Глеб Горышин

Мой мальчик, это я…

записки по вечерам

От автора

Мы помним предсказание одного из наших великих: если будет литература, будут писатели, то последние станут не сочинять, а записывать то значительное, что выпадает им пережить. Разумеется, значительность пережитого соразмерна с масштабом личности записывающего Смею предположить, что предложенные читателю «Записи» сделаны в соответствии с этим заветом. Правда, предположение задним числом.

Можно посчитать «Записи» дневником, но тогда возникает недоумение: дневники, как правило, публикует не автор, а публикатор, когда автора нет в живых... Тогда что же — литературные мемуары? избави Бог! «Записи» сделаны по-живому, одновременно с происходящим, с затратой нервов, жизненного вещества, при непосредственном соучастии автора как главного действующего лица, по сюжету судьбы, пока что незавершенной.

Итак, перед вами некая повесть временных лет, 1975–1982 годы, летописание с точки зрения литературного функционера тех времен, в жанре излюбленной автором смолоду исповедальной прозы. Со всеми несовершенствами оной. Без забегания вперед, без поправок на время.

Как помню себя, все писал и писал. Я — писатель, член Союза писателей. И вот я взял перо, чтобы писать все по-новому, все, все, решительно все. Не на машинке буду стучать, как стучал до сих пор, а перышком по бумаге, в тетради с разлинованными страницами. Писать и не печатать — вот в чем штука! Не для печати писать, а просто так, в числе других жизненных оправданий, питаться, гулять, ходить на службу — и писать. Да, еще и думать. То есть сначала думать, а потом писать. Или одновременно: думать-писать. Что в голову прибредет. Если даже голова полна всякой мерзости, дряни — записывать мерзость и дрянь.

Но, ежели без лукавства, все равно для прочтения. Пишешь и оглядываешься: кто прочтет? Кто-кто?! Жена прочтет. Это точно! Она прочтет. Значит, я напишу не всю мерзость, не всю дрянь, а только отчасти.

За Василием Васильевичем Розановым не стоит гоняться. Не угонишься. Василий Васильевич был счастливчик: так мало знал о действительности, зато угадывал, верно далеко наперед. Иногда ошибался, но это неважно. Он думал, что проститутки все до одной на Литейном, а в Риме, Мюнхене их и в заводе нет. Он полагал, что проститутки от несовершенства российского законодательства, брачного права: в России браки не по любви, а по расчету. Проститутки — отдушина для несчастливых в браке мужей. Жены тоже утешаются в супружеской неверности, как Анна Каренина у Льва Толстого. В Риме, в Мюнхене, думал Василий Васильевич, брачное право дает такую свободу выбора, что отдушина не нужна. И проститутки не заведутся, как не заводятся блохи в чистом жилище. Василий Васильевич Розанов был идеалистом, ему было просто заглядывать вперед: обзор не застили окружающие предметы и вопросы.

Нынче столько нагромоздилось повсюду предметов, еще больше того вопросов, что ни вперед не заглянешь, ни назад не обернешься. Впереди непроглядно темно, позади смешались в кучу кони, люди... О настоящем известно, что коней всех извели под корень, а люди... Василий Макарович Шукшин спросил у всех нас: «Что с нами происходит?!» Не получил ответа и помер...

1975

Брежневу дали медаль Жолио-Кюри — за мирную инициативу. В Португалии введен комендантский час: коммунизм не прошел. В Анголе развязана война: наше оружие против американского и китайского оружия. Президент США Форд поехал в Китай, отказавшись от встречи с Брежневым. Президент Чехословакии Гусак, отсидев срок в нашей тюрьме, теперь приехал с визитом; перед ним цокал копытами в Шереметьеве почетный караул. Гусака поцеловал Брежнев. У Гусака взгляд выряжает покорность судьбе, высшую покорность, обретенную у нас в лагере. Гусак — продукт советской воспитательной системы.

Вот уже месяц прошел, как я второй секретарь в Союзе писателей. Тут как-то меня вызвали в суд; стоя в зале суда перед лицом судьи и народных заседателей, на вопрос судьи я так и ответил... Судья спросил: «Где вы работаете?» Я ответил: «Я работаю в Союзе писателей вторым секретарем правления». Хотя не первым, но и не третьим. Вторым!

На суд меня вызвали свидетелем по делу Молчанова: Молчанов подал в суд на журнал «Аврора», журнал похерил его рассказ. Дело было при мне, я заведовал прозой в «Авроре». И я не знал, что ответить суду, рассказ Молчанова выпал у меня из памяти.

Но я помнил, что я ВТОРОЙ секретарь.

Истец не явился на суд, суд отложили. Он не явился и на повторное заседание, поскольку к тому времени умер. Я расписался в журнале судебного секретаря в том, что мне известна мера ответственности за дачу ложных показаний. А истец был мертв...

Многие умерли в эту осень.

Умерла Ольга Берггольц. Я стоял у ее гроба, с красно-черной повязкой на рукаве, видел перед собою Розена, седого, чистого, в хорошем костюме, в добротных ботинках, привезенных из Франции или из Швеции. Я видел Ольгу Берггольц — без признаков какой-нибудь, когда-то бывшей жизни на одутловатом, оплывшем, умершем еще до наступления клинической смерти лице. Блокаду сняли, врагов победили, но вскоре после того возникла блокада вокруг каждого человека, если человек чувствовал, мыслил, страдал. В блокаде оказались души, взыскующие чистого воздуха правды. Душа Ольги Берггольц, перетруженная в ленинградскую блокаду, не вынесла новой блокады. В конце наших пятидесятых, начале наших шестидесятых в общественной атмосфере поотпустило, души начали отходить. Но мало-помалу опять прихватило, забрежневело, и Ольга Берггольц стала пить, то есть учинила над собой замедленное самоубийство. Она умерла лет пятнадцать тому назад...

Вокруг ее гроба в гостиной Дома писателей блокада сомкнулась железным кольцом. Сновали шпики, кудрявый Борис Павлович, резидент, чему-то улыбался, разговаривая со стукачами. Зеленоватый с похмелья обкомовец К. курил сигарету за сигаретой. На улице маялась милиция. Все чего-то боялись.

Берггольц хоронили на Литераторских мостках, на Волковом кладбище. Покуда предали земле, много всего наговорили, вне связи с тем, что выставили в гробу, — останками. Правда, жал на педали Федор Абрамов, это еще в Доме, в узком кругу своих. Советская дама, зампред горисполкома, щебетала, не заботясь о том, какие слова прощебетаны ею, будучи совершенно уверена, что всякое слово в ее устах — благо для слушателей. Выступали от рабочих, еще от кого-то.

Над могилой прочел стихи на смерть поэта Глеб Горбовский, нашел единственные слова, как будто услышанные оттуда сверху.

Актер Е. читал стихи Ольги Берггольц. Я знал, что, выполнив поручение, Е. пойдет обедать в Дом искусств с изрядно потрепанной балериной и будет думать о волоокой юной пианистке. Актер Е. озабочен тем, каковы его шансы на выборах в местком Ленконцерта, сохранит ли он за собой пост председателя. Если сохранит, то наконец-то выбьет квартиру, а если нет...

Автобус с гробом Ольги Берггольц ехал через сумеречный, присыпанный снегом, накормленный, напоенный, но все равно заключенный в блокаду город. У входа на Волково кладбище стояли люди с блокадным выражением на лицах. Они подчинялись какому-то насилию, даже не зная, какому.

И мертвая Ольга Берггольц подчинялась насилию. Ей лучше бы лечь вместе с теми, кто слышал ее в войну, в ту блокадную зиму, когда слова происходили из сердец. Но ей почему-то не разрешили лечь туда, где ей уготовано историей место. Ее — мертвую — не пустили к любившим ее — живою — на Пискаревское кладбище, привезли на Волково, к Блоку, Глебу Успенскому, Леониду Андрееву... У нас хоронят не по родству душ, а по табели о рангах.

Все было кощунственно на этих похоронах, на этом кладбище: и выступающие по той же табели, и безмолвная — от скорби и сознания совершаемого кощунства — толпа, и парижская дубленка Розена, тоже сказавшего слово, и лицо Макогоненко, бывшего мужа Ольги Берггольц, округлое, сытое, благообразное...

Когда покончили с этим делом, ко мне подошел юноша и сказал:

— Извините... Мне показалось, что что-то не так. Не те люди выступали. Не те слова говорили. Извините... Я посторонний. Я просто люблю стихи.

Улыбался чему-то, разговаривая со стукачами, Борис Павлович. Неподалеку от только что насыпанной могилы Ольги Берггольц сидела на собственной могиле каменная актриса Тиме...

Где-то вокруг всего происходящего — противоестественного — железным обручем сомкнулась блокада. Обруч блокады я чувствовал внутри себя. Сыпал снежок. Что-то было не так.

Все было не так.

Доктор Г-ч сидел за столом, слегка седой, чуть-чуть красноносый, в платочке в горошек, повязанном вокруг шеи поверх докторского халата. Доктор был в движениях плавен, округл; как личность закончен, завершен. Его большой, очерченный по лекалу нос являлся доминантным признаком завершенности образа.

Вообще, носы самоценны. Недаром же Гоголь придал носу Ковалева статус суверенного персонажа. Носы несколько поперед каждого из нас, уважаемые коллеги: сначала нос, потом человек имярек. Например, про украинцев сказано: «хохлы дубоносые», то есть сперва хохлацкое упрямство, а за ним все другие национальные признаки. Носы, как люди, бывают большие и маленькие, нахальные и робкие, глупые и умные, повадливые и застенчивые. Нос — удостоверяющий штемпель на лице человеческом. Румпель. Паяльник. Рубильник. Руль. Форштевень.

Нос доктора Г-ча вел его по жизни таким образом, что он в свои средние годы оказался заведующим урологическим отделением диспансера.

— Покажите ваши яички, — сказал пациенту доктор Г-ч.

Он взял яички в свою мягонькую ладошку. Яички, как птенчики, пугливо съежились; левое яичко ушло куда-то вглубь.

— У вас расширены сосуды, — сказал доктор Г-ч. — Это как геморрой, только с другой стороны. Вам надо купить суспензорий, это такой мешочек. Яички лягут в мешочек, и все будет прекрасно. У кого вы лечились до сих пор?

— Я обращался к Корику. Вы знаете Корика? — с надеждой взглянул на доктора пациент.

— Как же мне не знать Гришу Корика?! — усмехнулся доктор Г-ч. — Вы знаете, как Гриша Корик защищал кандидатскую диссертацию?

Этого пациент не знал.

— Ха, тут целая история. Корик начинал обыкновенным врачом в аэропорту. Потом он получил квартиру на улице Жуковского и открыл кабинет. Стал лечить от полового бессилия. Кончилось дело тем, что ему выбили окна его пациенты. Тогда он пошел в диспансер. Гриша честный, добросовестный доктор, но он знает от и до. Так он и лечит. Чем он вас лечил?

— Он мне давал бициллин и сыворотку Филатова, — испуганно вспомнил пациент.

— Ха! он лечил вас от сифилиса. Так что сифилиса у вас точно нет. Но вы должны всю жизнь помнить о вашей предстательной железке. Знаете, предстательная железа — это сердце мужчины. Я бы мог вам проделать курс массажа предстательной железы. Но раз вы лечились у Корика...

— Ну, что вы, Корик так занят... Ему всегда некогда. Он не помнит, что кому назначает. Он очень спешит.

— Двести пятьдесят рублей, — сказал Г-ч.

— Сколько?! — не поверил своим ушам пациент (в платной поликлинике такая процедура стоит шестьдесят копеек).

— Двести пятьдесят! да, да! Я — лучший уролог в городе. Меньше брать не имеет смысла. Вообще-то мне ничего не надо... У меня же все есть... — Он обратился к приведшему нового пациента своему старому знакомому. — Ты знаешь, я отдыхал в Ялте, в гостинице «Ялта», там гастролировал наш мюзик-холл. Мне предлагали познакомить с девочками, но я думаю: зачем? Потом вернешься в Ленинград, они будут звонить, что с ними делать? Ну, сводить в ресторан... Для чего? Я отказался.

Старый знакомый доктора Г-ча писатель В. оживился:

— Вообще бы недурно если что, ты бы меня познакомил. У меня есть, где принять, угостить и вообще...

Писатель В. известен в литературных кругах своей близостью к партийной верхушке и антисемитизмом, не скрытым, как у иных, написанным на лице. Что не мешало их взаимной заинтересованности друг в друге с евреем Г-м, тоже государственным человеком.

Лицо доктора выражало привычное пресыщение, какое-то изначальное древнее превосходство над писателем В., новым пациентом, вообще над кем бы то ни было. Он дал понять этим двоим, что вхож на самые верха, к наивлиятельным лицам с совершенно неведомого простым смертным входа.

Государственные мужи при любой системе бывают развратны в той же мере, что их подданные, или даже в большей мере, особенно если система дает излом. Так было в Римской империи, на том же ломались и русские цари (пример подавали царицы). Империи — при советской системе — нужен придворный доктор-уролог, предпочтительно еврей: русские не дотягивают, им не хватает обхождения, то есть ауры. Доктор Г-ч неуязвим при любых поворотах, непобедим, как премьер Израиля.

Однажды я ехал в такси, шофер, чернявый малый, может быть, грузин или грек, рассказал: «Сегодня я вез еврейское семейство. Они у меня спрашивают: „Вы не еврей?“ Я говорю: „Почему вы думали, что я еврей?“ Они говорят: „Вы хорошо ведете машину. Русский ничего не может делать хорошо“».

Доктор Г-ч хорошо лечит болезни своего профиля, во всяком случае, умеет внушить пациенту, что хорошо лечит. У него дома хорошая библиотека редкостей, немало книг с дарственными надписями авторов. Он любит старинные вещи. Про него известно, что он лучший уролог города. Без него никак. И он не уедет в Израиль, Вену, Рим, Нью-Йорк. Он знает себе цену и знает, что такую цену, как здесь, там ему не дадут.

Конечно, Г-чу у нас скучно.

Но, скорее всего, скучно и его соплеменнику — владельцу клиники в Тель-Авиве или Филадельфии. Еврею всегда должно быть скучно, в местечке или в столице. Но скука не мешает его аналитическому уму постоянно делать выгодные для себя ходы. Каков итог многоходовой комбинации? Неважно. Итога может не быть, есть промежуточные ступеньки: тридцатка за тривиальный рабоче-крестьянский триппер, двести пятьдесят за интеллигентское недомогание неясной этиологии. Или Сталинская премия за книгу о роли Ленина в искусстве. Не все ли равно? Подспудная денежная власть над жизнью и еще идея гонимости... Быть гонимым и быть богатым, быть социально ущемленным и победить, обязательно победить, без малейшего допуска, поражения.

Г-ч вполне выражает — всей своей округлой, законченной, без примесей личностью — идею вхождения еврея в Русский социализм. Он национальный по форме, социалистический по содержанию. Г-ч наглый и мягкий, циничный и чувствительный, грубый, как коновал, и утонченный, как почитатель Мандельштама. Абсолютно интернациональный, как набор болезней его профиля. Он заведующий урологическим отделением, разумеется, член парткома диспансера.

— Пойдемте, — сказал Г-ч новому пациенту, — сегодня и начнем. После десяти сеансов у вас все будет, как у комсомольца.

Пациент сдался доктору, хотя внутри у него что-то трепыхалось. Приемы психотерапии, внушения, примененные доктором, были так же просты, как пионерское «Будь готов!», зато и так же неотразимы.

Сам исполнив назначенное, доктор сказал:

— Я бы сделал себе массаж предстательной железы, но это умеет делать, кроме меня, один человек в городе — Додик Лисица. Он сидит в тюрьме.

Однажды в летнюю пору, знойным днем я встретил на Литейном человека, несущего под одной мышкой лыжи без креплений, под другой мандолину без струн. Куда шел человек? чему предназначил совершенно беспрокие предметы?.. Вот так же и я, второй секретарь Союза писателей, несу себя на службу, в руке портфель, на плечах голова — и все без проку. Как лыжи без креплений летом, как мандолина без струн. Никто не знает, зачем второй секретарь, в чем его отличие от первого, от третьего, а там еще одиннадцать секретарей на общественных началах. Работа писателя в другом месте, на других струнах...

Шел по улице Пестеля следом за пьяным мужиком, его заносило на проезжую часть в поток рычащих машин. На плече у мужика, вцепившись когтями в белую рубаху, сидел большой белый попугай, взмахивал крыльями, не пускал владельца в погибель, служил ему штурманом в житейском море.

Птица была разумнее, осмотрительнее хозяина-человека; маленькая головка попугая с хохолком строго-осмысленно витала над хаосом человеческих голов-кочанов, катившихся по панели на уровне окон первого этажа.

Борение птицы с пьяным мужиком во имя его спасения наводило на мысль о неравной и обреченной борьбе белокрылой добродетели с тупым застарелым пороком. Но решимость попугая была такова, что внушала надежду. Пьяный мужик выполнял команды своего штурмана.

Пришел Федор Абрамов, положил на стол шапку исподом кверху. Свесил черные цыганские патлы.

— Ну что, Федор? — спросил я его.

— Доклад читали Брежнева.

— Ну и как? что-нибудь новенькое он сказал?

— Нет! Ничего! То само, интенсивнее, целеустремленнее, более высокими темпами, еще лучше, еще выше, еще энергичнее. И все.

Федор кинул на стол листы бумаги с текстом. Сказал, что это его выступление, речь после вручения госпремии, для «Литгазеты», а там не напечатали. Сочли односторонним, реабилитирующим старый «Новый мир» Твардовского.

— Они мне говорят, есть постановление ЦК. Я видел в гробу это постановление, — сказал Федор Абрамов. — Это что же значит?! Я — лауреат Государственной премии и я лишен слова? То само... «Литгазета» государственный орган, и ей наплевать на общественное признание? Нет, я не буду выступать на вечере. Вообще ничего не буду. Ну их на...! Они предложили мне включить в мой список Михаила Алексеева, и прочих. Нет, я не буду! Не изменю ни одной запятой!

Моя опора, мой поручитель — Федор Абрамов... Это он за меня поручился на самом верху, чтобы меня вторым назначили, мне сказал, глядя хмуро и малохольно: «Ты хоть глупости не пишешь. Может, что и умное скажешь. Дураков пруд пруди, то само, а умные в кустах отсиживаются. Надо! Надо!»

Иногда мне хочется отворить форточку и вылететь в нее вместе с дымом сигареты, чтобы выстыло помещение и стало посвежей.

— Вы выпивали? — спросил доктор Г-ч, натягивая на руку резиновую перчатку. — Ну вот, я же вижу... Выпивали... А во время курса лечения ни в коем случае нельзя, иначе все козе под хвост...

Пациент, чтобы как-нибудь оправдаться, виновато сказал доктору:

— Мы были на приеме у польского консула. Там пили израильскую водку «Писаховку».

— Где они ее берут? — заинтересовался доктор Г-ч.

— Наверное, в Израиле.

— И как? вкусно?

— Кошерная водка, очень крепкая, семьдесят градусов.

Явился из «Литгазеты» Е., моложавый, седой, с круглыми глазами, готовыми округлиться еще более, подолгу глядеть в глаза собеседнику проникающим, понимающим взором. С маленьким аккуратным ртом и подбородком, с несвежей, ноздреватой, как пемза, кожей лица, с маленьким же лобиком, скрытым под начесом сивых волос. Худощавый, спортивный.

Мы принялись согласно курить, вычиркивая спички друг для друга.

— Не я отказал Абрамову, — оправдывался передо мною Е., — за мной стоят другие люди. Об этом знают в ЦК. Он приводит тот же список, что и Солженицын, когда говорит о надеждах русском литературы. Я ему предлагал ввести в этот список Михаила Алексеева, Калинина, ну, Закруткина, он отвел, ладно... Розова... Он отказался. Он думает, что если ему дали Государственную премию, это значит, что ему теперь можно все. Он чуть-чуть сверх меры развязал язык. А там наверху понимают наоборот: премия налагает дополнительную ответственность. Лауреат премии говорит уже не только от себя...

— Вся эта история очень огорчительная для всех нас... — Сказав слово «огорчительная», я тотчас вспомнил подобные ему выморочные актерские словечки: «волнительная», «блистательная»...

— Да... — Е. сделал скорбную мину.

Секретарь обкома А. сложил руки таким образом, чтобы в пригоршнях поместился его живот. Он подтягивал живот кверху, живот уныривал вниз. Борьба, то есть игра с животом, доставляла радость секретарю обкома, ему нравился собственный живот.

Он стоял во главе стола длиною в десяток метров; у стола сидели писатели. А. держал в руках хорошо вызревшую дыню живота, говорить ему не хотелось. Слова не связывались в сознании одно с другим. Язык поворачивался с затруднением. А. вышел к писателям, явил себя — именно это он переживал в данный момент: значение происходящего, явление себя собственной персоной отягощало его рассудок. Главное, можно было и не говорить.

А. помолчал, что-то сказал необязательное, кажется, о том, что надо усилить идеологическую борьбу.

— В связи со смягчением международной обстановки ужесточается идеологическая борьба. Конфронтация снимается, борьба обостряется...

Кажется, он сказал это... Нечто подобное в свое время высказывал товарищ Сталин. А. лениво упомянул об этом, как о само собой разумеющемся. Сказал от себя, затем перешел к приготовленному тексту:

— У нас хорошие перспективы. Контрольные цифры за пятилетку выполнены. Мяса на складах достаточно. Молока мы получили несколько меньше, чем рассчитывали, но, в общем, хватит. Планы жилищного строительства несколько сокращены, но кое-что удалось отстоять. Мы будем строить, не снижая темпов. У нас хорошее настроение. Мы надеемся, что и писатели на своем съезде проявят себя, как подобает ленинградцам, организованно, дисциплинированно.

На улице было морозно. Мороз вымораживал из ушей услышанное в обкоме. Мороз был ядрен. У памятника Ленину перед Смольным снимались на память приезжие люди.

«Водка, что ли, еще? и водка! Спирт горячий, зеленый, злой... Нас мотало в попойках вот как: с боку на бок и с ног долой. От Махачкалы до Баку луны плавают на боку...» Стихи Бориса Корнилова, первого мужа Ольги Берггольц, убиенного где-то на этапе по пути в лагерь, цитирую по памяти, часто приходят на память: сядешь выпивать и вспомнишь.

Потребление водки в больших количествах (или коньяку) — одна из обязанностей номенклатурного человека, будь то завсектором литературы в обкоме, инструктор горкома или второй секретарь (первый, третий) правления писательской организации. Водка (коньяк) — фермент государственной, общественной, творческой жизни и международных сообщений. Опоенный у нас, обалдевший американский поэт Рид Уитмор по возвращении в Америку чистосердечно рассказал в статье об этом русском пьянстве, которое необоримо, подобно наводнению в Санкт-Петербурге.

Кстати, вчера, в предновогоднюю ночь, циклон пригнал в устье Невы длинную волну. Вода в Неве поднялась на один метр восемьдесят шесть сантиметров выше ординара. Вода с мелкими льдинками выплескивалась через парапеты на набережные. Это было в ночь, а днем река налилась синевой. Фиолетово-синяя река и того же цвета небо, и воздух тоже фиолетово-синий. Навальный ветер с моря. Утром шел дождь. Смыло снег с мостовых и панелей, на газонах обнажилась трава. 31 декабря 1975 года вокруг стало как в марте... Таков наш город, у нас все не как у людей.

Окно в Европу?.. Петр окно прорубил, и уже можно было высунуться наружу, до Европы, казалось, рукой подать... Нынче до того помутнело это наше окно, затянулось паутиной, задернуто шторками, забрано решетками, что и носу из него не высунешь. Приспичит взглянуть на Европу, езжай, парень, в Москву...

— Все-таки не Торжок, — сказал про наш город третий секретарь У. Я тотчас подхватил:

— Несколько западнее Торжка.

Первый секретарь Ч. одобрил меня:

— Глеб мало говорит, но зато как скажет, все к месту, со значением. Впрочем, как понимать, может быть, в этом скрытый укор: «мало говорит»?

Надо говорить много?

— Глеб, при всей его мрачности, застенчивый, — сказал начальник инокомиссии, наш министр иностранных дел Н.

Вот тебе и на: мало того, что мрачный, еще и застенчивый. Как же такого держат вторым секретарем?

— Комсомол в своих методах отстал лет на двадцать от молодежи, — высказал Н. важную для него, видимо, выношенную мысль.

— Он не отстал, — возразила оргсекретарь Воля Николаевна, — просто он копирует формы. А еще Ленин писал, что молодежь должна идти к коммунизму, строить коммунизм по-своему.

— Маркс писал, что за всякую работу надо платить, — запальчиво высунулся секретарь по работе с молодыми Л., конопатый, с белесыми ресницами, непрестанно поправляя на носу очки. Л. — молодой из ранних. Совсем недавно мы праздновали с ним выход его первой книги — крепкой, изрядной прозы — у него в сельском доме под соснами, в тиши озер и боров. Из хлева доносились звуки дойки коровы Люстры. Половину стола занимал замысловатый торт с кремовыми загогулинами: Л., кондитер по первой профессии, изваял его вдохновенно, как шедевр. Нынче Л. горожанин, быстро усвоил правила номенклатуры, может любого покрыть своим козырем: «Это мы будем решать на уровне обкома».

