в ноты великого композитора и, копируя, на других темах, строил свой концерт. Метод был не лучший, но он помог освоить форму и способствовал сочинению концерта в определенных традициях, что явилось небесполезным для начинающего композитора.

Сочинение интересовало меня давно — всегда любил импровизировать за фортепиано. Помню такой случай. Сижу как-то вечером за инструментом, смотрю в окно на уходящий день, темнеющее небо, и душа моя переполнилась какой-то непонятной тоской. Начал изливать свои переживания в импровизации, а отец прислушалея, вошел тихо в комнату:

— Это что же такое ты играешь? — спросил он с любопытством.

— Сумерки, — ответил я.

Но узнав, что это моя музыка, не пришел в восторг, а еще раз напомнил, что главное — это учеба и выполнение заданий.

Нас, меня и младших братьев Владимира и Александра, воспитывали строго. Бывало, и порку получим за какие-нибудь проделки, тогда уж защиты не ищи.

Кроме музыкального техникума, я занимался еще в 18-й московской трудовой школе, находившейся в Кисловском переулке. До революции в этом здании был женский пансион, директриса которого, бывшая смолянка, осталась работать в советской школе и преподавала французский язык. Ходила по школе строгая и требовательная, с лорнетом на цепочке, а в специальном карманчике у нее был флакон с каплями и нюхательной солью.

Когда ученики отвечали плохо, она доставала флакончик и нервно нюхала его, горько печалясь о нашем несовершенном произношении. Не раз и мне в ответ на бесхитростное «нузавон» говорила:

— Ну как же вы, Александров, такое произношение!

В 1924 году я окончил школу. Вместо аттестатов выдали справки, написанные на простой бумаге, о том, что мы усвоили все предметы.

Школа осталась памятной и тем, что в ней я впервые столкнулся с увлекательным миром драматического искусства. Старшеклассники организовали драматический кружок, в котором я выполнял функции актера, художника-декоратора, музыканта-аккомпаниатора и композитора. Ставили классику.

А однажды, следуя веяниям времени, попытались осуществить инсценировку «Звезды» В. В. Вересаева и настолько увлеклись спектаклем, что решили показать его кому-нибудь из профессиональных режиссеров или актеров. В один из дней к нам приехал известный артист Юрий Александрович Завадский — молодой, красивый, высокий, представительный. Посмотрел спектакль и, не вдаваясь в подробности, вынес приговор:

— Я не почувствовал в вашей постановке атмосферы подлинного искусства.

С этими словами он покинул нас. Обескураженные, мы долго недоумевали, и лишь много лет спустя я понял их истинный смысл.

После окончания консерватории, работая в Центральном театре Красной Армии, я вновь встретился с Ю. А. Завадским и познакомился с его творчеством в постановке спектакля. Режиссер настолько был увлечен искусством, что вся остальная жизнь как бы не существовала для него. Разбирая с актерами пьесу, он неторопливо и подробно рассказывал о каждой роли, открывая исполнителю пути ее интерпретации, просил читать роли просто, без всякой игры и нюансов. Поражали эта естественность в работе, стремление к правде жизни; все от образа, от его глубины: каждый жест, мизансцена, музыка вводились в действие только там, где были необходимы, а не так, как иногда бывает теперь, — музыку слышишь в драматических спектаклях постоянно, и она нередко не только не помогает актерам, а мешает им, затрудняя диалог и порой сводя на нет актерское творчество.

Любовь к театральному искусству привила мне моя будущая жена Ольга Михайловна Сиринова, с которой я познакомился в 1924 году. Она доставала билеты, и мы пересмотрели много прекрасных спектаклей, шедших в то время в московских театрах. Ольга Михайловна занималась в музыкальном училище имени Скрябина и, кроме того, в Литературном институте, писала стихи и даже сдавала экзамены Валерию Брюсову. В 1926 году мы поженились, и с тех пор Ольга Михайловна сопутствует мне во всех жизненных и творческих делах.

Незадолго до летних каникул 1923 года отец решил показать мои сочинения профессорам консерватории и ее директору Александру Борисовичу Гольденвейзеру.

Мы пришли в Московскую консерваторию в один из летних теплых дней. Я с надеждой переступил порог этого замечательного здания: как-то отнесутся к моим опусам большие музыканты?

В просторном кабинете директора уже собралось несколько человек, и, когда мы вошли, присутствующие обернулись. Вдруг за большими окнами раздался оглушительный треск, загрохотал гром, и невиданная гроза разразилась над Москвой. Все бросились к окнам. Потоки воды обрушились на город. Сразу же образовались огромные лужи, а из улицы напротив хлынула настоящая река, неся на поверхности различные предметы, ящики и даже бочку. В ту же минуту Гольденвейзер, ни слова не говоря, сел за рояль и начал играть знаменитый эпизод из оперы «Сказка о царе Салтане» Римского-Корсакова — «Бочка по морю плывет». Это было так неожиданно и остроумно, что присутствующие заулыбались, оживились. В такой обстановке мне было легче сосредоточиться и проиграть свои произведения. Мнение комиссии было следующим: по сочинению может поступать в консерваторию, а по фортепиано надо тщательнее подготовиться. На этом и порешили, хотя отец остался недоволен моей игрой и тем, что учеба на фортепианном факультете на время откладывалась.

Летом, чтобы не терять профессиональных навыков, Александр Васильевич устроил меня в вокальный квартет братьев Ширяевых, с которыми занимался постановкой голоса и ансамблем; я должен был аккомпанировать им на фортепиано.

В Москве все вольней чувствовали себя нэпманы, повсюду возникали частные магазины, лавки, чайные, трактиры, рестораны, и братья Ширяевы предпочитали выступать в этих хлебных местах, получая за работу от хозяина, кроме гонорара, еще и продуктовое вознаграждение. Они пели несложные старинные русские песни — городские, крестьянские, каторжные, сибирские. Публика слушала с большим вниманием, кое-где подпевала.

Ширяевы выступали в ресторане «Аванс» у Покровских ворот, в трактире на Сенной площади, в других подобных заведениях. Работа наша начиналась в четыре вечера и оканчивалась далеко за полночь. Артистам полагался хороший ужин. Певцы не отказывались и от рюмочки, а аккомпаниатору по молодости лет давали ситро — меня все как-то оберегали от этой ночной жизни. После выступления и ужина хозяин вручал артистам по большой белой булке, которую мы бережно относили домой.

Аккомпанировать приходилось не только братьям Ширяевым. Иногда поручали сопровождение немых фильмов в клубе типографии «Искра Революции», и тут к моей игре особенно в бурных, драматических местах присоединялась и Ольга Михайловна, прилично владевшая фортепиано.

В клубе типографии моя работа началась еще со школьных лет. Тогда с товарищами мы организовали драматический кружок, участвовали в программах «Синей блузы». Рабочие запросто бывали у нас дома и нередко просили поиграть на собрании или вечере. Обычно приходил рабочий Артамонов и, бася, говорил:

— Ну, Александров, уважь людей, поиграй...

Шел и играл что попросят. А позже, когда начались занятия в консерватории, организовал хор типографских рабочих, с которыми разучивал новые советские песни.

Наступила осень, начались занятия в Московской консерватории. Меня зачислили в класс профессора Сергея Никифоровича Василенко, но из-за его болезни вскоре перевели в класс замечательного педагога и композитора Рейнгольда Морицевича Глиэра.

Мы знали, что Глиэр занимался композицией с юным Сергеем Прокофьевым, что сам был учеником С. И. Танеева, А. С. Аренского, М. М. Ипполитова-Иванова, его сочинения, особенно Первую симфонию, хвалил Н. А. Римский-Корсаков. Глиэр был знаком с Глазуновым, Лядовым, Стасовым. Его мастерство, эрудиция, великий педагогический дар, умение твердо и тактично наставлять учеников на трудный и не всегда благодарный путь творчества стали для нас целой школой.

Он называл нас по имени-отчеству, стремился своим авторитетом не подавлять индивидуальных особенностей ученика, но незаметно, день за днем обучал мастерству на примерах творчества больших композиторов, на разборе отдельных произведений, на анализе лишь какой-то части сонаты, симфонии, концерта: «А как это сделано у Моцарта, как у Бетховена, как у Скрябина?» Учил уму-разуму.

Урок иногда начинался неожиданно:

— Александров, сыграйте, пожалуйста, главную тему Славянской симфонии Глазунова? — Глиэр смотрит лукавым взглядом из-под густых бровей.

А я мучительно пытаюсь вспомнить мелодию, наиграть ее, но получается плохо, краснею, прекращаю играть.

— Композитор, — говорил Глиэр, — должен свободно ориентироваться в музыке, помнить темы классических произведений, знать о них все: какая гармония, фактура, принципы развития.

Работали в классе много и настойчиво. Когда проходили форму фуги, Глиэр предлагал написать по 20 — 30 полифонических экспозиций с яркой темой фуги, а затем одну из главных тем расщепить на более мелкие отрезки, образуя из них фактуру интерлюдий и других частей полифонического произведения. Работа была изнурительная, но интересная и полезная. Порой мы спрашивали:

— А зачем это нам нужно?

— Для симфоний, для разработок в крупных произведениях, для того, чтобы быть грамотным и профессиональным композитором, — отвечал профессор.

Оценить пользу такой учебы мне пришлось позже, когда началась работа над сочинением ораторий, кантат, увертюр, оперетт.

В то время мы были увлечены новейшими течениями в музыке, бредили открытиями австрийского композитора А. Шёнберга и пытались конструировать свои музыкальные теории. Однажды я пришел к Глиэру и решительно признался ему:

— Рейнгольд Морицевич, я изобрел совершенно новую музыкальную систему: мажорное трезвучие звучит не как обычно, опираясь на первую, третью и пятую ступени, а включает и четвертую, повышенную, седьмую пониженную, словом, это открытие.

— Это уже открыто, — спокойно сказал учитель, — но не огорчайтесь, все должны переболеть детскими болезнями.

Я был обескуражен, однако не сдавался.

— Но вот, — настаивал, — у Стравинского, у Скрябина есть свои системы...

Глиэр снисходительно смотрел на меня:

— Стравинский начинал с классических основ, вспомните его Первую симфонию. Когда и вы напишете такую же симфонию в определенных традициях, тогда ищите что-то свое и начинайте экспериментировать. А у Скрябина, если серьезно, вдумчиво просмотреть его сочинения, можно увидеть замечательный образец своеобразного толкования все тех же классических гармоний, логику традиционных концепций. Он новатор, но фундамент у него все тот же — классический.

Мое увлечение Скрябиным в то время было огромным. Переиграл множество его сочинений, разбирал их, анализировал и даже стал писать под сильным влиянием его музыки. Однажды принес в класс опусы в стиле Скрябина и сыграл их. Глиэр прослушал и ничего не сказал, но позже, когда в классе собрались и другие студенты, напомнил:

— Когда вы испытываете во время сочинения, что кто-то из композиторов своим творчеством сильно влечет вас, оказывая влияние и на вашу музыку, поиграйте Баха, и все забудется. Бах настраивает на высокие помыслы, в его музыке нет ничего будничного, но есть множество глубоких мыслей, богатство приемов. Поиграйте его произведения и снова обретете себя в творчестве.

Рейнгольд Морицевич требовал не только добросовестной работы в классе по его заданиям, дома по композиции, но и того, чтобы мы постоянно ходили на концерты, в театры, на выставки — духовно обогащались.

— Знакомство с другими искусствами рождает массу идей, — говорил он. — Советую на музыкальные спектакли и симфонические концерты непременно ходить с партитурой.

В те годы в Москву на гастроли приезжало много известных дирижеров: Отто Клемперер, Оскар Фрид, Герман Абендрот, Фриц Штидри и другие. На концертах этих музыкантов можно было видеть и советских дирижеров, сидящих с партитурами в руках, что-то в них отмечающих. И мы по совету учителя поступали так же.

— Партитура, — говорил он, — проясняет технику письма композитора, и вы слышите, как озвучен в оркестре тот или иной композиторский прием, мысль, идея.

Профессор много времени уделял именно техническим приемам сочинения, учил вслушиваться в свою музыку, слышать ее внутренним слухом, не проигрывая на инструменте. Я и сейчас часто пишу за столом, а не за роялем, но в пору ученичества однажды спросил Глиэра:

— Как лучше сочинять: за инструментом или без него?

— А публике, — отвечал он, — все равно, как вы сочиняете, лишь бы музыка была хорошей.

Требование профессиональности Глиэр обосновывал тем, что нередко, когда у композитора появляется та или иная идея, он может ее осуществить не столько силой своего дарования, хотя и это немаловажно, сколько знанием основ техники сочинения, умением подчинить себе материал, придать ему необходимую форму, опытом прошлых поколений прояснить для себя новую задачу.

— У художников, — говорил Глиэр, — у писателей и поэтов есть перед глазами реальные образы: природа и общество, люди, жизнь, явления стихий, времена года, свет, тень. Изображая, они опираются на фактическое видение предмета. Композиторы звуками рисуют свои воображаемые полотна, настроения, переживания. В реальной жизни нет тех образов, которые звучат в музыке. Трудно «угадать» во фрагменте симфонии, концерта, инструментального отрывка какое-то конкретное изображение. Его можно только сопоставить со сходным настроением в искусстве и жизни.

В музыке есть героическое, лирическое, эпическое, трагедийное звучания, есть волевое начало, созерцательное и прочее, но сказать, что это точное воспроизведение в звуках такого-то образа, нельзя.

Глиэр призывал тщательно изучать музыку мастеров прошлого, лучшие сочинения современников, ярчайшим образом воплощающие явления жизни и природы. И, опираясь на их опыт, следовать дальше.

— Надо быть знающим профессионалом, мастером своего дела, — не раз говорил он.

В студенческие годы я написал несколько фортепианных пьес, две из них были в 1926 году изданы. Их я посвятил Р. М. Глиэру. Главное же мое внимание заняли симфония и фортепианный концерт. Этими двумя крупными произведениями и пришлось заканчивать впоследствии учебу, а пока, в самом начале, бурная и неспокойная студенческая жизнь захлестнула: был счастлив, что учусь в консерватории, являюсь, как и отец в свое время, студентом, что стал причастным к таинственному, всегда волнующему и неспокойному миру творчества.

Собираясь на занятия, старательно одевался, даже носил тогда совсем не модный, а, напротив, всячески порицаемый галстук. Такая аккуратность была истолкована студенческой общественностью самым неожиданным образом. Придя однажды на занятия, увидел в стенгазете карикатуру на себя и четверостишие:

Унаследовав от папаши

Композиторский талаит,

Про заводы и про пашни

Пишет кабинетный франт.

Галстук пришлось снять, но педантичность в отношении одежды так и осталась навсегда.

В 1925 году в нашей студенческой жизни произошло большое событие: группа молодых композиторов, возглавляемая Александром Давиденко, организовала Производственный коллектив студентов — композиторов Московской консерватории (сокращенно ПРОКОЛЛ). Чего они хотели? В большом масштабе — просвещения народа, приобщения масс к вдохновенным образам музыкального искусства, но для осуществления этой цели выбрали не совсем верный путь, предлагая в качестве первого средства — в новых произведениях, в новых пролетарских песнях суровый и упрощенный музыкальный язык. В стремлении приблизить этот язык к массам они лишали его яркого мелодического начала. Песни были, подобно лозунгам, лаконичные, «правильные», быть может, нужные, но в строгости своей выхолощенные, лишенные мелодической души. Скупой музыкальный язык распространялся и на иные формы творчества проколловцев: так же они писали сонаты, симфонии и другие сочинения, которые, естественно, не могли увлечь и ввести непросвещенных людей в большой мир музыки.

Я тоже бывал на заседаниях проколловцев. Собирались в зале на втором этаже консерватории. Говорили, спорили, играли свои сочинения, делились планами, анализировали их.

Александр Давиденко (его в шутку называли наш Балакирев) очень серьезно относился к самой идее массового народного музыкального просвещения. Он и Борис Шехтер вели на заводах хоровые кружки, требуя и от других того же. Преданный революционной теме, Давиденко создал замечательные хоровые поэмы «Улица волнуется» и «На десятой версте», а также талантливые массовые песни «Первая Конная» и «Конная Буденного» — обе на стихи Н. Асеева.

С неба полуденного жара — не подступи!

Конная Буденного раскинулась в степи.

Давиденко жил на Арбате, и я часто бывал у него. Личность могучая, волевая, он признавал из композиторов только Бетховена и Мусоргского, музыка которых была близка ему своей революционной силой, народностью, обращением к массам.

Идея массовости не оставляла Александра Давиденко. Одной из задач проколловцев и было создание музыкальных форм — марша, песни, плаката, частушки, — рассчитанных на широкое массовое исполнение.

С хором типографии «Искра Революции» я учил некоторые проколловские песни, но люди с трудом запоминали их, а когда наступали праздники и все шли на демонстрацию, то там пели свои старые революционные и рабочие песни, а из новых только такие, которые имели яркую легкозапоминающуюся мелодию.

Среди произведений, созданных участниками Производственного коллектива, в те годы известность обрели немногие. Это уже названные работы А. Давиденко, затем «Юность» М. Коваля, «Железными резервами» Б. Шехтера и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» В. Белого.

А когда в 1932 году в кинофильме «Встречный» прозвучала ставшая сразу популярной замечательная «Песня о встречном» Дмитрия Шостаковича на слова Бориса Корнилова, в которой яркая и выпуклая мелодия искрилась всеми красками радости и оптимизма, стало ясно, что это и есть настоящая советская массовая песня, которую не надо было специально выучивать — она сразу запомнилась и моментально облетела всю страну:

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!

В цехах звеня,

Страна встает со славою

На встречу дня!

Вслед за песней Д. Шостаковича появились замечательные, мелодичные песни И. Дунаевского, М. Блантера, братьев Покрасс, бывшего проколловца Виктора Белого и других советских композиторов. Их произведения явились лучшим доказательством того, что только в соединении многих песенных истоков: старой русской народной, городской, революционной, рабочей и новой пролетарской песен — возможно рождение качественно нового сплава — советской массовой песни, в которой есть и мелодическая распевность, и твердая поступь марша, и светлое, оптимистическое мироощущение. Творчество же проколловцев все-таки, думаю, внесло свой неоспоримый вклад в развитие советской массовой песни: они искали новых путей и были первыми.

Александр Давиденко раньше других понял необходимость яркого мелодического начала в массовой музыке. Бывая у него дома, я не раз видел на пюпитре его фортепиано клавиры опер Пуччини.

— Вам нравится итальянская музыка? — спросил я.

Давиденко ответил утвердительно, сказав, что искренность чувств, мелодическое богатство музыки Пуччини дороги ему и что охотно проигрывает его клавиры.

Но, видимо, не пришло еще время, как казалось тогда многим, для музыки красивой, мелодичной, уводящей от «мобилизованности духа». Если бы жизнь Александра не оборвала трагическая случайность (солнечный тепловой удар), то советское музыкальное искусство, думаю, обогатилось бы еще многими прекрасными его сочинениями. Д. Д. Шостакович о нем говорил: «Давиденко был новатор. Объектом его художественного внимания была новая жизнь, новые люди. Для музыкального воплощения этого нового должны были быть найдены новые средства. И пока он жил и писал, он неустанно искал».

Нас с Давиденко особенно сдружило то, что он доверял мне оркестровку своих сочинений; мы вместе принимали участие в конкурсе памяти В. И. Ленина, который проводился Московской консерваторией в 1925 году.

Смерть Владимира Ильича Ленина, потрясшая всю страну, ворвалась и в нашу жизнь глубоким горем. Помню, как на уроке истории в школе, которую я заканчивал в 1924 году, учительница подняла нас и тихим, усталым голосом сказала:

— Дети, случилась большая, непоправимая беда. Умер замечательный человек, руководитель нашей партии — Владимир Ильич Ленин. Почтим его память минутой молчания.

И она заплакала. Мы почувствовали тяжесть случившегося. Некоторые ребята, особенно девочки, тоже утирали слезы, и общее большое горе заполнило наши сердца.

И вот мы с классом в день похорон В. И. Ленина стоим в огромной толпе у Исторического музея, медленно подвигаясь к Дому союзов. Мороз пронизывал до костей. Люди жгли костры, спасаясь от холода. От нервного напряжения меня стало лихорадить, лицо пылало, а тело бил озноб. Подошла учительница, приложила руку ко лбу:

— Э, да ты, Александров, болен. У тебя жар. Иди-ка домой.

Я не хотел, а она настаивала. Пришлось уйти. Дома оказалось: у меня температура под 40°, и меня уложили в постель. Проболел долго. А похороны В. И. Ленина остались в памяти долгим и трагически тревожным прощальным гудком заводов, фабрик, паровозов и судов, зимующих на Москве-реке. Эта музыка печали осталась навсегда.

И когда писал «Песню о Ленине» для консерваторского конкурса, то хотелось передать именно это горестное ощущение тревоги. Начал хоровое вступление с острого звучания уменьшенного септаккорда, потом оно, правда, вызывало у исполнителей протест. Студенческим хором руководил Павел Григорьевич Чесноков. Он меня и журил:

— Это же невозможно спеть, — говорил он, просматривая партитуру.

Однако песню спели удачно, и она была удостоена награды. Давиденко на этом конкурсе показывал свой первый музыкальный плакат «Про Ленина» на слова А. Крученых. К плакату было приложено пояснение: «...Рассчитан на рабочую аудиторию... Воспрещается исполнять плакат в парадном костюме (фраке, сюртуке и пр.)». Во время исполнения певец должен был ходить по сцене, как бы разговаривая с аудиторией. Давиденко сам так и исполнял это новаторское произведение, которое произвело на всех сильное впечатление. Ему была присуждена первая премия.

А мое обращение к образу В. И. Ленина не окончилось студенческими годами. Одной из значительных своих песен, посвященных вождю, считаю написанную на стихи С. Острового:

Спускается солнце на волжский откос,

Проносятся чайки, играя.

Здесь Ленин когда-то всходил на утес,

Всю землю душой обнимая.

Он видел сквозь годы, сквозь времени дым

Грядущий рассвет поколений...

Всем взлетом орлиным, всем счастьем своим

Тебе мы обязаны, Ленин!

Консерваторскую учебу окончил в 1929 году, но уже на старших курсах целиком ушел в творческую работу, написав немало произведений в классических традициях. Как уже говорилось, Первая симфония и Концерт для фортепиано с оркестром, сочиненные под руководством Р. М. Глиэра, были исполнены в четырехручном переложении на государственном выпускном экзамене. Кроме Р. М. Глиэра и моего отца, на экзамене были Н. Я. Мясковский, А. Н. Александров, Г. Э. Конюс и другие профессора.

— Я помню, — сказал Георгий Эдуардович Конюс, прослушав мои произведения, — с какой подготовкой Александров пришел в консерваторию, и вижу теперь, как многого он достиг, как творчески вырос.

Похвала старейшего профессора особенно радовала. Чувствовал, что консерваторские годы сформировали мои представления о труде композитора, отшлифовали, обогатили музыкальные способности, расширили кругозор, дали возможность самостоятельно избрать путь в творчестве.

Этот выбор я сделал, начав работу музыкальным руководителем, дирижером и композитором в Центральном театре Красной Армии. Связи с Московской консерваторией не оборвались. По рекомендации Василенко, Глиэра и Ипполитова-Иванова мне предоставили возможность годичной стажировки в классе у С. Н. Василенко по инструментовке и по сочинению у Р. М. Глиэра. В дальнейшем в Московской консерватории я вел класс инструментовки у дирижеров-хоровиков и теоретиков. Среди моих учеников были ныне известные всей стране музыканты и дирижеры — народные артисты СССР Клавдий Борисович Птица и Владислав Геннадиевич Соколов.

В 1937 году начал работу и в Краснознаменном ансамбле, где был первым заместителем отца, дирижером и композитором.

В 1939-м торжественно отмечалось 10-летие коллектива. Многие певцы, танцоры, музыканты были удостоены звания заслуженных артистов РСФСР, многие награждены орденами. Мне и еще 14 работникам были вручены медали «За трудовое отличие», А. В. Александрову — орден Трудового Красного Знамени.

В Приказе народного комиссара обороны Союза ССР говорилось[3]:

«Родившись в Красной Армии небольшим красноармейским хором, ансамбль за десять лет вырос в первоклассный художественный коллектив Советского Союза...

Воспевая в своих песнях нашу прекрасную социалистическую Родину, ... подвиги героев, ансамбль неизменно пользуется огромным успехом как в армии, так и у трудящихся...»

Время было наполнено работой и надеждой, ожиданием новых интересных произведений и концертных программ. Никто тогда не думал, что наше счастье, мирный труд и жизнь подвергнутся столь тяжким испытаниям.

„Вставай, страна огромная!“

О том, что немецкие войсковые соединения сосредоточиваются у наших западных границ, сообщалось в газетах, но никто не предполагал, что война обрушится на Советский Союз столь внезапно. Утром в воскресенье 22 июня 1941 года все наши биографии, судьбы, мечты, планы и замыслы подчинились одной силе, одной воле — огромной ответственности перед страной и народом за исход борьбы с фашистами.

Известие о войне — первое, что я услышал рано утром 22 июня. Сразу же отправился в ансамбль. Вместо репетиции — подготовки к вечернему концерту — возник стихийный митинг, на котором обсуждался единственный вопрос: просить наркома обороны об отправке на фронт.

А. В. Александров был сосредоточен и суров. Его беспокоило одно — как и чем мы можем помочь Родине: нужно ли сейчас наше искусство?

Вечером ансамбль выступал в летнем парке. В другое время концерт превратился бы в массовое радостное зрелище, а теперь... лица у зрителей посуровели. Когда пели песни призывного, героического звучания, в публике чувствовалось оживление, раздавались одобрительные возгласы. После лихой казачьей пляски послышались голоса: с такими ребятами не пропадем!

В первые дни многие артисты просились на фронт не в качестве певцов и музыкантов, а простых солдат, стремясь с оружием в руках защищать Родину.

24 июня Краснознаменный ансамбль был разделен на четыре группы — три сразу же выехали в действующую армию на южный, юго-западный и западный участки фронта. Четвертую группу оставили в Москве для обслуживания частей, уходящих на фронт, для выступлений по радио.

Но и московская группа, возглавляемая В. Любимовым и мной, то и дело перебрасывалась в районы боевых действий, где из-за сложности положения нередко приходилось сначала тушить пожары, помогать раненым, спасать детей и женщин, а потом выступать.

С первых дней войны советская песня, народные мелодии, патриотическая классическая музыка, русское и советское искусство, отражающие образ Родины, стали особенно дороги и священны для советских людей. Радиопрограммы были наполнены патриотической музыкой, поэзией, сценами из спектаклей, выступлениями известных литераторов, режиссеров, композиторов.

Соответственно был выстроен и репертуар коллектива. Каждый день начинался с концертов, которые проходили на призывных пунктах, площадях и улицах города, в привокзальных помещениях. Особенно часто выступали на Белорусском вокзале. Нас слушали с напряженным вниманием. Песни ансамбля, его оптимистические пляски поднимали боевой дух и вселяли надежду в тех, кто отправлялся на фронт.

Центр жизни ансамбля переместился в здание Дома Красной Армии. Теперь здесь был наш штаб, наш кров. Уже с раннего утра начинались занятия, репетиции, обсуждались план ближайших выступлений, различные организационные вопросы. Нередко артисты московской группы, руководители коллектива проводили в этом здании круглые сутки. Однажды утром, во время завтрака, к А. В. Александрову подошел политработник с газетой «Известия» в руках.

— Александр Васильевич, тут для вас есть замечательное стихотворение Лебедева-Кумача, может, напишете песню?

Отец взял газету, прочитал стихи и, забыв обо всем, уехал домой сочинять песню. К вечеру она была готова. Ночью вызвали артистов ансамбля и тут же, в репетиционной комнате, написав ноты на доске, выучили ее.

Музыка с ее призывным настроем, с интонациями клича, зова была настолько созвучна стихам, правде каждой строфы и несла в себе такую могучую силу и искренность переживания, что певцы и музыканты порой от спазм, сжимающих горло, не могли петь и играть, испытывая сильное душевное волнение.

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идет война народная,

Священная война!

Утром следующего дня, едва успев родиться, «Священная война» начала выполнять свой солдатский долг. На Белорусском вокзале в людской тесноте и продымленной духоте, среди суеты и нескладности последних прощаний ее голос зазвучал подобно набату, клятве, присяге. Все, кто в эту минуту находился там, заслышав первые звуки, поднялись как один и, словно в строю, торжественно и сурово прослушали песню до конца, а когда она окончилась, на какое-то мгновение замерли, завороженные звуками, а затем раздались оглушительные аплодисменты, горячая просьба повторить. В замечательный миг своего общественного рождения эта песня сразу стала необходима людям: они требовали и требовали повторения, и только после того, как добрая половина присутствующих уже подпевала ансамблю, запомнив мотив и слова, «Священная война» уступила место другим произведениям.

С этого памятного дня и началась ее большая жизнь. Позже Александр о Васильевич Александров писал:

«Я учился у Красной Армии, как нужно лучше работать, как нужно любить свою Родину и отдавать ей все духовные силы, которые могли бы пойти на укрепление обороны против заклятых врагов, и потому, с первых же дней принялся с... искренним чувством за создание собственного оружия, которым лучше всего владею, — песни. К первому июля 1941 года я сочинил свои первые песни: ...«В поход! В поход!» на слова Прокофьева, а затем... «Вставай, разгневанный народ» и «За великую землю советскую». Из них «Священная война» вошла в быт армии и всего народа как гимн мести и проклятья гитлеризму».

Дадим отпор душителям

Всех пламенных идей,

Насильникам, грабителям,

Мучителям людей.

Не смеют крылья черные

Над Родиной летать,

Поля ее просторные

Не смеет враг топтать!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идет война народная,

Священная война!

Фронт приближался к столице. Началась эвакуация оборонных заводов, учреждений, учебных заведений. Из Москвы вывозили стариков, женщин и детей. Уехала в Горький и моя жена с нашим восьмилетним сыном Олегом.

Москва, которую мы знали,

Ее (спокойный) горизонт,

Москва...

Преобразилась: это фронт, —

писала Вера Инбер в конце июля 1941 года. Москва действительно стала прифронтовым городом. Ночью начиналась воздушная тревога, издали слышались выстрелы зенитных орудий. Били по окраине города, постепенно приближаясь к центру. На крыше нашего дома была установлена зенитная батарея, и ее раскаты говорили о том, что вражеский самолет кружит где-то рядом.

Сначала во время воздушных тревог я уходил в метро, но постепенно привык к выстрелам, к уханью нашей зенитки, ко всему военному быту Москвы и перестал прятаться в бомбоубежище, веря в то, что если уж случится что-нибудь, то это может произойти в любом месте.

Мой фатализм имел совершенно неожиданные последствия. Однажды во время одной из таких ночных тревог я, внутренне отметая от себя злые силы, стал сочинять песню. Было это уже в декабре 1941 года, после разгрома немцев под Москвой. Вой сирен, перекличка зениток, общий тревожный настрой воздушного налета вызвали в душе как бы протест против войны, бед, потерь, мелодию света и торжества — величественный образ могущества и необъятности нашей страны: я возликовал, напевая родившуюся так внезапно и счастливо песню, затем записал ее без инструмента, прямо на кухонном столе, здесь, в этой единственной теплой во всей квартире комнатке, где и протекала тогда моя жизнь.

Назавтра с ощущением радости пришел в ансамбль и сыграл песню артистам. Слова к ней сочинил наш же артист Александр Шилов, и назвали мы ее «Да здравствует наша держава!»:

Да здравствует наша держава —

Отчизна великих идей,

Страна всенародного права

На радость и счастье людей.

За это священное право,

За жизнь и свободу свою

Великая наша держава

Врагов побеждала в бою.

Над Москвою чудесной,

Над любимой землей

Лейся, радостная песня

О нашей стране молодой!

Вейся, красное знамя —

Символ наших побед;

Ты горишь всегда над нами,

Как солнца ликующий свет!

Мне приятно сознавать, что это произведение, родившееся столь необычно, оказалось жизнестойким, нужным стране, людям. Когда в торжественные дни, особенно во время военных парадов и демонстраций, оно звучит на Красной площади, сердце наполняется радостью. Осознаешь себя частицей нашего великого советского народа, чувствуешь причастность к жизни и событиям, отраженным в песенном творчестве.

«Да здравствует наша держава!» вошла в репертуар Краснознаменного ансамбля, и мы часто ее исполняли перед фронтовиками.

Концерты обычно проходили в боевой обстановке — на поляне, в лесу. Солдаты, которым предстояло через некоторое время идти в бой, весело смеялись, слушая залихватскую песню Анатолия Новикова «Вася-Василек», или затихали, подчиняясь красивой мелодии песни «Вечер на рейде» В. Н. Соловьева-Седого. При звуках «Священной войны» А. В. Александрова крепче сжимали оружие, лица суровели, глаза гневно сверкали — бойцы готовы были сразу же идти в атаку.

Концерты проводились в дневное время: вечерами не разрешалось зажечь даже спичку, выкурить папиросу — все покрывалось мглой: темнота была спасением. Однажды осенью, во время ночной поездки ансамбля с одного объекта на другой, шоферы машин, запутавшись в дорогах, включили фары. В тот же миг вверху загудели моторы вражеских самолетов.

— Ложись! — Возглас командира, сопровождавшего отряд, смахнул артистов из кузова — все бросились врассыпную, кто куда. Я отбежал от дороги и пристроился в тени какого-то сарая. А на дороге разыгралась история, которая могла бы плохо кончиться для нас: немцы, приготовившись к атаке, решили, что фары в воинской колонне зажгли головные порожние машины и основной груз бомб сбросили далеко на дорогу, думая, что главные силы там.

Когда атака миновала и в небе затихли последние звуки удаляющихся самолетов, мы стали собирать коллектив, созывая разбежавшихся людей. Лишь одного баяниста нигде не было. Попытались позвать его негромко хором, и вдруг он откликнулся, но откуда?!

Сразу же за дорогой начиналось минное поле. К нашему ужасу видим, как он бежит по этому полю в нашу сторону. Секунды показались вечностью. Не дыша, напряженно следили за каждым его движением. Вот осталось лишь несколько шагов, и тут нервы не выдержали — люди бросились ему навстречу, и он, миновав опасный рубеж, оказался в объятиях товарищей. Когда баяниста, живого и невредимого, подвели к табличке, на которой было написано «мины», он, взглянув на поле, по которому только что пробежал, упал в обморок. Пришлось его откачивать, и только потом двинулись дальше уже при полном соблюдении всех правил светомаскировки.

Песни, пляски, оптимистическая музыка — духовные боеприпасы, как их называли политработники частей, где нам приходилось выступать, — приносили людям огромную радость. После концерта солдаты оттаивали душой, успешнее проводили боевые операции, поэтому наши группы перебрасывались на разные участки фронтов. Не считаясь ни с трудностями и опасностями переездов, ни со сложностями проведения концертов, мы охотно отзывались на любое приглашение.

Однажды попросили выступить перед артиллеристами, но оказалось, что только часть людей может быть снята с батарей, чтобы присутствовать на концерте, а остальные оставались при орудиях. Когда концерт благополучно закончился и воодушевленные бойцы отправились на свои боевые участки, ко мне обратился командир с просьбой не оставить без внимания и тех, кто не смог послушать ансамбль.

— Как же мы будем выступать перед ними? — спросил я.

— Уже придумал: пусть певец вместе с баянистом встанут у телефона. Я вызову батареи, и они вот так и прослушают лучшие песни по телефону.

Так и состоялось это необычное выступление, которое певец Никитин и баянист Расщепкин провели с самой глубокой сердечностью и благоговением перед теми, кто слушал их, не покидая боевого поста.