— Я когда ездил в Москву, — сказал директор Дома писателей М., — сходил в Троице-Сергиеву лавру, послушал проповедь. И проповедник говорил: «Выньте из груди камень вражды, идите к врагам вашим, отриньте подозрения и обиды ваши. Идите к людям, как к братьям». И это же очень хорошо, то же самое, как мы говорим: «за мир, за дружбу» и так далее.

— Да ты не верующий ли? — засверкал очочками Ч. — А то мы тебя, глади, в духовную семинарию отправим...

Я сидел за столом с чужими людьми, но почему-то в доску своими. Было 31 декабря 1975 года. Мы сидели в Доме писателей — начальство: первый секретарь, второй секретарь, третий секретарь, секретарь по оргвопросам, секретарь по работе с молодыми, директор Дома, начальник инокомиссии. В окно особняка гр. Шереметева была видна фиолетово-синяя апоплексическая река, так и не замерзшая нынче зимой, чуть было вышедшая из берегов — искупать нас в ледяной купели. Да и зима ли на дворе? — солнце сияло по-мартовски.

— Сразу после войны, — сказал Ч., — в этом доме еще сохранился один из прежних графских шереметевских слуг. Он работал официантом. Сам не пил, ничего такого, имел кое-какой капитал. Он был, говорят, баптист, в общем, сектант. И вот однажды приехал граф Игнатьев, этот — «Пятьдесят лет в строю», генерал... Заходит сюда... А у него дом был свой на углу Гагаринской... Ну, наши спустились к нему сюда в кафе... Мне Александр Андреевич Прокофьев рассказывал... Он посмотрел так на этого официанта и что-то такое вспомнил. И говорит ему: «При графе, братец, было иначе». Тот ему говорит: «Сейчас будет сделано». И все подал ему, как при графе.

Подняли тост за Волю, чтобы она чувствовала себя членом нашей семьи. (Воля была секретарем райкома, ее недавно поставили к нам для укрепления связи).

— Мы за Волей, как за каменной стеной, — сказал У.

В этом комплименте два смысла: каменная стена суть высокая ограда, за которой безопасно. Но из-за этой каменной стены без ведома и согласия Воли не очень-то улепетнешь на волюшку-вольную.

Глаза у Воли живые, глядят и видят. И уши слышат. Говорит она на партдиалекте: «Надо задействовать это решение», «где-то в районе конца января», «мы будем выходить на Григория Васильевича»...

Когда я был молодым, еврейский вопрос меня никоим образом не касался, его как бы не было в природе. Я изучал гениальный труд товарища Сталина «Марксизм и национальный вопрос», где, со сталинской стальной логикой, было объяснено: евреев как нации не существует. Нации надо иметь ряд обязательных общностей: территории, экономических связей, культуры, языка и добавочно, в последнюю очередь, психического склада. Иначе не нация, а конгломерат. Рассеянные по всему белу свету евреи, согласно учению товарища Сталина, никак не тянут на нацию.

В университете в одной со мной группе учились Арнштам и Балцвиник; их еврейство воспринималось нами как некое чудачество, прозвище для подтрунивания. Особенность психического склада Арнштама и Балцвиника ровно ничего не значила для нас, поскольку Арнштам и Балцвиник утратили территориальную, экономическую, культурную, языковую общность с другими евреями, обрели общность с нами, русскими, стали наши. В группе были еще эстонец, азербайджанец, украинка, белорус, болгарин — тоже наши, но с акцентами в речи; Арнштам с Балцвиником говорили, как мы. Наш «антисемитизм» проявлялся разве что в юморе.

Однажды преподаватель военного дела подполковник Черномыз при перекличке обозвал Балцвиника Полувеником, так и сказал: «Студент Полувеник»... Разве же это не смешно?

Еврейского вопроса в нашей молодости не было, поскольку изучаемый нами научный коммунизм не давал евреям права на нацию; познания на бытовом уровне почитались пережитком для шептунов. Когда же евреи, при содействии Советского Союза, создали собственное государство Израиль, то и сделались нацией — наконец-то! у них появились все общности, им стало можно уехать в свое отечество на еврейскую прародину — ну, не сразу, не всем... Можно и не ехать, живя в Стране Советов, сказать про себя: я — еврей. Или лучше: мы — евреи! Страной Советов для чего-то обозвал Россию наш великий Алексей Максимович Горький.

Однажды в Москве я зашел в редакцию журнала «Юность», открыл дверь одного из кабинетов, в кабинете сидели лица одного... этнического типа (психического склада). Прочитав некоторую оторопелость на моем русском лице, один из них представился: «Да, мы — евреи!»

Так возник еврейский вопрос на моем мысленном горизонте, довольно зауженном — ведь суженном: я учился в сталинские времена.

1976

Союз писателей отличается от других сообществ изобилием в нем личностей неординарной широты.

Захожу в кафе Дома писателей. За столом сидит Щ., простирает ко мне свои широкие объятия. Сообщает, что начал свой трудовой путь в одиннадцать лет, подручным плотника, в том же возрасте приохотился пить. Стал классным плотником, пил, пьет, написал две книги, принят в Союз писателей, защитил кандидатскую диссертацию, вскоре защитит докторскую.

— Ко мне придет девушка, — поделился со мною своей радостью Щ. — Она была девственница, целка. Подарила мне это дело. Ей двадцать три года. Я ей благодарен. Благодарность такое чувство: лучше быть кому-нибудь благодарным, чем внушать благодарность к себе. Если бы я мог, то я бы одел ее в мех, бархат и жемчуг.

Будущего доктора филологических наук переполняло великодушие. Он великодушно посоветовал мне:

— Ты пиши про лося. Я у тебя читал про лося. Ты лося понимаешь. У тебя чутье, как у лося, на кончиках пантов. Ты не пиши про это, про футбол, про греблю, это все х—ня. У тебя про лося я прочитал и помню. Так мог только ты написать.

— У лося нет пантов, — скромно заметил я. — И я не писал про лося.

— Ну, все равно, про кого-то писал, про рогатых...

Щ. уронил на лоб седые кольца кудрей. Серебряные кольца. Он велел принести десять бутербродов с икрой, бутылку коньяку и бутылку шампанского.

Сажусь к тетради после проигрыша на биллиарде. Всякий проигрыш нехорош. Правда, на этот счет придуманы ободрения: «За одного битого двух небитых дают». «Побежденные должны молчать. Как семена». Однако лучше бы выиграть. Хотя и переживание поражения преходяще. Множество раз в моей жизни я позволял кому-нибудь или чему-нибудь меня победить. Утешался, умывался, даже думал, что унижение очищает меня. «Ничего, я споткнулся о камень, это к завтрему все заживет».

Идя на малые, легко заживляемые поражения, можно незаметно проиграть всю кампанию — с самим собой. Вот я отпустил удила, теряю в себе писателя. Не пишу. Играю на биллиарде. Получаю зарплату. Я — второй секретарь. Работаю над заказанной статьей «Как мы пишем». А мы никак не пишем. И это в порядке вещей, само собой разумеется: секретарь на службе, у всех на виду. Покуда я сидел в своей норке (до сорока четырех лет, подолее Ильи Муромца), никто не изливал на меня потоки чувств, оценок, похвал, упреков. Никто не становился в позу по отношению ко мне, и у меня была моя единственная поза.

Вот стал в позу поэт 3., рыжий, поддатый, хватал меня за грудки, приговаривал:

— Хочешь, я дам тебе по харе?! Чего ты такой важный?! Ты там наверху. А я драл ваш Питер в нюх. Я русский рязанский парень. А ты жидам продался. Ну скажи, почему? Почему ты написал о Шукшине, а сам с ними? И нашим, и вашим... Это Ваське Белову можно. Но он не будет, ему не нужно. А ведь ты не Куприн... Ты скажи, почему ты из себя кого-то строишь? Почему ты там наверху? Я русский парень, рязанский. Я уеду из вашего Питера. Я драл его в нюх.

Я смотрел в глаза рыжему поэту 3., в маленькие, близко друг к другу посаженные, бессмысленно напряженные пьяные глаза и не находил в себе ни одного слова для ответа. Я понимал, что поэт в чем-то прав, но мне была безразлична и неприятна его правота. Найти в себе мою правоту, опереться на нее, собраться с силами, вспомнить слова для ответа мне не хотелось. Рыжий порывался взять меня за горло, душить, я ему не давал, в этом состояло наше равенство, общность психического склада. В другое время рыжий бывал тише воды, ниже травы, воспевал в стихах те же сельские адаманты, что и его земляк Есенин.

Грохали ледышки в водосточных трубах, хлюпало под ногами, что-то сочилось в воздухе, вздыхало; в так и не замерзшей Неве плавал желтый фонарный свет.

Завтра мне будет сорок пять лет. Круглая дата. В чем же ее круглость? В том, что к сорока пяти оказываешься кругом виноватым. Занимаешь должность, дающую власть — значит, виноватый вдвое. И у тебя сохранилась совесть, как банка с порохом «Сокол»: срок действия пороха вроде истек, а порох сухой, жалко выбросить, не знаешь, то ли годен для выстрела, то ли даст пшик. Совесть от неупотребления тоже теряет взрывчатую силу.

Был председателем на вечере памяти Анатолия Клещенко. Накануне этого вечера потерял голос: сильно меня просквозило. Шли с Марком Костровым и Борей Рощиным по льду Ловати, из деревни Березово, где у меня куплена изба, в Чекуново, на шоссе Холм — Старая Русса. В марте снега намокли; лыжи вязли в наледях; на быстринах лед не держал. К вечеру ударил мороз; мокрые по уши, мы промерзли, как зимние чурки. В Чекунове сели в кабину лесовоза. (Лыжи я оставил за обочиной, настолько они мне обрыдли; кому-нибудь еще постужат). Окошко с моей стороны было опущено — для продува. Так мне хотелось его поднять, но я постеснялся. Шоферу лесовоза было пятьдесят девять лет (он нам назвал свой возраст), вез еловые хлысты на МАЗе-500 с прицепом из Чекунова в Старую Руссу. Потом ночь еще на холодном вокзале. Голос у меня сел на нет.

Севшим голосом я говорил необходимые слова как председатель вечера памяти Клещенко. Я был болен, с температурой, а Клещенко помер. Моя болезнь как будто сближала нас с Клещенко. Покуда Толя был жив, мы как-то чурались друг друга: я был для Клещенко слишком домашний, к тому же из советской семьи. Клещенко посадили в сороковом году мальчишкой, за то, что он имел при себе стихи Есенина, давал другим почитать и сам сочинял. Он пробыл десять лет в лагере и шесть в ссылке; в тайге за Обью стал заправским охотником по пушному зверю. Вынес себя оттуда сухоньким, непереходимо потусторонним, являлся в кафе Дома писателей с непохожими на завсегдатаев друзьями и подругами. Клещенко жил в Комарове на даче Литфонда, вместе с Ахматовой и Гитовичем. Про него шла слава, что он сохранил нерастраченной — при отсидке — незаурядную мужскую силу, тратит ее так же безоглядно, как редкие гонорары за стихи. Впрочем, он заявил себя и в прозе, в жанре остросюжетной таежной повести.

В дневниках Клещенко — пикетажных книжках изыскателя — есть запись: «Если бы мне предложили выбор: белую бумагу, пишущую машинку, дом для работы и тишину или ружье и спиннинг, я бы выбрал ружье и спиннинг. Хемингуэй бы выбрал, наверное, бумагу».

Вещами первой необходимости у Клещенко были винчестер и кожаная куртка. Но это после, потом...

У меня сел голос; севшим голосом я говорил о том, что повесть Клещенко «Это случилось в тайге» хотя остросюжетна, но конструкция сюжета в ней незаметна, поскольку писатель пристально прослеживает психологию персонажей и знает тайгу, пишет ее, как читает любимую книгу... В заключение моей вводной речи я сказал: «В последний раз я видел Анатолия Дмитриевича Клещенко в Петропавловске-на-Камчатке. — В этом месте зал притих. — Он стоял у подъезда своего дома, такого же пятиэтажного дома, как у нас. У него была однокомнатная квартира, вся завешанная ружьями и...» Тут я споткнулся: ружьями и чем еще? Можно бы сказать «шкурами», но я удержался. Я не был в однокомнатной квартире Клещенко...

А дело вышло такое... Собственно, и дела не было. Дело на Клещенко органы завели значительно раньше. Потом дело закрыли. Став ленинградским писателем, Анатолий Дмитриевич съездил на Камчатку по командировке Союза, вскоре оттуда пришла «телега»: писатель замешан в пьянстве и дебоширстве. Клещенко возвратился, но присидеться надолго в Питере не смог, попросился опять туда же, на Камчатку.

Когда на секретариате решали, давать Клещенко еще одну командировку на Камчатку или не давать, самый влиятельный в союзе Г. сказал: «А почему, понимаете, мы даем Клещенко деньги, и немалые, он едет, пьянствует, развратничает, нам приходится за него отвечать...» И мне тоже до смерти хотелось съездить на Камчатку, а двух командировок не дадут. Я промолчал. Г. возразил всегда несговорчивый Д., напомнил, что у Клещенко случай особый. И если он даже выпил и пошумел, это можно понять: шестнадцать лет вел себя очень тихо. А теперь он в лучшей творческой поре, пишет, написал много и хорошо. И у нас нет оснований не дать Клещенке творческую командировку. Я внутренне согласился с Д., разозлился на себя, что не я возразил Г., а он. Командировку Клещенко дали.

Вышел из кабинета, в приемной ко мне кинулся Клещенко:

— Ну что, дали?

Почему-то мне захотелось подразнить его:

— Не дали.

— А кто был против? и ты против?

Тому, кто против, Клещенко мог пригрозить застрелить из винчестера. Не застрелил бы, но пригрозил.

— И я против. Много ты на Камчатке пьешь.

Клещенко воспринял меня, по сказанному мною слову, своим врагом. Я думал: потом разъяснится, и мы подружимся. Но времени на разъяснение не хватило.

У швейцарского писателя Макса Фриша в одном романе (и в другом) идет речь о множественности личин человеческой личности. Стоит человеку реализовать себя, как он тут же себе и изменит, нарушит внутри себя идентичность. Например, человек сидит за столом среди чужих ему людей и молчит. Пока он молчит, у него остается шанс не раздвоиться, сохранить в себе себя самого, потаенного человека. Но вот он заговорил — и этот, возникший из сказанного, новообразовавшийся человек не имеет ничего общего с подлинным, изначальным.

В случае с Клещенко, с моим неудачным розыгрышем, я не воспользовался уроком человековедения Макса Фриша. Вообще уроки художественной литературы редко служат нам руководством в нашем социальном поведении. Хотя литература, кажется, предусмотрела все... Близкие Клещенко поэты Гитович, Шефнер сравнивали Толю с Франсуа Вийоном. Уроки этого француза еще не пройдены мною, да за всем и не угонишься, не вместишь.

Клещенко уехал на Камчатку, оформился там охотинспектором Елизовского района. Ему дали однокомнатную квартиру в Петропавловске, мотоцикл с коляской...

Однажды я прибыл туда, поздней осенью. В гостинице не было мест. Я спросил у местных пишущих людей, нет ли где-нибудь поблизости Клещенко. Мне сказали, что Клещенко дома, если я с ним знаком (вообще-то он личность сложная, мрачная), то, конечно, поехали, мы вам покажем, вы можете ночевать у него. «Если он вас пустит». Я заверил, что он мой товарищ. Я так и думал: он мой товарищ: мало ли что было там, да там ничего и не было; здесь все другое.

Меня привезли к подъезду дома Клещенки, Толя стоял у подъезда, с расчесанной надвое бородой, с трубочкой в зубах, малость подрагивал от предчувствия сведения со мною счетов.

— У нас на Камчатке ты хоть стал немножно похож на человека, в Ленинграде у тебя была рожа начальническая, — поприветствовал он меня.

— Толя, — сказал я, — у тебя можно переночевать?

— Понимаешь, вообще-то всегда пожалуйста. У меня открытый дом, все мои друзья в нем ночуют, живут... Но сегодня ко мне придет гость. Понимаешь? — гость! У меня свидание. Извиняюсь. Завтра — пожалуйста. А сегодня никак.

Больше я не видел Клещенко. Года четыре спустя после нашей последней встречи Анатолий Дмитриевич умер в больнице в Ключах. Собственно, умер он в тайге на соболином промысле: разразилась непогода, вертолет месяц не мог прилететь, охотник лежал в зимовье с воспалением легких; в Ключи доставили его мощи, с последками жизни.

Шел вечер памяти Анатолия Клещенко. Из зала на меня постоянно поступал открытый голубоватый взор Бориса Павловича из органов. Органы не бросают своих подопечных после их смерти, это мы так думаем, что дело закрыто...

Прах Анатолия Клещенко похоронен на кладбище в Комарове, неподалеку от надгробия Анны Андреевны Ахматовой.

Июль на дворе. В прошедшее незаписанное время выступал там и сям: в Абакане, Красноярске, Питере, за «круглым столом» в журнале «Литературное обозрение», перед строителями Саяно-Шушенской ГЭС, начинающими литераторами города Апатиты, тружениками совхоза «Алеховщина». Наслушался болтовни на съезде писателей СССР, стал членом ревкомиссии.

Упал тополиный пух. Остались на своих местах Брежнев, Подгорный, Косыгин. Странное дело, из всех первых лиц в государстве во все времена Косыгин единственный правильно говорит по-русски. Почему его держат? В писательской иерархии наверху по-прежнему Марков, Михалков, Кожевников, Ананьев, Беляев, Верченко.

«Трусость и молодость — это понятия несовместные! Надо быть смелым в молодости! Будучи трусливым в молодости, нельзя стать смелым в старости». Так говорил Евтушенко. Он стоял на трибуне, в синей мятой рубашке, с жидким хохлом на маленькой голове, вздымал кверху по направлению к залу руку, сжимал пальцы в кулак. Он чем-то напоминал фюрера.

В доме Василия Шукшина появился М., новый муж Лидии Федосеевой... Я не знаю, что сталось в доме Макарыча, только знаю, что ЕГО дома больше нет. В доме все омертвело: книги? — их не читают; портреты хозяина? — на них не гладят, а если глядят, не получают ответного взгляда. Дом запылился, в нем появились пустые бутылки; Макарыч не пил... Хозяева уехали... Меня пустили пожить в квартиру Шукшина по нашей с ним не то чтобы старой, но нежной дружбе, впрочем, вполне платонической: мы повидались с Макарычем дай Бог четыре или пять раз, да и то мимоходом, но нежность друг к другу у нас была. И была у нас переписка на пределе откровенности, без единого необязательного словечка. Ах, какие письма я получал от Макарыча, с каким замиранием сердца читал и храню!

Живя в его доме, я думал: лучше бы Вася пил, может статься, дольше бы прожил; наши выпивохи долго живут. Но я знал, что и пить он не мог, ничего не мог, кроме как идти к своей смерти. Он не мог выжить в панельном доме Мосфильма, построенном для таких, как мосфильмовец М. Макарыч спел свою песенку: «Жена мужа в Париж провожала, насушила ему сухарей...» Герой рассказа под таким заголовком в финале открыл краник газовой плиты на кухне... В фильме «Калина красная» Губошлеп, убивший Егора Прокудина, подводит его смерть под некую историческую или среднестатистическую, что ли, закономерность: «Он был мужик. Мужиков в России много». В фильме убийство Егора Прокудина как репетиция собственной смерти автора. Василий Шукшин своим Искусством замахивался, посягал на устои, на цитадель, за такое казнят. Он бился лбом в стену, гнал лошадей, умещал в каждом дне три, четыре дня исполненной работы. Мотор израбатывался...

Искусство Шукшина, оставшись без Хозяина, заняло место на полке, замкнулось в себе. Оценочные баллы превосходной степени, высшие премии пришли после смерти. Даже и золотой дождик пролился, так нужный живому — для независимости.

Теперь Искусство Шукшина затворено на замок.

Наступила пора предательств. Похвалы и предательство ходят вместе. И подкуп: женщину можно купить, если она не знает, что служение мужу от Бога, если не помнит, как служили русские женщины тем, кто нес в себе Божью искру. Купили жену Шукшина Лидию Федосееву, взяли за ней приданое: дом Макарыча — не стены, а дух живой творящего Художника, его наследие, незаконченные труды писателя, его архив.

Сама-то Лидия понимала, это она мне сказала: «Хочешь понять Васю, прочти внимательно „Я пришел дать вам волю“. Это он про себя написал». Ну вот. А поставить фильм ему не дали. И женою распорядились.

Однажды Шукшин прислал мне в журнал «Аврору» рассказ начинающего тогда Макарова, с горячей рекомендацией напечатать, с оговоркой: «Не хочу отдавать толстым московским боярам». Он покусился на косное боярство, жирующее на теле народа, меняющее по обстановке обличие, фразеологию, но насмерть стоящее за собственный интерес. И свое получил.

Живя в доме Шукшина, я думал: мог бы русский человек вот так владетельно войти в этот дом, как вошел в него М.? Поверх житейского, семейного, мужского, женского, мосфильмовского — есть же что-то высшее, общее, святыня, национальное достояние? Чтобы решиться войти в дом русского мастера, по-хозяйски сесть за его стол с недописанным рассказом, надо иметь в себе некий Дантесов комплекс, быть чужестранцем в стране обитания. Господи, помоги нам бедным!

Сегодня был с мамой на кладбище. Железная, из железных прутьев сваренная пирамидка на могиле отца поржавела. Могила заросла дикой травой. Мать рыхлила землю цапкой, посадила маргаритки. Мама худа, стара, без признаков телесной жизни, жива духом единым. В глазах у нее ясность ума и души.

Кладбище разгорожено, оградки впритык, образовались на кладбище как бы квартиры, кварталы, городищи. И всюду имущественное неравенство: есть могилы-люкс, с мрамором, столами, скамейками, дорожками, посыпанными песком. За столами сидят, выпивают. Тенисто, в меру тепло, отрадно. Кладбище успокаивает, примиряет каждого с самим собой. Даже такая диалектическая духовная особь, как я, несущая в себе два разноименных генетических начала: отцовское плотское, материнское идеальное — даже и я как будто обрел в себе божеское смирение. Сколько ни ерепенься, ни колготись, ни греши, ни рыпайся, все равно будешь тут, и будет пахнуть цветущим барбарисом, и будут белые маргаритки, розовые маргаритки. И высохнут слезы.

«Он был, как большинство талантливых людей, небольшого роста...» Помилуйте, а как же быть нам, в меньшинстве, значит, и не высовываться? удовольствоваться своей долговязостью? Кстати, известно, что Чехов был заметно выше среднего роста, не говоря о таких орясинах, как Горький и Маяковский...

Фраза об отношении таланта к росту взята из статьи по случаю убийства художника Попкова. Его застрелил инкассатор на «квадрате», у входа в ресторан «Арагви». Попков вышел из ресторана в солнечном настроении. Тут как раз и такси. Попков не придал значения бирке «Связь» на борту, шагнул в салон такси. Инкассатор с большой сумкой выстрелил ему в живот. Попков, будучи убит, сделался знаменитым, удостоился похвал, премий. Возможно, он тоже был из тех, каковых, по мнению инкассатора, в России много.

Съезд писателей. Москва, гостиница «Россия». Знакомые лица: Абрамов, Распутин, Астафьев, Носов, Белов, Конецкий, Горбовский, Торопыгин, Иван Петров из Петрозаводска (Тойво Вяхя), Иван Чигринов, Иван Мележ из Белоруссии, Фридон Халваши из Аджарии, Ираклий Абашидзе, Максим Цагараев из Осетии, Михаил Кильчичаков из Хакасии, Евтушенко, Аксенов. Вот пропорхнула Бэлочка Ахмадулина, протянула руку, я ее поцеловал. Почему протянула? Должно быть, навеселе. Рядом с ней Поженян. Прошел мимо Сергей Михалков, в темных очках, не поздоровался. Почему? Ананьев в баках, на высоких каблуках. Маленького роста, признанный, а хочется стать повыше. Виль Липатов — хрипатый, заикающийся. Писателю полезно иметь страшненький вид: припадочно моргать, заикаться, нажить мешки под глазами. Не мешает обзавестись мешком денег. Или быть очень старым, как Антокольский: тоже страшно. Или чтобы зубы торчали вперед, как у Марка Соболя. Полезна репутация запойного пьяницы. Вот опять же Виль Липатов... позаикался, проглотил несколько таблеток депрессина. «У меня де-епрессия. Я засыпаю». Он постригся в кружок под Пугачева, чтобы стало еще страшнее.

Евтушенко тоже пугает. Из него бы получилось прекрасное огородное пугало. У него самый большой автомобиль, под номером 00-89. Человек номер 00, от одного вида мороз по спине.