Помню, когда мы попали в только что освобожденную от фашистов Ясную Поляну, артиллеристы, продолжая обстрел и наводя орудия на части противника, командовали:

— За Анну Каренину — огонь!

— За Наташу Ростову — огонь!

Мы долго ходили по разрушенной усадьбе великого писателя, и сердце сжималось от боли за жестокое надругательство над святынями советских людей. А потом ансамбль разместился на террасе, где когда-то Лев Николаевич Толстой принимал гостей и любил пить чай. В затянутое пороховым дымом небо понеслись советские и русские песни, а внизу стояли те, кто своею жизнью, кровью своею отвоевал этот дом, эти рощи, и тихую могилу Л. Н. Толстого, и землю, по которой он ходил.

Мы прощались с Ясной Поляной, и облик обожженной, словно плачущей и страдающей, как и люди, толстовской обители, остался в памяти навсегда.

Позднее встречи с артиллеристами продолжались уже в более радостных обстоятельствах. Однажды после концерта фронтовой группы ансамбля и исполнения артистами песни Анатолия Новикова «Самовары-самопалы» командир части, обращаясь к артистам, сказал:

— Дорогие друзья, вы только что дали нам замечательный концерт. В ответ на него через несколько минут выступят наши «артисты», которые покажут вам действие тульских «самоваров-самопалов».

Вскоре действительно раздалась команда:

— В честь Краснознаменного ансамбля — огонь!

И на врага обрушился залп гвардейских минометов.

Памятными были для нас встречи и на Калининском фронте. Выступать приходилось по многу раз в день. Командование видело, как воодушевляет бойцов наше искусство, и вместо положенных двух недель мы провели у гостеприимных хозяев более двух месяцев, не успев об этом сообщить в Москву. Велико же было удивление, когда по приезде в столицу нас встретили так, словно мы вернулись с того света. Оказывается, не получив извещения о задержке артистов, руководство ансамбля, мой отец и родные тех, кто был в поездке, уже считали нас пропавшими без вести. Вот была радость, когда все мы, целехонькие, возвратились домой.

Встречи со знаменитыми войсковыми частями, прославившимися в отдельных боевых операциях Великой Отечественной войны, явились стимулом для создания песен. Так произошло с отдельной мотострелковой бригадой, героически сражавшейся в битве за Сталинград, за что ей было присвоено звание гвардейской. Я написал песню о 7-й гвардейской на слова О. Колычева, посвятив ее бойцам и командирам прославленной бригады, рассказав в ней о боевых заслугах мужественных воинов.

Лейся, песня боевая,

На солдатский добрый лад,

Как гвардейская Седьмая

Защищала Сталинград.

Мы в бою держались долго

На клочке родной земли,

Чтобы к вольной нашей Волге

Иноземцы не пришли.

В 7-й гвардейской бригаде ее пели в строю и на привалах.

1943 год ознаменовался для меня очень важным событием. В конце лета на фронте, во время короткого отдыха между выступлениями, в полевых условиях, на светлой солнечной поляне, окруженной лесом, меня торжественно приняли в члены Коммунистической партии Советского Союза. В ответ на поздравления товарищей я сказал:

— Служу Советскому Союзу!

„Славься, Отечество“

Первый салют в честь победы советских войск прогремел в 1943 году. Освобождению от фашистов Белгорода и Орла салютовали боевыми патронами. Оставались позади тяжкие начальные месяцы войны, и, хотя враг был еще силен, фронт неумолимо откатывался к западу.

В один из приездов в Москву мне позвонили из радиокомитета с просьбой встретиться и обсудить вопрос об организации на радио ансамбля советской песни. В редакции музыкальных передач сказали, что по совету нескольких композиторов была выбрана моя кандидатура.

В Краснознаменном ансамбле совмещение разрешили, и я приступил к организации нового коллектива. Удалось сформировать женскую группу хора, пригласить талантливых солистов Надежду Казанцеву, Людмилу Легостаеву, Владимира Бунчикова, Владимира Нечаева, Михаила Михайлова и других. Общими усилиями через некоторое время мы собрали смешанный хор в 60 человек и оркестр, состоявший из 40 музыкантов. В те годы передачи шли прямо в эфир, без предварительной записи. Поэтому часто приходилось выступать перед микрофоном поздней ночью, ранним утром, нередко коллектив и ночевал в радиоцентре. Уже после первых выступлений в эфире на радио начали приходить письма фронтовиков, людей, работающих в глубоком тылу, — многих советских радиослушателей.

«Мы, старшие и средние офицеры, после выполнения боевых задач 7 октября в землянке слушали по радио ваш концерт. Мы восхищены мастерством Владимира Бунчикова: исполненная им «Песня ямщика» вселяет радость и гордость за русский народ. Песни «В лесу прифронтовом», «На солнечной поляночке» красочно и правдиво отображают полноту фронтовой жизни. Мы громим врага снарядом, бомбой, миной, а вы песней, словом, стихом»[4].

Майор Малянов, приславший это письмо, просил от имени своих товарищей исполнить не только советские, но и русские, украинские народные песни. Мы пели многое, в том числе и популярную западную вокальную музыку. Например, вальсы И. Штрауса. Нередко вместе с ансамблем выступали оперные певцы: Сергей Яковлевич Лемешев, Иван Семенович Козловский, Марк Осипович Рейзен и другие. Желание как можно лучше, больше, полнее откликнуться на просьбы, письма фронтовиков и всех слушателей было огромным.

«Я на фронте с первого дня войны, — писал майор Равкин. — Сегодня мы сидели в блиндаже, слушали ваши голоса и на время забыли, что находимся в суровых условиях. Недалеко от нас рвались снаряды, мины, строчили пулеметы, но мы были сосредоточены слухом и чувствами к вам... После концерта я как бы получил новую зарядку и готов с новыми силами идти в бой».

В ансамбль приносили свои новые произведения композиторы. Поток песен увеличивался, а наши передачи, и особенно открытые концерты в Колонном зале Дома союзов, передаваемые в эфир, были слышны в блиндажах и землянках фронта в самых отдаленных уголках страны.

«Мы никогда не забудем зимы 1942/43 года, — писала группа офицеров. — В долгие зимние вечера... смерть была от нас, как говорит Алексей Сурков, в четырех шагах. Когда жестокие вьюги завывали в сталинградских степях и снега заносили наши землянки, мы сидели около печурки под светом керосиновой лампы, сделанной из гильзы артиллерийского снаряда, и слушали ваши чудесные песни. Они ободряли и согревали нас, наполняли наши сердца чувством радости и гордости за Великий русский народ, за нашу Родину, за нашу Победу.

С тех пор минуло два года. Мы прошли большой героический путь от Сталинграда до Балтийского моря. Сталинград, Курская дуга, Украина, Прибалтика — всюду нам сопутствовали ваши песни».

Часто приходилось оставлять ансамбль радио, чтобы с Краснознаменным ансамблем отправиться на фронт. В 1943 году побывал на Брянском, а в 1944-м на Карельском фронтах. И видел, каким насущным для бойцов был этот короткий душевный отдых, когда звучала музыка, песни и забывались атаки, штурмы, суровые, трудные будни войны, мысли на мгновение возвращались к мирным дням, внимая ласковой мелодии:

С берез — неслышен, невесом —

Слетает желтый лист.

Старинный вальс «Осенний сон»

Играет гармонист.

Вздыхают, жалуясь, басы,

И, словно в забытьи,

Сидят и слушают бойцы —

Товарищи мои.

Мой добрый друг композитор Матвей Блантер, написавший этот вальс, может быть, раньше других почувствовал тягу к старинному вальсу, так отчетливо напоминающему о мире и доме. Интерес к лирической песне рос тем заметнее, тем острее становилась потребность в теплом, участливом слове, в задушевной мелодии, чем ближе было окончание войны.

«Мы, бойцы-фронтовики Страхов Николай Георгиевич и Матвеев Евгений Алексеевич, используя короткую передышку на передовой линии нашего фронта, решили написать вам это письмо... Мы у ворот к логову зверя — Берлину, где и днем и ночью идет ожесточенное сражение.

На днях нам попался трофейный немецкий патефон с пластинками. Мы неожиданно обнаружили пластинку с записью русской народной песни «Позарастали стежки-дорожки» в исполнении ансамбля ВРК (Всесоюзного радиокомитета) под управлением Б. А. Александрова, Сколько благородных чувств пробудила в нас эта песня. Она звала нас к мести за слезы и горе наших матерей, сестер, любимых. Пластинка как бы рассказывала свою горькую судьбу в фашистской неволе. Многих Красная Армия уже освободила из этой неволи. Многие еще в лапах ненавистного врага, и мы поклялись, что приложим все свой силы, а если понадобится, отдадим и жизнь, чтобы быстрей разгромить врага и высвободить их из фашистского рабства».

Письмо было написано 1 марта 1945 года. Видимо, пластинка вместе с теми, кто когда-то приобрел ее, была захвачена врагом, и вот как обернулась судьба этого маленького диска с записью голосов Г. Поповой и П. Ульяновой и нашего Ансамбля советской песни Всесоюзного радиокомитета.

Нельзя без волнения читать письма с фронта, каждое из которых само по себе бесценно. Обычно их читали всем коллективом и старались выполнить все просьбы корреспондентов.

«Я и бойцы, лежащие в госпитале, — писала Людмила Самсонова, — с великим удовольствием слушали ночной концерт 18 марта 1945 года. Мы должны отблагодарить Вас и хор и пожелать в дальнейшем плодотворной работы! Лично у меня большая просьба, чтобы мне прислали слова русской народной песни «Рябина» («Что стоишь, качаясь»). С этой песней у меня в жизни многое связано. Хотели бы послушать песни «Летят утки», «Позарастали стежки-дорожки», «На рейде».

Просьбы о присылке нот и слов полюбившихся песен выполняли незамедлительно, разыскивая нередко их даже в старых сборниках. И здесь мне совершенно неожиданно пригодился опыт работы с квартетом братьев Ширяевых. Многое из того, что пелось в чайных, в новом ключе и новом хоровом обрамлении в исполнении ансамбля обрело совершенно иной смысл. Так восстановили «Позарастали стежки-дорожки», «Тонкую рябину» «То не ветер ветку клонит».

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит,

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист, дрожит.

Извела меня кручина,

Подколодная змея.

Догорай, моя лучина,

Догорю с тобой и я.

Однажды во время записи очередной программы в радиостудии находились и артисты Малого театра. Когда мы исполнили эти старые, забытые русские песни, ко мне подошла Варвара Николаевна Рыжова и, низко кланяясь, с чувством сказала:

— Спасибо тебе, мой дорогой, за русские песни.

Эта встреча с выдающейся актрисой еще больше утвердила меня в том, что задушевная лирика русских народных песен не должна быть забыта. Об этом не раз писали в своих письмах и фронтовики. Многие из них просили исполнить народные мелодии, песни народов СССР.

Одно из таких писем, присланное бойцами из Польши, примечательно:

«...Вот представьте себе, — сообщалось в нем, — кругом лес, темень, тишина, идет дождь, временами то там, то в другом месте разорвется мина или очередь автомата, пулемета. Это пустит очередь чем-то испуганный немец. Воспоминание о Родине, о близких и родных, как хочется все это увидеть. Вдруг — «Говорит Москва!» Собравшись группой, смотрим в репродуктор, как будто все там дорогое, счастливое прошлое. Песни, а особенно аплодисменты и крики «повторить!», «бис!». И радуемся душевно за вас, что ваш труд работников искусств оценивается по заслугам и в тылу и на фронте. Работайте спокойно, творите. Будьте уверены в ближайшем нашем возвращении с Победой. И грянут боевые песни нашей Победы».

В письме, подписанном капитаном Рудневым, содержалась и просьба об исполнении ансамблем украинских песен: «Ой, закувала та сива зозуля», «Украина моя, Украина», «Заповит Шевченко» и других.

Все произведения, которые были указаны в письме, ансамбль радиокомитета исполнил, а еще по просьбе многих слушателей спел «Поэму об Украине» А. В. Александрова, которая была создана им в 1942 году.

Поэма писалась отцом как гневный, страстный протест против бесчинств, разорений и убийств, творимых гитлеровцами на прекрасной земле Шевченко. Поэма так и начинается с образа, навеянного великим украинским поэтом:

Шепчу шевченковские строки,

Шепчу любимые слова:

«Реве та стогне Днипр широкий,

Сердитий витер завыва».

Мелодия известной украинской песни вкрапливается в музыкальную ткань поэмы как яркий образ Родины и народа. Александр Васильевич использует тонкие технические приемы хорового письма, «раздувая от искры» одной небольшой музыкальной темы костер многоголосия. Оригинальная музыка Александрова, сплетаясь с темой песни «Реве та стогне», превращалась в монументальное эпическое полотно.

О, Украина! В степь ночную

Гляжу и вижу пустыри,

Где без поводырей кочуют

Твои седые кобзари.

Картина разорения и горя сменяется взрывом негодования и протеста. Музыка поэмы насыщается героическими интонациями, темп убыстряется: могучая гневная сила как бы сметает мрачные видения.

Но час настал, врагов уж гонит

Моя украинская степь,

Валы вздымая, глухо стонет

И цепи рвет кипучий Днепр.

По степи древней и пустынной

Идем мы в бой, священный бой.

Идем к тебе мы, Украина,

Идем к тебе, Днепро родной!

В финале — усиленная, словно гигантская волна могучего Днепра, мелодия народной песни «Реве та стогне» проходит через все хоровые партии и оркестр, завершая поэму торжественным, утверждающим звучанием.

Слушая эту музыку, вникая в ее образы, многие испытывают глубокое волнение. Подобное состояние возникало не только у слушателей, но передавалось и исполнителям.

Творчество А. В. Александрова в годы войны раскрылось с особенной полнотой. Тяготея к формам эпическим, к музыке патриотического склада, он пишет в одно время с «Поэмой об Украине» песню-призыв «За великую землю советскую», чуть позже «Святое Ленинское знамя» и «Песню о Советской Армии» — два произведения, не утративших своей общественной, художественной значимости и в наше время. Оба они сохраняются в репертуаре и дважды Краснознаменного ансамбля и других коллективов. А «Песня о Советской Армии» стала своеобразной эмблемой непобедимости, мужества и отваги Советских Вооруженных Сил:

Над тобою шумят, как знамена,

Годы наших великих побед.

Солнцем славных боев озаренный,

Весь твой путь в наших песнях воспет.

Несокрушимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед,

Тебе, любимая, родная армия,

Шлет наша Родина песню-привет,

Шлет наша Родина песню-привет!

Вершиной патриотической линии в творчестве А. В. Александрова можно считать создание им музыки Государственного гимна Советского Союза.

«Четверть века, — писала газета «Известия» 21 декабря 1943 года, — «Интернационал» был официальной песней нашей борьбы, гимном Советского государства. За это время жизнь в нашей стране изменилась... То, что было стремлением трудящихся, в СССР стало реальностью, действительностью. Мы построили новый мир, создали социалистическое общество, осуществили социалистическую систему хозяйства, ликвидировали эксплуатацию человека человеком, утвердили братскую дружбу народов.., укрепили, умножили... силы, ... способность противостоять внешним врагам... Естественно было желать, чтобы эти коренные изменения в жизни страны... были выражены в победной торжественной песне, официально принятой как поэтическое и музыкальное выражение патриотических чувств народов Советского Союза».

К работе по созданию нового Гимна Советского Союза были привлечены более ста шестидесяти композиторов из всех союзных республик и около сорока поэтов — ведущие литературно-музыкальные силы нашей страны, и задача, стоявшая перед авторами, была не из легких.

Помимо торжественности и величия, присущих поэтическим и музыкальным образам гимна, в нем должны были воплотиться мотивы, отвечающие «духу и сущности советского строя», как сообщалось в специальном постановлении Совнаркома Союза ССР, что в первую очередь касалось слов, но и музыка должна была передать образы и характерные интонации именно советской музыкальной и песенной культуры — твердость и оптимизм, сочетание распевности и призывной энергии.

Когда после предварительных прослушиваний нам огласили список авторов, прошедших на заключительный тур конкурса, то он выглядел так: С. Прокофьев, Д. Шостакович, Ю. Шапорин, А. Хачатурян, Т. Хренников, А. Александров, Б. Александров, А. Новиков, В. Кручинин, М. Коваль, С. Чернецкий, М. Блантер, С. Разоренов, С. Мацюшевич. Гимны, сочиненные этими композиторами, прослушивали члены правительства в Большом театре Союза ССР в исполнении Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской Армии.

С каким нетерпением ждали авторы результатов прослушивания. Каждый вложил в свое произведение столько искренних чувств, знаний, опыта и мастерства, каждому хотелось, чтобы именно его работа была оценена положительно, стала победительницей. Однако всех ждало глубокое разочарование: ни один из написанных гимнов не получил полного одобрения высокой комиссии. Но в ночь на 1 января 1944 года новый Государственный гимн Советского Союза все же прозвучал.

Дело было в том, что в основу нового гимна лег созданный в 1938 году А. В. Александровым «Гимн партии большевиков». В этой музыке и увидели руководители государства черты, присущие Гимну СССР. Именно она после соответствующей обработки, с новыми словами, написанными С. В. Михалковым и Г. Г. Эль-Регистаном, зазвучала в новогоднюю ночь 1944 года.

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот!

Знамя советское, знамя народное

Пусть от победы к победе ведет![5]

«Ровно в полночь, — писал в статье «Гимн Победы» народный артист СССР И. С. Козловский, — мы услышали торжественную мелодию и слова нового Государственного гимна. В тот же момент он донесся и до фронтов, где наши славные воины ведут решающие битвы за честь и независимость нашей Родины...

Гимн Советского Союза простыми словами передает все ощущения, какими охвачен советский народ...

Я слышу в звуках гимна могучий голос советского народа, чувствую его непреклонную волю к победе...»

„Несокрушимая и легендарная“

Советские войска отвоевывали у захватчиков все новые и новые города и села. Помимо победных сообщений, бодрость и веру в советских людей вселяли и наши советские песни с их оптимистическим настроем, мелодическими красками, ритмом и сюжетными находками.

Василий Павлович Соловьев-Седой — мастер лирической песни, тонко чувствующий солдатскую душу, — не раз говорил, что каждая третья его песня — солдатская. Он много и охотно писал для нашего Краснознаменного ансамбля, и когда в конце войны принес песню «Соловьи» на слова Алексея Фатьянова, то в ней ярче других примет ощутилось дыхание Победы.

Пришла и к нам на фронт весна,

Солдатам стало не до сна —

Не потому, что пушки бьют,

А потому, что вновь поют,

Забыв, что здесь идут бои,

Поют шальные соловьи.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,

Пусть солдаты немного поспят...

Война откатывалась на запад, по радио звучали волнующие победные приказы, в небо взвивались салюты, и все чаще в эфир летели оптимистические песни.

Обычно за приказом Верховного Главнокомандующего, возвещавшим об очередной победе советских войск, транслировались концерты Краснознаменного ансамбля.

Сила патриотической песни огромна. Помню, когда наши войска освобождали болгарские города, территории других стран, появилась песня Матвея Блантера на стихи Михаила Исаковского «Под звездами балканскими»:

Где ж вы, где ж вы, где ж вы, очи карие?

Где ж ты, мой родимый край?

Впереди — страна Болгария,

Позади — река Дунай.

Много верст в походах пройдено

По земле и по воде,

Но Советской нашей Родины

Не забыли мы нигде.

Стремительная, живая, с радостным настроем, она отражала чувство гордости за Отчизну. Припев — «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!» — исполнялся с особой лихостью и воодушевлением, ибо был созвучен настроению советских солдат, воюющих с фашистами в других странах и мечтающих поскорее возвратиться на Родину, которая уже была освобождена от врага.

Однажды на радио пришло письмо от старшего сержанта Чиркова: «...Сегодня вечером, — писал он, — в одном из пригородов Берлина мы по радио поймали Москву. И радости не было предела, когда мы услышали любимые песни. В одной были слова «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!». Вот именно, лучше всех!!! Это особенно ощущается на чужбине. Мы горды за наш советский народ, за наше народное правительство, приведшее нас к победе над черными силами».

Многие из песен, о которых писали воины, входили в репертуар Краснознаменного ансамбля. К концу войны искусство коллектива стало более совершенным, отточенным. Постоянное концертирование, многотрудная работа на фронтах, где приходилось давать по два и три концерта в день, в сложных условиях, нередко под обстрелом врага, у передовой линии, закалило певцов и танцоров. Значительно изменилась и программа наших выступлений. Появились не только новые песни, но и новые яркие солдатские пляски, также воодушевлявшие зрителей, рассказывающие правду об армейской жизни, борьбе и подвигах советских воинов. Особой любовью пользовалась хореографическая сцена «На привале», поставленная П. П. Вирским.

Этот период жизни ансамбля был насыщен концертными поездками, близкими и дальними гастролями. Помню, однажды уезжали на Север. Еще стояли холода, повсюду лежал снег. В лунном причудливом освещении он казался сказочным. Провожали нас скромно — город сохранял все приметы военного времени.

Поезд тронулся, умчался в темноту, а мерный перестук колес располагал к воспоминаниям.

...Мировая война 1914 года. Тверь. Сын кухарки Анны уходит на фронт и возвращается через год с Георгиевским крестом. Мы, мальчишки, страшно завидуем ему и решаем тоже бежать на фронт. Собрали с другом котомку с сухарями и отправились на вокзал. Видим — теплушки с солдатами, толпа провожающих. Вдруг меня заметил наш родственник, служивший на железной дороге. Он схватил меня за руку и отвел домой. Отец выпорол. Мечты о подвигах пришлось на время отложить...

...Припомнилась и ранняя весна 1917 года. Я иду из реального училища, в котором тогда учился, и вдруг вижу: толпы людей с красными бантами, красные знамена, ораторы страстно что-то говорят. Стою и слушаю. Понимаю мало, но одно запомнил — революция!..

...Со мной вместе в реальном занимался Борис Полевой, а учеником отца был Андрей Александрович Жданов. Однажды, когда Александру Васильевичу в Кремле вручалась правительственная награда, Жданов напомнил ему, что учился у него в реальном училище, пел в его хоре и занимался в вокальном кружке. Отец был крайне удивлен:

— Неужели это были вы?

И потом гордился, что среди его музыкальных питомцев был будущий государственный деятель...

Поезд набирал скорость, отдаляясь от Москвы. Проехали Бологое — город, в котором я родился, но который почти не помнил. Пейзаж за окном не изменился. По-прежнему снежные дали, затерянные огоньки и темные пласты лесов.

Мерное покачивание вагона, мелькающий за окном зимний пейзаж будили думы о жизни, об увиденном и пережитом. Человеку иногда надо оглянуться на пройденный путь, дать оценку сделанному. Вот и я в своих думах возвращался к прошлому...

..Предвоенные годы. Консерватория. Сочиняю две, навеянные творчеством Мориса Равеля прелюдии, но не решаюсь их сыграть в Малом зале консерватории. Мой друг А. Дьяков говорит:

— Давай исполню я.

И сыграл так музыкально и выразительно, что все хвалили и мои пьесы, и его исполнение.

А потом Дьякова в 1941 году под Москвой убили фашисты, и оборвалась жизнь замечательного человека и музыканта. А сколько еще молодых, сильных, красивых людей унесла война. Развязанная маньяками, она истребила поколения мужчин, оставив сиротами детей, обездолив женщин, стариков.

Возвращение после гастролей в Москву принесло много радостных новостей. И главное, сообщения о новых успехах на фронте, которые вселяли надежду на скорое окончание войны. В душе теснились могучие силы, возникали творческие планы, но вдруг разом все отлетело: в семье случилась беда. В один из весенних дней отец решил поехать на новый спектакль МХАТа. Чувствовал он себя неважно, недомогал, но крепился и работал в полную силу. В машине ему стало плохо, шофер повернул к больнице. Помощь была оказана вовремя, однако врачи нашли серьезное сердечное нарушение — обширный инфаркт. Всех нас это известие потрясло.

Тяжело переживали болезнь руководителя и артисты ансамбля. Как работать коллективу без А. В. Александрова, без его души, огня, энергии в горячее военное время? Большая ответственность легла на мои плечи — возглавить вместо отца ансамбль.

В то время в нем работали замечательные помощники А. В. Александрова. Хормейстером был Константин Петрович Виноградов, талантливый музыкант, получивший хорошее образование и отличную стажировку в оперном театре под руководством К. С. Станиславского.

Хореографическую группу возглавлял одаренный балетмейстер и педагог Павел Павлович Вирский. Он создавал прекрасные пляски, танцевальные композиции, оттачивая каждое движение, жест, фрагмент хореографического номера, настойчиво работая с артистами, добиваясь от танцовщиков мастерства и высокого профессионализма. С каким блеском он поставил на мою музыку сохранившуюся в программах ансамбля до сих пор «Казачью кавалерийскую пляску» (с клинками). Дух захватывало от той виртуозности, с которой танцовщики выполняли пируэты, граничащие с джигитовкой наездников.

С Вирским мы долго и плодотворно работали, придумывая интересные хореографические сцены. Ему, например, принадлежит идея создания танца «Дружба», рассказывающего о дружбе советского и чехословацкого народов.

В Краснознаменном ансамбле был хороший оркестр. Им руководил мой брат Владимир Александрович Александров. Самостоятельные оркестровые фрагменты концертов, сопровождение хоровых, вокальных и танцевальных номеров всегда отличались высоким художественным уровнем, техническим совершенством. Замечательные музыканты, певцы, танцовщики, досконально знающие репертуар ансамбля, исполнительские приемы и тонкости александровских интерпретаций, помогли в трудные дни болезни Александра Васильевича сохранить лучшие традиции коллектива, не растерять завоеванного мастерства. В таком содружестве мы и провели последние месяцы Великой Отечественной войны, много и упорно работая.

Тем временем здоровье Александра Васильевича постепенно улучшалось. Ему разрешили вставать, затем ходить, и, наконец, пришло время, когда он начал понемногу заниматься делами ансамбля.

Победный наш день, светлый праздник наступил цветущей весной. Как только стало известно о капитуляции Германии, о том, что война окончена, по городу, по площадям и улицам Москвы понеслось ликующее эхо. Люди восторженно кричали, плакали от радости, у всех был счастливый вид: пришел День Победы!

Хотелось откликнуться на это событие музыкальным произведением, написать что-то величественное, эпическое. Стал просматривать партитуры Прокофьева, его музыку к кинофильму «Александр Невский». И неожиданно вспомнил, как мы встречались с Сергеем Сергеевичем во время конкурса на создание Гимна Советского Союза: я ему тогда рассказал об увлечении в студенческие годы его фортепианным творчеством и о трудностях преодоления технических пассажей в его Третьем концерте для фортепиано с оркестром.

— О, это так просто, — сказал Прокофьев и, подойдя к роялю, сыграл упоминаемый эпизод.

Увидев, как он играет, увидев его руки, я понял: то, что ему давалось легко и просто, другим, возможно, было не под силу.

И вот теперь я с большим удовольствием проигрывал его замечательные хоры, проникаясь образами Древней Руси и русских богатырей, припомнил и недавний фронт, и тех, кто перед боем слушал наши выступления, представил лица героев, и из сплава этих впечатлений родилась музыка «Песни Победы», слова к которой написали А. Шилов и А. Годов. Былинность и своеобразный русский склад музыки сделали эту песню несколько необычной в репертуаре нашего ансамбля. Она исполнялась в праздничные дни, хотя, на мой взгляд, и не смогла отразить всей полноты радостных переживаний, охвативших людей в эти великие мгновения.

А. В. Александров, выйдя из больницы, написал «Победную кантату» — произведение, рассчитанное на исполнение двумя мужскими хорами (так называемая двуххорная партитура, воссоздающая традиции прекрасных русских оперных хоровых сцен и торжественных кантат).

Наши произведения исполнялись и на торжественных приемах в Кремле. Помню, как меня попросили повторить «Песню Победы», а позже, на конкурсе Министерства культуры СССР, она получила премию. И все же ни кантата отца, ни моя «Песня» не стали большими художественными озарениями.

24 июня 1945 года после знаменитого Парада Победы на Красной площади в Кремле был устроен прием в честь героев Великой Отечественной войны. Этот большой праздник остался в памяти навсегда. Сверкающая красота Георгиевского зала сочеталась с блеском орденов и медалей, Звезд Героев, которыми были награждены победители. В промежутках между праздничными тостами выступали наши лучшие артистические силы, которые своим искусством, напоминая о встречах на фронтах, будили воспоминания, раздумья о днях Великой Отечественной войны.

Ансамбль выступал в конце программы. Дирижировать пришлось мне, так как отец был еще недостаточно здоров. Помню, мы пели разные полюбившиеся фронтовикам песни. Звучали «Самовары-самопалы» А. Новикова, «На солнечной поляночке» В. Соловьева-Седого, были исполнены русские, украинские песни, «Песня Еремки» из оперы «Вражья сила» и многое другое. В заключение танцоры лихо развернули солдатский перепляс, и зазвенели фанфары «Песни о Советской Армии», в которой в одном из куплетов уже были изменены слова:

Родилась ты под знаменем алым

В восемнадцатом грозном году,

Всех врагов ты всегда побеждала,

Победила фашистов орду.

Несокрушимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед,

Тебе, любимая, родная армия,

Шлет наша Родина песню-привет,

Шлет наша Родина песню-привет!

Много лет спустя я с большим удовольствием прочитал в книге «Цель жизни» авиаконструктора А. С. Яковлева об этом приеме в Кремле и о концерте. Об артистах, выступавших тогда, он пишет: «...Они дороги мне и моему поколению, это часть нашей жизни, эпоха расцвета многих талантов».

„Красноармеец умирал ...“

За время Великой Отечественной войны Краснознаменный ансамбль дал свыше тысячи концертов — это официальная цифра, но, по моим подсчетам, гораздо больше. Приходилось выступать и по три, и по пять раз в день — группами, частями, бригадами. Перелистывая фронтовой дневник коллектива, то и дело встречаешь интересные записи тех лет.

«Сентябрь. ...1941 год. Брянский фронт. Одна из групп ансамбля на передовой. Где-то совсем рядом грохочет канонада, строчат пулеметы, ухают минные разрывы. Наши воины ведут тяжелые бои.

Вчера давали концерты в непосредственной близости от противника. Особенно удался третий, вечерний. У нас, как по расписанию, три-четыре концерта ежедневно. Батальон 1026-го полка перед атакой слушал наше выступление. После пляски, завершающей концерт, бойцы попросили снова спеть «Гимн партии большевиков» А. В. Александрова. Исполнение песни слушали стоя!

Утром — дальше в путь по размытым дождями лесным дорогам. Часто приходится вытаскивать грузовики из жидкого месива. Добрались до какой-то безлюдной деревни. До передовой километра два-три. Выступали перед воинами 1028-го полка. Неожиданно во время концерта рядом с концертной площадкой загрохотали крупные минометы — наши бьют по позициям врага.

Второй концерт — в лесу. Еще ближе к линии огня... По ложбинкам, овражкам бойцы пробираются к месту выступления... Солдаты — народ боевой, обстрелянный. Когда во время концерта над нами пролетали фашистские... бомбардировщики, бойцы, не трогаясь с места, зарядили свои полуавтоматы и приготовились к групповому огню... Правда, все кончилось благополучно: немцы нас не разглядели, и программа концерта была исполнена до конца».

«...Район города Трубчевска. Концерты в полках 148-й дивизии. Снова по три выступления в день. Вечерний — для воинов, только что вышедших из боя на короткий отдых. Зрительный зал — глубокий овраг. Весь полк во главе со своим комиссаром расположился на склонах. Прием — восторженный! Спецкор военной кинохроники много и по-разному снимает эту незабываемую встречу. Невзирая на ненастную погоду, настроение у всех праздничное. Надо было видеть, как хохотали солдаты во время исполнения популярного «Васи-Василька» А. Новикова... После концерта... импровизированный митинг. Комиссар выступил с горячей... речью. Наш ведущий тепло поблагодарил за прием... А где-то совсем рядом снова гремит канонада».

«...Вечерний — сотый, по счету нашей группы, — концерт... дали в 326-м артполку... Каждая песня встречается на ура.., особенно понравились артиллеристам наши веселые озорные частушки, многие из которых мы сами сочиняли тут же, на фронте...

Не видать фашистским гадам

Ни Москвы, ни Ленинграда!

Бойся, Гитлер, чертов сын,

Срок придет — отдашь Берлин!»

Даже эти короткие записи говорят о напряженности, с которой проходили концерты ансамбля во время Великой Отечественной войны. Не раз артисты удостаивались правительственных наград за верное служение Родине, за успехи в искусстве. В 1943 году отец был награжден орденом Ленина, ему было присвоено воинское звание генерал-майора. Это событие совпало с его шестидесятилетием. Среди множества поздравлений было такое:

«Дорогой Александр Васильевич!

В день Вашего праздника, который счастливо включает в себя славную дату Вашего шестидесятилетия молодой, красивой жизни, и сорокалетие музыкально-творческого общественного служения своему народу, и пятнадцатилетие великолепного труда в рядах Красной Армии в качестве создателя и непосредственного делателя красноармейской песни и пляски, приветствую и поздравляю Вас от всего сердца и желаю здоровья, постоянных творческих успехов и долгих, долгих лет жизни на благо нашего народа, на радость доблестной Красной Армии.

Как старый красноармеец поздравляю Вас, товарищ генерал; и с этим высоким званием и с награждением орденом Ленина.

Крепко обнимаю.

Ваш К. Ворошилов».

Отец был рад этому поздравлению, рад не только за себя, но и за весь коллектив Краснознаменного ансамбля, без которого его успехи не получили бы такого размаха, творческой полноты. Он искренне гордился достигнутым, гордился тем, что ему — крестьянскому сыну Рязанщины — воздавались такие почести.

Он всегда помнил свое село Плахино, рязанскую землю, подарившую России великих людей: Павлова, Мичурина, Циолковского, Есенина, Полонского, Пирогова и многих, многих других. Он и музыку свою писал, думая о Родине, о величии и славе нашего государства. О «Гимне партии большевиков» он писал: «...Мне хотелось соединить жанры победного марша, чеканной народной песни, широкого эпического русского былинного распева...» А пересматривая эту музыку в связи с ее выбором в качестве Государственного гимна СССР, Александров говорил: «...Хотелось, чтобы он был другом и вдохновителем человека-гражданина, помогающим ему переносить испытания, вызывающим чувство радости и ликования за нашу Советскую Родину».

Своим честным отношением к работе, приветливостью, широтой натуры он вызывал любовь окружающих. Его авторитет у певцов и музыкантов был очень высок, к замечаниям и пожеланиям Александра Васильевича относились очень внимательно и вместе с тем настолько верили в него как руководителя, что во время концертов, дирижируя, он мог позволить себе и творческие импровизации, заранее зная, что артисты чутко пойдут за ним.

Возвращение А. В. Александрова после тяжелой болезни в ансамбль было воспринято как праздник. Тем более что коллективу в 1946 году предстояло отправиться в зарубежную концертную поездку по городам освобожденных Чехословакии и Польши.

После недавних боев земля еще не успела залечить страшные раны, огромные разрушения. Мы видели сиротливо стоящие почти дотла сожженные деревни с одинокими трубами, наблюдали, как несколько женщин, схватившись руками за длинное бревно, по бескрайнему чернеющему полю тянули за собой плуг, изнывая от тяжести и усталости.

Обескровленная, лежала советская земля, вынесшая неслыханные муки, и боль сжимала сердце, и спазмы перехватывали горло от этих печальных свидетельств войны.

Нерадостным был пейзаж и по ту сторону границы.

В Праге нам не раз говорили о том, что только приход советских войск спас этот прекрасный город от гибели.

— Не ворвись вовремя танки маршала Рыбалко, — говорили чехи, — остались бы от Златы-Праги одни развалины.