Съездил в Англию, побывал в Лондоне в театре на Стрэнде на спектакле-обозрении нравов «О, Калькутта!». В представлении есть места, когда на сцене все голые, бабы и мужики. Билет на галерку стоит один фунт восемьдесят пенсов. Предлагается в раздевалке бинокль — увидеть все членораздельно; бинокля не взял, увидел в общем и целом. Впрочем, постановщиками предусмотрена полнота, объемность видения из зала: задник сцены — одно сплошное зеркало. Что происходит на сцене? Ну, например: идет турнир двух средневековых рыцарей, фехтуют на мечах, обмениваются по-английски насмешливыми репликами, пикируются. Один из рыцарей утверждает, что он — девушка, другой не верит. Рыцарь-девушка скидывает доспехи, остается в чем мама ее родила. Все смеются. Это — легкий динамичный жанр. Есть сцены с актом-совокуплением. О, Калькутта! В аннотации на спектакль, в программке, сказано, что зрителям предлагается секс по-английски, с юмором, в быстром темпе, в пределах театральной условности, в сценической форме игры.

В антракте прохаживаюсь в фойе среди одетых людей, мужчин и женщин. Все только что видели раздетых, поглядывают друг на друга с легкой ухмылкой... Добрая старая Англия славится своим консерватизмом, пуританством. Будучи в этом смысле впереди других западных стран (или позади), Англия подала им пример введения стихии сексуальной революции в рамки театральной условности, при максимальной растелешенности. Впрочем, театр на Стрэнде не для лондонцев, для туристов. О, Калькутта!

В голый театр я взял с собою — из последних пенсов — гида Лидию. Других советских туристов, понятно, не наблюдалось. Когда к рампе вышли голые бабы и мужики — артисты, Лидия непроизвольна ойкнула, вцепилась в мой рукав: увиденное выходило за круг ее обычных впечатлений в загранпоездках. Ей стало страшно: вдруг кто-нибудь увидит, стукнет... Я изображал из себя бывалого лондонского ходока по злачным местам.

Как-то ко мне в номер пришел член нашей группы (по ходу дела меня назначили старостой), писатель Э., весь потерянный и убитый. Он сказал, что потерял паспорт — самое страшное, что может случиться с советским туристом, бедствие для всей группы. Я попенял Э. за его обалдуйство, вошел в его положение, поставил в известность Лидию. Она выругалась по матушке (а как же еще?!), сказала: «Пойдем к Славе». Я тогда еще не знал, что главный в нашей группе Слава (помимо официального руководителя и приданного стукача). Слава пригласил Гену и Олега, тоже, оказывается, ответственных, произошло чрезвычайное совещание, ввиду чрезвычайного положения.

Где мог потерять паспорт Э.? Он мне сказал, что в свободное время ошивался в универмаге Маркса и Спенсера на Оксфорд-стрит. Нетрудно было предположить, что обалдевший от изобилия товаров советский турист, пересчитывая дрожащими руками наличность, мог обронить не только паспорт, но и гордость гражданина великой державы. Я доложил эти сведения чрезвычайной тройке. «Значит, так, — сказал Слава тоном, не терпящим возражений, — завтра утром экскурсия отменяется. На автобусе едем в универмаг — как, ты сказал, он называется?» — «Маркса и Спенсера». — «Я, Лида и как его?, едем к администрации. Там же у них есть стол находок? В посольство пока не будем сообщать».

Назавтра шоферу автобуса было сказано ехать на Оксфорд-стрит. Шофер заметил, что там крайне трудно припарковаться. Однако поехал. Английский гид Нина Васильевна, дама из русской семьи первой эмиграции, говорящая на божественно чистом русском языке, нами забытом, вежливо протестовала: по плану день начинается с Британского музея. Ей дали понять, что есть другой план, превыше плана туристической фирмы.

Шофер виртуозно поставил автобус у входа в универмаг. Слава, Лидия и Э. упали в его недра, под ропот непосвященной группы; в группе каждая особь — генератор самомнения, особенно москвичи. Вскоре трое вернулись. Слава молча сел. Нервно покусывая губы, Лидия сказала группе, что ЭТО было необходимо. Семитское лицо Э. зарозовело, отчаяние на нем уступило место непосредственной детской радости; Э. счастливо хихикал. Потом я узнал, что краснокожая советская паспортина нашлась в куче других оброненных ошалелыми покупателями предметов, при уборке подобранных. Э. заново обрел крылья — порхать по заграницам. Он обратился ко мне со страстной мольбой: «Пусть ЭТО останется между нами». Я заверил его...

В обычной жизни Слава — скромный детский поэт в сибирском городе. О, Калькутта!

В журнале «Аврора» случилось именно то, что и должно там было случиться: редактора Володю Торопыгина подвели под монастырь. Работая в «Авроре», я видел и говорил Володе, но он мне не внял, не допускал мысли о подвохе, подкопе, вообще о чем-нибудь таком, что омрачает праздник жизни. К жизни он относился как к празднику, в особенности в роли редактора молодежного журнала, когда напечатанные авторы приходят вереницей, у каждого за пазухой бутылка и полная готовность бежать за второй...

Напечатали стихотворение Нины Королевой, нечто о городе Тобольске; в ряду других примет сибирского города поэтическое предположение: «В том городе не улыбалась царица с ребенком...» Царица в Тобольске не улыбалась, прозревая свою судьбу. За напечатание этого стихотворения, за строчку в нем... «с монархическим уклоном» — теперь снимают с работы моего друга Володю Торопыгина. Так дорожил Володя постом, так ему соответствовал, так горько не понял происшедшего... Владимир Васильевич Торопыгин являл собою пример искреннего непрофессионального верноподданничества партии, идеалу коммунизма, с младых ногтей, без тени сомнений и колебаний. Партаппарат отвергает излишне верноподданных, искренних, тем более, если хоть что-нибудь человеческое им не чуждо. Этого Володе не дано было понять, как многим...

Володя Торопыгин, долгое время висевший на доске лучших людей Дзержинского района (и сейчас не снятый), освобожден от должности, обвинен в несодеянном, незаслуженно пострадал. Его вчерашние друзья-партийцы, непострадавшие, советуют ему пойти в обком покаяться, признать себя импотентом и слабаком. Вот тогда, быть может, партия простит своего оступившегося, однако верного сына. Быть может... Только едва ли. Наперед все известно (если обернуться назад, вспомнить, как было заведено): обвиняя, понуждали признать вину, подписаться под ложными обвинениями, тем самым удостоверить свою партийность. За это обещали... Но стоило дрогнуть и повиниться, — человек лишался всех человеческих прав, даже надежды на себя самого. Занавес опускался. Капитуляция человеческой личности никогда не оправдывалась, тем более не вознаграждалась.

Едва ли Торопыгин прочел стихотворение Нины Королевой о Тобольске в подборке других ее стихов. Володя доверял и поэтам и редакции... Если и прочел, только то, что было в стихе; поэзию он читал как поэт. Он жил в ирреальном мире повального стихотворчества, дружества, пьянства, празднества, неизбежного, как коммунизм, успеха.

1977

В марте я провел две недели в Африке, там было мне хорошо. Надо бы сказать: хорошо, да мало, но это не так: Африки было ровно столько, сколько я мог ее вынести. Дольше оставаться в Африке не хотелось. Я летел домой, дожидался встречи с моей землей, с моем зимой — с большим нетерпением, нежели встречи с Африкой. Впрочем, все вышло проще, чем я ожидал. Как в стихотворении Леонида Мартынова: «В киоске я у девушки спросил стакан вина...» Я дома, но я все еще в Африке, существо мое раздвоено. Раздвоение началось в Дакаре: я жил дома и там. Теперь я живу там и дома. Там было мне хорошо, утешно. Хорошо было плавать в бассейне с океанической подогретой водой, на подворье отеля «Н’гор», лежать на солнышке возле бассейна, разглядывать голые сиськи белых мадам, мамзелей, мистрисс и фрау, пить чистую воду из артезианской скважины, 250 сенегальских франков за бутылку (сенегальский франк в пятьдесят раз дешевле французского), смотреть на парящих в небе ястребов, слушать петуха, орущего на берегу Атлантического океана точно так же, как на берегу Ловати у меня в деревне Березово. Или нестись на белом «Рено», ведомом Виктором из нашего торгпредства, по улицам Дакара, обсаженным розово цветущей бугенвильей. Хорошо зайти в магазинчик, поторговать у негра серо-блескучую шкуру питона. Мне было хорошо в Сенегале, в отеле «Н’гор»: уплетать гамбургер или гриль, пить утром кофе, апельсиновый сок, похрустывать поджаренной булочкой, лакомиться клубничным джемом, покуривать в холле, ощущать себя белым среди черных, русским среди французов, немцев, американцев, сознавать свою самоценность.

Я был в Дакаре сам по себе, отдельный ото всего, что вне меня. На тысячи километров вокруг не было ни единой души, с кем бы я пребывал «в отношениях» (одна душа была, о ней чуть позже). Оказавшись наедине с самим собой в марте месяце в Африке, ничего не ждал от себя, кроме счастья; все другое приходит от посторонних. Счастье могло вдруг опуститься на меня, снизойти. Или прийти. Или приехать. Я мог повстречать его на аллее приморского парка. Само это ожидание и было счастье. Счастье было идти по узеньким улочкам Дакара, совершенно безо всякой цели, сквозь строй деревянных иссохших идолов, бессмысленно смотреть на спелую клубнику, продающуюся на углах. Или на светлые пятки черных людей, по призыву муллы отвлекшихся от торговли, павших наземь, направив маковки голов в сторону Аллаха. Боже великий и правый! да было ли это? И что осталось — во мне?

Четыре дня в Дакаре я испил, как четыре глотка свободы — ото всего. В день по глотку. Ночи были несносны для меня: следовало на ночь выключить мои органы чувств. И к тому же поздно светало. По ночам меня со всех сторон обступала абсолютная чернота-пустота. Да, все африканские ночи я отдал бы за один час дня — прибавку дневного рациона времени. Я согласился бы не спать все 96 часов, чтобы пободрствовать часок на свету. Я готов был пить только чистую воду, по 250 франков за бутылку, закусывать привезенным с собой «Мишкой на севере» — не тратить времени на еду. Хотелось ходить, ходить, ходить по Дакару, видеть, видеть, видеть красивых сенегальских женщин, обернутых в прозрачные цветные бубу: черных женщин, тонких и массивных, с детства постигших обязательный для исполнения закон прямизны стана, правило горделивой осанки. Сенегалкам в детстве, отрочестве, юности надлежало носить на голове ведра с водой; попробуй согнись, нарушь прямизну стана хотя бы на четверть градуса, — вода прольется, груз упадет с головы. Сенегальские женщины прямы, их глаза горячи, их бубу такого цвета, как сказки Шехерезады.

В Сенегале была весна, цвела бугенвилья, океан накатывал, плескался в берег. С берега можно было ловить кефаль, а если отгрести от берега метров на двести, погрузиться метров на пять с аквалангом, то можно поймать лангуста — большого рака; его едят с майонезом, под белое вино. Мясо у лангуста тоже белое, вкусное и без майонеза, идущее и под красное вино.

Однажды я решил увеличить рацион визуального, чувственного восприятия Африки. Вечером выпил для храбрости московской водки, закусил «Мишкой на севере», отправился в заведение под неоновой вывеской «Казино», откуда доносились звуки и запахи ночной разгульной жизни. У входа в казино меня остановил привратник — не швейцар, а администратор, по внешности такой, как наши администраторы. Я не сразу понял, чего он от меня хочет, однако дядя у входа настаивал на своем: заплати вступительный взнос в пять тысяч франков, заполни анкету... Он выложил на стол анкетный бланк, с такими же примерно вопросами, как в наших анкетах. За столом стоял негр в синей униформе, по виду боксер-тяжеловес. Администратор был белый, маленький, желчный. Вот это переплет! Мой омраченный водкой разум отказывался что-либо соображать. Однако начатое следовало докончить, что будет потом, на потом и откладывалось, пока что войти в казино, как входят другие белые люди. Прикинул наличность, на взнос хватило. Я стал заполнять первый пункт анкеты: выводить латинскими буквами плохо поддающуюся транскрипции мою фамилию... Привратник пристально наблюдал меня, очевидно, до него доносился сивушный запах моего дыхания. Он что-то понял, спросил: «Тебе куда надо, в бар?» Я воскликнул: «Йес, ов коз!» Он махнул рукой в направлении бара: «Иди». Если бы я заполнил анкету, отдал бы последние пять тысяч, то стал бы членом клуба с какими-нибудь правами и обязанностями. Эту простую вещь я вычислил позже. Советский человек, такой, как я, в мире западной цивилизации олух царя небесного, даже в сравнении с африканским аборигеном.

В баре у стойки спросил пива. Добрейший негр-бармен покачал головой, сказал по-английски, с очень понятной русской интонацией: «Не советую тебе пить пиво: у нас все напитки в одну цену, хоть пиво, хоть виски, хоть кока-кола. Возьми лучше виски с кокой-колой». Я последовал его совету, занял место за столиком в полутемном зале. На освещенной эстраде белая женщина разделась, поворачивала большой штурвал, направляла рукояти штурвала себе в промежность. Потом несколько пар танцевали медленный блюз. Я сидел наедине с собой в ожидании счастья. Хотелось нравственно обняться с негром-барменом, со стриптизеркой... Наконец вышел под экваториальное, с преувеличенными, как глаза сенегалок, звездами небо. Захотелось громко спеть что-нибудь нашенское, здесь никогда не слыханное. Я запел: «Прощай, любимый город. Уходим завтра в море. И ранней порой мелькнет за кормой знакомый платок голубой...» Что еще нужно для счастья? А ничего.

Со мною вместе в Африку ездил латышский писатель П.: нас послали в командировку устанавливать отношения с писателями Сенегала, республики Гвинея-Бисау, Островов Зеленого Мыса — страны Кабо Верде. «Отношения» я не записываю в этой тетради, о них в отчете иностранной комиссии большого Союза; в тетради только то, что над или под «отношениями». За все время нашего путешествия П. не зашел ни в один магазин, не потратил ни единого командировочного франка ни на что, кроме пищи насущной, поесть он любил. В отеле «Н’гор» мы жили по соседству, с моего балкона я видел, что у П. по ночам не гаснет свет. Я спросил у него: «П., что ты делаешь по ночам?» Он ответил: «Я пишу открытки моим друзьям в Латвию, у меня тысячи друзей». «Но что же ты пишешь? ведь ты никуда не ходишь, ничего не видишь. Зачем было ехать в Африку? Можно писать открытки, сидя у себя в квартире в Риге». Этого я не спросил, про себя подумал.

В городе Бисау, столице республики Гвинея-Бисау, у нас брали интервью на радио, предупредили: магнитофон советский, качество звука плохое, ленты в обрез. Говорите внятно и коротко. Первому слово дали П. как руководителю делегации. Он начал издалека: «Я являюсь первым секретарем правления Союза писателей Латвийской Советской Социалистической Республики. Я являюсь лауреатом Государственной премии Латвийской Советской Социалистической Республики...» Советник нашего посольства в Бисау Валерий Черняев переводил эту галиматью на португальский язык. Значительное лицо Советской Латвии П. так и не добрался до существа вопроса: чего ради приехали из Москвы. Лента кончилась.

В городе Прая — столице республики Кабо Верде (Островов Зеленого Мыса) работники местного советского представительства предложили нам посмотреть несколько островов архипелага, кроме столичного острова Сантьяго. П., как глава делегации, отказался. По короткому опыту совместного путешествия я знал, что спорить с П. без проку. Тем более не годилось затевать распрю: мы были первые советские писатели на Островах. Понятно, что наши доброжелатели посмотрели на нас как на идиотов. Потом я спросил у П.: «Почему ты отказался, ведь это так интересно — увидеть разные острова, другого случая не будет». П. ответил: «Мы, латыши, маленькая нация. Мы все знаем друг друга. И нам ничего другого не надо. Вот из этого окна я увижу больше, чем если проеду тысячу километров. Только надо уметь смотреть».

Но если маленькой нации — части большой страны — открыты не только окна, но и двери во все мировое пространство, вот хотя бы и в Африку, — разве это мешает латышу остаться латышом? Я так подумал, но П. не сказал: разговор бы у нас не получился.

В Шереметьеве при таможенном досмотре П. предъявил двести франков (французских), не истраченных им во всех трех странах недавнего пребывания. Таможенник удивился, такого не бывало в его практике. «Вы бы лучше купили там пива и выпили».

Ездили с мамой на кладбище, на могилу отца. Два милиционера стояли у въезда в этот город мертвых. Один мильтон оказался добрее другого. Недобрый потребовал у матери удостоверение инвалида первой группы, чтобы пустить нас на кладбище на авто. Мама показала на свое лицо: «Вот мое удостоверение».

Добрый мильтон махнул рукой: «Езжайте». Недобрый отвернулся.

Был на охоте на Новгородчине. Ехал по новгородским дорогам мимо березняков, сосняков, майских разливов полой воды и думал: «Моя Новгородчина». Отсюда родом наша фамилия Горышиных, материнская Дементьевых. Я проехал моей Новгородчиной тысячу километров. Иногда гнал за сто, иногда еле полз. На проселке под деревней Якишево увязил машину в плывуне. Меня вытащил за ноздрю тракторист Витя, пахавший на «Беларуси» пашенку. Я чувствовал кровное родство с трактористом Витей: мой земеля. Мы с ним выпили на бугорке бутылку болгарского коньяку, попели. Машину я оставил в Якишеве. Попросил хозяйку крайней избы: «Можно, около вас постоит?» Хозяйка рассиялась в улыбке: «Дак пусть стои-ит. Чай не конь, исть не просит».

В Домовичи шел пешком, майской соловьиной ночью, думал, что здесь моя отчизна, завязь всех слов и сказаний. Блазнилась в воображении (после выпитого коньяку) некая поэма, как мою родину обманули, замордовали; нас, русских, записали по разряду «сообщества советских людей», упразднили в нас нацию, запугали «интернационализмом». Я плакал о поруганных новгородских церквах и бедных старушках в брошенных деревнях. В памяти всплывали лермонтовские «дрожащие огни печальных деревень», блоковская «Россия, нищая Россия, мне избы серые твои...». Но избы истлели, огни нигде не дрожали. Мою Россию назвали «Нечерноземной зоной». Ее едут осваивать комсомольцы Узбекистана и Чечено-Ингушетии.

Я думал, что назначение русского писателя пробуждать национальное сознание в своем народе. Хотелось пострадать за народ, даже быть казненным клевретами. В лесной глухомани, в весеннюю ночь, в самом сердце России, после целого дня плавания по новгородским разливам все казалось возможно. Шурхал под ногой посыпанный хвоей снег; пели соловьи.

Убил глухаря на току. Утро было хорошее, болото хорошее, день хороший, красивое озеро Городно, барский дом Ливеровского, с картинами, с мольбертом на террасе в Домовичах, званый обед с крахмальной скатертью на столе, общее благорасположение, все с глухарями. К обеду местный Мишка принес лещей; за столом полный сбор гостей, все из благородных: брат хозяина, профессор Московского университета, восьмидесятилетний Фрейберг, моряк из дворян, в гражданскую войну командовал передовым отрядом красной Волжской флотилии, тоже убил глухаря; писатель Олег Васильевич Волков...

Выпив, Ливеровский впал в ипохондрию: «Скоро я сдохну. Что останется после меня? Чуть больше, чем прежде, ацетату, кальция, уксусной кислоты». Ливеровский — профессор-химик, авторитет по охоте, натаске собак, автор рассказов из сельской жизни.

Вчера ели глухаря: литературовед Борис Иванович Бурсов, художник Валентин Иванович Курдов — наиболее значительные лица моего круга. Были их жены. Был Ч. — первый секретарь писательской организации. Ч. первым из первых секретарей на моей памяти решился править Союзом, не поднимаясь над массой, а находясь даже чуть ниже среднего уровня. У Ч. толстые щеки, покатые плечики, брюшко, лысина — типичный брухицефал, круглоголовый. Он обладает актерским даром, талантом комического — предельно серьезного перевоплощения, может один к одному войти в образ своего предшественника на посту первого секретаря, незабвенного Александра Андреевича Прокофьева. Он мог бы снискать себе славу такого рода, как у Леонова, нашего лучшего комика, серьезного, с нотками трагизма.

Глухаря съели скоро; так закончилась жизнь таинственной реликтовой птицы.

18 мая я ехал из дому в Комарово, за рулем «Жигуленка». «Жигуленок» резво бежал; я ощущал езду как счастье катанья. Держа в руках тоненькую послушную баранку, думал, что это уже бывало со мною, много лет назад. Хотелось, чтобы теперь, повзрослев, я ехал бы лучше, чем в глупой молодости, но тотчас являлся довод, что, повзрослев, я постарел; вряд ли смолоду ездил хуже.

Я, старый, ревновал к себе молодому: лучше, если бы счастье хорошей езды далось мне впервые, а то как повторный роман — прийти на свидание к некогда горячо любимой даме... чувство то же, но слишком наезжена колея.

Я не только куда-то ехал, но еще и катался, как мальчишки катаются: на лыжах, на коньках, на самокате, на велике, на санках, на колбасе трамвая. Я очень любил кататься — всю жизнь. И вот катался, мне было повадно, куда-то меня несло.

У развилки шоссе — на верхнее и нижнее — включил левую мигалку: на нижнее...

Свернул на нижнее, с его извилинами, закруглениями, виражами, праздно гуляющей публикой: как раз закончились танцы в санаториях, пансионатах. И слева море, пляжи, беседки-скамейки... Хотелось еще поглазеть по сторонам и себя показать.

Верхнее шоссе прямое, скучное, как пятилетний план, но там короче. Обычно я ездил по верхней дороге, мог бы и в этот раз, но тогда бы... и записи этой не было: ну, ехал и ехал. Как редакторши говорят начинающим драматургам и сценаристам: у вас не хватает драматургии, нет сквозного драматического действия...

Я повернул на нижнее шоссе, аккуратно проехал мимо поста ГАИ. Шоссе все же пустело, кое-как народец шаркал подошвами по пешеходным дорожкам. Свету еще хватало — ехать без фар. Дорога была знакома, как выученное в детстве стихотворение Некрасова: «Плакала Саша, как лес вырубали. Ей и теперь его жалко до слез». Вот и репинские пенаты, дальше заправочная станция...

Кто-то ехал навстречу с включенным дальним светом. Ехал как-то не так, забирал лишку влево. «Зачем он так?» — это все, что успел подумать. Меня залило, пронизало мне одному назначенным мертвым светом. Довольно часто употребляемый в беллетристике эффект: яркий свет вдруг вспыхивает в сознании умирающего, высвечивает нечто забытое, самое дорогое... Ослепило — и света не стало, наступили потемки. В моем существе отозвался протяжный, скрежещущий удар железа о железо. Физического осязания боли от удара пока что не было, только противное скрежетанье и содроганье. Куда-то меня волокло, посторонней грубой силой, как во сне: не волен себе помочь.

Из фатального предсмертного (или послесмертного) оцепенения меня вывела остановка. Ужасно ревел мотор.

Дернулся выйти, но что-то не пустило: ремень! Мотор рычал, внутри его как будто искрило. Тут включилось сознание, сигнализировало: страшно! может загореться, взорваться! Сколько-то времени ушло на восстановление отшибленной памяти: отстегнуть ремень, выключить зажигание.

Зажигание выключилось, мотор затих. Ремень отстегнулся; дверь заклинило, но удалось выпростаться. «Жигуленок» стоял на четырех колесах за обочиной, носом в сторону моря, с разбитой вдребезги левой щекой. Я мельком взглянул на мою машину; главное было по ту сторону шоссе: зеленого цвета «Москвич» врезался носом в сосну, из него вылезал... Первым движением было взять железяку-монтировку... Однако не взял: интеллигент-горожанин во втором поколении возобладал во мне над предком — сиволапым мужиком, небось, хватившимся за кол как за главный аргумент в усобице.

Ненависть как будто налила меня свинцом, приковала к месту; я наблюдал из засады моей ненависти, как некое существо выбралось из «Москвича», подвигалось ко мне. Сквозь ненависть пробивалось изумление: как можно такое поделать? Зачем? Существо раскачивалось, болталось, в милицейской форме мышиного цвета, в фуражке. Я подался навстречу к нему, разглядел капитанские погоны. Капитан был замертво пьян, его глаза несинхронно вращались, кажется, не видя, не собирая происходящее вокруг в картину.

— Что же ты делаешь, сволочь? — спросил я у капитана уставшим, севшим, как будто не моим голосом. Капитан задергался, что-то в нем заклокотало, какой-то рвотный спазм выворотил наружу из воротничка кителя кадык. Усилия капитана не привели к членораздельной речи. Капитал был долговяз, белесоват, с голубовато-розовыми кроличьими глазами. Такими выводили в фильмах о войне «фрицев». Дать капитану в руки автомат, засучить ему рукава — чем не «фриц»? Он не вязал лыка, от него за версту несло сивухой и бензином. Его «москвич» расплющил нос о сосну, сам капитан был целехонек, невредим.

Вокруг собирались какие-то люди, кому-то я объяснял: «Я еду вот так, по правой стороне, а он, с включенным дальним светом...» «Тебе бы круче вправо взять и убежал бы...» Кто-то советовал задним числом, кто-то прикидывал: «Если бы он еще на двадцать сантиметров левее взял — и лобовое столкновение, все же скорость приличная, и тебя и его бы всмятку. А так хоть живы и даже не ранены. Повезло!»

Как-то вдруг потемнело. Капитана не стало видно. Гаишники замеривали следы колес на шоссе. Приехали полковники, сначала один, потом другой: трасса международная, авария крупная. Я рассказывал одному полковнику: «Я еду вот так... не больше семидесяти километров... а он, сволочь такая...» Потом другому полковнику. Кто-то предлагал себя в свидетели: «Ты запиши мой адрес, если что, я подтвержу, а то они, знаешь, тебя же и обвинят».

Кто-то узнал зеленый «Москвич»: «Это же Коли Лебедева, начальника вытрезвителя». Толпа прибывала, отодвигала меня от моей машины. У меня спрашивали: «А это чья машина?» — «Моя». Мне как будто не верили; да и сам я тоже. В мою машину теперь забирались все кому не лень, как мальчишки в танк на пьедестале. Машина вроде стала ничья. «Едва ли теперь восстановишь, — причмокивали языками одни, — в ней вся центровка сбита — что ты, такая сила удара!» — «Почему? — подавали надежду другие. — Кузов — это ерунда, отрихтуют, крыло поменять, радиатор... Удар скользящий, можно восстановить».

— Твоя? — с недоверием разглядывал меня вновь прибывший милицейский (они все время прибывали и убывали).

— Моя.

— А где этот, с этого «Москвича», Коля Лебедев?

— Я не знаю.

Другой милицейский предположил:

— Его свои забрали, в порядок приводят, промывают.

Скомандовали:

— Садись. Заводи.

Сел, завел, машина не поехала.

— Что, не едет? ни взад, ни вперед?

— Не едет. Ходовую часть заклинило.

Кто-то распорядился: «Пост поставить. Они же обе не запираются. К утру до гайки растащат».

Наступила пауза. Луна катилась над зубчатыми вершинами сосен, как будто отступивших от шоссе в один общий лес. Приезжали еще милицейские, пытали: что, как, где Коля? Кто-то из знающих Колю высказал экстраординарное предположение: «Коля повесился». Как будто повеситься для Коли было таким же привычным делом, как уснуть за рулем, на полной скорости свернуть в лес, по дороге до ближайшей сосны боднуть встречную машину. Знающие Колю милицейские всерьез клюнули на эту версию; кто-то предложил: «Пойдем поищем». И пошли цепочкой, включили фонарики, покрикивали: «Коля! Коля!» Как в лес по грибы, будто повесившийся или привязывающий к суку веревку их коллега мог отозваться: «Ау, ребята, я тут...» Оставшиеся, на шоссе молча смотрели, как блуждают в лесу огоньки. Происходящее приобретало черты ирреальности, разыгрывалась фантасмагория под луной. Меня опять кто-то спрашивал, я опять говорил: «Я еду, а он...»

Потом меня повезли куда-то в желтом фургоне спецмедслужбы, с зарешеченным окном; сидящий напротив рядовой мент посочувствовал:

— Не повезло тебе. Ему этот «Москвич» — тьфу! Ему новый сделают, а тебе с ним тягаться, как против ветра...

Я взбрыкивал:

— Почему мне?! Ему не повезло! И крупно!

Хотя везли меня в неизвестность, по ту сторону добра.

В некоем учреждении девушки в белых халатах и косынках сказали мне: дышать! я дышал в фаянсовый сосуд. Рядом со мною вдруг оказался капитан Лебедев, очухавшийся, помытый, кадыкастый, молчаливый. Он тоже дышал в сосуд. Девушка, бравшая пробу, сказала другой, записывавшей в журнал, про меня: «Признаков алкоголя не обнаружено». Я испытал вполне заслуженную гордость, понятную в этой ситуации и не только в этой. Кто из нас не слыхивал безудержной похвальбы: «Я неделю в рот не брал ни маковой росинки! Я — месяц! Я — год, как не пью!» Есть и такие: «Я семь лет, как завязал!» Их назначают председателями обществ трезвости.

Капитану Лебедеву записали: «Свежее алкогольное опьянение сильной степени». На вопрос, когда, сколько пил, капитан ответил: «Утром после дежурства выпил бутылку сухого вина и кружку пива». Девушка записала в журнал. Капитан врал, как школьник: выпил легких напитков и вдруг заснул за рулем: след «Москвича» на шоссе свидетельствовал о том, что капитан дал лево руля, поехал в чащу лесную: я попался ему на пути, тем самым, может быть, спас капитана, принял на себя часть неминуемого удара о сосну. И чтобы сухое вино — экий француз нашелся.

По завершении процедуры, снятии показаний и всего прочего, меня отвезли на патрульной машине в город. Шел четвертый час утра. Я позвонил корреспонденту «Литературной газеты» Жене Кутузову, безотказному в таких, как в эту ночь, случаях и в других. Рано утром Женя приехал на черной «Волге», что было важно — черной.

На месте происшествия нас уже ждали трое милицейских во главе с капитаном Лебедевым. То есть ждали меня одного. Посмотрели на меня и Кутузова таким манером, как некогда смотрел на Емельку Пугачева исполнитель приговора: с чего начинать рубить — при четвертовании злодея? Да, такое было в выражении лиц капитана Лебедева и его подручных. Проскальзывало и другое: «Ничего, не бойтесь, ребята, дядя шутит». Занималось солнечное утро у моря, с дроздами и иволгами, с проносящимися по шоссе заграничными автобусами. Зеленого «Москвича» как не бывало, только на сосне осталась корябина, впрочем, никому не видная посреди всеобщего благоденствия.

Возле моего «Жигуленка» так и стоял с ночи молоденький ментик, покуривал, скалил зубы, рассказывал, что ночью отойдет — они едут, остановятся и шасть к машине. Если бы не он, то и колес бы не было и аккумулятора...

Капитан Лебедев, побритый, с багровостью на лице, с мутно-голубоватыми вытаращенными буркалами, с выставившимся над воротником кителя кадыком еще более похожий на фрица сорок первого года, чем ночью, отозвал меня за машину. Голос начальника вытрезвителя был гадкий, такой мог выработаться у человека, годами говорящего гадости. Капитан сказал: «Все ерунда: стекла вставить, крыло заменить и радиатор... Вот тебе триста рублей — и мы друг друга не видели, не знаем. Учти, что ты легко отделался».

Видя перед собою существо другой галактики, чувствуя, как холодеют от ненависти кончики пальцев ног, я просто сказал: «Вот тебе, Коля, х... Ты не отделался. Для тебя только все начинается». (Мы с Кутузовым позвонили куда следует, на капитана уже завели дело, он об этом не знал). Коля Лебедев взглянул на меня вроде бы даже с любопытством, но коротким, тотчас проглоченным вместе с кадыком. «Пожалеешь», — сказал капитан.

Тем временем Кутузов наводил шороху на опричников капитана Лебедева: «Я — корреспондент „Литературной газеты“, как раз готовлю материал о дорожных происшествиях. Вы читали в нашей газете мое интервью с генералом Зверковым?»

Опричники томились от этих ненужных им слов, лиц или от бездействия, ждали знака от капитана: приступить к привычному им действу — рукоприкладству.

Попробовали тащить мою машину на буксире, за желто-синим милицейским фургончиком, не поехала. Лебедев посовещался с сотрудниками. Достали из фургона пилу-двухручку и топор. Сосну выбрали самую корабельную — вековуху с толстенным округлым стволом, с хвойной шапкой так высоко, что все четверо милицейских, головы задирая, фуражки придерживали. Непосвященным в законы, по которым жили в царстве капитана Лебедева, — мне, Жене Кутузову, шоферу черной «Волги» трудно было представить, что такую великолепную сосну в парковой зоне у моря можно так запросто варварски извести. Ведь это разрешение испрашивать чуть не у самого министра лесного хозяйства, да и он не даст... За такую сосну не штраф, а срок припаяют. И не улавливалась покуда связь — неедущей машины с корабельной сосной.

Между тем сосну подпилили, подрубили; сосна как миленькая пала наземь с тяжелым вздохом. От комля отрезали изрядный кряж. С моей машины скинули передние колеса, как галоши. Машину подняли всем гамузом, вшестером, дыша в ухо друг другу, — посадили верхом на кряж. Общая работа всех сблизила, на лицах проклюнулось выражение круговой поруки: сосна — одна на всех. Сосновую чурку привязали к оси тросом, концы троса закрепили на милицейском фургоне. Дернули, поехали. Я сидел за рулем в моей машине; руль не имел касательства к движению. Чурка с водруженной на ней машиной ползла по асфальту с неслыханным здесь (и нигде) скрежетаньем, с искрами от троса. Встречные, обгоняющие машины останавливались посмотреть. Остановился заграничный автобус, из него высыпали финны и финки, долго смотрели с серьезными лицами, будто чего-то опасались. Право, Россия загадочная страна и зело непохожая на другие, опасная.

Машину-калеку приволокли в Комарово в Дом творчества Литфонда, поставили на прикол. Дальше не так интересно, сквозное драматическое действие прекратилось. Молва о том, что произошло в ночь на 19 мая на Приморском шоссе, распространялась, передавалась из уст в уста, приобретая неожиданные повороты, обрастая фантастическими подробностями. Так, Женя Кутузов пересказал мне однажды услышанное им не то в электричке, не то у пивного ларька, дословно: «Он ехал и уснул: выпивши был, а жарко. Навстречу финский автобус, он в него, срикошетил и в кювет. Автобус занесло, а у них там, знаешь, и телик и гальюн. И вот из гальюна все выхлестнуло, залило, а им не выйти, двери заклинило. Милиция приезжает, капитан... А этот, который уснул за рулем, видит такое дело — и повесился, на суку висит, недалеко от шоссе, на елке, на брючном ремне. С сука сняли, капитан, что приехал, его узнал: начальник вытрезвителя, вместе работали, нашего брата облапошивали, тоже капитан. При вскрытии оказалось, что у него белая горячка, он и раньше на себя руки накладывал. А финнов отбуксировали в Ольгино в мотель; окна в автобусе разбили, через окна вытаскивали».

Вот вам и современная сказка, городской фольклор.

По прошествии какого-то времени меня пригласили к следователю на улицу Каляева. Он показал документ медицинского освидетельствования капитана Лебедева в ту самую ночь. Из документа явствовало, что анализ на содержание алкоголя в естестве обследованного — нулевой. Следователь посмеялся: «Даже у ребенка, если он подышал выхлопами бензина, состав крови несколько искажается. У вашего знакомого — абсолют».

Потом позвонил полковник, один из тех двух, на шоссе:

— Капитан Лебедев выплатил вам убыток?

— Да нет, тянет, сволочь такая.

Полковник выругался матом. В трубке загундосили гудки.

Назавтра рано утром, в пятом часу явился почтальон, с телеграфным бланком в руке, запыхавшийся, как первый олимпиец, с наиважнейшим сообщением. «Распишитесь». Я расписался, плохо соображсая спросонок. На бланке стоял штамп «Молния». Сумма прописью. Почтовый гонец отсчитал мне наличность. После я вник: молниеносный перевод был от капитана Лебедева, видимо, на него надавили: «К утру не представишь квитка об уплате, сдавай вытрезвитель». Без вытрезвителя капитану Лебедеву — никак. Мысленно я обратился к моему соучастнику по дорожному происшествию: «Ну вот видишь, Коля, я же тебе говорил, а ты, дурачок...»

Сумму убытка определил привезенный мною инспектор: одна тысяча триста рублей.

На этом кончается вечерняя запись 77-го года. Позволю себе досказать, что было дальше — ретроспективно. Спустя сколько-то лет после целования с начальником вытрезвителя я ехал по нижней дороге на другой машине, ту продал. На обочине поднял руку милицейский лейтенант:

— До Репина довезете?

— Садитесь.

На памятном месте я спросил у лейтенанта:

— А вот был у вас капитан Лебедев, начальник вытрезвителя, что он сейчас, все вытрезвляет?

Молодой лейтенант посмотрел на меня со значением: «И ты, приятель, там побывал?»

— Почему капитан? Он майор.

Сезон белых ночей в Ленинграде прошел хорошо. Четыреста мостов висели над тихими, темными водами. На Литовском проспекте рубили тополя, чтобы они не плодили пуху. Но у всех рыльце было в пушку.

Сегодня меня утвердили редактором журнала «Аврора». (Ранее я ушел из вторых секретарей по собственному — многократно высказанному — желанию, то есть по нежеланию быть вторым секретарем). Кажется, я полностью изжил мою социальную недостаточность, перемещаюсь по служебной лестнице кверху: получал 250, потом 300, теперь 350. На этой ступеньке свободное самоизъявление уступает место исполнению функции; личность превращается в функционера. Я был человеком, теперь я функционер. Надо выучить новую роль. Или она сама захомутает? Другие фон, пейзаж, климат; надо переналаживать свои системы. И еще бы остаться самим собой.

Отвалилась от нас восточная Африка, на этот раз Сомали. Помню: метельный вечер, снег по колено. На Васильевском острове я ждал на стоянке такси. Подошел совершенно лиловый негр, в ушанке с завязанными ушами, в зеленой шинельке на рыбьем меху. Такси долго не было; негр пожевал, пошлепал лиловыми губами с розовым исподом: «Закон подлости». Я спросил: «Ты откуда?» Он ответил: «Сомали».

В Сомали раскусили этот самый закон подлости советской системы.

Меня поставили на должность редактора журнала беспартийным — случай беспрецедентный в советской журналистике. Ну да, при условии, что я...

В партию вступать неохота, но получить свой журнал... Овчинка стоит выделки. Как уговаривал меня мой покойный батюшка, коммунист до мозга костей, вступивший в начале тридцатых, исключенный в пятидесятом, по Ленинградскому делу... Папашу сняли с поста управляющего трестом, он уехал в леспромхоз главным инженером, построил лесовозную дорогу, подал заявление о приеме — не о восстановлении, тогда еще не восстанавливали. На бюро райкома папашу приняли: все видели, как выкладывается мужик в лесу, все знали Александра Ивановича Горышина еще по войне. А обком отменил. Без партии, как без воздуху, моему батюшке нечем было дышать. Его восстановил в рядах XX съезд. «Вступай, — советовал мне папаша, — партия теперь не та, что в наше время бывало. Это с нашим братом не чикались, раз, два и к стенке. А теперь-то дивья. Вступай».

Вдруг подумал: я был студентом в такое время, когда... В какое время? В страшное сталинское время. И что же? Все, кто учился со мной в это страшное время, осуществили себя четверть века спустя. Не пропали дарования, даже такие заурядные добродетели, как целеустремленность и усердие. В страшное сталинское время, в наши студенческие годы, будучи сжаты и ограничены со всех сторон, мы, оказывается, вырабатывали в себе вот это стремление к цели, знали, чего хотим. Мы не растратили себя; самоограничение было предопределено режимом, регламентом университета. Главное, что нам преподавали, — отказ от собственных интересов в пользу общего. Эта дисциплина закладывалась в основу всех наук.

В то время в сельском хозяйстве насаждался метод «холодного содержания телят», согласно лысенковской теории яровизации: телят, так считали, лучше выращивать на холоде, чтобы выросли закаленными, крепкими, неприхотливыми коровами и быками; мяса и молока от них будет невпроед. К юношеству тоже применялся метод холодного содержания телят. Нас вырастили жизнестойкими.

По радио играют гимн Италии, просто как музыку.

Василий Макарович Шукшин все смотрит на меня со стены, все прищуривается.

Был в райкоме на парткомиссии, вместе с зубным врачом, кормящим большую семью левым заработком, зарплаты не хватает. Парткомиссия: твердокаменные партийные старики и старухи — пристально разглядывала меня на предмет приема в ряды, доктора на предмет исключения. Еще разбиралось персональное дело офицера УВД, оперативно-следственного отдела, парторга подразделения, прекрасно характеризуемого по службе и человеческим качествам. Во время квартирной свары парторг, пьяный, нанес своей жене ножевое ранение в живот.

Вчера на секретариате в Союзе писателей разбирали дело поэта С. Он отсидел сначала двенадцать, потом пятнадцать суток за мелкое хулиганство по месту жительства. С. был острижен наголо, но в галстуке. Лицо его представляло собой образец патологической предопределенности, заведомого уголовника.

Из множества встреченных лиц я выбираю для записи клинические примеры: мильтона-алкаша, парторга-садиста, поэта — мелкого пакостника — что мною руководит? Возможно, подспудно сопротивляюсь недремлющему агитпропу: с меня требуют положительного героя, нового человека, а я — вот вам, кушайте правду жизни. Но, скорее всего, я пишу по вечерам, чтобы утешить себя: посмотрите, какие твари ползают по земле, а я еще ничего, тонко чувствую, переживаю, не скрываю своих недостатков. Я и мое поколение лишены блага исповеди во Храме, после которой легко на душе. В писании мое благо самооправдания; подглядываю — доношу: такие мы есмь, так мы жили.

Вчера меня приняли в партию на бюро Дзержинского райкома города Ленинграда, в бывшем графском особняке на улице Чайковского (не композитора, народовольца), с Венерой, амурами, нимфами под сводами потолков, с мраморными наядами, психеями в нишах стен, со смуглотой паркетов, резьбой по кедру в интерьерах. В приемной толпились вступающие, с усами, баками, долговолосые — современная техническая интеллигенция или еще кто, по виду трудно определить. В зале заседаний бюро стоял огромный стол, во главе его первый секретарь, со столь же знаменательной, как Романов, фамилией, — Баринова. Мне показалось, что стол стоит наклонно, как ложе с приподнятым изголовьем. Что-то было в этом столе от алькова и в самом зале: в окраске, росписи, лепнине, декоре пола, стен, потолка. В барском доме правила боярыня Баринова. Меня посадили против нее, в торце стола; барыня находилась от меня недосягаемо далеко и как бы на возвышении. У стола сидели маловнятные люди: я видел двух женщин, полковника с большим лицом, с алыми петлицами органов.

Ко мне обратились с вопросом, я принялся было отвечать посиживая, но меня вздернули: встань! Я встал, страху не было. Вопросы носили условный характер: надо было услышать мой голос, соблюсти ритуал. «Раньше возникал вопрос о вступлении в партию?» — «Не возникал». — «Почему, так долго не вступая, сейчас решили вступить?» Я стал мямлить: «Ну, видите ли, вообще говоря, я большую часть жизни провел в одиночестве за столом. Так вышло, что поступил на службу в последние годы. Служебные и общественные обязанности сделали невозможным быть вне партии». Бюро покивало головами. «Как обстановка в журнале?» — спросила Баринова, тоном голоса давая понять, что это последний вопрос для порядка, что дело мое выгорело. Я опять мямлил: «Ну, видите ли, вообще говоря, мы сделали еще не все, что бы хотелось, но обстановка спокойная, рабочая обстановка». — «Мы вас поздравляем с вступлением в ряды...»

В ознаменование пили водку с нашим парторгом и инструктором райкома Аполлинарьевичем.

У Валентина Ивановича Курдова обворовали дачу в Даймище. Он мне позвонил: «Если можешь, Глебушка, съездим на машине». Поехали, заговорили о чем-то нам двоим интересном, например, как Валечка Курдов ехал на своей «Волге» и вдруг перевернулся на ровном месте. И хоть бы что. «Волгу» он сам грунтует и красит, на то и художник. Час был самый в городе разъездной, смрадный, на дорогах гололед. На перекресток передо мной вползал «Икарус», справа было свободно. Я принял вправо, полагая выскочить первым, не видя за автобусом перекрестка, только зеленый свет светофора вверху, газанул... Встречный трамвай поворачивал влево с Лиговки на улицу Жуковского... Удар получился глухой, сглаженный, все же притормозил... Вожатый удивился, трамвай остановился.

С двух сторон наехали большие грузовики, водители смотрели на меня из своих кабин свысока. Пассажиры трамвая тоже были выше меня, смотрели. Я выскочил из машины, увидел разбитую фару, помятый угол радиатора, унырнул обратно в скорлупу. Валентин Иванович Курдов сидел неподвижно, набычив большую голову, с большим курдским носом (его отца мальчишку-курда привез с турецкой войны кто-то из воинов-победителей).

Говорят, что жизнь состоит из работы, любви, движения, размышления, поглощения пищи телесной и духовной. Но сколько времени, сил душевных тратит человек на смотрение в глаза себе подобным. Иногда человек глядит в небо или вдаль, но это бывает редко и не со всяким. Всю свою жизнь, с самого детства мы смотрим, смотрим в глаза мужчин, женщин, детей, стариков. И — Господи! — какие видим миры, какие небеса, какие дали! Говорят, что глаза — зеркало души. Глазами сообщаются души. Каждый видит себя в глазах своих ближних и дальних. И так легко потерять себя, не встретив ответного взгляда.

Последующий путь я проехал хорошо, с подбитым левым глазом. На даче Курдова в Даймище воры выбили окно, влезли, все переворотили. Вид поруганного жилища человеческого, устроенного художником Курдовым с таким тщанием, самонадеянностью — жить долго, — был жалок. Мы вошли в дом, потоптались в холодном отчужденном помещении, заколотили окно и пустились в обратный путь.

Я ехал рядом с моим добрым другом, было такое чувство, что он уходит, удаляется от меня.

1978

Чудная стоит зима! Дивно переливаются купола Василия Блаженного! И пахнет козлом в коридорах отеля «Россия», недавно горевшего, теперь ободранного, побеленного заново. При пожаре в «России» погибло 62 человека. Иные сгорели, задохнулись в дыму, иные срывались с пожарных лестниц, падали.

Сегодня Брежневу вручили орден Победы. Вспомнили, что есть такой орден. Им наградили первым Сталина. Но Сталин был главнокомандующий, а Брежнев начальник политотдела, полковник. Он не командовал войсками, не побеждал.

На церемонии вручения Брежнев был подобен кукле, выряженной в маршальский мундир. Он был подобен старому пингвину. Орден ему вручал человек, быть может, единственный, сохранивший во всей первозданности победительную дикость рабфаковских партячеек. Орден Победы вручал «верному ленинцу» Брежневу Михаил Андреевич Суслов, сказал словечко из той эпохи, осмеянной (отнюдь не оплаканной) Зощенкой: «бескомпромиссный». Суслов наш идеолог № 1.

У Бунина в «Жизни Арсеньева»: «Ах эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — не просто наслаждения, а именно упоения, — как тянет нас к непрестанному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд. Не родственно ли с этим „весельем“ и юродство, и бродяжничество, и самосжигания, и всяческие бунты...»

В № 4 «Авроры» на второй странице обложки картинка: В. И. Ленин разговаривает с народом. Илыич вышел в печати с чернотой на лице. Отпечатанный, запакованный тираж остановлен, взрезан. Предстоит переклеить 168 000 экземпляров. Вечером позвонил из Москвы Тяжельников: в посланном ему сигнальном номере утром он ничего не заметил, а вечером заметил. Я объяснил первому секретарю ЦК ВЛКСМ, что тираж перепечатывают, без Ленина. Он еще больше закручинился: как же № 4 без Ленина на обложке? Ленинский номер без Ленина — комсомольский вождь не понял, как это может быть.

Пришел Рытхэу, рассказал, как хорошо живется эскимосам на Аляске. Они даже решили вопрос о пьянке: у них жесточайший сухой закон. Кто захочет выпить на острове Святого Лаврентия, может слетать на материк в город Ном, платит 60 долларов в один конец.

Днем мной владело состояние внутренней, лишь отчасти выходящей наружу активности. Я рано приехал в редакцию, бегал от телефона к телефону, отвечал за вверенный мне участок в обстановке прорыва. Телефоны звонили, мои приказы немедленно исполнялись. Я очень много курил в этот день.

Эскимосы убили кита, разрезали его на куски, и так серьезно, изначально было это их дело, что мне захотелось стать эскимосом.

Но я приурочен, приставлен к идеологической работе. История с В. И. Лениным на второй странице обложки дала случай ощутить хваткие пальцы сей дамы на собственном горле.

Дятлы стучат клювами в барабаны, в деревянные деки своих инструментов — в стволы, ветви дерев. Дятлы играют встречный марш весны. Я знаю одного дятла, каждое утро барабанящего в бетонный пасынок телефонного столба. Дятел не может не знать, что в бетоне не водятся короеды. И бетон не резонирует, не звучит... может быть, дятел, стуча клювом, рассчитывает на публику: посмотрите, как я работаю, послушайте, как я играю на барабане?! Пройдет весна, кончится музыка дятлов. Как она мелодично-ритмична, звучна, трудно поверить, что музыку производят самые серьезные, деловитые, озабоченные в мире пернатых и такие нарядные: в красном бархате, в черном сукне, в белом атласе.