Нас тепло встречали в этой стране: искусство ансамбля здесь было известно еще с предвоенных лет. В 1937 году после выступлений на Всемирной выставке в Париже ансамбль приезжал и в Прагу. Тогда на перроне вокзала его приветствовал мужской рабочий хор «Типография». И вот после многих трудных военных лет нас вновь встречал этот замечательный мужской хор.

Тепло и сердечно принимали пражане концерты, превращавшиеся в акты дружественного единения народов. Выступления ансамбля воспринимались слушателями не только как художественное явление, но и как новая встреча с посланцами армии-освободительницы.

В городе Кошице местная газета писала: «Полтора года назад ваши солдаты-богатыри освободили наш город, и теперь пожаловали к нам вы — артисты, самые родные и искренние кровные наши братья... В ту незабываемую ночь к нам в Кошице как бы пришли сама Русь и Украина, как будто люди этих славянских стран принесли на ладони свою широкую и глубокую теплую душу. Спасибо вам за это, спасибо вам, братья!..

Мы бы сказали... неправду, если бы свои чувства свели к слову «благодарность»... Это было нечто большее — это была присяга... Мы в эту ночь принесли великую присягу верности и любви, присягу вечного славянского братства».

Подобные высказывания звучали почти во всех городах Чехословакии, где выступал ансамбль. Здесь еще была свежа память о гибели тысяч и тысяч советских воинов, отдавших жизнь во имя спасения этой страны.

В это время А. В. Александров по-прежнему много работал, не щадя сил и несмотря на недавнюю болезнь. Много дирижировал сам, часто на больших площадях, под палящим солнцем.

Он так любил работу с ансамблем, любил его искусство, что ревниво относился к малейшим изменениям в исполнении, в звучности хора и оркестра, в темпах, нюансах, трактовках.

Если мы видели горе народов, гибель городов в других землях, то картина разрушенной Польши превосходила все виденное до сих пор. Условия были тяжелейшие. И все же мы выступали почти каждый день, хотя обстановка в Польше была намного сложнее: здесь все еще активно действовали подпольные фашистские банды, вооруженные группы националистов. Отправляясь на концерт, мы нередко ехали в сопровождении вооруженной охраны. Несмотря на эти обстоятельства, народ Польши так же, как и народ Чехословакии, был искренне рад приезду Краснознаменного ансамбля Советских Вооруженных Сил, и успех был огромным.

Во время выступлений в Лодзи мы получили из Москвы правительственную телеграмму о присуждении Александру Васильевичу Александрову Государственной премии за успешную творческую и концертную деятельность. Это событие очень воодушевило отца. Казалось, он даже помолодел, выглядел здоровым, бодрым. И когда маршрут наших гастролей проходил недалеко от границ с Германией, Александр Васильевич решил ненадолго съездить в Берлин.

Он поехал с небольшой группой артистов, и на время отъезда возложил на меня всю ответственность за ансамбль. Так мы и расстались.

На следующий день, восьмого июля, у нас был ответственный концерт в советской воинской части. Стояла удушливая жара, артистам трудно было петь, музыкантам играть, мне дирижировать. Непонятная тяжесть давила сердце, мешая ощутить подъем вдохновения во время исполнения лучших произведений. Но все же концерт прошел удачно, долго не смолкали аплодисменты.

В просторной комнате после выступления собралось несколько десятков офицеров, но когда я вошел, то не услышал обычных шуток, веселого смеха. Все как-то странно, напряженно молчали. Вдруг все встали, старший по званию офицер подошел ко мне и сообщил горестную весть: в Берлине скоропостижно скончался Александр Васильевич Александров.

Не было сил ни говорить, ни спрашивать.

Я, Павел Вирский и еще несколько человек из ансамбля в сопровождении двух грузовиков с охраной срочно выехали в Берлин.

Так началась длинная ночная дорога по разрушенным городам и деревням — дорога моей печали. Сознанием я понимал, что случилось непоправимое, а сердце отказывалось принимать эту весть. Отец — живой, сильный, красивый — вставал перед глазами...

...Вдруг вспомнилось, как в Твери к нам по вечерам приходили на «огонек» гости. Возникали импровизированные выступления, своеобразные концерты. Кто-то играл, кто-то читал стихи, пел, а затем начинали петь все вместе, хором, и эти душевность и простота домашних музыкальных вечеров приносили ощущение счастья, уюта, семьи, жизненной устойчивости...

...А как отец любил природу, землю, все деревенское. Бывало, на отдыхе, под Москвой, он вечерами выходил из дома, чтобы послушать доносившуюся с полей песню. Да он и не слушал, а впитывал ее, душа его роднилась с ней. Ведь это его детство: деревня и крестьянский труд. Долго, долго стоял отец, прислушиваясь к замирающей вдали песне:

— Вот поют так поют. Не понизят, не повысят. Чистейшая интонация! Народ — сила!..

...Идем гурьбой за грибами в лес. Он придумывал нам различные клички, новые фамилии. Почему-то ему нравилась фамилия Соловьевы. Мы в поисках грибов разбежимся по кустам, а по лесу несется его звонкий голос: «Со-ло-вьевы! Где вы?» И все мы друг другу кричали так же. Когда он находил большой белый гриб, то радовался как ребенок...

...Когда мы с братом Сашей играли по вечерам в четыре руки на рояле, особенно произведения русских классиков, отец, восхищенно восклицал:

— Ай да Петр Ильич! Ай да Мусорянин! Где нам до них!

Некоторые места заставлял повторять по нескольку раз, а однажды фрагмент из Девятой симфонии Бетховена нам пришлось сыграть больше десяти раз...

...Александр Васильевич, как и многие люди искусства, был рассеян, наверное, потому, что всегда думал о творчестве, о новых замыслах. Однажды в консерватории к нему подошел мой брат Саша и, протягивая руку, сказал:

— Здравствуйте, профессор.

Отец ответил рукопожатием. А потом, отойдя, подумал: что-то знакомое лицо. Кто это? Обернулся и, узнав родного сына, пригрозил наказать за такие выходки...

...А страсть к деревенским чайным, где он заказывал себе пару чая и долго пил его среди духоты и назойливого жужжания мух, душевно беседуя с крестьянами. Чай подавался в огромных чайниках, и было удивительно, как можно выпить столько горячей воды.

Однажды к отцу за столик подсел солидный бородатый человек. Хозяин чайной представил его как художника. Отец сразу проникся к нему глубоким уважением. Разговорились о живописи. Александр Васильевич и спрашивает, над каким полотном тот работает и нельзя ли посмотреть что-то из его произведений.

— Отчего же, — отвечает новый знакомый. — Идемте.

Я тоже был с отцом. Мы вышли из чайной. Художник, указав куда-то в сторону, быстро проговорил: «Вот моя работа». Однако мы ничего не увидели, кроме видневшейся вдали церкви. Решили, что художник подвизается в области религиозной живописи.

— Да вы не туда смотрите, — сказал он.

И, подойдя к одной из телег, указал на свежевыкрашенную в ярко-зеленую и красную краски дугу.

— Это моя работа, — сказал он гордо.

Отец очень смеялся этому курьезу. Долго потом всем рассказывал о художнике и его дуге.

Когда в чайной узнали, что их завсегдатай профессор, к Александру Васильевичу потянулись страждущие. Вот, говорят, сынок, посоветуй, тут болит, вот здесь болит.

— Да я не медицинский профессор, а музыкальный, — смеясь, говорил отец, чем вызывал недоумение присутствующих.

В чайных он иногда записывал народные песни. Мечтая написать народную оперу, начал даже искать сюжет, подходящее либретто, но этот замысел так и не был осуществлен.

Он любил людей, был щедрым, хлебосольным хозяином, любил устраивать пикники, прогулки, собирать вокруг себя самый разный народ, и все это сочеталось в Александрове с невероятной по напряженности творческой работой...

...Образ отца оставался со мной всю эту долгую, ночную дорогу, пролегавшую по разрушенной, истерзанной войной земле.

Утром гроб с телом А. В. Александрова под звуки музыки военного духового оркестра был препровожден на аэродром и отправлен в Москву.

И вот Краснознаменный зал Дома Советской Армии, где прошли лучшие годы работы ансамбля, где когда-то начиналась его творческая судьба. Теперь здесь прощались с его основателем А. В. Александровым, воинскими почестями отдавая ему последний долг.

А потом траурный кортеж отправился по улицам Москвы на Новодевичье кладбище, где и состоялись похороны отца.

В одном из своих последних писем отец писал: «...Сколько пережито и какой пройден путь от того времени, когда я был мальчиком в лаптях, до настоящего момента... Много было хорошего и плохого. А жизнь была сплошной борьбой, полная труда, забот... Но я не сетую ни на что. Я благодарю судьбу за то, что моя жизнь, мой труд принесли какие-то плоды дорогой Отчизне и народу. В этом большое счастье...»

Где найти песню?

Еще во время болезни отца мне приходилось замещать его, выполняя обязанности руководителя коллектива. Теперь же вся тяжесть забот об ансамбле — масса организационных и творческих дел — полностью легла на мои плечи. Пришлось встать за пульт, оставленный отцом.

И первой главной задачей было сохранение традиций и школы А. В. Александрова. Возможно, я не все безоговорочно принимал в нем, не шел слепо за начинаниями А. В. Александрова, но, возглавив коллектив, понял, что надо удержать, сохранить то, что долгие годы выпестывалось им, чему он отдал свои силы и жизнь.

Первые концерты проходили как обычно, программа почти не менялась. Нередко на концерты по-прежнему приходил и К. Е. Ворошилов.

С Климентом Ефремовичем Ворошиловым у меня было несколько памятных встреч. В 1947 году в честь 800-летия Москвы в Большом театре состоялся концерт, в котором принял участие и ансамбль. Хотелось как-то откликнуться на величественный юбилей столицы. Я написал песню о Москве, которую наш коллектив и исполнил в концерте. Кроме того, П. Вирский поставил новый танец на музыку, в основе которой была неоригинальная мелодия. Ансамбль пел и другие произведения, и успех был обычным, но на следующее утро раздался телефонный звонок и меня пригласили явиться к Ворошилову.

— Что такое, зачем? — думалось бессонной, беспокойной ночью. Утром поехал к назначенному часу. Климент Ефремович очень вежливо встретил меня, поинтересовался делами ансамбля и спросил о песне и танце, исполненных нашим коллективом в Большом театре. Пришлось объяснить ситуацию, рассказать об искреннем желании откликнуться на юбилей. Но Климент Ефремович, хорошо зная музыкальное искусство, произведения композиторов-классиков, подчеркнул, что надо исполнять только добротные произведения и лучше повторять хорошее старое, чем идти за сомнительным новым.

Последняя памятная встреча с К. Е. Ворошиловым состоялась тоже в Кремле, в торжественной обстановке, когда он вручил мне грамоту о присвоении почетного звания народного артиста СССР. Крепко пожав руку, он сказал:

— Жаль, что ваш отец не дожил до этого дня, вот бы порадовался за сына!

Обычно, когда ансамбль выступал на ответственных концертах, особенно в Кремле, по программе значилось несколько номеров, а дополнительно подавался специальный список произведений, которые коллектив готов был исполнить по просьбе публики и гостей. Список этот мы называли «золотым фондом». Это действительно был наш золотой фонд, состоящий из лучших песен и плясок.

Надо сказать, что в то время в ансамбле было 300 человек, и когда мы отправлялись на гастроли, то ехали двумя эшелонами. Это был уже огромный художественный коллектив, равный по количеству участников оперному театру. Многие выступления ансамбля действительно воспринимались как спектакль. И мне приходилось отвечать за эти спектакли.

По складу своего характера я — прямая противоположность отцу. Нет у меня в характере бурных, экспансивных взрывов. Люблю работать спокойно. Но дисциплину и творческую высоту стараюсь поддерживать строго, требовательно, добиваясь того же, что и отец, так же упорно, как и он, но, может быть, не так скоро, как он.

Первые годы мне не раз напоминали о том, что Краснознаменный ансамбль не обновляет программы, не ищет нового в исполнении. Однажды на совещании в министерстве об этом говорилось довольно резко. Но за нас вступился выдающийся советский дирижер Н. С. Голованов, сказав, что, возможно, и хорошо, что ансамбль не стремится к скорейшему обновлению программы, пока не ищет чего-то нового. «Легче, — говорил он, — свернуть старое, отказаться от него и начать рубить все сплеча, как это уже было не в одном из наших художественных коллективов, чем сохранить то старое, традиционное, что создавалось годами».

Поддержали нас и композиторы, с которыми мы постоянно сотрудничали. Они пришли в ансамбль со своими новыми, написанными для нашего коллектива послевоенными произведениями. В. Соловьев-Седой принес раздумчивую песню «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» на слова А. Фатьянова:

Майскими короткими ночами,

Отгремев, закончились бои...

Где же вы теперь, друзья-однополчане,

Боевые спутники мои?

Мягкий запев солиста, доверительно ведущего простой рассказ, волновал слушателей, многие из которых только что расстались с военной формой, а многие еще и не снимали ее.

Лирическим настроением отличались песни М. Фрадкина «Вернулся я на Родину» (стихи М. Матусовского) и «Дороги» А. Новикова и Л. Ошанина — итог раздумий и воспоминаний. Мы нашли удачное исполнительское решение, подчеркивая драматическую сущность произведения:

Эх, дороги...

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей:

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Появилась в репертуаре и новая песня композитора И. Дунаевского. Еще во время войны он написал прекрасную «Песню о Москве», затем в долгих гастрольных разъездах мы как-то не могли наладить контакт, и вот теперь появилась его стремительная песня «Ехал я из Берлина» на слова Л. Ошанина:

Ехал я из Берлина

По дороге прямой,

На попутных машинах

Ехал с фронта домой.

Ехал мимо Варшавы,

Ехал мимо Орла —

Там, где русская слава

Все тропинки прошла.

Опытные мастера советской песни, верные ее лучшим традициям, создавали произведения, отражавшие жизнь нашей страны в послевоенные годы. Их песни, передающие оптимизм советского человека, щедрость его души, его любовь к жизни, бескорыстие, появлялись одна за другой. Вслед за Дунаевским принес свою песню и М. Блантер (слова М. Исаковского):

Летят перелетные птицы

В осенней дали голубой,

Летят они в жаркие страны,

А я остаюся с тобой.

А я остаюся с тобою,

Родная навеки страна!

Не нужен мне берег турецкий,

И Африка мне не нужна.

Блантер в свойственной ему творческой манере (как, например, и в своей «Катюше») избрал простой, близкий народным интонациям напев, придал музыке упругую форму, динамику движения. А ясные образы стихов довершают дело — песня подхватывается массами, становится популярной.

Первым послевоенным произведениям, обладающим подобными чертами, особенно повезло. Они быстро входили в жизнь, широко звучали в домашнем кругу, их охотно пели в концертах, по радио, на праздничных демонстрациях, встречах. Это были песни наших дней, нашего поколения, отразившие определенную эпоху, часть истории страны, чем и были дороги нам.

Ансамбль охотно брал в свой репертуар такие произведения, хотя для того, чтобы они получили своеобразную концертную, а не бытовую интерпретацию, приходилось много над ними работать: менять тональности, а порой и фактуру, выстраивать исполнительский план — здесь солист, здесь хор без сопровождения, здесь оркестр с хором, там только оркестр. Работа, близкая к режиссерской. Я уже говорил, что песня — это маленький спектакль, который становится большой заботой всего коллектива.

В первые послевоенные годы появилась в искусстве новая тема — тема борьбы за мир. Она зазвучала с необычайной полнотой и значимостью, ярко выражаясь и в песне. Наш коллектив, призванный рассказывать о героике подвига, жизни и быте советского солдата, защитника Отечества, обратился и к этой теме. Одной из первых работ стало произведение композитора Серафима Туликова на слова Александра Жарова «Мы за мир!»:

Всей земли народ

Пусть тревогу бьет:

Будем мир беречь!

Встанем, как один,

Скажем: не дадим

Вновь войну зажечь!

Мы за мир! И песню эту

Понесем, друзья, по свету.

Пусть она в сердцах людей звучит:

Смелей, вперед, за мир!

Героический мари, мобилизующие слова, в которых тревога за будущее Земли, призыв к бдительности:

Не бывать войне-пожару,

Не пылать земному шару!

Наша воля тверже, чем гранит.

Ансамбль трактовал эту песню как манифест, как плакат — скупыми штрихами, выделяя основную идею.

Мне довелось тоже обратиться к этой теме. Наиболее полно она воплотилась в оратории «Солдат Октября защищает мир», созданной на слова советских поэтов. Каждый из фрагментов оратории по-своему раскрывает идею. Например, в светлом спокойном и красочном эпизоде «Гвардейцы в Берлине встречают весну» — тишина и свет радостного утра первого мирного дня, когда советские гвардейцы спасали от смерти немецких детей.

Как грозное напоминание врывается в эту почти идиллическую картину суровая поступь марша.

Бой, бой гремел!

Бой гремел почти четыре года,

Путь к победе нашего народа

Был суров и длинен путь.

Эпизод завершается речитативным лозунговым высказыванием:

Подписан мир не на бумаге —

Штыком гвардейским на рейхстаге.

Подписан мир в Берлине!

Мир, мир!

Части оратории как бы вливаются одна в другую. «Гвардейцы в Берлине встречают весну» относится к первой части — «Расписался солдат на рейхстаге», — повествующей о наступивших мирных днях, хотя еще остры воспоминания, еще свежи раны: в музыку оратории то и дело вкрапливаются боевые эпизоды; смятенные, драматические интонации. Но торжествует светлое начало, и, разбуженное покоем, любовью, мирным трудом, к бывшим солдатам возвращается радостное ощущение жизни.

Мне жить!

Смотреть на птичий взлет,

На синь, дрожащую вдали,

Дышать, пьянея от щедрот

Заросшей зеленью земли.

Для этого эпизода подошел светлый тембр лирического тенора, в музыке — напевные интонации, прозрачная ажурность оркестрового сопровождения, как после бури и грозы — радуга и синева неба, как после грома и града — покой и тишина.