Дятлы внятно напоминали мне своей музыкой: еще одна весна.

Сегодня жива моя мама, разговаривала со мной...

Потихоньку обнаруживает признаки присутствия в жизни мой журнал. Его конвульсии, спады, прозрения точно отражают циклы его главного редактора. Я знаю, можно обрести форму — журнал пойдет, и я пойду: по Кировскому проспекту, по Каменному острову, по этому городу и другим городам и весям.

Кто-то сказал, что для того, чтобы избавиться от мрачного взгляда на мир, чтобы посветлело в очах, нужно увидеть Рим и Венецию. Нынче осенью я увижу эти италийские чудеса. В Италии я буду улыбаться девушкам, площадям, каналам, небу, руинам, вертепам. Я помаленьку успокаиваюсь.

Вернейшие первоначальные признаки успокоения: а) написать письмо, заклеить конверт, опустить в ящик, б) пройти пешком от редакции до Ушаковского моста, в) побегать утром в парке, г) сесть вечером вот за эту тетрадь, д) купить хлеба, булки, отнести маме.

Прочел в журнале «Америка» воспоминания о лекциях Набокова в колледже, принадлежащие перу Ханны Грин, теперь она стала писательницей. Набоков открыл ей Толстого (5+), Чехова и Пушкина (5), Тургенева (5—), Гоголя (4—), Достоевского Ханна усвоила на три с минусом (или на два с плюсом).

То, что называют разрядкой, возможно только при условии духовного соприкосновения, бывшею задолго до нас. Набоков читал лекции в американском колледже, преподавал Россию в Америке, обладал всех убеждающей силой духа и благородством манер. Бунин во Франции работал для своей страны, для России. Он ненавидел Советский Союз, но ненависть не могла истребить в нем призвания русского писателя — внушать миру добрые чувства к России.

Сочинения — одно; интеллектуалы из России, первой волны эмиграции, явили миру образ русского человека, пример поведения, служения родине, которая предала. Это вообще малопонятно на Западе. Отсюда и интерес к русским, желание с ними разговаривать у умных людей. Конечно, не всем русским в эмиграции хватило наличного духовного вещества для высоты примера. Куприн во Франции, без русской почвы, увял. Ну, правда, и поддавал он отчаянно, по-русски, а это там нельзя. При всем при том Россия открылась миру, явила ему — в лице отринутых ею, в лучшем смысле русских людей — глубину духа, всечеловечность.

Книги сами по себе едва ли могли донести до Европы, Америки (и Азии) обаяние живого русского характера, непосредственно воздействовать на европейцев, американцев (и азиатов), пробить брешь в панцире их самонадеянности, вызвать на разговор. Это сделали такие писатели, как Бунин, Набоков (хотя Бунин не принимал Набокова; это уж их дела), может быть, Зайцев, Шмелев, Ходасевич, Мережковский и еще целая плеяда философов...

Об этой роли Набокова у нас не сказано, едва ли и подумано. А ведь не будь в Америке Набокова, я не уверен, что у меня и у американского профессора из Йельского университета Джонсона получился бы такой упоительно интересный обоим разговор.

Брежнев и Картер, не читавшие Набокова, ни о чем не могут и не смогут договориться, не понимая, что «разрядка» происходит из всечеловеческой духовной близости, из потребности народов друг в друге на основе культурной общности. Идеологические, стратегические, государственные и др. концепции, доктрины надо отбросить к е. м., они мешают; делать «разрядку», исходя из этих концепций, все равно что заниматься любовью в шинелях, с подсумками и автоматами.

Все время ощущение: сел не в свои сани, угодил не в свою колею. С таким самоощущением живут миллионы людей, большинство человечества. Мало кто знает, где его колея, которые его сани.

Наша литература, дав последний всплеск в семидесятые годы, опять впадает в мертвую зыбь. Тема деревни, при дозволенном потоке, исчерпана. Время философского эссе о таинствах человеческой психики в обществе развитого социализма еще не пришло и едва ли придет. Нравственные, духовные, физические силы нации то ли истощились, то ли скованы странной апатией. Россия растлена изнутри.

Если будет война, Россия ее не обязательно проиграет, но, может случиться, что коммунистов перевешают, и меня в их числе. Есть шанс умереть смертью храбрых, а неохота: надо бы посмотреть, что будет. Но посмотреть не придется, разве что крайним усилием поослабив петлю. Впрочем, все одинаково виноваты. Замешаны все.

В это время Джимми Картер глядел в бинокль на Берлинскую стену, воскликнул: «Какая низменность духа могла это сотворить, какой это символ подавления прав человека! Строить стену не для того, чтобы обороняться от неприятеля, а для того, чтобы не убежали граждане собственного отечества... Государство приравнено к тюрьме...»

«Картины, созданные добродетелью, спокойны и безжизненны, — только страсть и порок оживляют творение живописца, поэта и музыканта».

Дидро.

И он же: «Мне более по душе осушать слезы несчастных, чем разделять чужую радость».

Завтра я еду в Италию. Плохо маме. Может статься, ей сделалось плохо именно потому, что я еду. Ей худо без меня, у нее никого нет, только я. И ей обидно, что я не могу понять крайность ее нужды во мне, не хочу войти в ее мир и не выходить...

Я только что вернулся из Коми, из Усинска. Видел цветной север: березки, шикшу, гонобобель, морошковые листья, мох, ягель, брусничник — тундровые ковры. Погулял в ивовых лесах над Печорой. Хороший заголовок: «Ивовые леса над Печорой». Заголовок к чему?

В последний вечер в Милане... Хотелось выпить Италию до донышка — до утренней отправки в аэропорт. Казалось, недостойно интеллигентного человека забираться под одеяло, когда за окном не столица нашей родины, не Питер, а город Милан, в котором... ну да, опера Ла Скала... У меня в чемодане сыскалась последняя маленькая московской водки...

Погрузил маленькую в карман, спустился на лифте вниз, в холл; за стойкой чем-то был занят портье, лет сорока семи, седовласый крепкий мужчина, с серьезным, усталым, очень мужским лицом, похожим на артиста Жору Жженова. Я поставил на стойку маленькую, попросил у портье бокалы. Он не совсем понял меня, принес один бокал. Я поправил его; в глазах служащего отеля затеплился неслужебный интерес к ночному посетителю из России. Портье принес второй бокал. Я разлил поровну водку. Выпили. Познакомились. Портье звали Джанни, как многих итальянцев (второй мой знакомый Джанни — Родари). Он включил кофеварку, поставил две чашки.

Джанни говорил по-итальянски, я почти все понимал, настолько итальянский язык экспрессивен: каждый оттенок смысла в речи итальянца отражается у него на лице, проявляется в мимике, жесте, интонации. И в основе итальянского — латынь, худо-бедно нами усвоенная, хотя бы по аптечным рецептам.

Джанни, как я его понял, сказал мне следующее: «Я не советую тебе спать. Лучше иди погуляй. Здесь у нас такое место, гуляют всю ночь. Когда вернешься, вон там позвонишь, я тебе открою. — Джанни дружески мне улыбнулся: — Иди погуляй».

Я последовал его совету. Была поздняя осень, резкий холодный ветер кружил вихри хлама по площади. Посередине стояла рослая женщина в шортах, бюстгальтере, накинутом на плечи хитоне, с сигаретой в зубах. Женщина была в годах, посинели от холода ее толстые ляжки, на большом животе чернела впадина пупа. По площади сновали туда и сюда маленькие автомобильчики, управляемые одиночными женщинами, очевидно, той же древнейшей профессии; в античности их называли гетерами.

Имея в кармане последние двести лир, я направился к центру площади у вокзала Статионе Чентрале, где стояла жрица любви, как бы к ней и как бы мимо нее. Подойдя достаточно близко, сказал ей «гуд найт», она ответила хриплым голосом, осмотрела меня с ног до головы, без признака интереса. Глаз у нее был наметанный. Я осведомился, сколько стоит ее товар, заполночь, на привокзальной площади в Милане: «Хау мач?» «Форти таузэнд», — назвала цену своим прелестям вдрызг замерзшая безлошадная миланская старушенция. Сорок тысяч.

На всю поездку нам обменяли на рубли по тридцать пять тысяч лир. В Венеции я сделал попытку продать бутылку водки в торговых рядах, где-то в межканалье. Запросил за бутылку три тысячи лир, мне давали две. Я сбросил до двух с половиной, покупатель стоял на своем. Я тоже уперся. Бутылка водки зело пригодилась в один из промозглых вечеров на берегу одного из венецианских каналов.

Я угостил синьору сигаретой «Ява», дал прикурить. Сигарета плохо раскуривалась. Синьора вынула ее изо рта, разглядела, понюхала, с омерзением бросила наземь, запахнулась в хитон. Я отошел в сторонку, сел на парапет, напомнил себе, что я не действующее лицо, а сторонний наблюдатель ночной жизни Милана.

Читал Андрея Платонова «Впрок». Это грубый Платонов; неошкуренный; впоследствии он ошкуривал себя, обтачивал. Это — сыро, тяжело. Иначе и нельзя, ибо жизнь в этой «бедняцкой хронике» — сырая, тяжелая. Первый год колхозов где-то в срединной, черноземно-темной России. Разрез колхозного строя не только поперечный, но и продольный, во времени доходящий до нас.

Читал Брежнева «Целину», без отрыва, залпом читал, не оторваться. Кто написал? Едва ли сам Брежнев. Но — близко, близко автор ходит к горячему, пятки печет. Во мне отозвались мои три года на целине. В «целине» есть стиль, есть убежденность, энергия стиля, фразы — из убеждения. В авторе (или в герое) чувствуется матерый человек.

«Аврора» стала вдвое меньшего формата, чем была, вдвое толще. Читатели раздражены, но я спокоен, так-то лучше, без аврала по поводу каждой картинки на каждой очередной обложке. А то как сигнальный номер ляжет на стол Г. В. Романову, — и жди разноса: картинка не понравилась главному человеку, значит, под нож, срывается график выхода в свет, плакала квартальная премия. Романову хотелось бы видеть на каждой обложке крейсер, а крейсера все нет. Журнал назвали «Аврора» в честь утренней звезды, а не крейсера. Крейсер на сигаретах «Аврора», на бритвенных лезвиях. Нет, уж лучше без рисования на обложке.

В № 9 была напечатана подлая статейка Шароевой «Они шумели буйным лесом», про то, какие чудо-богатыри учились в ИФЛИ перед войной; одни отдали жизни за родину, другие нынче ходят во князьях. Написано пошло-напыщенно, с претензией, с намеками на причастность (Шароева тоже ифлийка). Надо бы сразу завернуть, но зав. публицистикой Л. так страстно убеждал меня, что это именно то, чего ждут от нас партия, комсомол: героика, романтика, громкие имена...

Совершенно не зная, как понравиться партии, комсомолу (понравиться — и позволить себе вольность, чтобы так на так вышло), перебарывая себя, сказал Л.: «Перепроверьте, проведите прореживание, разгребите эти дамские штучки». В верстке не стал читать, спросил: «Проверили, разгребли?» Л. затряс щеками, изображая на лице абсолютную благонадежность: «Все в ажуре». Статейка прошла. Меня за нее высек по телефону Черноуцан из ЦК, тоже ифлиец. Что-то там было не так с Шароевой. Теперь придется давать поносную реплику на собственную публикацию, по указанию ЦК, ее напишет Лазарев, тоже ифлиец.

Л. подвел меня под монастырь с этой подлой статейкой. Что им руководило, умысел, глупость? Я пригласил Л., сказал ему: «Напиши заявление... по собственному желанию. Нет, мы тебя не торопим, никаких кар тебе не будем чинить...» Я сидел против Л. на своем редакторском месте, подавлял в себе человеческое (так жалко мне было Л.), выставлял наружу редакторское, партийное. Л. опал с лица. Я искал в себе твердость, опору, рисовал на бумаге загогулину, курил. «За эту статью полагается снять главного редактора...» Во взгляде Л. прочел согласие с таким поворотом: надо, так и снимайте. Как будто я извинялся перед Л., а он входил в мое положение. «Я уважаю тебя, — сказал мне Л., — но не как редактора, а по-человечески. И что ты скажешь, это для меня все...»

Потом мы поговорили о текущих делах. Я уволил Л., но вроде бы объявил ему благодарность.

Л. щекаст, с торчащим вперед подбородком, по-провинциальному укромно-самонадеян, высокого мнения о себе. Как я меланхолик, так он, безусловно, холерик. Может быть, полезно активен, но активность его может вспухнуть не в ту сторону, как флюс.

В конце дня ко мне пришел Борис Иванович Бурсов, побывавший в Италии, Франции, Англии. Б. И. заметно состарился, кожа на щеках, подбородке отстала от плоти, повисла мешочками. Его глаза провалились, в них появилось нечто провидческое. Он выступал на конференциях, посвященных Толстому, в Венеции (где я примерно в это время торговал водкой), Париже, Оксфорде. Б. И. вкратце обрисовал обстановку, действующих лиц и о чем говорилось за рубежом. По его словам, он оказался в компании литшулеров: Суровцев, Федоренко, Храпченко. Суровцев говорил на толстовских конференциях о том, как переводят Толстого на свой язык киргизы. Федоренко говорил о том, как воспринимают Толстого китайцы. Так получилось, что русские и не в счет. Как будто русские настолько уже объелись Львом Толстым, что им нет нужды не только думать о нем, но даже и читать его, а только наблюдать, как сервируют Толстого киргизы и китайцы.

Итальянец Страда сказал, что в России есть три последователя Толстого: Гроссман, Солженицын, Трифонов. Трифонов зарумянился, застенчиво согласился со сказанным в отношении себя и Толстого, однако счел нужным добавить: «Еще Абрамов, Белов, Распутин».

Б. И. (опять же по его словам) обо всем откровенно высказался, по праву возраста, интеллекта, профессорства и еще с врожденной крестьянской сметкой, умением сориентироваться, выкрутиться. Трифонову он сказал: «Вы плохо выступали. Нужно было сказать: «Выделять какие-то фамилии в связи со следованием традиции Толстого — неправильная методология. Толстому следует вся настоящая литература в России и в Европе, другое дело, кому насколько удается приблизиться к Толстому...»

Вчера сидел в квартире у моего друга детства Валечки Максимова в Тихвине, в бедной квартире советского провинциального интеллектуала. Валечка преподает английский в медицинском училище. Мы ели картошку в мундире с солеными горькухами, маринованными моховиками, рыбными консервами, соленой капустой, пили чай с земляничным вареньем и домашнюю наливку. В большом городе быт незаметен, унифицирован, а чуть отъедешь — и грибки, квашеная капуста, варенье, наливка единственные, домашние, особенно пахнут, и относятся к ним по-другому, и люди другие: в быту, при своих кушаньях, какие кушали наши деды и бабушки.

Партия, государство, соцреализм третировали быт, насаждали безбытное местопребывание, во имя производства и так, для идеи. Однако быт взял свои меры, консолидировался, превозмог идеологию, преуспел. Быт нынче ворует, пирует, строит гаражи, покупает машины, лодки, гарнитуры, солит грибы, гонит вино из яблок и черноплодки, вялит рыбу, усердствует закатав рукава. Быт смотрит свысока на производство, на идею; в быт можно спрятаться от партии, от соцреализма. О, сколько сил отымается бытом! Впрочем, немало сил выпивается вином. Вино тоже быт. В быту черпается интерес к жизни: в нем все свое, а идейное все чужое.

Так вот, мы с Валечкой выливали помаленьку, благодушествовали в его провинциальном жилище, таком же, как в нашем городе, но сладостно пропахшем солеными горькухами, вареньем, квашеной капустой. В детстве, в войну, мы с ним сидели за одной партой в тихвинской школе, с фанерой в окнах вместо выбитых бомбежками стекол. Спустя почти жизнь наши отношения с ним остались те же, что были в детстве: мы просто сидели рядом, сами выбрали, кому с кем сидеть. Валечка, видимо, перенес инсульт: у него малость кривился рот; он сед, лыс; как в детстве, голубоглаз. И он впервые в жизни сам насолил ведро горькух. Получив высшее образование по-марксистски (мы с ним вместе учились в университете), открещивался от быта, но быт взял свое. И он целый день просидел на расширенном секретариате Ленинградской писательской организации в Тихвинском горкоме КПСС. И я там был, даже председательствовал, выступал, но плохо, вяло, без внутренней потребности чем-нибудь поделиться, что накипело внутри.

Утром бегал в парке Лесотехнической академии; парк хорош. Приманил белку, и белка хороша.. Днем ездил к матери. Первый раз в жизни сам, собственноручно лечил мою маму: растирал ей спину эбонитовым диском, якобы, помогает. Была дочка Анюта. Так хорошо мне было с моими мамой и дочкой. Дочка от первого брака, выросла без меня. Дочь, обделенная отцом, и отец обделенный: без дочерней любви, без радости соучастия в вырастании, взрослении родного существа...

Моя мама из прошлого века, с дворянской закваской в крови. (Моя бабушка по маме Мария родилась у прабабушки Натальи, дворовой у графинюшки, в Питере у Пяти углов, от графинюшкина племянника; Наталью выдали замуж за дворника Василия, отвалили три тысячи, отправили в деревню Смыково Новгородской губернии; там дедушка Василий открыл лавочку. Бабушка Мария была красивая, своенравная особа и мама тоже). Революция случилась при маме, но она как бы ее не заметила. Ей ни разу не пришла в голову мысль, что теперь все равны или что интеллигентность не уважительное преимущество, а недуг, нечто вроде сыпи, которую надо по возможности скрыть. Мама сохранила в себе избирательное отношение к людям, не по сословному признаку: кто из простых, кто из образованных, а по каким-то одной ей внятным приметам, человек своего круга или не своего. Ум, культура? Но что они значат в коммунальной квартире или в больничной палате на двадцать шесть коек? О, моя мама нелицеприятна в оценках людей, выносит их раз навсегда. Однажды я ей купил путевку в Дом творчества в Комарове, там жил самый досточтимый для всех писатель. Мама не разговаривала с ним, только приглядывалась. Она мне сказала: «Ты ему не верь, он худой мужик».

То, что мама думала, она и высказывала в глаза любому и мне, своему единственному любимому сыночку. Ей не понравился ни один из моих рассказов. «Зачем ты пишешь от первого лица? — как-то попеняла мне мама. — Все я да я, надо от ячества уходить». Я уходил и опять возвращался: от себя самого куда убежишь? Маме хотелось, чтобы я стал доктором, как она сама, в свое время, помню, склоняла меня поступить в Военно-морскую медицинскую академию. Именно в Военно-морскую, чтобы сынок был в красивой форме и при манерах. Так хотелось маме привить мне манеры! Впрочем, и к моему писательству мама отнеслась терпимо, все мне прощая, любя. Никто так не понимает меня, как мама, и мне никогда так себя не понять. По поводу моего вступления в партию мама сказала: «Зря ты связался с этой компанией, ничего хорошего у них не выйдет». Больше на эту тему мы с мамой не говорили.

Брежневу все никак не сойтись с Картером, то из-за евреев, то из-за эфиопов, китайцев, иранцев. Как будто нельзя найти общий язык русским с американцами без поднатчиков и подпевал. Как будто не от нас: русских и американцев — зависят мир, земля, планета, жизнь, человечество. Как-то это мелко, неумно, наподобие коммунальной квартиры. И так надоело: Намибия, Ливан, Сальвадор, Куба, Вьетнам, Чили, Кипр, Португалия, Ангола. А мы-то сами — что? Кто мы такие?

Десять дней предавался тем радостям жизни, которые выпали мне по должности: был на приеме у польского консула Кочмарека, хорошо по-русски (или по-польски) выпили; встречался с двумя румынами: один надутый, как резиновый матрас, другой испитой, как советский поэт; виделся с парой болгар: он седой — Даскалов, с ним дама-поэтесса — хорошие старики. Вечер провел с французом Жаном Мэлори — большеносым, крупным, как де Голль, многоречивым, директором центра исследования Арктики и Антарктики при Сорбонне. Свозил француза к Урванцевым, Николаю Николаевичу и Елизавете Ивановне. Николай Николаевич Урванцев открыл никель в том месте, где после выстроили Норильск. Посадив, его обвинили в том, что он «приуменьшил запасы открытого месторождения». Николай Николаевич сидел, Елизавета Ивановна посвятила себя освобождению мужа, билась лбом в кремлевскую стену, но тщетно. Войну она провела фронтовым доктором (моя мама заведовала отделением эвакогоспиталя). Николай Николаевич рассказывал Жану Мэлори о своих странствиях по Северной земле. Господи! помоги еще пожить этим двум святым людям!

Исключили из партии Таню Пчелкину, к которой я заехал раз вечером, с бутылкой коньяку, а утром уехал. И так вышло утешно, однако не повторилось (и прочие заезжали). Таня едет в Израиль. Ее вызвали на трибуну, она сказала: «Я совершила предательство... по отношению к партии. Последние семь лет я работала в бюро пропаганды. Я получала семьдесят пять рублей. У меня на иждивении мать и дочка. Я пыталась найти другую работу, обращалась с просьбой ко многим из здесь сидящих, но мне не помогли. У меня кооперативная квартира, за которую я так и не смогла заплатить. Там я буду жить на средства брата, может быть, буду преподавать русский язык. Брат зубной врач, у него своя клиника, жены, детей нет».

Вопросов к Тане не было.

Влекут в обком на экзекуцию. Будут терзать на этот раз особенно больно. И, главное, противно. По мнению обкома, журнал «Аврора» так и не занял правильную партийную позицию. Партия мало-помалу раскусывает меня, не принимает пока что всерьез, приручает и в то же время я вроде как «любимец партии»: партия подобрала меня под забором, вывела в люди. К тому же партия имеет от меня куш, стрижет партвзносы, однако не любит, когда ее член получает лишку. Партаппаратчику до скрежета зубовного неприятен художественный интеллигент: «Я — секретарь обкома, а получаю пятьсот, а ты — кто? а получаешь...» Партии надо всех уравнять.

1979

В «Записках Императрицы Екатерины Второй приводится сцена: «В конце мая императрица (речь идет об императрице Елизавете) приказала нам следовать за нею в Гостилицы, имение графа Разумовского, ее тогдашнего фаворита...

...она приказала всем дамам надеть на полуюбки из китового уса короткие юбки розового цвета с еще более короткими казакинами из белой тафты и белые шляпы, подбитые розовой тафтой, поднятые с двух сторон и спускающиеся на глаза; окутанные таким образом, мы походили на сумасшедших. Но это было из послушания».

В Гостилицах живет мой старший товарищ, главный агроном совхоза «Красная Балтика», Герой соцтруда Александр Федорович Петров. В финскую кампанию ему перебило ноги, разрывной пулей «дум-дум» на льду Вуоксы. Он лежал в госпитале в Новгороде, читал роман Льва Толстого «Анна Каренина». Его выхаживала медсестра Полина Шорникова. Молодой солдатик Саша влюбился в медсестричку, вкладывал в «Анну Каренину» любовные записки, получал, из того же романа, ответы со взаимностью.

Когда Саша встал на ноги, уехал домой в Саратов, закончил сельхозтехникум. В войну заведовал подсобным хозяйством танкового училища. Полина Шорникова ушла медсестрой на фронт. Все годы войны Саша писал Полине, изредка получал от нее письма, мучился, метался, но ни разу не изменил верности своего чувства, решимости соединиться с избранницей сердца. В 45-м году Полину тяжело ранило в Маньчжурии, в живот навылет. Саша получил, из госпиталя, ее последнее отчаянное письмо; Полина не чаяла выжить. Обратного адреса на конверте не было.

Александр Федорович Петров, как только демобилизовался из армии, отправился на розыски Полины в Ленинград, где, он знал, жили ее родственники. Полина, по счастью, вернулась к жизни, нашлась. Саша, изрядно ею позабытый — за всю-то войну — явился все тот же, совершенно готовый под венец, не усомнившийся в выборе, нетерпеливый, а главное, рвущийся к началу сева к земле агроном — сеятель.

Поженились, Агроном Петров получил назначение в Гостилицы на ораниенбаумской дороге, в совхоз «Красная Балтика». Приехали: домов в Гостилицах не было, несколько крестьянских семей ютились в землянках. Поля засеяны минами, человеческими косточками, валунами. В елизаветинском парке с калеками-деревами: липами, кленами, дубами, ясенями, лиственницами — зиял брешами дворец графа Разумовского.

Когда я познакомился с Александром Федоровичем Петровым, главным агрономом «Красной Балтики», совхоз гремел на всю страну как образцовое хозяйство по выращиванию семян многолетних трав. Бывало, выхаживал за неугомонным агрономом, как грач за трактором, от зари до зари. По вечерам в агрономском доме под липами Полина Ивановна потчевала нас пирогами с капустой, морковью. Мы с Александром Федоровичем беседовали, агроном посвящал меня в свои взгляды на сельское хозяйство как главное дело человека на земле, он полагал, что «сельским хозяйством надо заниматься с упоением».