Не только любование мирными картинами природы наполняет содержание этой части. Призыв к дружной работе во имя жизни на земле — второй ее идейный итог.

Третья часть «Живые и мертвые» — о встрече двух поколений: тех, кто никогда не видел войны, не слышал канонад, взрывов бомб, не прятался в убежище и не бродил по дорогам разрушенных городов и сел, и тех, кто в жестокой борьбе отстоял свободу и счастье родной земли, отвоевал для юного поколения мирное небо.

На фоне звучания детского хора поет солдат-ветеран, рассказывая историю отважного мальчишки — ровесника этих ребят, отдавшего жизнь за их счастье.

...Металась над степью тревожная мгла,

Ушел паренек по заданью комбата,

Да пуля в дороге его подсекла,

Ударила пуля солдата.

Раскинул он руки на белом снегу,

Вихрастый сынок наш, воробушек малый...

С тех пор я той ночи забыть не моту,

Хоть срок уже минул немалый.

Музыкой, идейным пафосом оратория обращается к людям, взывает к их бдительности, напоминает о прошлом, предостерегает: это не должно повториться!

В финале оратории — «Ленин, Октябрь, Коммунизм» — поднимается важная тема служения Отечеству, родной Коммунистической партии, ведущей народ к победам во имя светлого будущего. И эта идея воплощается через осознание пережитого, через опыт трудных военных побед.

Под небом, холодным и низким,

В траншеях, промокших и мглистых,

Солдаты писали записки:

«Считайте меня коммунистом...»

Потом поднимались в атаку

Для встречи с противником грозным —

Кострами фашистские танки

Дымились в огне перекрестном.

Рассказ о подвиге и раскрытие средствами искусства красоты этого подвига, совершенного во имя мира и справедливости на Земле, — это тоже действенный призыв к отрицанию войны.

Тема борьбы за мир неиссякаема. Пока существует угроза миру со стороны капиталистических стран, она будет пребывать в искусстве, способном с большой воодушевляющей силой многогранно раскрыть ее. Я помню, как принес в ансамбль свою песню «Бухенвальдский набат» (слова А. Соболева) композитор Вано Мурадели. Она, по-новому трактуя тему мира, повествовала о прошлом. Мы долгое время исполняли и другое произведение, посвященное теме борьбы за мир, — песню Эдуарда Колмановского на стихи Евгения Евтушенко «Хотят ли русские войны»:

Хотят ли русские войны?

Спросите вы у тишины

Над ширью пашен и полей

И у берез и тополей.

Спросите вы у тех солдат,

Что под березами лежат,

И вам ответят их сыны,

Хотят ли русские,

Хотят ли русские,

Хотят ли русские войны.

Была в репертуаре ансамбля еще одна яркая песня-манифест о мире, созданная талантливым, но рано ушедшим от нас композитором Аркадием Островским, — «Голос Земли» на стихи Льва Ошанина.

Небо, небо, небо, небо, небо,

Тучами укрой родную землю,

Чтобы демон смерти не прорвался

В этот мир.

Все народы, все люди,

Все, кто верит и любит,

Все, в ком совесть жива,

К вам мои слова!

Такие произведения помогали убедительно рассказывать правду о Советском Союзе, о борьбе нашего народа за мир на Земле.

Без единого выстрела

Песню Колмановского и Евтушенко мы пели особенно часто во время наших зарубежных гастролей. Она производила сильное впечатление на слушателей. Один куплет, в котором шла речь о матерях и женах:

Да, мы умеем воевать,

Но не хотим, чтобы опять

Солдаты падали в бою

На землю грустную свою.

Спросите вы у матерей,

Спросите у жены моей.

И вы тогда понять должны —

Хотят ли русские,

Хотят ли русские,

Хотят ли русские войны, —

обычно исполнялся на языке той страны, где выступал ансамбль. Доходящие до сердца простые слова были понятны каждому. Ее суровый напев, энергичная поступь марша заставляли слушателей насторожиться, задуматься, вспомнить минувшую войну, откликнуться на мирные призывы душой и сердцем.

В 1946 году ансамблю присвоили имя А. В. Александрова, а в феврале 1949 года, отмечая двадцатилетний юбилей, специальным Указом Президиума Верховного Совета СССР коллектив наградили еще одним орденом Красного Знамени.

В 60-е годы ансамбль стал регулярно выезжать на гастроли в другие страны, в том числе и в капиталистические.

Наши концерты привлекали самый широкий круг зрителей. Обычно выступления шли в больших залах и желающих послушать советский коллектив всегда было больше, чем мест.

Уже после двух-трех номеров зрители привыкали к виду русских солдат и контакт налаживался.

На концертах бывало много представителей прессы, и на следующий день в газетах появлялись рецензии. Так было во время всех гастрольных поездок, в том числе и в Англию.

«Если концерт ансамбля Красной Армии, — писала одна из газет, озаглавив свою статью весьма остро «Неудивительно, что Красная Армия вышвырнула Гитлера из своей страны», — не заставил вас топать ногами, прищелкивать пальцами или аплодировать, значит... вы годитесь только на то, чтобы вас уложили в гроб и проводили на ближайшее кладбище... И единственным средством воскресить мертвеца является этот величественный вечер, на котором закипает кровь и раскрываются все человеческие чувства... Трудно дать представление об истинной атмосфере захватывающего вечера, разудалых плясок, полнокровного свободного пения. Вокальная сила хора грозит, кажется, сорвать крышу театра...

Этот блестящий по своей простоте концерт освобождает зрителей от всех мирских ограничений и дает человеческому мозгу полную свободу впитывать чистое наслаждение. Эти солдаты или их предшественники воодушевляли русские войска на различных фронтах войны. И ничего нет удивительного в том, что Красная Армия вышвырнула Гитлера за пределы своей страны».

Кроме концертов, посещали мы и общественные организации английских трудящихся, бывали в их семьях, участвовали в мероприятиях Общества англо-советской дружбы. Контакты были самые дружественные, сердечные. Рабочие, артисты, прогрессивные деятели культуры искренне и тепло отзывались о наших программах.

В Англии коллектив гастролировал несколько раз. И в первый приезд, когда газеты писали: «Вчера вечером Красная Армия без единого выстрела заняла Лондон», и в следующие, когда пресса не оставляла нас своим вниманием, поместив более трехсот статей и опубликовав свыше ста фотоснимков, посвященных выступлениям, мы чувствовали, что за этим интересом к ансамблю стоит большая симпатия англичан к Советской стране, к ее народу. И неудивительно, что после выступления ансамбля по английскому телевидению мы уже в Москве получили интересное письмо от одной из зрительниц:

«Дорогой сэр!

Я понимаю, что человек, которому адресую это письмо, настолько занят, что, может быть, никогда не прочтет его. Однако это не может поколебать решимости писать, поскольку я испытываю насущную необходимость выразить свои мысли...

Я — девятнадцатилетняя девушка из Новой Зеландии. С детства через самые разнообразные каналы мне внушали мысль о коммунистическом угнетении. Но сегодня вечером смотрела по телевидению часовую программу выступления вашего ансамбля Красной Армии в зале Альберт-Холл в Лондоне. Ничто до сих пор не производило на меня такого глубокого впечатления.

Просмотр выступления ансамбля полностью изменил мое отношение к русскому народу. Я спрашивала себя: «Как могут угнетенные и несчастные люди так блестяще исполнять прекрасную веселую музыку и танцы?» Ответ полностью расходился с тем, чему меня учили с детства...

Искренне Ваша Жаклин Скотт».

Об этих гастролях можно было бы рассказывать много. Можно было вспомнить, как англичанам понравилось исполнение ансамблем государственного гимна Великобритании и как они попросили записать его на пленку. Можно было бы вспомнить и о том, как фирма «Колумбия», отобрав несколько произведений из концертного репертуара коллектива, выпустила грампластинку, мгновенно разошедшуюся большим тиражом.

В Италии мы были просто поражены активностью зрителей, которые могли во время исполнения, подчиняясь эмоциональному порыву, начать вдруг аплодировать, выкриками выражать свое одобрение.

Но однажды на одном из концертов неожиданно сцену полетели помидоры, яйца. Попали в солиста, задели баян. Что было делать? Остановить концерт? Обращаясь к коллективу и не прерывая дирижирования, говорю:

— Не реагируем, продолжаем петь!

Концерт пошел своим чередом. Только слышалось, как в задних рядах началась свалка, крики, ругань, а затем появилась и полиция. Оказывается, на наш концерт пробрались фашиствующие элементы, решившие сорвать выступление советского коллектива, затеять беспорядки. Но публика скрутила молодчикам руки, и только подоспевшая полиция спасла неонацистов от жестокой расправы. А концерт принимался публикой еще теплее. Мы долго после выступления подписывали автографы, дарили и получали на память сувениры.

Был и такой случай. Выступали в римском Дворце спорта для представителей итальянских вооруженных сил. Помню, что зал, вмещающий более десяти тысяч зрителей, был переполнен.

Заминка (не по нашей вине, а по чьей-то недоброжелательной воле) произошла в самом начале, когда из-за неточности транспортных служб ансамблю подали автобусы для поездки на концерт на двадцать минут позже назначенного срока, и мы впервые опоздали на выступление.

Как только артисты появились на сцене, раздался шквал оваций. Оказывается, публике стало известно, по чьей вине опоздал коллектив, и она бурно выражала свои чувства.

Концерт проходил на особом подъеме, может быть, потому, что в зале сидели тоже военные, для которых искусство солдат, такое простое и человечное, было откровением. Когда на сцене началась веселая солдатская пляска, в которой принимали участие пехотинцы и моряки, соревнуясь в виртуозности и лихости, зал сразу же разделился на две группы «болельщиков» — пехотинцев и моряков. Возгласы подбадривания, меткие характеристики танцующих, выкрики одобрения превратили эту пляску в почти спортивное зрелище и еще больше объединили артистов и зрителей.

Когда же ансамбль запел итальянскую патриотическую песню «Белла, чао!», тысячи прекрасных молодых голосов подхватили мелодию, образовав единый хор артистов и зрителей.

На следующий день некоторые газеты писали, что такое единение представителей итальянских вооруженных сил с советскими артистами в военной форме не способствует поддержанию и укреплению боевого духа армий НАТО.

Но тогда, на концерте, было радостно видеть, как и другая итальянская песня партизан «Дует ветер, разразилась вьюга», сложенная в минувшую войну отрядами итальянского Сопротивления на мотив нашей «Катюши», моментально была подхвачена залом. И снова грандиозный хор потряс своды Дворца спорта.

Когда концерт окончился, сотни зрителей бросились на сцену и стали обрывать пуговицы с наших мундиров. На наш недоумевающий вопрос итальянцы ответили, что собиратели сувениров считают пуговицу или звездочку с погон, да еще с мундира советского солдата, дорогим талисманом.

Однако праздничная сторона гастролей — это лишь награда за тяжелый, ежедневный труд, огромное напряжение воли, выдержки. За нелегкие репетиции и ответственнейшие выступления, бесконечные переезды, контакты, общения, разговоры и самые разные встречи как дружественные, так и недоброжелательные, когда каждую минуту должен со всей ответственностью сознавать, что ты Гражданин Советского Союза!

Во время зарубежных гастролей, бывало, один вид артистов в форме солдат Красной Армии мог не только удивить, но вызвать и более неожиданную реакцию. Писала же одна из канадских газет после нашего первого концерта: «Торонто сдается Красной Армии», набрав этот заголовок аршинными буквами на первой полосе. А вслед за таким эффектным заголовком шла обстоятельная рецензия на концерт. Но иногда мы сталкивались с интересом совсем иного рода.

В день начала гастролей в Канаде перед залом, где мы должны были выступать, развернула антисоветскую агитацию горстка людей, бежавших из России в разные годы. Была там и молодежь, которая, размахивая плакатами, призывала публику бойкотировать концерт. Правда, никто на них не обращал внимания: зал был полон до отказа, и концерт прошел с большим успехом. Каково же было удивление, когда на последующих выступлениях мы увидели наших недоброжелателей не на улице, а в зале, где они, нимало не смущаясь, слушали советских артистов и даже аплодировали им.

— Почему же вы, — спросили мы юнцов, — протестовали против нашего приезда?

— А для нас это работа, — ответили они. — За такое хождение с плакатами прилично платят...

Отрицательные моменты гастролей с лихвой восполнялись сердечным приемом нашего искусства канадскими зрителями.

«Вашему концерту мои подруги и я аплодировали до боли в ладонях, — писала одна из слушательниц. — Спасибо вам! Нам понравилось все, но особенно «Эй, ухнем!», «Соловьи», «Раз-два» и песня о том, как советские солдаты штурмовали Берлин».

«Эй, ухнем!» исполнял с хором замечательный певец Леонид Харитонов, обладавший редким басом. Его голос, актерские данные вызывали восторг публики. С таким же подъемом воспринималось пение и Евгения Беляева. Бывший фронтовик, участник освобождения Чехословакии, он наполнял редкой выразительностью песни, тематически связанные с Великой Отечественной войной.

Песню Соловьева-Седого «Раз-два» исполняли солисты ансамбля Иван Букреев и Вадим Русланов. Русланов пришел в наш коллектив уже сложившимся актером. До этого он более десяти лет работал в Театре имени Е. Вахтангова, но профессиональный голос (баритон), яркая артистичность, музыкальность помогли ему выбрать в жизни путь певца.

У Ивана Букреева за плечами тоже было артистическое прошлое, но еще раньше — биография военного летчика, участника Великой Отечественной войны. Любимец коллектива, отличный запевала, Букреев был незаменим в исполнении песен, где требовался хороший тенор. Вместе с Руслановым они образовали прекрасный дуэт, хотя успешно справлялись и с сольными партиями.

В Канаде (что бывало и в других странах) на каждом концерте ансамбля заполнялась наша Книга отзывов. Она исписана почти полностью. Листаешь и видишь: почерки размашистые и аккуратные, искривленные и прямые, записи на английском, французском, арабском, китайском:

«Спасибо за русскую песню!»

«Тронуты до глубины души».

«Мы, канадцы, знаем, что вы делаете для мира во всем мире и братства между народами».

«Друзья, я приехала из Чикаго вас слушать. Спасибо за удовольствие, за мир и дружбу!»

«Ваше мастерство очаровывает слушателей и вносит большую симпатию к тому народу, который вы представляете».

В заключение гастролей Краснознаменный ансамбль выступил в канадском парламенте, внеся некоторое смятение в сложивишиеся там традиции. Впервые за сотни лет своды древнего здания огласились звуками Гимна Советского Союза, мощными голосами хора, поющего в форме солдат Красной Армии. Но члены парламента назвали этот концерт великолепным, а советских артистов — посланцами мира и доброй воли.

Из канадских впечатлений можно рассказать и о том, как, выступая 9 Мая, в День Победы, в Торонто, ансамбль исполнил сверх программы в память о Великой Отечественной войне песню А. В. Александрова «Священная война». И зрители с почтительным вниманием и сердечной теплотой встретили песню, с которой русские войска через жестокие бои и потери, через все тревоги и ненастья пришли к своей великой Победе над фашистской Германией.

Интересно прошла поездка и по Франции. Искусство ансамбля здесь знали еще с довоенных лет. Пластинки с записью русских и советских песен в исполнении нашего коллектива можно было встретить почти в каждом доме. Общительные, доброжелательные французы проявляли к советским артистам повышенный интерес. Они подходили к нам на улицах, в музеях, магазинах, театрах, заговаривали, обменивались сувенирами, просили автографы.

Мы встречались с руководителями Французской коммунистической партии — Жаком Дюкло, Морисом Торезом. Они много рассказывали о боевых традициях рабочего класса Франции. В один из свободных дней весь коллектив поехал в рабочий пригород Парижа, чтобы дать бесплатный концерт трудящимся — членам ФКП.

Маленький зал едва смог вместить всех желающих послушать советский ансамбль. Многие номера программы прерывались не только аплодисментами, но и речами ораторов. После исполнения одной популярной песни французского Сопротивления в зале неожиданно наступила долгая тишина. Пауза затянулась настолько, что, не зная причины столь долгого молчания, мы уже совсем было пали духом. Вдруг зал содрогнулся от грома рукоплесканий. Зрители вскочили с мест, кричали, хлопали, громко выражая свой восторг. Оказалось, что они никогда еще не слышали эту песню в таком исполнении, а услышав, потрясенные, молчали, поэтому и произошла заминка. Затем встал пожилой рабочий и попросил присутствующих в память о тех, кто погиб за свободу Франции, спеть эту песню еще раз. Все встали. Кое-кто держал на руках детей. И мы снова запели песню борьбы и надежды, вкладывая в ее исполнение страсть и огонь души, благодарную память сердца.

Когда затих последний аккорд, на сцену поднялись две девушки в платьях из тканей национальных цветов Франции: синего, белого и красного. В руках они держали красные знамена. Развернув полотнища, они прошли с ними по сцене, а затем опустили их у наших ног, попросив всех советских артистов оставить на них свои автографы. И остались наши подписи на красном знамени Французских рабочих как символ верности, дружбы и солидарности народов.

Гастроли ансамбля постоянно были в центре внимания французской прессы. «Уже с первого приезда ансамбля, — писала газета «Франс суар», — мы знаем его исключительное качество, но никогда он не был на таком высоком уровне, как сейчас. Исключительному звучанию хора под стать солисты. Мы отмечаем золотой баритон Анисимова, хрустальный тенор Беляева... внушительный бронзовый бас Сергеева. А во втором отделении видим, что на смену блестящему старшему поколению приходит достойная молодежь».

Хвалили газеты и танцоров, отмечая живость и веселую виртуозность исполнения, полное пренебрежение законами земного притяжения.

Приходили на наши концерты участники Великой Отечественной войны — ветераны авиаполка «Нормандия — Неман». Они оставили запись в книге отзывов ансамбля: «На память хору Красной Армии, в рядах которой мы имели честь сражаться».