Из этих бесед — они продолжаются уже седьмой год — произошла моя небольшая книжка «Вид с горы». В нее вошли письма Саши с Волги на фронт Полине — история одной на всю жизнь верной любви. Гора Колокольня господствует над Гостилицами и всей местностью до взморья. Когда матушка императрица Елизавета ехала на полюбовное свидание к своему избраннику графу Разумовскому, в прошлом певчему, на горе ее встречали колокольным звоном; в селе вблизи дворца не звонили ни-ни, дабы не нарушить сладость упокоения.

И так мне повадно читать мемуары Екатерины Второй, про то, как езживали по ораниенбаумской дороге в Гостилицы, что и как приключилось. Однажды вышла оказия: Екатерина с великим князем, будущим царем Петром Третьим заночевали в специально выстроенном для них доме, со всей свитой и челядью. Ночью дом рухнул: его строили поздно осенью, фундамент поставили на замерзшую землю на склоне возвышенности; весной растаяло, фундамент поплыл. Шестнадцать человек погибло под рухнувшими стенами, потолками, печами, сколько-то работников-крестьян завалило в подвале. Княжне Гагариной рассекло нос, проломило череп; послали за священником, тут же на лугу ее исповедовали...

Вот какие страсти разыгрывались на гостилицких буграх, за два с половиной века до нас. В войну на Колокольне держала передний край обороны Ораниенбаумского пятачка 50-я отдельная бригада морской пехоты; отсюда пошли на прорыв в 44-м году. На 9 мая на Колокольне собираются уцелевшие морские пехотинцы; из соседней воинской части приезжают походные кухни, ветеранов кормят кулешом, наливают «наркомовские сто граммов». Ветеранские речи тоже вошли в мой «Вид с горы».

Однако почитаем Екатерину Вторую, право, жаль обронить, так чудно написано: «Хозяин дома граф Разумовский был в отчаянии; в первые минуты он схватился за пистолет и хотел застрелиться; в течение дня он несколько раз принимался плакать; за обедом, при громе пушек, он, рыдая, поднял большой бокал за погибель хозяина и за благоденствие императорской фамилии. Императрица расплакалась и все присутствующие были тронуты: он осушил бокал и все выскочили из-за стола: невозможно было ни уговорить его, ни осушить бокалов... Императрица не могла скрыть своего огорчения по поводу состояния своего фаворита. Она приказала присматривать за ним; в особенности опасалась она, что он напьется, к этому он имел естественную склонность, и вино действовало на него плохо, он становился неукротимым и даже бешеным. Этот человек, обыкновенно такой кроткий, в нетрезвом состоянии проявлял самый буйный характер. Опасались, чтобы он не покусился на свою жизнь; днем ему пустили кровь и он стал спокойнее».

Видел во сне Шукшина. Вначале он явился мне сидящим не то на пеньке, не то на табурете, или на некоей покати, склоне. Надо было идти к нему, одолевая угол падения. Идти было вязко, ноги проваливались, будто по незастывшему вару черного цвета. Я подошел к Василию, нужно было его обнять, но не совпадали наши уровни, позиции; какая-то несовместимость существовала между нами.

Сон был длинный; Вася Шукшин превратился в мальчика с голыми ногами. Его глаза сделались круглыми, желтыми. Он от меня убегал, я его догонял. Догоняя, упал, успел схватить за голую ногу. Говорят, покойников видят во сне — к морозу.

Полдень. Весна. Чувство победы: № 1, 2, две книжки журнала, останутся, не пропадут. У меня есть журнал, я приложил к нему руку, я его люблю, не хочу с ним расставаться. Меня обвиняют то в одном, то в другом, противоположном. Меня предают сотрудники и друзья — все это было уже, не ново, не интересно. ЦК ВЛКСМ хотел бы снять меня с поста, за Евтушенку. Евтушенко дал стихи, ясно было и ежу, что они не понравятся комсомолу. Надо было выбирать между Евтушенкой и комсомолом; я выбрал Евтушенку, полагая, что так-то лучше для журнала, для тиража.

В Лондоне жена Евтушенко сказала по Би-Би-Си, что ее мужа не понимают у него на родине. Ну, почему же не понимают? Иногда кажется, что Евтушенко сам не понимает, в чем его родина.

Некоторые строчки в стихах Евтушенко не вызывали сомнения в их непечатности. Однако проскочили. Тотчас начался задний ход. Первым спохватился комсомол; ответчик — главный редактор. Я выкручиваюсь, лавирую, дипломатничаю, играю в поддавки.

Одним нравится играть в шашки,

другим им в поддавки.

Одни стремятся пройти в дамки,

другие быть съеденными,

переваренными,

испражненными,

чтобы затем прорасти

зеленым ростком.

Мне не хотелось быть снятым с поста главного редактора, я маленько поверещал: «Я не держусь за пост. Я с удовольствием с него уйду».

Напечатал повесть Глеба Горбовского «Вокзал» , тоже не очень печатную — не по политике, а по нижней точке отсчета, ниже дозволенного в смысле социальности. Хотелось, чтобы Горбовскому, поэту Божьей милостью, повезло как начинающему прозаику. Какие-то звезды сошлись на его небосводе — проскочило. То есть не звезды, а люди нашлись — неушибленные, в обкоме, в цензуре. Даже в обкоме бывают, даже в цензуре...

Вчера выступал Брежнев, правитель стране, не имеющий со страной ничего общего, потусторонний: не знает русского языка, не владеет речевым аппаратом, шамкает, запинается, выжил из ума.

Китай начал войну с Вьетнамом. Мы угрожаем Китаю, но бездействуем. Мы завязли, запустив пальцы во все дрязги мира, бередим все язвы. Российская империя не лезла в Африку, Юго-Восточную Азию, Латинскую Америку, не участвовала в колониальной гонке, ей хватало своей территории. У нее не было сил, а главное, притязаний колонизировать собственный худо обжитый континент. Получив от Российской империи неподъемно-огромный материк, СССР отложил его обживание на неведомый срок, запустил лапы в Африку, черт знает еще куда... Зачем? Своя держава осталась сирой, неустроенной, ненакормленной...

Что будет после Брежнева? Когда это будет? Китай воюет с Вьетнамом. Америка оделяет Китай оружием, производственными мощностями. Китай, по-видимому, наконец-то осуществит свое китайское чудо, станет супердержавой.

Получил письмо от Василия Белова. Он мне пишет: «Не думай, что жизнь без вина неинтересней, чем жизнь с вином». А я и не думаю, Вася.

Весна открыла окошко и для меня. Прошуршал по весне лыжами, широкими, «лесными». Я их просмолил, они хорошо шуршали по насту. Наст был плотен: вначале снег промочило дождями, до времени, в самом начале марта, потом сковало утренниками. Леса, поля, реки укрыло настом; дороги помыло, высушило.

Я ехал в Лугу, постепенно втягивался в езду, автомобиль шел хорошо. Ехал не тихо, не скоро, иногда делал рывки, кого-нибудь обгонял. Дорога ранней весной серая, а поле белое. Вся Россия еще белая, серые на ней дороги.

В Луге со мною сел Боря Рощин, мы поехали куда-то еще, далеко. Сияют снега, проносятся мимо березы, ольхи, редко сосны. Сосны все спилены. И уснувшие вечным сном избы деревень: Радоли, Святгощи... Большое село Уторгаш. Кажется, в Уторгаше был народным судьей Витя Курочкин, потом написал повесть «Записки судьи Семена Бузыкина». Я вымарывал из нее непечатное, Курочкин сидел рядом со мною, взмахивал руками, как выпавший из гнезда галчонок крылышками, плакал. Разбитый инсультом, в последние годы жизни он не умел говорить, хотя до конца изрядно играл в шахматы.

Бабушка Елена Федоровна Федорова (ее зовут в деревне Ленькой). Деревня Осиновка под Холмом. У бабки Леньки пенсия двадцать рублей. Ноги ее скрючены ревматизмом. Нос уточкой, с востреньким клювом, и очень черные брови. Будто занесена сюда, в осиновый край, веточка южной породы, привита на местном корню. У бабки Леньки черные, близко друг к другу сидящие глаза. Хозяина у нее «ссек из пулемета, с воздуху немец. Тут Катюша была, он и ссек». Бабка Ленька шустра, любопытна. Вот она спросила у Бори Рощина:

— А жена-то у тебя есть?

— Есть.

— Как зовут-то?

— А тебе зачем? Я скажу, ты забудешь.

— Я приду домой, запишу.

— Я зову ее киса.

Полдень восьмого марта. Тусклый денек. Сидим на лавке, греем спины о печь. Сидит Марк, как кирпич, не остывший после обжига, пышет. Глаза светлые с прожелтью, наглые. Марк весь овальный, округлый, движения его бабьи. Он затоплял печку, стоя перед ней на коленях, по-бабьи. Сели за стол, налитую ему водку перелил в наши сосуды.

Поздно вечером, когда я уже уснул в спальном мешке, меня разбудил заполошный крик Марка, обращенный к Боре:

— Ты для меня ничего не значишь. И Горышин ничего не значит. Я знаю, что я выше тебя как писатель и Горышина выше. Казаков — первый писатель, я — второй. Я изобрел свой метод фантастического соцреализма. Мне от вас нечего взять.

Я высунулся, покрыл Марка матом, но он не угомонился. Утро вышло томное, как после семейной ссоры; все томились, отводили глаза.

Сели пить чай. После чая мы с Марком стали на лыжи (у Бори не было лыж). На взгорке я упал. Марк подал мне руку. Мы шуршали лыжами по насту, уходили друг от друга, но свернуть тут было некуда: у реки Куньи высокие, крутые берега. В одном месте лось прошел, в другом по мягкому снегу бежала куница (зато и река Кунья); след остался запечатленным.

13 мая 1979 года умерла моя мама. Моя мама. У меня теперь нет мамы. Что значат эти слова? Я еще не знаю. Когда она умирала, я дремал у костра в лесу, на еловой подстилке. Ночью я видел во сне мою собственную смерть: упал с высоты в воду, вода быстро несла меня. Хотелось достичь дна, но дна не было. Мама умерла, зовя меня. Я находился в пятистах километрах от нее, в лесу, в мужской компании. Ночью в лесу пели соловьи.

В утро похорон, возле морга на Карповке, то есть за Карповкой, в Ботаническом саду, пел соловей. Он пел точно так же, как во времена молодости моей мамы, вот тут на Карповке; в анатомичке — в морге — студенткой-медичкой, моя мама слышала соловья.

Я начал письмо о моей маме. Начал... Но я не знаю, можно ли кончить и чем... Повесил на стену портрет моей мамы. Его вышил гладью на лоскуте холста Виктор Прохорович Прохоров. Мама закончила в Питере пединститут (потом закончила медицинский), учительствовала у себя на родине, в Новгородской губернии. В соседней деревне учительствовал Виктор Прохорович. Может быть, он полюбил мою маму. У него оказалась ее студенческая фотография: красивая, серьезная, гладко причесанная девушка в строгой белой блузе. Когда Виктора Прохоровича арестовали, он взял мамину карточку с собой в лагеря, вышил с карточки мамин портрет. Когда его выпустили — в 58-м году, — он приехал к маме, подарил ей портрет, вышитый гладью на холсте, заключенный в рамку. Я помню, Виктор Прохорович ночевал у моих папы с мамой, ему постелили на полу. В квартире крепко пахло дегтем — от сапог Виктора Прохоровича. Последние годы он жил в Устюжне, выпустил одну книжку стихов. Портрет его работы висел над изголовьем маминой постели. Теперь он висит у меня на стене, мама глядит на меня, выражение ее глаз меняется, но всегда остается серьезным.

Я бы не мог прожить мою жизнь без мамы. Бывало, я умирал, но мама спасала меня. Господи, почему Ты не сподобил меня вдохнуть последнее тепло моей мамы? Или Ты не слышишь меня за мое безбожие? Приму Твою волю и кару, но яви милость, не отведи от меня материнского благословения.

Ездил в Старую Руссу, ночевал в доме-музее Достоевского, на берегу реки Перерытицы. Директор музея Георгий Иванович Смирнов привел меня в кабинет Федора Михайловича, там я и спал на диване. На сон грядущий Георгий Иванович дал мне прочесть «Сон смешного человека». Человеку приснилось, что он отправился в космос, очутился на некой планете, где жителям были неведомы наши земные грехи. Обитатели этой планеты были безгрешны. Смешной человек оказался совершенно неготовым к инопланетной безгрешной жизни, не нашел в себе святости войти в этот мир и не осквернить его собственной скверной. И он этот мир развратил, ибо семя разврата легче находит почву для всходов, нежели зерна добродетели.

Директор дома-музея Достоевского в Старой Руссе Георгий Иванович Смирнов, в черном костюме, в белой сорочке, с темным галстуком, был настолько бесплотен, что грехам, ежели бы они вдруг обуяли его, решительно не в чем было бы угнездиться. Он говорил: «Я перенес тяжеленный инсульт, прободную язву. Но я себя прекрасно чувствую. Плоть преходяща, а дух бессмертен. Мы с вами сидим в доме Федора Михайловича, хозяин слушает нас. Я думаю, он не обидится на нас за это вторжение. Сюда приходят только хорошие люди, с чистой душой. А если приходят гадкие люди, я их гоню. У меня повышенная чувствительность на эти вещи. Гипертрофированная гадливость. Хотя вообще-то я добрый, верю, что дух Достоевского имеет всеобщее воздействие, на всех проливает свет. И вошедший в его дом выйдет просветленным».

В войну Георгий Иванович командовал батареей гаубиц. У него столько же боевых наград, сколько ранений. Во времена Хрущева, несогласный с загибонами «нашего Никиты Сергеевича», он пришел в райком, представил свои возражения генсеку. Когда его стали прорабатывать, положил на стол партбилет. Директором музея Достоевского в Старой Руссе Георгий Иванович Смирнов стал самостийно, с него музей и начался. Привез из Питера найденные там личные вещи Федора Михайловича: зонтик, подсвечник. Музея еще не было, в доме Достоевского на берегу Перерытицы помещалась музыкальная школа, но достоелюбы уже знали, что в Старой Руссе есть Георгий Иванович; письма к нему доходили без адреса. До директорской ставки было томительно далеко, музей создавался на пенсию Георгия Ивановича. Но все вышло согласно решимости этого смешного человека...

В редакции мне доложили, что есть постановление ЦК переориентировать наш журнал для подростков. Я мельком подумал, что это все равно, как если бы постановили мне переориентироваться в канатоходца. Вообще у меня двойственное отношение к партийному предначертанию: я достиг какого-то предела в должности главного редактора, больше не хочу им быть, хватит, но я также знаю, что «Аврору» переделать в нечто другое нельзя, это будет предательством по отношению к ее молодым авторам, к литературе, которой хотелось послужить. Публикацией в журнале открывается новое имя в литературе, за каждым именем особенный мир. На то и журнал — открывать миры, из тысяч слов крупицы правды, таланта, наставлять входящего в литературу на путь, внушать ему, как это серьезно, ответственно. И после стать костью поперек горла — правдой, талантом — директивным органам или еще кому-то... Что я скажу Володе Насущенко, немолодому, поздно увидевшему свой первый рассказ в журнале — с его печально-нежной, жестокой, как прожитая им жизнь, прозой? Как заметил один из его героев: «Пожить было некогда, то война, то пятилетка». Для подростков, кажется, пишет один Алексин. И кто такие подростки — от двенадцати до восемнадцати? Но двенадцать одно, восемнадцать совсем другое. И зачем резать по живому, губить содеянное? Столько всего зарезано, загублено...

Была Кобона: почерневшая, отяжелевшая вода в старом канале. Глухарь слетел с брусничника. Я шел, думал о глухаре, и он слетел. Высоко идущая углом стая сизых гусей. Широко разошлись начертавшие угол цепочки. И вот по чьей-то команде, какого-то главного гуся, стая перестроилась, образовала два угла, один внутри другого.

По «Голосу Америки» сказали, что будущее космонавтики каким-то образом связано со способностью черных американских медведей к анабиозу — зимней спячке. Но почему же речь шла о черных американских медведях? А наши бурые мишки?

Когда-то я начал писать повесть «Медвежья кровь», для детей, о том, как американец Хантер (что значит по-русски охотник) решил позаимствовать у медведей эту их способность уснуть на определенный срок — сделать вытяжку из медвежьей крови, того самого элемента, который погружает медведей в спячку. Мистер Хантер имел в виду благодетельность для человечества в таком снадобье: погружать в глубокий сон особи, сообщества, контингенты — перед лицом всевозможных стрессов, неурядиц, нехватки продуктов питания и т. д. Американец делал ставку на русских медведей, на сибирских. Главные события моей повести я предполагал развернуть в Горном Алтае. Придуман был и ассистирующий в сюжете главному герою персонаж — местный мальчик Коля... Но повесть осталась недописанной: требовалась усидчивость, а я подхватился куда-то ехать, кажется, в Испанию... И вот американцы напомнили...

Оять огибала округлый мыс, одинаково резво бежала с трех сторон; занимались осенним багрянцем осины, затепливались желтизною березы...

Я долго ехал по ранней осени; мир поворачивался ко мне то левым, то правым боком, то показывал себя сверху, то простирался внизу, то вровень со мною. Мир был цветной, и что-то зацветало у меня в душе и ныло: надо съездить на могилу к маме.

Роковые события настигают меня, как настигает зайца чемпион РСФСР среди гончих Радоль, идеально натасканная русская гончая моего старшего товарища, писателя, профессора химии Алексея Алексеевича Ливеровского. Заяц притаится в кусту, сделает скидку, может быть, даже изведает радость от бега по чернотропу, но лай гончей Доли настигнет его, и в нем его заячья доля. Будучи взят в профессорскую шайку-лейку (профессора на охоте виртуозно матюгаются), я стану в прогалок, ружье под мышкой, с минорно опущенными стволами, слушаю музыку гона, со всхлипами навзрыд, думаю стихами: «Охота на зайцев — забава мерзавцев, ведь зайцу так хочется жить. И все-таки славно ружье вскинуть плавно и зайца внахлест уложить».

Написал заявление об увольнении. Это, кажется, пятое заявление в моей жизни, я типичный летун. До сих пор мои заявления удовлетворялись. Впрочем, и мотивы ухода с работы были другие. Например: начальнику экспедиции такому-то. Прошу рассчитать меня с должности рабочего в связи с окончанием сезонных работ. В 57-м году в порыве безумного бесстрашия перед чем бы то ни было, владевшего многими после разоблачения культа личности, после решения бюро Алтайского крайкома ВЛКСМ по мне как «недостойному звания советского журналиста», я написал: «Прошу освободить меня от должности корреспондента газеты „Молодежь Алтая“ по Бийской группе районов и Горному Алтаю в связи с моральным и физическим разложением». Освободили... по мягкой статье КЗОТа, по собственному желанию. Тому была предыстория: получил задание организовать статью руководителя кружка в сети комсомольского просвещения. Нашел девушку в Бийском районе, учительницу русского языка и литературы, пропагандиста. Она мне пожаловалась: «Ребята приходят в кружок, говорят о том, что наболело, я провожу занятия в форме беседы, стараюсь объяснить, как могу. Приехал секретарь райкома, нашумел на меня: „Политзанятие есть политзанятие, вот программа, по ней и проводи“». Говорю девушке: «Я напишу то, что вы мне сказали. Пойдет за вашей подписью. Согласны?» Она: «Ну что же, раз надо...» Напечатали заметку: «Политзанятие есть политзанятие», вольнодумную, в духе времени. Мне позвонили из редакции: молодец, то, что надо. Секретарь райкома, выведенный в заметке ретроградом, душителем духа времени, прочел, вызвал девушку: «Ты писала? да мы тебя...» Девушка испугалась: «Я не писала, ко мне приехал корреспондент, он и писал...» Секретарь райкома стукнул в крайком. Быстренько собрали бюро, вынесли по мне постановление. Надо сказать, я был прилежным собкором, в каждом номере что-нибудь шло из Бийской группы районов, из Горного Алтая. И так я разобиделся, написал совершенно дикое заявление: дух времени шумел у меня в голове, и я впервые вошел в прямой конфликт с системой, не знающей снисхождения. Бийские власти видеть меня не могли, даже не дали помещения под корпункт. Я снимал закуток за занавеской в семейном доме, в Заречье.

Уже после опубликования постановления крайкома ВЛКСМ по мне в «Молодежи Алтая» повстречал секретаря Бийского райкома комсомола. Он как-то дико на меня посмотрел, говорит: «Пойдем». Пошли. Пришли к нему в кабинет, он достал бутылку водки, мы сразу выпили по стакану, потом еще. Он принялся меня обнимать, не то душить, во всю силенку. Я тогда был крепкий парнишка, только и делал, что шастал по Алтайским горам. Я тоже приобнял комсомольского вожака, так, что хрустнули наши косточки. Пообнимались и разошлись, в общем, в недурном настроении. Все же хорошее тогда было время.

Да, так вот... теперь я написал: «Прошу меня освободить от должности главного редактора журнала „Аврора“ в связи с неспособностью переориентироваться для подростков, а также в связи с уходом на творческую работу». Заявление отправил в три адреса: секретариат Союза писателей, обком КПСС, ЦК ВЛКСМ. Пусть там решают, а я... остаюсь при исполнении обязанностей в подросточном журнале. Как-то жаль, что журнал останется без меня, хотя в этом, я знаю, есть самообольщение.

Посетил секретаря обкома 3., занявшего кабинет А., тот выслужил свой срок в Смольном, переместился — до пенсии — на профсоюзную синекуру. 3. был розов, его лицо лоснилось. Свет лампы отражался от лица, как отражается свет от никелированного чайника. 3. почти ничего не сказал, а то, что он сказал, было необязательно, расплывчато, как взгляд его отроческих безгрешных глаз. Он был лысоватый, непроницаемый, непостижимый, походил на посаженную в кресло куклу, с нарумяненными щеками.

Володе Торопыгину вырезали легкое, ему не стало легче без легкого. Легкое, быть может, для легкости? Без легкого тяжело...

Зашел к Володе, привезенному из больницы, посмотрел ему в исстрадавшиеся глаза, обращенные ко всем с вопросом: за что? — и зарыдал. И он тоже горько заплакал. Мы с ним обнялись, рыдали на груди друг у друга, каждый о своем.

Привычный, исхоженный круг мыслей: застрелиться? нет револьвера. Из ружья? порох старый, вдруг потерял убойную силу? И ружье не перерегистрировано, как-то неудобно, все же законопослушный гражданин. Читал рассказ Белова «Чок-получок», о том же самом. Сочувствия во мне этот рассказ не вызвал. Позвонил наш парторг: надо выступить на партсобрании о Нечерноземье. Прислали анкету: что происходит с рассказом? Сел за ответ на анкету, но оторвался, прочел рассказ Бунина «Игнат», про пастуха, пробавляющегося скотоложством с борзой Стрелкой, и про его распутную жену Любку. Понял, что никаких анкет не надо, ибо таких рассказов, какие писал Бунин, нам никому не написать. С рассказом произошло то самое, что со всеми нами: мы стали как ручные кролики, боимся дядьки: дядька возьмет за уши и унесет на разделку.

Принимал эстонцев. Моя готовность распнуться в дружеских чувствах, нравственно обняться с любым не вызвала отклика в них. Эстонцы сидели надутые, как индюки. От водки еще более надувались.

После всего опять зашел к Володе. Мы выпили коньяку. Он рассказал: «Нас положили в реанимацию вдвоем с таким молодым парнишкой, ему тоже легкое вырезали. И, знаешь, нам так плохо, так плохо, и здесь плохо, и здесь, везде больно. Он мне говорит: „Давай посмеемся“. Нам надоело кряхтеть, стонать, плакать. Мы не знаем, что делать, так плохо. Он говорит: „Давай посмеемся“».

Последний вечер 1979 года. В этом году умерла моя мама. У меня отобрали тот мой журнал, в который я вкладывал себя, во всяком случае, тешил себя надеждой, что вкладываю. Смертельно болен мой друг... Вот бы отдать Володе Торопыгину в руки журнал для подростков, как бы он вальяжно переориентировался...

А я бы...

А я остаюся с тобою, родная моя сторона. Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна.

1980

Кончились семидесятые годы. Начались восьмидесятые. Все наши общегосударственные надежды и упования провалились. Мы порывались поладить с Америкой... Под Новый год ввели войска в Афганистан — теперь против нас Америка и Китай. Худые наши дела на Востоке, на Ближнем Востоке, в Азии, Африке; Европа перевооружается против нас крылатыми ракетами. Наше правительство, старое, маразматическое, стало старее еще на год. Сооружается новый железный занавес, опять сталинизм.

Сам я тоже постарел в этот последний год семидесятых. Критическая масса предъявленных мне обвинений, в том числе и самим собой, перевешивает мои наличные средства самозащиты.

Сидел у Володи, он мне говорил: «Ты знаешь, у меня не стало воли. Мне говорят: „Мы вас будем лечить, мы вас отвезем в Свердловку, мы вас поместим на Березовую аллею...“ А мне все равно, куда меня повезут, или совсем не повезут никуда. Еще бы и лучше». Пришла сестра, сделала Володе укол, Володя пришел к столу обезболенный, сказал: «Я видел всех и елку видел, но я вас всех видел, сквозь боль. У меня болели ноги, спина, и я вас видел, но находился в боли. Она была у меня, и я вас видел, но вроде бы и не видел. Теперь, после укольчика, я вас вижу, мне стало легко. Так будет до трех часов, а потом все начнется опять».

Я сказал Володе: «Все наши распри с Западом, все эти заварухи, вся борьба не имеют под собой никакого основания. Ни одна страна не хочет, чтобы в ней был социализм. Социализму в западном мире сочувствует, может быть, один человек, это — Джордж Хочкинсон, бывший мэр города Ковентри; ему почти девяносто лет, он мой автор, я его буду печатать в четвертом ленинском номере. Володя Торопыгин сказал: «Еще Володя Тотельбойм, из Чили». Если бы Торопыгин был в силе, он бы мне возразил с позиции силы. В нем истощилась сила бороться, даже за социализм.

В Володе прорезался тот человек, каким он мог быть, когда бы не оброс кабинетным жиром. Бывало, помню, пойдем из редакции в ресторан «Волхов», всего-то два квартала, он скажет: «Давай возьмем машинку». Впустую было ему возражать, он привык сидеть, заседать. Теперь в нем проступило что-то юношеское; его плоть для чего-то вспомнила о своем юношеском обличье... перед тем, как умереть. Ноги и руки утоньшились... А глаза его спрашивали об одном: что со мною сталось? Глаза метались, и появилась в них желтизна. Кожа приобрела оттенок вощины.

Володя мне говорил: «Я так страдаю, так мучаюсь. За что? За что?» И так еще близок был другой Володя, с которым можно было шутить; на его лице установилось выражение между улыбкой и плачем. Я не знал, что можно, улыбаться или плакать. И Володя тоже не знал. Нельзя было говорить о Володиной жизни и нельзя говорить о Володиной смерти; все другое утратило смысл. Стоило замолчать, и мы стремительно, необратимо отъединялись друг от друга. «Наше поколение слабее, — говорил Володя, — чем Мишки Дудина поколение. Я вижу две рощи: одна, старшая роща вырублена, прорежена, но сохранилась, крепко стоит. А рядом другая, младшая роща. И она хотя не прорублена, но слабее старшей. Она так и не окрепла».

При взгляде на Володю я выдавал себя, пугался. Володя перехватывал мой взгляд: «Что ты так смотришь? я так изменился?» Вошла жена Володи Майя, ласково нам улыбнулась. Я так был ей благодарен за улыбку. Улыбка может цвести даже рядом со смертью; ужас смерти скрашивают цветы...

Лежу в больнице с язвой двенадцатиперстной кишки. Язва рубцуется, потом опять открывается. Доктор объясняет: «Язва — нервное заболевание; мы вас подлечим, вы вернетесь домой, понервничаете и опять все сначала».

Во время отлежки начитываюсь до пресыщения. Прочел «Картину» Гранина. Гранин перестраивается, меняет ориентиры. Он делал ставку на науку, вывел в главные действующие лица инженеров-технократов, каких-нибудь искателей, «идущих на грозу», а тут откуда ни возьмись «деревенская проза». Гранин вычислил своим умом-арифмометром, что это ненадолго, невсерьез, однако принял свои меры, написал «Обратный билет». Вещь не произвела должного действия, госпремию автору не дали. Тогда Гранин вычислил многофигурную комбинацию с верным выходом в дамки, написал документальную вещицу «Клавдия Вилор», о комиссарше самой крутой большевистской закваски. Оказавшись по ту сторону фронта, комиссарша Клавдия Вилор воюет в одиночку; ее война — тотальная, без милосердия к кому бы то ни было, без презумпции жизни перед смертью. Прямо по сталинской установке: селения на оккупированной территории выжигать, каждого попавшего в плен к фашистам карать как врага. Говорили, что «Клавдия Вилор» понравилась Суслову — с подачи Черноуцана; за ничтожную вещицу Гранину дали госпремию, такую же, как Абрамову за «Пряслиных». К премии отнеслись с пониманием: дали по совокупности заслуг, могли дать за «Иду на грозу».

В романе «Картина» опять же прослеживается выверенный многофигурный ход мыслей автора. Какие данные надо заложить в мозговую счетную машину, чтобы вышел роман с обеспеченным общественным резонансом? Прежде всего роман внутри романа: адюльтер, вкрапленный в сюжет, как у Артура Хейли (или у самого Гранина в «Искателях»). Надо, чтобы адюльтер был социально и психологически мотивирован, как в «Анне Карениной» у Толстого. Само собою, положительный герой — первая заповедь соцреализма, но с поправкой на время, с вирусом фронды. Уместен в романе партийно-советский актив, как у Кочетова и Чаковского, и еще: знак элитарности, ретроспекция или экстраполяция, отголосок художественных исканий двадцатых годов: перенесение в город Париж. Наконец, полезен общий сельский фон, пусть не деревня, но русская провинция, как у Достоевского Скотопригоньевск...

Роман «Картина» легко разбирается на составляющие, в нем нет тайны художественного творения... на заднем плане романа, пунктиром обозначена чрезвычайно важная для автора фигура некоего Аркадия Матвеевича — умного еврея. В лучшую свою пору положительный главный герой, правда, с ущербом человечности, мэр города Лыкова Лосев успешно сохраняет себя в должности и мнении окружающих благодаря духовному наставничеству Аркадия Матвеевича. Без умного еврея Лосев не ферзь, а пешка. И погибает он, не послушав мудрого совета Аркадия Матвеевича. Именно здесь зарыта собака в романе «Картина».

Читаю Чехова, «Палату № 6». И что же? где хваленое чеховское человеколюбие? Не вижу, не нахожу. И меня радует это в Чехове: правда, сказанная Чеховым сто лет назад, и сегодня правда. Насильственное заключение мыслящего человека в дурдом, написанное Чеховым как догадка-предвидение, в наши дни стало нормой, массовым явлением. Чтобы предвидеть реально-исторический ход вещей, надо знать правду о человеке — субстанциальную, неизменяющуюся.

В рассказах Чехова не ставятся вопросы государственного устройства, его герои не монархисты, не кадеты, не социалисты. Ни слова у Чехова о царе, царедворцах, градоправителях, партиях, движениях, литературных школах или художественных вкусах, о научных открытиях, общественно-политических, философских идеях. В наши дни без этих материй в сочинениях ни шагу, любого жанра.

А между тем Чехов вечен. Может быть, он сегодня самый нужный писатель. Реформаторы человечества, будь то Толстой или Достоевский, — о Горьком пока помолчим, увлекали сонмы последователей в упование или сомнение. Чехов никого никуда не звал, доискивался одного: что есть человек? избави меня Бог сказать, что Чехов выше своих гениальных современников. Но Чехов, как доктор, может мне объяснить мое самочувствие.

Прочел «Рассказ неизвестного человека». Рассказ хорош на три четверти, а далее очевидной становится слабость, предопределенная силой чеховской правды. Герой рассказа, этот самый «неизвестный человек», принадлежит к какой-то партии, обязан действовать в интересах партии, каким-то неприятным Чехову образом. Действия героя, сам герой, отдавшийся партии, по убеждению Чехова, обречены. «Неизвестный человек» поступается своей партийностью, заданием партии в ту же минуту, когда в его душу закрадывается любовь в женщине.

Погибают и герой и женщина. Их гибель не вызывает сочувствия у автора; Чехов не может написать это событие, эту любовь, эту гибель с тем блеском, как написаны любовь и гибель в «Черном монахе».

Прочел роман Апдайка «Давай поженимся». Хороший роман, только очень семитский, с гипертрофированной похотливостью. Семейный роман, о семье как единственной среде достойного обитания — и антисемейный, о накопившейся внутри семейных термитников взрывной силе распада. Очень американский роман и в то же время всеобщий. И у нас по-другому, но тоже так.

Ходил по Таллину от гостиницы «Виру» направо в гору. Улица становится все уже, загибается, разветвляется. Толпа течет вверх и вниз. День пасмурный, отволглый, прибалтийский. Поднялся по лестнице в Вышгород, постоял на смотровой площадке, посмотрел. На меня посмотрела одна из встреченных мною эстонок, приняла меня за кого-то, только не за меня.

В первый день в Таллине все было отлично. Я сохранил себя для вечера. Вечером надо было поздравить с семидесятилетием Ааду Хинта. Я не знал Ааду, не читал его; промелькнула мысль, что уже пора бы поздравлять меня самого. Но поздравлять решительно не с чем.

Я сделал усилие над собой, решил говорить в честь Ааду Хинта, которого я не читал. К своим семидесяти годам Ааду Хинт сподобился написать роман в четырех томах «Берег ветров» — о своем острове Сааремаа, который также и мой остров: моя бабушка по отцу Варвара происходила из островного рода Коппелей, из эстонцев-переселенцев — с острова в Новгородскую губернию. Бабушка Варвара, я ее почти не помню, по словам мамы, была женщина крупная, властная, рассудительная, вела хозяйство. Она принесла мужу, моему деду Ивану, шестерых сыновей и дочку. Когда дед Иван приезжал к нам в Питер, в пахучих сапогах и вообще весь пропитанный незнакомыми запахами, долговязый, жилистый, с большим кадыком на шее, с прокуренными усами, то заворачивал большие самокрутки, курил махорку, ронял огонь; мама боялась за скатерть, говорила: «Иван Иванович, вот пепельница». Дед гладил меня по голове, приговаривал: «Будет вам и белка, будет и свисток».

Эстонцы-переселенцы оставили по себе в Новгородчине следы рачительного земледелия: поля, очищенные от камней, канавы мелиорации, изгороди. При колхозах их извели. Хотя баба Варя с дедом Иваном вывели весь большой выводок в люди (один мальчик помер), но это была уже русская семья.

Говоря, глядя в глаза Ааду Хинту, на сцене театра, под взором зала, в лучах юпитеров, я странно успокоился: понял, что смысл говоримого мною не важен, я говорю не от себя, а как представитель Ленинграда.

Был банкет, я с упоением танцевал все танцы. Дебора Варанди, бывшая жена Ааду Хинта и бывшая жена Юхана Смуула, сказала мне, что у меня хорошие глаза. Я ей поверил, еще больше увлекся танцами. Жена Леннарта Мери сказала: «Почему ты не говоришь по-эстонски? Почему ты не живешь в Таллине?» Когда Леннарт Мери приезжал в Ленинград, показывал в Доме писателя снятые им фильмы о финно-угорских народностях, например, о вепсах, и после выступал, я замечал, как правильно, отчетливо, с расстановкой он складывает русские слова в предложения, держит паузу.

И был второй день, прошедший под знаком закона подлости. Из гостиницы меня выселили, поскольку прибыли финны. Девушка-эстонка объявила мне об этом с нескрываемой ненавистью. Бродить по кривым улочкам Таллина сделалось как-то одышливо-тяжело.

Навстречу попалась счастливая пара, говорящая по-английски. Такой же беспечно-счастливой пары, говорящей по-русски или по-эстонски, в Таллине 80-го года я не встретил ни одной. Я зашел в узкую щель, вырытую в горе, и там, в потемках, в смраде подземелья выпил рюмку глинтвейна. Идти было решительно некуда. Слоняясь по одним и тем же улочкам, наконец обрел площадь, на ней ресторан «Старый Тоомас», тоже в полуподвале. Долго сидел, испытывая комплекс моей национальной неполноценности в чужой стране. Официанты обращались ко мне по-эстонски, на мою русскую речь не реагировали. Положение становилось пиковым, пора уходить, но что-то удерживало. То есть некуда было идти — до вечернего поезда.

Официант привел ко мне за столик двух юношей: один был лохмат, как нечесаный пудель, другой опрятен. Взяли заказ у всех троих, впрочем, юноши заказывали по-эстонски. Мне первому принесли водку. Я разлил ее в три рюмки. Юноши потеплели ко мне. Они оказались телефонистами. Пожаловались на то, что сейчас Таллин «подчищают, подмазывают к Олимпийским играм — снаружи, а за фасадом, во дворах все остается, как было. Они сказали, что во дворах «пахнет кошками». Вот ведь какие привередники: им не нравится, что «кошками пахнет»; попробуй найди у нас в Питере юношу, заботящегося о таких пустяках.

Накануне Леннарт Мери мне говорил, что Таллин утратил свой старый исконный запах: раньше он пах яблоками и копченой салакой.

Опрятный сказал, что где-то видел меня: «Я думаю, что где-нибудь по кабакам». Понятно, что я отвел эту лестную для меня версию, предположил, что он видел меня вчера по телевизору, на вечере Ааду Хинта. Ну да, так и есть. Молодые эстонцы полюбили меня еще больше. Я немножко поплакался им на то, как со мною обошлись в их прекрасном городе. Эстонцы сказали, что виноваты живущие в Таллине русские, неправильно себя ведут, обнаглели, и приезжие тоже, особенно москвичи. А ленинградцев они любят, просто души в нас не чают. Лохматый достал откуда-то снизу из штанов бутылку, наливал в быстро опорожняемый графинчик. Мы изрядно поднабрались. Лохматый сказал, что у его жены завтра приемным экзамен в пединститут. Я его пожурил, что в такой ответственный момент он придет домой пьяный.

На дворе установилась хорошая зима.

Умирающего Володю Торопыгина отвезли в больницу, для чего-то заключили в гипс. Был у него в палате, пожал ему руку, может быть, в последний раз. Уйдя из больницы, чувствовал с особенной остротою присутствие жизни в себе.

Из Афганистана привезли 2000 гробов. За что убиты эти мальчики? Они погибли, «выполняя интернациональный долг». Кто отдаст долг их матерям?

Антон Григорьевич Афанасьев прислал мне с Алтая, из Карамышева, полушубок. Впервые мне стало тепло на морозе.

Вчера вел литобъединение в «Авроре», студию рассказа. Читал В., новенький, не обкатавшийся в лито, с каким-то дефектом в глазу, с высоким лбом, мягкими белесыми волосами, кандидат математических наук. С математической скрупулезностью он вычислял в своем сочинении психологические мотивировки поступков подопытных экземпляров: папа, дочка, любовник дочки. В. делал срезы в исследуемых им экспонатах, не проявляя при этом эмоций, возможно, и не имея их. Сочинение В. — не акт творчества, а решение уравнения, определение неизвестных, с единственным ответом, без вариантов. Ну что же, дадим дорогу в литературу и математику. Гранин тоже пишет по правилам математики и ни разу пока что не ошибся.

После обсуждения, приватно, я посоветовал В.: «Не обижайтесь на меня, не сочтите меня циником, мой вам добрый совет — перемените вашу еврейскую фамилию на какую-нибудь простую, вам будет легче печататься». В. поблагодарил, так и сделал. (Забегая на четырнадцать лет вперед, скажу, что нынче В. печатается в элитарном журнале, в первом ряду. Может быть, он бы и вернулся к своей родовой фамилии, но уже нельзя: замечен, занесен.)

Вел переговоры с Ч. о моем увольнении из журнала. Ч. сказал, глядя на меня, как на несмышленыша, с некоторым даже сочувственным любопытством: «Тебя не отпустят. С журнала добровольно никто не ушел».

Идет конференция молодых. Рассказ прочел Сергеев, с подстриженной бородкой, в очках, похожий на присяжного поверенного, увлекающийся Марком Костровым. Рассказ такой: в некое озеро опускается прозрачный шар, в шаре два гуманоида. Первыми инопланетян повстречали местные охотники, один простой человек, егерь, другой директор совхоза. При встрече выявляется, насколько представителям двух миров свойственно что-нибудь человеческое, то есть, кто, собственно, «гуманоиды», мы или они. Инопланетяне в этом смысле оказались наивно безупречными, как в рассказе Достоевского «Смешной человек». Впрочем, наш простой человек, егерь, легко находит с ними общий язык; директор совхоза ни в зуб ногой, решительно негуманоид.

Посылка в рассказе Сергеева мне представляется ложной: апологетическое отношение к «простому человеку» — первая заповедь соцреализма (критический реализм тоже в этом переусердствовал) — обыкновенно в миру оборачивается раздором. Это сознавал и чувствовал Чехов, об этом его рассказ «Новая дача», да и в других рассказах тоже... Марк Костров ухмыляется в бороду где-нибудь на болоте — над теми и над этими, усвоил себе местоположение лешего-подстрекателя. На его век болота хватит, и есть кому уши развешивать.

Прочел рассказ Моргун, с редкой русой бородкой, голубоглазый, длинного роста, в джинсах, акселерат. Рассказ — «Соблазнитель» — о том, как студент, совершенно мне не знакомый по моему студенческому опыту, с японскими аппаратами, записями и пр., с внутригрупповым сексом, соблазняет одногруппницу и по своей доброте женится на ней и тотчас трагически осознает совершенную ошибку. Моргуна я одобрил.

Олиферовский, издерганный, желчный, закончивший технический вуз, хочет писать, как Андрей Белый, как Андрей Битов...

Я говорю... Ах, боже мой, чего я только не говорю...

Был у Алексея Алексеевича Ливеровского. Ему надо выставлять на испытания собак: ирландского сеттера Уверь и русскую гончую Радоль. «Увку пора выводить в люди, Долька разжирела, как порося».

Химик Ливеровский борется против употребления дыма при копчении колбас. В дыму содержатся канцерогенные вещества. Обработка продуктов должна производиться жидкостью «Вахтоль», разработанной лабораторией, возглавляемой Ливеровским.

Ливеровский написал книгу для детей о собственном детстве — в состоятельной семье, до революции, на даче у моря. Его книгу не принимают к печати. Дело в том, что в книге Ливеровского сочувственно рассказывается о «барчуках»; последнему разрешалось сочувствовать «барчукам» графу А. Н. Толстому, после него никому.

Алексей Алексеевич Ливеровский предполагает встретить весну в лесах Новгородчины, в деревне Домовичи, на берегу озера Городно. Уже подготовлен к пробегу его УАЗ. Как я знаю Ливеровского, все его предположения проводятся в жизнь, тому порукой его постоянно действующая воля. И книгу про «барчуков» издадут, никуда не денутся. Человек с волевым характером, ясным умом может самоосуществиться и при развитом социализме, только надо сориентироваться. Впрочем, мыслящим личностям предоставляется выбор: в сторожа, в кочегарку, в диссиденты, в тюрягу, за бугор. Или сориентироваться.

Вчера был в Доме культуры имени Ленина на ленинском вечере. Ведущая, женщина в белой блузе, с преувеличенным пафосом пригласила на сцену ветеранов. Вышли два ветерана, кавалеры ордена Ленина, один из них сказал речь:

— Я родился, когда еще жив был Владимир Ильич Ленин. Когда он умер, мне было одиннадцать лет. Я помню, большой был мороз. И колокола звонили. И эти, как их... паровозы гудели. Я помню, форточку открыл, высунулся: колокола звонят, паровозы гудят. А я поплатился за это ангиной. Все.

Откуда-то из-из кулис вывернулся толстозадый пионер, сунул ветерану одну гвоздичку. Другой ветеран остался не у дел.

Потом несколько чехов и чешек сплясали чешский танец.

На сцену вышли трое главных людей на заводе: секретарь парткома, председатель профкома, заместитель директора. Они походили на трех гангстеров, что-то было в их повадке, в холодном выражении лиц гангстерское. Главные лица вручили грамоты тем, кто их заслужил.

Церемония закончилась пьянкой для узкого круга. Водку давали в больших пузатых бутылках, закуски грубые: соленые огурцы, селедка, колбаса (копченая дымом, а не жидкостью «Вахтоль», стало быть, канцерогенная). У хозяев завода, похожих на гангстеров, привычно стекленели глаза; языков они не распускали. Где-то неподалеку протекала Нева.

На экране телевизора Ленин говорил речь. У него было крупное, властное лицо. Звука речи вначале не было, а когда его подключили, личность Ильича как-то самоуничтожилась: голосишко картавый, дикция невнятная.

Эта запись представляет собой образчик поверхностного критиканства, городского интеллигентского брюзжания-дребезжания, принятого за хороший тон. Брюзжим, однако дары принимаем, выпиваем-закусываем по полной выкладке, крепим союз с людьми труда.

Борис Иванович Бурсов рассказывал о юбилейной конференции Достоевского, что там говорилось. Карякин ездил в Кампучию, возил туда «Бесов» по-французски. Кампучийцы, знающие французский, прочли «Бесов», решили: это про нас. (Опять забегая во времени далеко вперед, замечу, что нынче Карякин воплотился в одного из ведущих бесов на российском шабаше; как аукнется, так и откликнется; назвался груздем, полезай в кузов). К. высказал на конференции очередной парадокс: «Какой гуманизм? какая мировая культура? Был Данте, затем был Рабле. Между ними, может быть, был Петрарка. Но это не обязательно. Потом явился Достоевский. И все».

Сам Борис Иванович тоже что-то говорил на конференции, не обязательно был услышан. Его речь состояла в том, что на Западе Достоевского воспринимают отдельно от национальных русских духовных исканий, берут одну идею, вне исторического опыта. Русский опыт на Западе неинтересен. Хватаются за Достоевского — без Пушкина, без Гоголя, без Толстого.

Приходил Ю., тощий, бледный, с рыжеватой бороденкой, говорил, что роман Набокова «Дар» просто великолепен — яркостью, живостью, точностью, буйством красок в каждой фразе.

Ю. сказал, что его маме 85 лет. Зимою она дважды падала на улице, но осталась жива. Ей помогает жить вера в Бога. Она внутренне собрана, покойна, сосредоточена на чем-то главном. Живет на Гражданке, но ездит во Владимирский собор, каждый день, на трамвае. И у нее много знакомых старух, когда болеет, к ней приходят.

В каждом человеке заключено изначальное желание узнать, как происходит смерть, увидеть своими глазами. Я шел со службы домой, вечер был майский, свежий, ранний. На Ланской стояли обыкновенные люди: молодая пара, старый дурак в шляпе, должно быть, приехавший с дачи, парень с лицом рабочего. В доме напротив стоянки такси, в семиэтажном отдельно стоящем доме, с революционным сюжетом на брандмауере, в крайнем окне на седьмом этаже зазвенело выбитое стекло. Его выбил кулаком малый в белой рубашке. Люди внизу насторожились, ожили: запахло чем-то опасным. На разбитом стекле окна заалела кровь. Все подняли головы, на что-то надеясь, чего-то страстно желая: увидеть, узнать, стать свидетелем. Малый в белой рубашке выбрался из окна наружу, следующий его шаг мог стать последним шагом при жизни, дальше он бы летел по воздуху... Люди внизу возбудились, почему-то им стало смешно, так смеются в залах на фильмах во время убийств, смертельных погонь, катастроф. Парень в белой рубашке перелезал из окна на балкон. Он был, конечно, пьяный, легко мог сорваться. Внизу хохотали, было до слез смешно. Я смотрел на молодую пару, оба смеялись. Дачник-дурак не мог удержаться, так хотелось ему хоть что-то такое увидеть, потом бы хватило рассказывать на всю оставшуюся жизнь: «Я гляжу, а он прыгнул, полетел и — хрясть оземь! и откинул копыта». Старый мужик в шляпе хохотал, кричал молодому в белой рубашке: «Давай! Давай! Давай!»

Может быть, потребность присутствовать при смертях, знать, как убивают, самим убивать удовлетворяется на войне? А у нас затянулось мирное время и все соскучились...

Вечер был майский, зеленый. Я шел со службы домой, красивый, сорокадевятилетний, такой еще молодой, никого не убивший...

Парень в белой рубашке влез обратно в окно, но еще все смотрели вверх, чего-то ждали.

Навстречу мне попался полковник медицинской службы. Захотелось обратиться к нему с вопросом: «Скажите, полковник, как объяснить с медицинской точки зрения?..» И рассказать то, что я только что видел. Скорее всего, полковник бы просто не понял, о чем я его спрашиваю, ведь ничего не случилось.

Володю привезли из Песочной, из ракового корпуса, домой, несли из машины на руках, он стал легкий. В последний вечер лежал носом в подушку. Его череп выголился, как яйцо. Я сидел у его постели, он знал, что я сижу, иногда приподнимал голову, делился последними мыслями-призраками:

— Ты знаешь, меня вызывают в Цека... Мне предлагают стать королем Испании...

И чуть погодя:

— Мне предлагают взять «Юность». Как ты думаешь, взять?

Когда Володя затих, я ушел. Утром позвонила Майя, сказала, что Володи больше нет. Я приехал, мы вызвали похоронщиков. Явились два тяжело похмельные мужика, потребовали четвертак и две простыни. На одну положили Володю, другой укрыли, углы связали. На носилках вынесли во двор. На дворе было лето. Мальчишки гоняли мяч, малявки рылись в песочке, бабушки судачили на скамейке, пронесли покойника. Как на картине Босха, каждый занят был своим делом. Володю донесли до фургона. В открытую заднюю дверь были видны сложенные там, завернутые в простыни жмурики. К ним присоединили Володю. Дверь задраили.