В Париже ансамбль пригласили выступить в концерте, весь сбор от которого шел в пользу голодающих детей. Это был ночной гала-концерт с участием знаменитых артистов и даже «звезд» Голливуда. За полночь публика начала дремать, но в три часа ночи, когда на сцене появился советский ансамбль, зал неожиданно встрепенулся от громких аплодисментов. Наш коллектив, выступивший до этого в обычном контрактном концерте, окончившемся почти в двенадцать часов ночи, все же не «облегчил» своей программы и со всей полнотой провел и это ночное выступление. Позже в адрес ансамбля пришло благодарственное письмо:

«Господин полковник Александров!

Несмотря на огромную нагрузку, которую вы несете в Париже, Вы не отказались от участия в гала-концерте в пользу голодающих детей, организованном ЮНЕСКО.

Участие хора Советской Армии способствовало великолепному успеху концерта, украсило его, придало ему нужное содержание и международный. характер.

Директор фонда ЮНЕСКО».

Сила искусства ансамбля, воплощающего на сцене правдивые страницы истории, воспевающего Родину, жизнь советского человека, важные общечеловеческие проблемы, всегда вызывает волнение слушателей, острую реакцию.

Во всех зарубежных городах, где пришлось побывать, артисты коллектива неизменно возлагают венки к священным для народов этих стран могилам героев. То же произошло и во Франции.

В один из дней в центре Парижа, к удивлению прохожих, в полной военной форме выстроился батальон советских солдат и торжественным маршем направился к Триумфальной арке, где находится могила Неизвестного солдата — одна из национальных святынь.

В торжественном молчании в присутствии сотен зрителей артисты возложили венок и почтили память тех, кто отдал жизнь за свободу и независимость Франции.

«Вчера батальон советских солдат, — писали по этому поводу газеты, — возложил венок к могиле Неизвестного солдата. Русские, браво! Вы — лучшие солдаты, вы — лучшие артисты!»

Каждый день гастрольной работы коллектива начинается с интересных встреч, общений, но чаще — с репетиций. Так, однажды на репетицию привели милую юную девушку, в светлом платьице, белых чулках. Она застенчиво улыбалась, а импресарио объяснил; что это новая восходящая звезда французской эстрады и что ей необходимо завоевать симпатию зрителей участием в нашем концерте. Импресарио попросил пропеть в концерте с певицей всего одну песню.

— Этого будет достаточно, — сказал он, — чтобы Париж узнал ее имя.

И в ближайшем концерте песня в исполнении этой девушки и ансамбля успешно прозвучала. Так Париж узнал новое имя, а затем его узнал и весь мир. Это была Мирей Матье. И мы были рады, что способствовали ее успеху на начальном, самом трудном отрезке ее блистательного творческого пути.

Франция запомнилась и знаменитыми музеями, где собраны величайшие произведения искусства. Я мог часами ходить по галереям Лувра и другим музеям.

Любовь к изобразительному искусству помогает в жизни и творчестве. Я рисую с детства, и для меня это любимый досуг, яркое увлечение, пронесенное через всю жизнь, пробуждающее фантазию, обогащающее творческими идеями.

На долгих дорогах жизни, в неустанном труде мне удавалось избегать резких перемен привязанностей и увлечений, идти избранным путем. Думаю, что, подчиняясь своим взглядам и способностям, следуя в однажды избранном направлении, человек может добиться многого, стать заметным специалистом, мастером своего дела, обрести уважение окружающих, достигнуть определенных высот, познать радость гармонической жизни, где согласуются все ее компоненты. И это доступно каждому, если он с молодых лет увидит вдали свою заветную цель и будет к ней идти через всю жизнь.

Долгое время я размышлял над тем, в чем привлекательность для зрителей разных стран искусства ансамбля из СССР? И решил, что главное не только в профессионализме и мастерстве музыкантов, хора, солистов и танцоров, но и в спаянности, монолитности всего артистического коллектива, представляющего там, за рубежом, островок нашей страны, а в нашем случае и Красной Армии.

В Париже, например, при появлении на сцене танцоров, исполняющих «Казачью пляску с клинками», по залу проносился единодушный возглас одобрения, а когда от скрещенных клинков летели искры и сама пляска была подобна каскаду замысловатых трюков, к восхищению добавлялось особое чувство, рожденное давними и близкими ассоциациями с русской стремительной конницей.

Этот постоянный и неизбывный интересе к нашей армии, к нашей стране, недавней победительнице в борьбе с фашизмом, неустанно пропагандирующей мир, огромен.

Обычно после основных выступлений мы даем бесплатные концерты (у нас они называются традиционно шефскими) в пользу Обществ дружбы с Советским Союзом — и ряды наших друзей значительно пополняются.

Гастроли коллектива не обходятся и без любопытных встреч.

Как не вспомнить удивительный вечер на перевалочном аэродроме в Исландии, когда мы, возвращаясь из-за океана, с Кубы, и унося в сердцах мужественный образ страны и ее вождя Фиделя Кастро — человека с добрыми глазами и железной волей бойца, — совершенно неожиданно встретились с нашим космическим посланцем — Юрием Гагариным, улетавшим туда, откуда вернулись мы. Эта встреча, как заря в ночи, принесла нам радость общения. Артисты окружили героя, говорили с ним и попросили его сфотографироваться на память. Прекрасное мгновение жизни, подарившей такую встречу. Сколько было этих мимолетных и счастливых минут общения с великими и простыми людьми нашей эпохи, с представителями искусства и науки, солдатами, рабочими, колхозниками, государственными деятелями — героями труда и борьбы.

Встречи на Родине и за рубежом. Встречи на земле, на воде, в воздухе, на разных материках. Они сохранились в памяти и сердце добрыми вехами прожитых лет.

Послеполуденные раздумья

Думаю, что ансамбль, подобный дважды Краснознаменному, мог родиться только в нашей или в какой-либо другой социалистической стране. Я наблюдал в Париже, Риме, Мадриде и других городах капиталистических стран творческую жизнь людей искусства, среди которых немало замечательных музыкантов, певцов, танцовщиков. Но их мастерство — это вершина одного человека («звезды»), который, осознавая свою неповторимость, делает все для того, чтобы оставаться единственным в своем роде. Конкуренция — вещь страшная, жестокая. Вчерашний кумир, поверженный соперником, здесь уже никого не интересует. А о том, чтобы собрать более двухсот музыкантов, певцов и танцовщиков в один стабильный коллектив, не может быть и речи — он бы не окупил своего существования.

Поэтому на Западе во многих оперных театрах нет постоянных артистических трупп. На спектакли приглашаются сборные коллективы артистов из разных стран, а на главные партии все те же «звезды». Нередко из-за материальных затруднений погибают очаги культуры — закрываются театры, концертные ассоциации, музеи, мемориалы, библиотеки.

Такой коллектив, как наш ансамбль, мог появиться только в Советском Союзе, где забота партии и правительства, огромная материальная помощь, оказываемая советскому искусству и, в частности; ансамблю государством, постоянный интерес к нему со стороны Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, широкая общественная поддержка создали благоприятные условия для его жизни, профессионального и художественного роста.

Еще в 1933 году К. Е. Ворошилов пригласил к себе руководителей ансамбля и напомнил им о том, чего ждут от искусства этого коллектива партия, правительство, Красная Армия, советский народ.

— Солдатские массы, — сказал Климент Ефремович, — нуждаются в просвещении, в патриотическом и эстетическом воспитании. Надо воспитывать их в духе преданности стране, партии, воинскому долгу, пробуждать их гражданские чувства.

С тех пор прошло немало лет, но задачи остаются прежними, хотя намного вырос культурный уровень нашего советского солдата, патриотическое воспитание которого, в том числе и через искусство ансамбля, начинается еще задолго до того, как он надевает военную форму для несения срочной службы.

Своим репертуаром, показом жанровых эпизодов из жизни и быта советского солдата, песнями, музыкой — всем оптимистическим настроем программ ансамбль формирует у молодого человека определенное отношение к воинской службе, к своим будущим обязанностям солдата.

Песни, исполняемые нашим коллективом, зовут к подвигу во имя Родины, повествуют о бывалом, смелом и находчивом советском солдате, способном на героический поступок как на войне, так и в мирное время. О его доброте и человечности, о моральной чистоте и духовном величии.

Армия еще задолго до того, как я начал служить в ней, уже сформировала и мое отношение к будущей работе и службе. И это тоже было связано с музыкой и песней.

Еще совсем молодым человеком, уезжая по заданию отца в летние военные лагеря для проведения песенного инструктажа, я, проведя среди бойцов несколько месяцев, разучивая с ними на слух боевые и походные песни, нередко и маршируя вместе с ними по плацу, возвращался в Москву обновленным человеком с ясными жизненными планами. Армия воспитывала и закаляла мой дух, вселяла твердость и уверенность, вооружала политически, расширяла кругозор, вырабатывала честное, правдивое отношение к жизни, труду и людям. Мне хотелось посвятить жизнь служению Советской Армии. Эта мечта сбылась. Вот уже более сорока лет я честно выполняю солдатский долг, и многим, чего достиг в жизни, обязан ей.

Огромное влияние на формирование моих взглядов и отношения к жизни, искусству оказали встречи и беседы со многими талантливыми людьми нашего времени. К счастью, везло на хороших, интересных людей, для которых жизнь воплощается в избранное дело и верное служение ему.

Моя учительница Софья Ивановна Богомолова блестящий педагог, музыкант редких качеств, прививала своим ученикам честное отношение к избранному делу, к работе за инструментом, раскрывала красоту классической музыки...

А встреча с композитором Арамом Ильичом Хачатуряном и его женой, талантливым композитором Ниной Макаровой, — это ли не удача в жизни?

С Хачатуряном я был знаком еще с консерваторских лет. Он учился вместе с моим братом Александром и часто бывал у нас дома. Мы нередко играли в четыре руки.

Уже тогда самобытная одаренность молодого музыканта ярко заявляла о себе. Его сочинения поражали взрывом эмоций, ритмической свободой, сочетанием романтики восточных образов с высокой техникой классического плана.

Арам Ильич постоянно был одержим новыми сочинениями, и эта увлеченность сообщалась и его собеседникам. Порой казалось, он не мог сам для себя решить какого-нибудь творческого вопроса и тогда за советом обращался к друзьям, на самом деле лишь проверяя себя. Так, однажды он спросил меня, что лучше: написать музыку к фильму или концерт для фортепиано с оркестром? Что я мог ответить? Обычно трудно решить подобную проблему. Киномузыка подразумевает вполне определенную будущность твоего творческого детища, а концерт? Никто наверняка не знает, найдутся ли для него исполнители...

Через некоторое время встречаю Хачатуряна и спрашиваю:

— Как с киномузыкой, решил?

— Решил, решил, — улыбается он, — буду писать концерт.

И он написал тогда великолепный концерт, посвятив его первому исполнителю — замечательному музыканту Льву Николаевичу Оборину.

Помню, приехали мы из-за рубежа. Арам Ильич пришел ко мне домой. Разговорились, он и спрашивает:

— А как там, в Париже, не исполняется ли моя музыка, не слышал?

— Как же, — отвечаю, правда, не очень тактично, — отовсюду несется твой «Танец с саблями» из балета «Гаянэ». Его играют во всех ресторанах и кафе, но иногда и в концертах.

— Ой, кошмар, кошмар! — схватился за голову Хачатурян, повторяя свое любимое выражение. — Вот уж никогда не думал, что в кафе и ресторанах будет звучать моя музыка.

Но добродушно рассмеялся. Видно было, что это известие не очень его огорчило.

Когда работал над музыкой к драме М. Ю. Лермонтова «Маскарад», то ему долго не давался вальс. Хачатурян пришел к Н. Я. Мясковскому и попросил у него ноты какого-либо из наиболее характерных произведений времени создания Лермонтовым драмы.

— Возьмите что-нибудь у Глинки, — сказал Мясковский, — у него много прелестных вальсов. Поиграйте, посмотрите.

Хачатурян взял «Вальс-фантазию» и, проигрывая его, как бы ориентируясь на это произведение Глинки, создал свой вальс. Блестящий инструментовщик, он придал своему вальсу праздничность и драматизм, равный лермонтовской поэзии. Сейчас трудно представить «Маскарад» Лермонтова на сцене без вальса Хачатуряна.

А потом вальс в исполнении Государственного симфонического оркестра СССР под управлением Евгения Светланова звучал в Большом зале Московской консерватории для композитора в последний раз, звучал так страстно и драматично, как никогда раньше: Москва навсегда прощалась с Арамом Ильичом Хачатуряном. По завещанию композитора его тело было увезено в столицу Армении — Ереван, где и было захоронено в Пантеоне...

Помню творческие встречи и с Анатолием Софроновым, написавшим в 1941 году пьесу «Девушка из Барселоны», музыку к которой предложили создавать мне. И снова Григорий Маркович Ярон хлопотал о постановке музыкальной комедии, рассказывающей теперь о русских партизанах и испанской девушке, воюющей рядом с ними.

Анатолий Софронов находился тогда в госпитале: на близком Западном фронте шальная пуля пробила ему руку. Перенеся сложную операцию и лежа в госпитальной палате, поэт начал работать над либретто.

В то время в Московском театре оперетты выступала чешская певица, яркая и талантливая актриса, Стефа Петрова. Она и стала исполнительницей главной роли. По-русски Стефа говорила с акцентом, и в спектакле, где испанская девушка становилась отважной народной мстительницей, он был уже частью роли.

В ноябре 1942 года, когда на фронтах Великой Отечественной войны наметились радостные для нас перемены, Анатолий Софронов, только что вернувшийся от партизан и весь пропахший дымом костров, пришел на премьеру нашего спектакля, где был среди зрителей, наверное, самым компетентным судьей. А потом он написал замечательные стихи:

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались синие туманы.

И сосны слышали окрест,

Как шли на битву партизаны.

Тропою тайной меж берез

Спешили дебрями густыми.

И каждый за плечами нес

Винтовку с пулями литыми.

Музыку создал композитор С. Кац. Она стала любимой песней брянских партизан, а позже и своеобразным музыкальным символом партизанского движения.

Краснознаменный ансамбль одним из первых спел песню «Шумел сурово Брянский лес», сохранив ее в своем репертуаре на долгие годы...

Разные бывают судьбы у людей: часто человек сам переламывает свою жизненную дорогу, увлекаясь то одним, то другим, не всегда сразу находя свое истинное призвание. Но есть счастливцы, которым рано открывается ясный жизненный путь. Они не тратят времени на мучительные поиски, отдавая любимому делу всю свою жизнь.

И одним из таких людей является Тихон Николаевич Хренников, талантливый композитор, общественный деятель, человек, обладающий большим разносторонним дарованием — отличный пианист, мудрый педагог.

С какой неожиданной пленительностью прозвучала в 1936 году его музыка к комедии Шекспира «Много шума из ничего», поставленной Театром имени Е. Вахтангова. Казалось бы, какой успех может составить театральная музыка, не являющаяся доминирующей в драматическом спектакле, но музыка Хренникова стала событием. А через три года мы услышали его новую оперу «В бурю», и эта работа стала событием. Своей интонационной свежестью, как говорил о ней Борис Владимирович Асафьев, она стала самым талантливым выражением определенного направления в советской опере.

Если вспомнить киноработы Тихона Николаевича: музыку к фильмам «Свинарка и пастух», «Верные друзья», «Давным-давно» и другим лентам, — с обилием звучных, чистых, душевных песен, среди которых и «Песня о Москве»:

И в какой стороне я ни буду,

По какой ни пройду я траве,

Друга я никогда не забуду,

Если с ним подружился в Москве.

(стихи В. Гусева) —

и лирическая:

Что так сердце, что так сердце растревожено?

Словно ветром тронуло струну.

О любви немало песен сложено,

Я спою тебе, спою еще одну.

(стихи М. Матусовского), —

и «Колыбельная Светланы», являющаяся одной из вершин лирической линии его творчества, то можно утверждать: Хренников мастер песни.

Но когда вы нопадаете на симфонический концерт и слушаете в исполнении автора его фортепианные концерты с оркестром, то уже говорите, что это композитор-симфонист, инструменталист, придерживающийся классических традиций.

Хренникову доступны многие жанры, в которых он увлеченно работает.

Он возглавляет композиторскую организацию Советского Союза. Его встречи, беседы, участие в симпозиумах и конференциях, посвященных музыкальному творчеству и исполнительству, могли бы составить несколько объемистых томов речей, докладов, заметок. Но композитор предпочитает всем фолиантам воспоминаний свою живую, беспокойную, хлопотливую, но все же радостную работу — служение людям.

Его внимание к советским композиторам достойно особой благодарности. Но Тихон Николаевич думает и о тех, кто только начинает свой творческий путь. Молодые талантливые люди постоянно окружены его заботой.

Композиторские судьбы складываются по-разному. Одни, полные молодого задора, идут напролом, повсюду «пристраивая» свои сочинения, другие в силу деликатности не всегда могут услышать исполнение своих творческих детищ.

Но очень трудно написать популярную, заведомо рассчитанную на то, что ее запоет народ, песню. Это редко кому удается. Обычно композитора одолевают сомнения: сегодня ему все нравится — назавтра все кажется плохим. Но, как говорил не без иронии Р. М. Глиэр, сегодня можно написать хорошо, завтра средне, а на другой день и плохо. Однако опыт, мастерство и профессионализм спасают автора — и на круг его сочинение получается приличным.

Техника письма сложна. Композитор сначала за фортепиано пишет клавир, как будто нанося рисунок углем. Затем создает партитуру — это уже краски, которые и придают рисунку законченный вид. Исполнители вносят поправки. И только тогда, когда все компоненты сложились и произведение зазвучит на сцене, состоялось его настоящее рождение. Так я работал над балетом «Левша» (либретто П. Ф. Аболимова), который был поставлен в Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова замечательным танцовщиком и хореографом Н. Сергеевым, и другими своими сочинениями.

Работая над ораторией «Дело Ленина бессмертно», я решил написать первую часть на полный текст «Буревестника» А. М. Горького, который, предвосхищая революционные события 1905 года, впрямую не упоминает о них. Мне же хотелось подчеркнуть бунтарское звучание стихов. Что было делать?

Спасли умение, опыт. Начал вкрапливать в партитуру интонации русских революционных песен, особенно «Варшавянки» — этим ассоциативным напоминанием достигалась цель.

В следующей за «Буревестником» части — песне «Замучен тяжелой неволей» — мне удалось использовать другой технический прием: резкие тональные сдвиги в оркестровых эпизодах, что усиливало драматическое напряжение.

Вообще создание оратории, составляющей в издании 200 страниц музыкального текста, — дело нелегкое, и, если бы не школа Глиэра и не фундаментальная консерваторская подготовка, не смог написать произведение, равное по объему опере.

То же и руководстве ансамблем. Здесь мало быть только дирижером. Надо знать тонкости вокального звука, принципы тембровых слияний, быть хормейстером, знать голоса инструментов, уметь слить все эти выразительные средства в единое целое.

Отец, например, блестяще знал работу с хором. Я тоже до ансамбля много пел в хоре, но когда пришел в коллектив, то А. В. Александров сначала посадил меня аккомпанировать певцам, разучивать с ними хоровые партии, а уж потом только допустил к дирижированию. Можно сказать, что я прошел его школу, начиная с подмастерьев.

Творчество — дело непростое еще и потому, что нужны долгие годы, чтобы утвердить себя. Надо иметь и условия для этой нелегкой работы, когда во имя высоких целей отказываешься от многого.

Встав на творческий путь (собственно, это и любой другой путь — в труде, науке, искусстве), молодой человек должен знать, что обрекает себя на лишения, ограничения во имя радости созидания, во имя движения вперед, к новым открытиям и свершениям. И эта подлинная радость вознаграждает терпеливых за все. Для того чтобы быть специалистом, скажем, в моем деле, надо иметь широкое, разностороннее образование: ориентироваться в смежных науках и искусствах, знать литературу, живопись, народное творчество и многое другое.

В первые дни Октября В. И. Ленин говорил о сохранении музеев, памятников старины, сокровищ отечественной культуры. Эти ценности должны служить народу. Но В. И. Ленин говорил и другое, когда 2 октября 1920 года обратился к делегатам III Всероссийского съезда РКСМ. Как рассказывали участники этого съезда, они ждали, что вождь призовет их к борьбе и труду, но услышали иное:

«Задача состоит в том, чтобы учиться», — сказал Владимир Ильич. И эта заповедь остается актуальной и сегодня.

Жизнь полна соблазнов. И с каждым годом их становится все больше. Народ стал жить богаче, достойнее. Развлечения не надо искать — они сами приходят в дом: цветные телевизоры, совершенная радиоаппаратура, средства звукозаписи. Можно не скучать. Но в это же время в Эрмитаже висит небольшая картина Рафаэля «Мадонна Литта» и около нее всегда стоит народ, потрясенный ее красотой и совершенством. А картине около пятисот лет. Сколько же поколений не сводило с нее своего восхищенного взгляда? Это подлинная, непреходящая ценность, настоящее искусство, к постижению и освоению которого надо стремиться.

Можно ли сопоставить произведения, скажем, Моцарта или Бетховена с тем, что часть современной молодежи иногда воспринимает как музыкальное откровение? Думается, что нельзя. Порой некоторые молодые люди полагают, что встреча с модными эстрадными певцами, исполняющими шлягеры, с творчеством популярных современных вокально-инструментальных ансамблей, с их зрелищной эффектностью, ритмической раскованностью и есть встреча с высоким искусством. Однако время — лучший судья. И как часто на памяти лишь одного поколения многие кумиры эстрадной музыки, достигнув пика популярности, вытесняемые более удачливыми конкурентами, оставляют завоеванные вершины, музыка их забывается, имена стираются в памяти.

Ну а музыка Моцарта или Бетховена, Чайковского или Рахманинова? Музыка Вольфганга Амадея Моцарта звучит уже более 200 лет, неизменно радуя, поражая красотой, свежестью и совершенством. Творчество Бетховена стало одним из величайших явлений мирового искусства. В. И. Ленин говорил о его фортепианной сонате: «...Ничего не знаю лучше «Appassionata», готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка». А со времени написания композитором этой сонаты прошло более 100 лет. Вот что такое, по-моему, подлинная ценность в искусстве. К ней и надо приобщаться, стараться понять, полюбить. Она откроет новый мир красоты и подлинных чувств, будет радовать и утешать, пробуждать душевную щедрость, благородство, отзывчивость и доброту.

В. И. Ленин говорил: «...Наши рабочие и крестьяне заслуживают чего-то большего, чем зрелищ. Они получили право на настоящее великое искусство». Думается, что современный молодой человек обязан воспользоваться этим правом на «настоящее великое искусство» и с этих позиций совершенствовать мир своих художественных идеалов.

В творческой практике дважды Краснознаменного ансамбля произведения высокого музыкального искусства занимают одно из ведущих мест. Мы постоянно обращаемся к классике: хоры и сольные эпизоды из классических и современных опер, лучшие, ставшие советской классикой, песни, замечательные народные партитуры, эталоны современных плясок.

«Жизнь прожить — не поле перейти» — говорит народная пословица. Большая мудрость в ней. С точки зрения творчества, радости труда, богатства интересов, ярких встреч, интересных путешествий и познаний мировых ценностей, жизнь моя была счастлива. Но вот сын Олег у меня рано умер. Ему было всего двадцать шесть лет. Внучку Валерию воспитывали мы с Ольгой Михайловной. Сейчас у нас уже есть и правнук, но потеря единственного сына остается вечной печалью, хотя личные утраты и невзгоды не должны затмевать того большого и настоящего, что дарят нам жизнь, работа, творчество.

В молодые годы каждый хочет стать генералом. Надо мечтать. Мечта согревает человека, окрыляет его работу, а затем уже работа ведет его за собой вперед, и, может быть, он и станет генералом.

Сказал же Делакруа: «Я подошел к картине учеником, а отошел — мастером!»

Поэтому я — за мечту.

Родина моя

Во время гастролей в Канаде, когда нас повезли на знаменитый Ниагарский водопад, по дороге, сидя в машине, я все пытался представить, вспоминая ранее виденные снимки, рассказы путешественников, писателей, картину водопада, летящие в бездну потоки воды в окружении диких скал, первозданных лесов. Ожидал чего-то необычного, поражающего воображение своим величием и нетронутой красотой.

Каково же было разочарование, когда увидел ухоженный благопристойный городок с отелями, павильонами, кафе, бульварами, с чистыми дорожками, газонами, указателями и другими атрибутами современной цивилизации, среди которых водопад с его могучим ревом производил впечатление чего-то странного, чужеродного. И припомнилась мне вдруг наша милая береза, лесные тропинки, узкие речонки в илистых берегах, размытая проселочная дорога, наше облачное небо и подмосковная тишина, и больно сжалось сердце от тоски по Родине. Родина, далекая, прекрасная, вставала перед глазами.

Артисты нашего ансамбля испытывали те же чувства. Они, разукрасив пометками висевший в репетиционном зале на стене календарь, с радостью зачеркивали «дни», повторяя при этом:

— Осталось семь, осталось шесть, пять, четыре...

И когда наступил последний день, все только и ждали момента посадки в советский самолет и быстрейшего возвращения на Родину.

Любовь к Отечеству — чувство яркое, благородное, возвышающее человека. Если припомнить, сколько прекрасных подвигов было совершено во имя Отечества, то можно понять и чувства тех, кто расстается с Родиной, хоть ненадолго, неся свою службу за ее пределами.

Есть прекрасная песня о Родине А. Новикова и Л. Ошанина. Ее мелодия, согретая любовью к Отечеству, невольно возникает при одном воспоминании о нашей стране:

Родина моя,

Мирная, любимая!

Нерушима, неприступна

Родина моя!

Гастроли по Советскому Союзу — это всегда живая связь с народом. Это встречи со своеобразием и неповторимостью наших городов, республик, встречи с удивительными традициями, обычаями, с самым благодарным советским зрителем. Мы не устаем черпать впечатления для новой творческой работы. Повсюду видим мирную жизнь и огромный созидательный труд миллионов советских людей. Своим искусством украсить эту жизнь, мобилизовать на новые трудовые подвиги — в этом наша задача, наш высокий долг.

Краснознаменный ансамбль побывал во многих городах, краях, республиках, во всех военных округах, на всех наших морях, выступая перед воинами, моряками, перед героями ударных комсомольских строек, у рыбаков и нефтяников, шахтеров и металлургов, автомобилистов и ткачей, у хлеборобов и животноводов, в столицах и новых, возникших недавно городах и поселках.

Мы видели северное сияние, находясь за Полярным кругом, окунали руки в студеные волны Байкала, проезжая знаменитым Баргузинским трактом, опускались вместе с рабочими в уральские рудники, шахты Кузбасса, видели плавку в домнах Магнитогорска, оставили автографы на памятном костыле, вложенном в железнодорожное полотно БАМа, встречали рассвет на Сахалине, провожали солнце у наших западных границ. Кушка и Куляб на дальнем южном рубеже, Курилы — на восточном, легендарная Брестская крепость — на западном, Чукотка — на северном слышали песни дважды Краснознаменного ансамбля.

Артистов не смущают расстояния и отдаленность будущих концертных площадок, они всегда рады встрече с советскими слушателями, для которых перед началом выступления разворачивают обширную фотовыставку об истории ансамбля, его гастрольных поездках, проводят лекции по искусству, а в воинских частях помогают коллективам художественной самодеятельности. Приезд ансамбля воспринимается нередко как событие большого культурного значения, и люди со всей искренностью и теплотой встречают нас, рассказывая о себе, своем городе, о замечательных земляках, о предприятиях и героях труда, об истории края.

Я был счастлив, что своим трудом помогал рождению новых прекрасных музыкальных произведений советских авторов, воспевающих Родину, наш народ, армию. Композиторы доверяли и доверяют нам свои работы.

Краснознаменный ансамбль не раз включал в свои программы песни Т. Н. Хренникова. В годы войны исполнял его задорную, отражающую оптимизм и душевное здоровье советского солдата песню «Есть на севере хороший городок», написанную на стихи В. Гусева.

Есть на севере хороший городок,

Он в лесах суровых северных залег.

Русская метелица там кружит, поет,

Там моя подруженька, душенька живет.

Близость к народной основе сделала ее одной из любимых солдатских строевых песен.

Из тех людей, кто долгие годы был связан с Краснознаменным ансамблем, особым даром выделялся композитор Василий Павлович Соловьев-Седой. Это был человек редкой души, простой, естественный, без налета избранности.

Когда он впервые пришел в коллектив со своими песнями и мы разговорились, я и не заметил, как перешел с ним на «ты». Василий Павлович поражал своим пониманием жанра песни, ее адреса и будущего звучания. Казалось, что он ведал секретами удачи, потому что почти все его песни стали народными. «Вечер на рейде», «Соловьи», «На солнечной поляночке», «Ничего не говорила», «Подмосковные вечера», «В путь» — да разве можно перечислить все его знаменитые песни?

Когда он приносил их в ансамбль, то А. В. Александров спрашивал:

— Ну что принес нового? — И Василий Павлович разворачивал клавир очередного шедевра, в котором пелось все, все было на месте, имело свой голос, ни на что из прежних его вещей не похожий. Он умел находить для своих песен такой наряд, который делал их неповторимыми, умел слушать слово, опевать его так, что оно становилось драгоценным камнем в оправе из звуков, а песня в целом — произведением ювелирного искусства.

Он был сыном России и в своих мелодиях отразил ее мягкий, сердечный, теплый, искренний, лирический облик, полный самобытных примет.

Василий Павлович всегда радовался, когда слышал, как его песни поет народ на гуляньях, на улице, дома. Тогда сердце его ощущало это кровное родство, и он был счастлив. Сколько людей на всех широтах Земли слушали и слушают его прекрасные мелодии. Мы провезли с ансамблем их по многим странам и континентам и видели, как его музыка, особенно песня «Подмосковные вечера», для многих людей олицетворяет Москву, Россию...

Вообще концертные программы дважды Краснознаменного ансамбля, его репертуар могли бы стать хорошей антологией советской песни. Более пятидесяти лет лучшее, что создавалось советскими композиторами в песенном жанре, исполнялось им.

Испытанный мастер песенного жанра Матвей Блантер говорил мне, что только самые удачные свои работы рискует показывать в ансамбле. Мы подружились еще в предвоенные годы, советуясь и делясь замыслами, проигрывая друг другу фрагменты только что написанных произведений.

У М. Блантера даже есть хор «Штурвальный с «Марата», исполняемый без сопровождения. Это произведение он посвятил мне.

Я тогда закончил оперетту «Свадьба в Малиновке», а Блантер начинал работу над опереттой «На берегу Амура». Но в эти же годы он приносил в ансамбль одну за другой свои удивительные песни: «Партизан Железняк», «Песню о Щорсе» и ставшую знаменитой «Катюшу».

Я уже рассказывал, как мы встретились с ней в Италии. Там считают, что это итальянская песня, хотя мотив проник в страну и усвоился лишь в годы войны. Видимо, так и рождаются народные песни. Блантер действительно народный композитор, произведения которого поет весь народ. Ну разве не знакомы вам этот мотив, эти слова?

Я уходил тогда в поход,

В далекие края.

Платком взмахнула у ворот

Моя любимая.

Или эти:

Солнце скрылось за горою,

Затуманились речные перекаты.

А дорогою степною

Шли с войны домой советские солдаты.

В произведении заложена драматургия, позволяющая воссоздать картину в звуках. Мелодия начинается как бы издали, еле уловимым эхом, намечающим контуры картины: будто идет вдали цепочка усталых солдат. Но вот мелодия крепнет, наполняется энергией, строй солдат все ближе, и мы можем рассмотреть героев. Они, не жалея сил, защищали Родину. Гремит могучее форте. Мощь хора достигает предела, звучит как клятва, как гимн мужеству:

Они жизни не щадили,

Защищая отчий край — страну родную,

Одолели, победили

Всех врагов в боях за Родину святую.

Но вот исчез за горизонтом строй солдат, и песня угасла, как и возникла...

Помню, как принес песню «Красная гвоздика» композитор Аркадий Островский, попросив при исполнении усилить ее революционное звучание. Незабываемы встречи с работами других композиторов, в том числе с яркими песнями Александры Пахмутовой. Она стойко идет по традиционному пути, проложенному советским песенным искусством, привнося в него новые черты, продиктованные временем.

Я мог бы рассказать еще о многих моих коллегах по искусству, соратниках по творчеству, о помощниках в ансамбле: Евгении Тытянко, Юрии Петрове, Василии Самсоненко, Александре Хмельницком, Вячеславе Коробко и других артистах и музыкантах. Каждый из них заслуживает добрые слова за верную службу и преданность делу, но размеры книги не позволяют сделать этого.

Заканчиваю писать книгу под впечатлением гастрольной поездки по Испании, подтвердившей творческий уровень коллектива, его растущее мастерство. Газеты единодушно отмечали успешное исполнение русских и советских песен, восхищались виртуозностью танцоров, с особым теплом упоминали о безукоризненном исполнении ансамблем народных испанских песен на испанском языке.

А при первых звуках нашей «Калинки» зал просто взрывался бурными аплодисментами. В каждом концерте песню приходилось исполнять на «бис». «Калинка», — писали испанские газеты, — это песня народа, совершившего Октябрьскую революцию, народа пятилетних планов, народа, не оставившего без помощи республиканскую Испанию и помогающего многим народам в их антиимпериалистической борьбе».

Впереди новые концертные поездки по нашей стране, по другим странам и континентам. Новые встречи, новые песни ждут нас. Жизнь идет, и на смену старшему поколению приходят новые молодые силы.

Уже сейчас состав ансамбля почти полностью обновился. Многие из ветеранов, прощаясь, как дорогую реликвию передают молодым свои «роли» — запевы в прекрасных песнях, хореографические находки в танцах, приемы игры в оркестровых пьесах. Но некоторые из них не собираются сдавать позиции. Они нашли работу не на сцене, а в других подразделениях, не порывая связи с родным коллективом.

Александр Васильевич Александров всегда говорил, что армия сделала его композитором, дирижером, музыкальным и общественным деятелем. Могу сказать, как и отец, что армия воспитала и меня как композитора, сделала дирижером, музыкантом и общественным деятелем. Я благодарен Родине, Советскому правительству и Коммунистической партии за то внимание, которое проявляется к нашему творчеству.

Осень мягкими мазками прошлась по зеленому убору садов и парков, оставляя золотистые и багряные блики. Улетели птицы в теплые края, и над Москвой то и дело моросит мелкий, въедливый дождь, но грусть, невольно возникающая при виде увядающей природы, окрашена светлой печалью.

Жизнь продолжается, хотя и отпразднована уже семьдесят шестая весна. Для меня жизнь — это работа, творчество, новые встречи с боевой солдатской песней, зовущей в дальние походы:

Путь далек у нас с тобою,

Веселей, солдат, гляди!

Вьется, вьется Знамя полковое,

Командиры — впереди.

Солдаты, в путь, в путь, в путь...

А для тебя, родная,

Есть почта полевая.

Прощай, труба зовет.

Солдаты, в поход!

1

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога, построенная русским правительством (авт.).

2

«Особая Краснознаменная Дальневосточная армия» (авт.).

3

Текст Приказа печатается с сокращениями (авт.).

4

Письма публикуются с сокращениями (авт.).

5

Новая редакция текста и музыки Гимна Союза Советских Социалистических Республик была утверждена Президиумом Верховного Совета Союза ССР 27 мая 1977 года.

Content

Борис Александров
Песня зовет

От автора

Солдатская песня

Фанфары „Первой конной”

„Особая дальневосточная“

Ансамбль поет „Марсельезу“

Рождение Яшки-артиллериста

Выбор пути

„Вставай, страна огромная!“

„Славься, Отечество“

„Несокрушимая и легендарная“

„Красноармеец умирал ...“

Где найти песню?

Без единого выстрела

Послеполуденные раздумья

Родина моя