Так закончился последний путь поэта, общественного деятеля, доброго семьянина Владимира Торопыгина. О, как любил Володя сидеть в президиуме, в свежей сорочке с манжетами и запонками, в красивом галстуке, выходить к микрофону, читать стихи нараспев, плавно поводить руками, слушать аплодисменты, откликаться на зов зала, снова читать...

Смерть — обыденное, простое, грубое, некрасивое дело. Похороны для живых — по чину, а мертвому все равно.

Приходили ответсекретарь и зав. публицистикой, спрашивали у меня, какой должен быть журнал для подростков — военно-патриотический? Но разве литература чурается патриотизма, войны? Я могу работать в литературном журнале, больше ни в каком.

Чудское озеро было мелкое, теплое, ласковое. Но еще ласковее было озеро Ильмень. Я плавал по озеру Ильмень на судне рыбинспекции «Орбита». На палубе ели уху из судаков, лещей, окуней. Одни настаивали на том, что в уху надо пустить щуку, другие, и я в их числе, были против щуки в компании судаков и лещей: щуку жарят на постном масле, туда ей и дорога; щучий запах в ухе испортит букет. Одни считали, что окуней варят в ухе в чешуе, другие напротив.

После ухи пошли рассказы — устная словесность. Марк рассказал о том, как ночевал на Рдейском озере, где чудится и блазнится. Ночуя, заполночь, он будто услышал песню, пошел на звук, увидел поющую женщину, описывать ее внешность Марк не стал, как будто внешности не было, только внутренность. Когда подошел поближе, поющая женщина исчезла, то ли провалилась под землю, то ли растворилась в сумраке ночи, в тумане от воды.

Судовые мужики, послушав, не очень поверили, ухмыльнулись. Марк рассказал о том, как весной в полую воду поплыл на байдарке в большое озеро, с ночевой. Первое, что взял с собой, это икону Николы Святителя, а второе — подобрал на берегу резиновую камеру, надул и тоже прихватил. На порядочном расстоянии от берега, на озерной волне байдарка перевернулась. Вода была холодная. Спасла плавателя надутая камера, то есть, по мнению Марка, его спасла икона: Никола-Угодник надоумил надуть камеру, указал, где ее взять, протянул руку терпящему бедствие плавателю.

Капитан подвалившего к «Орбите» сейнера-рыборазведчика, седой, в коричневой беретке, по случаю ухи надевший рубашку, а так всегда голый по пояс, продубивший на солнце и ветрах свою собственную кожу до такой степени, что одежда обычно ему не нужна, как будто капитанская кожа не промокает, греет его сама по себе, не хуже кожаного или замшевого пиджака... капитан, усмехнувшись, сказал, что дело не в иконе, а в опытности человека, в его умении сориентироваться, не упустить свой шанс. Другой бы растерялся и утонул, а Марк прихватил с собой камеру, потому что рассчитывал не на икону, не на Николу-Угодника, а что-то уже предчувствовал, учел опасность, потому и спасся.

Мокрого, иззябшего Марка на берегу подобрали, усадили в машину, вмиг доставили домой; потерпевший крушение даже не простудился. Такая концовка опять же в пользу капитанской версии: озерные люди всегда придут на помощь друг дружке.

Марк хотел в чем-то убедить слушателей, а они не соглашались. Он еще рассказал о том, как водил писателя Юрия Казакова по Ловати: Казаков только и делал, что напивался; Марк служил ему добрым дядькой, впрочем, презирая его, сознавая свое человеческое превосходство над выпивохой. Говорил Марк громким голосом, подвизгивая, торопясь все высказать, не просто развлекая компанию байкой, а навязывая ей свою точку зрения. Уха елась хорошо, но тяжелила; сытость от вкусной еды превозмогала что-либо умственное.

Марк не унимался, не уступал занятую трибуну, тонким голосом выкрикивал собственные пророчества: "Будущее в Нечерноземье за фермером. Колхозы не оправдали себя. Скоро землю распределят, раздадут фермерам. Я уже уволился с работы, сяду на землю, буду откармливать крупный рогатый скот, свиней, пахать. Государство поможет приобрести технику..." (Как видим, предсказания Марка Кострова сбылись; сам же он, судя по его последним публикациям, по-прежнему ползает по болоту, черпает в болоте сюжеты поучительных историй, подстрекает других хлебнуть болотного блага, имея в виду открывающуюся свободу предпринимательства).

Кто-то высказал предположение, что вскоре здешние земли станут заселять брюнетами из Туркестана, и не дошедшее сюда в свое время татаро-монгольское иго осуществится наконец мирным путем. Кто-то сообщил, что есть план осушения озера Ильмень, превращения его в огород.

После ухи хорош был чай. Озеро Ильмень тепло дышало, как наевшаяся душистых трав не общественная, а домашняя корова.

Мало-помалу завязывались танцы.

Утром судно плыло в сплошном мареве, вошло в тихие протоки, в камышовые плавни — устье Ловати, причалило к дебаркадеру в рыбацкой деревне Взвад.

Марк подхватил мешок и давай Бог ноги.

Исключали из Союза писателей с рождения неходячего поэта Друскина. Ч. зачитывал изобличающие Друскина документы. На секретариате сидели двое кагэбэшников, один совсем молодой, с узким ассиметричным лицом, направленным проницательным взглядом, другой белесоватый, множество раз где-то виденный, но не фиксируемый, на заднем плане. Друскина исключали за то, что... А за что? Этого я не понял. Он писал свою амбарную книгу, у нее был заголовок «Как перед богом». В ней есть высказывания против... Против кого? чего? Против Брежнева, руководителей Союза писателей, советской власти, партийных вождей и т. д. То есть в ней не было ничего такого, чего бы не было в моих «Записях по вечерам», в моей амбарной книге. К Друскину приходили, разговаривали на все эти темы Кушнер, Геннадий Гор, Халупович, Глеб Семенов. Эти фамилии значатся в деле Друскина. Но о том же самом мне доводилось слышать и говорить в самых разнообразных компаниях.

К Друскину приходили какие-то иностранцы... Ну и что? И ко мне приходили. Друскин жил на даче Литфонда в Комарове. Его сосед по даче сообщил секретариату, что ходил на колонку за водой для Друскиных, покупал им в магазине хлеб, масло, кефир, колбасу, но никогда не получал от них не только денег, но и благодарности.

Поскольку дело Друскина разбиралось не в Большом доме, а по соседству, в Доме писателя, старались перевести его в морально-этический план.

На Друскина подала заявление соседка по коммунальной квартире, пожаловалась на поэта и на его жену. Жена поэта однажды применила рукоприкладство к другому соседу по квартире Кондратьеву. Тому не понравилась такая форма добрососедства, он принял свои меры. Пришли почитатели таланта Друскина, всыпали Кондратьеву по первое число. Ну и что? Коммунальная квартира предрасположена к потасовкам. Мало того, жена Друскина сняла в кухне со стены соцобязательство жильцов, включившихся в соревнование за образцовый коммунальный быт, и отдала текст иностранцам. И правильно сделала!

Так мне хотелось сказать, но я промолчал, по опыту зная, что главное — не проболтаться.

Друскина осуждали — на предмет исключения из Союза — не за какой-то проступок, несовместимый с уставом, а по совокупности кому-то неприятных черт его характера, по доносам и сплетням. Зачитали письмо Друскина в КГБ: Друскин просил органы посодействовать ему в отъезде за рубеж. Человек чистосердечно к ним обратился, а они завели на него дело. Очевидно, Друскин чего-то недопонимал, при его урезанном опыте. И он привык к тому, что ему помогают, обязаны помогать: печатать стихи, получить дачу, коляску, путевку, деньги на молоко, хлеб, колбасу. Об этом и говорили господа секретари: Друскин подл, неблагодарен; как будто не знали, каков он был, только теперь, когда на него стукнули, разглядели.

И о какой благодарности речь? Друскин обделен природой при рождении — радостями, даже изначальными простейшими ощущениями телесной жизни. Природа обошлась с ним несправедливо, как будто его без вины наказали, не допустили на главную солнечную лужайку жизни, где все мы пасемся. По-видимому, урезанная телесная жизнь предполагает гипертрофированную духовную деятельность, что как-то уравновешивает, сглаживает несправедливость. Зрением усеченного, больного, втиснутого в коляску существа Друскин многое видел, чего не дано увидеть в себе жирующим, жуирующим, преуспевающим — и он не мог простить им их физического превосходства над собой, их благодеяний. Он знал, что благодетели накапливают капитал, рассчитывают на нем въехать в рай; чувствовал нравственное превосходство над своими благодетелями, питал презрение к ним. Это находило выход в исповеди Друскина «Как перед богом». Я думаю, так.

В письме-доносе соседки содержалась еще одна деталь, придающая пикантность истории, а то бы скучно было в ней разбираться. Исполненная патриотических, гражданских, верноподданических чувств, соседка Друскиных сообщала органам КГБ, что в квартире совместно с Друскиным проводил свои дни и ночи еще некто, сожительствовавший с женой Друскина. Тут темное дело, однако деталь давала пищу воображению.

Я вглядывался в лица выступавших секретарей, множество раз виденные мною, как говорится, в аналогичных ситуациях. Друскина обвиняли в ведении двойной жизни. Но способность обитать в слоях с разноименным идеологическим знаком свойственна многим — и мне. Вот Гранин — такой уж левый, почти диссидент, второй Солженицын — и в то же время на самом верху и в Москве и у нас, и все литнаграды у него в кармане, и за рубеж ездит, как в Комарово. Это надо уметь, такова наша жизнь, сверху донизу двойная.

По Друскину надлежало высказаться всем. Я сказал: «Я Друскину не оказывал благодеяний, никогда его не видел, стихов его не читал. Знал, что есть такой Друскин, но это был для меня просто звук. Если Друскин решил уехать, тем более, что-то его в нас не устраивает, — и скатертью дорожка».

За исключение Друскина из Союза писателей проголосовали единогласно.

Подвел итог инструктор обкома Барабанщиков, с подкупающей непосредственностью довел до нас волю партии, напутствовал нас: «Самое главное, может быть, в том, что здесь говорилось о товарищах, которые близко общались с Друскиным и не сигнализировали о его деятельности. Я обращаюсь к вам с тем замечанием, что надо быть повнимательнее друг к другу. Просто присматриваться, прислушиваться и сигнализировать».

Барабанщиков просто, без обиняков, предложил нам доносить друг на дружку, не слушать, а прислушиваться, не глядеть в глаза, а приглядываться и тотчас бежать к нему или к двум не проронившим ни слова сотрудникам органов. В общем, все знают, куда.

Вечером смотрел телевизор. Трое мужчин изображали обмен мнениями на тему положения в Азии. Один был Бовин, неимоверно тучный, со свирепым выражением лица, тотчас вызывающий в памяти... ну да: Робин Бобин Барабек скушал сорок человек... Бовин то и дело трогал пальцами свои большие усы, как будто опасался, на месте ли они. Другим был Зорин, профессор, обыкновенно выступающий в манере Киссинджера, госсекретаря Штатов. И вместе с ними человек с простой, незапоминающейся фамилией, не то председатель консультантов, не то руководитель экспертов, не где-нибудь, а в ЦК. Бовин только заведет свои турусы на колесах, как цекист его обрежет: «Я с вами не могу согласиться, Александр Евгеньевич». Бовин схватится за усы. И Зорина цекист сажал на место, как пятиклассника. Наши златоусты никак не годились в равнозначные собеседники товарищу из ЦК. От него зависело, будут ли златоусты и впредь вещать или заткнутся. Они хорошо понимали это, старались не повредить своей дальнейшей карьере.

Болтали битый час. Единственное, что я вынес из беседы, заявление цекиста: «Афганистан — это надолго». Никакой новости ни для кого в этом нет, но сказано о вынужденной трагической реальности как о продуманной стратегической перспективе. В Москве, в ресторане ЦДЛ, за столом, я слышал мнение знатока (в Москве незнатоков не бывает), много раз бывавшего в Афганистане, посвященного во все внутренние пружины. «Афганистан надолго, — сказал знаток. — Подрастет поколение в пионерских галстуках и все решится само собой: советская социалистическая республика Афганистан». Очевидно, с такой идеей направляют в Афганистан советников и воспитателей. Страну, не покоренную даже английскими колонизаторами, представляют себе как пионерскую дружину и в то же время как исправительную колонию строгого режима: шаг вперед, шаг назад, шаг в сторону — огонь! пли! О, Господи! немилосердный к нам, бедным...

Вчера вернулся с Алтая — через Москву. В Москве обедал с дедом Григорием Коноваловым. Дед говорил о том, что оба правительства равно безумны, наше и их. Безумна политика тех и других. Одна сторона побуждает другую к безумию, та отвечает ей тем же. Мир, расколотый на два лагеря, ирреален. Принцип «разумной достаточности» при накоплении ядерных боеголовок, чтобы многократно стереть с лица земли тот лагерь — все равно что жить в доме с взрывным устройством под ним; каждый день переводить механизм назад. Но механизм изнашивается, его настройщик однажды с похмелья проспит...

Я еще находился в режиме почти круглосуточной гонки по предгорной алтайской степи, вокруг села Карамышева, неподалеку от Колывани, вдвоем в машине с председателем колхоза «Восход» Антоном Афанасьевым. Уборка: все впряжены в конвейер, расставлены по местам; один председатель колхоза волен летать по степи, рыскать серым волком — на серой «Волге», от комбайна к комбайну, с тока на ток, с включенной рацией: «Я — первый! Как меня слышишь?» — являться кому Божьей карой, кому отцом родным, кому попом, кому комиссаром. С главных массивов пшеницу убрали, забрезжила средняя цифра намолота: тридцать три центнера с гектара на круг — Антон Григорьевич заполночь подворотил к своей усадьбе: «Давай, Александрыч, в бане помоемся».

Антон Григорьевич Афанасьев — мужик ясного государственного ума, хоть ставь министром сельского хозяйства, и он согласный, родом из соседней с Карамышевом деревни Варшава, должно быть, основанной ссыльным поляком, большого роста, крепкого телосложения, с сибирским характером без сантиментов, буйнокудрый, кареглазый. За наивысшую урожайность лучших сортов пшеницы в «Восходе» у Антонова два ордена Ленина, еще все ордена, какие есть, из молодости медаль «За победу над Японией». Отца Антона, колхозного животновода, расстреляли в тридцать седьмом году «за преднамеренный падеж скота». Хлеб в «Восходе» самый добрый не только на Алтае, а во всей Западной Сибири, но Героя Афанасьеву не дают: начальство его не привечает. Афанасьев неуправляемый, с крайкомовцами-горкомовцами на одном гектаре даже по нужде не сиживал. О! Антон Григорьевич многое совмещает в себе, и до чего он складно, образно говорит на языке своих предков — вольных русских переселенцев, искателей «беловодья»! Когда мчит по степи, с горки на горку, как ямщик на облучке, припевает: «Ах, мама-маменька! ты поимей в виду: не дашь мне валенки, я босиком уйду!»

В двенадцати километрах от села Карамышева, еще не отстроившегося по генплану, с саманными хатами в распадке и по увалам, богатое село Барановка, образцово-показательный колхоз «Россия», во главе с Героем Труда и еще носителем высших званий Ильей Шумаковым, как рыба в воде сориентированным в системе, удостоенным от власти всех почестей и наград. У Афанасьева с Шумаковым фатальная несовместимость, безвыходная вражда. Илья Шумаков тоже местный двужильный пахарь-крестьянин, на войне разведчик, тяжело ранен под Москвой; вернулся, впрягся, вытянул-выдюжил, бремя славы принял как должное, не может смириться — поверить, что у кого-то хлебушко растет лучше, чем у него в «России». У Шумакова все связи, вся сила, он нужен не как хлебороб, — хлеб умеют ростить многие, — а как образец колхозного строя: посмотрите, в каких домах живут люди! какие заграничные башни для силоса! животноводческий комплекс! гостиница в три этажа! На станции Третьяки сооружен специальный тупик для приема составов в колхоз «Россия»...

У Афанасьева чутье к земле, на которой он вырос, способность быть в нужном месте в нужный момент на каждом из своих десяти тысяч гектаров. И еще у него золотой агроном Мария Савельевна. Все хозяйства в Змеиногорском районе отсеются в плановые сроки, а «Восход» чего-то тянет. Секретарь горкома Жусенко роет землю копытом: «Восход» портит общий показатель. Кто первыми уберутся, намолотят по двадцать центнеров на гектар, а то и по четырнадцать (в «России» нынче двадцать девять), тем и почет. В «Восходе» вырастят громаду хлеба — по тридцать три центнера! — им и машин недодадут. Упустят под снег хотя бы малую толику, Афанасьева на ковер! Интересная жизнь! Как осень, так я на Алтай, в «Восход», к Антону. Без этого скучно жить. Каждый год дописываю главу в повесть «По тропинкам поля своего» (заголовок взят из Библии). Мои писания сильно не нравятся секретарю Алтайского крайкома по идеологии Шурику Невскому. Алтайский Шурик составил письмо в ЦК Суслову, за подписью двадцати пяти Героев Труда — хлеборобов: достойно наказать диссидента Горышина. «Таким не место на нашей земле»! В «Алтайской правде» напечатали статью Явинского «Зависть», о том, как председатель Афанасьев позавидовал председателю Шумакову, подкупил заезжего борзописца. Статью обязали перепечатать во всех районных газетах края, несколько раз передали по радио. Письмо из ЦК спустили в Смольный Романову, оттуда в отдел нашему ленинградскому Шурику. Наш ленинградский Шурик меня пожурил: «Что вас, Глеб Александрович, носит бог знает где?! Что ли, у нас в области не о ком писать?! Там же у них провинциальное мышление, у нас до такого не доходят. Мы же вас знаем, как облупленного».

Я-то ладно, мне не впервой, а каково Антону? Антон поехал к алтайскому первому Аксенову, выложил все начистоту: если я вас не устраиваю, отпустите. Аксенов не стал его уговаривать. Председатель лучшего в крае по урожайности колхоза переквалифицировался в директора плодо-ягодного совхозика. Илья Шумаков, сильно запивший в последнее время, надорвался и помер. Такой финал в моей повести об алтайском хлебе «По тропинкам поля своего».

Летом 79-го года меня включили в делегацию писателей на пятидесятилетие Василия Шукшина, на его родину в Сростки. Алтайский крайком затребовал список, алтайский Шурик меня вычеркнул. Я уж собрался ехать, вдруг звонок из Москвы: «Ах, Глеб Александрович, извините, такая неожиданность, Алтайский крайком...» Что было делать? Проглотить? подчиниться? предать нашу дружбу с Макарычем?.. Ну, нет, вы так, а я так... Засунул в рюкзак палатку, спальный мешок, примчался в аэропорт: срочно, на пятидесятилетие Шукшина... «На Барнаул мест нет, можем отправить в Новосибирск». В Новосибирске последний самолет на Бийск уже вырулил на взлет. Следующий завтра, не успеваю. Я к начальнику полетов: «К Василию Макаровичу в Сростки, опаздываю...» Начальник полетов: «Бежим, еще, может, успеем». Бежим, успеваем. В Бийске вечером, транспорта нет. Последний таксист намылился ехать домой. «В Сростки к Шукшину свезешь?» — «Да нет, поздно, обратно пустой пробег». — «Сделай милость, я из Ленинграда писатель, на пятидесятилетие к Макарычу прилетел». — «А ты что, его знал?» — «Знал». — «Ну садись».

На горе Пикет, по ту сторону, на склоне к Катуни поставил палатку. Рано утром взошел на вершину... Вскоре вокруг меня образовалось отдельное от официальной части братство тех, кто знал Макарыча, не мог сюда не явиться: кинооператор, снявший «Печки-лавочки» и «Калину красную» Толя Заболоцкий, корреспондент алтайского радио Юра Косов, влюбленный в Шукшина бийский журналист Саня Лукиных... С трибуны говорили речи те, кого допустили; у нас весь день до вечера шел свой разговор; душа стала на место: помянули Макарыча.

Тысячи русских людей на горе над Катунью в ярко-солнечный, синий, расцвеченный день, в день рождения Шукшина жили общим биением сердца, смотрели в глаза друг другу, как братья и сестры... А где-то в сторонке, скрестив босые ноги, по-крестьянски намахавшись косой, куря, щурясь на солнце, сидел такой, как все, местный мужик, великий русский художник Василий Шукшин, смотрел на Катунь, на красивые горы, что-то видел такое... хотел открыть и наши глаза... Но не успел, срезанный чьей-то вражьей косой, как заведено от века на Руси...

В славный день поздней осени ездили из Комарова на озеро Красавицу, на реку Сестру. Лес был тот самый, пережитый, описанный мной... Написал слово описанный и тотчас уловил в нем второй смысл, стал искать другое слово... Но ладно, пусть будет так: и в одном и в другом смысле верно. В машине со мною были Виктор Конецкий, Борис Сергуненков — друзья младых лет; войдя в года, мы вдрызг перессорились. Теперь как будто все наши ссоры миновали, ссориться вроде не о чем: каждый сам по себе, в достаточной мере обособился от «братства», самоутвердился. Наш мир был худой, но все же лучше доброй ссоры. Сергуненков по обыкновению важно заявил: «Я ушел в себя». Я не удержался, возразил: «Тебе так кажется. Тебя обуяла гордыня...» Можно было поссориться, но как-то нам не хотелось, в нас еще не свечерел пережитый красивый день.

Наша перманентная ссора с Витей Конецким произошла из нашей несовместимости «по психическому складу». Но в этот вечер примирение состоялось как единственная данность, без выбора. Витю ударила почечная (или печеночная) колика, поздно вечером он пришел ко мне в номер (комаровский) за помощью. Я пошел вызывать «неотложку». По телефону разговаривала ученая еврейская старуха, разговор не обещал скорого окончания. Я ей сказал, что человеку плохо, что, если можно, пусть она даст мне вызвать «скорую помощь». Старуха поглядела на меня с омерзением, как на змею, перешла на французский.

Я все же вызвал помощь; Виктор Викторович, корчась от боли, рассказывал докторше и фельдшеру предшествовавшие заболеванию обстоятельства своей жизни:

— Я летал в Сухуми.

— Зачем?

— К любимой женщине.

— Сколько вы выпили сегодня?

— Бутылку сухого вина и бутылку пива. (Как — помните? — капитан Лебедев). Боль у меня новая. Такой не было прежде. Я очень много плавал старпомом и мне приходилось брать на себя обязанности врача. Вы сделайте мне понтопон.

Когда мы вышли от Конецкого, фельдшер спросил меня:

— А он что, колется? Эти, которые колются, вот так же корчатся, пока не уколются, а потом затихают.

В общем, я помирился со всеми, даже с собой.

Едем с Виктором Конецким по мокрой серой дороге. Печеночная колика у него прошла. Вчера у него в гостях был адмирал, пока еще не полный, но почти полный. С адмиралом выпивали по-адмиральски; утром Витя опохмелился; сидя рядом со мной, разговаривал как бы сам с собой:

— А вдруг победа? А вдруг я выиграю?! Или мордой об стол... Там у меня два брата-близнеца, один родился через тридцать пять минут после другого. И ведь все, все украл. Но последняя сцена — слепая женщина умирает — это должно убить наповал. В середине провалы, провалы... И все украл. Наводнение у Пушкина, братьев у Достоевского. И ведь не гений. Просто середняк. И вдруг мордой об стол. Столько раз уже побеждал, выигрывал. Должно же когда-нибудь по мозгам. Или будет победа. Будет победа. Там у меня командир атомной лодки, засекреченный весь вдребезги... Он смотрит на сосны и думает, что они засекречены. И все такое... И главная героиня — американка. Да, да, ее зовут Мэри. По-нашему Машка. Вонючая Машка. И капитан атомной лодки влюбляется в нее. В мгновение они полюбили друг друга, тут, конечно, ремарковщина. И он думает, что он волевой, железный, а он такой слезливый, как я. (Виктор Викторович плачет). Она ему говорит, тоже так, по-ремарковски: «Ты приезжай ко мне в Америку, там у меня есть, ну такая яхта. Прокатимся по морю». А он ничего не может, он засекреченный. Ему за то, что он с ней повидался, бог знает что врежут. И он по-ремарковски ей говорит: «Мне надо только, чтобы ты была». И все такое. Она смеется, а сама-то знает, знает... «Я приеду к тебе в эту, как ее, вшивую советскую Россию...» За ним уже катер пришел, прямо к набережной. Он весь засекреченный, а она ему говорит: «Я к тебе приеду. Мне надо только, чтобы ты был цел». И это правда, все правда, и я знаю, что эта штука нужна всем людям, стране. И вот в этом доме ее ждут. Я знаю, жду-ут, будь спок, как ждут. И там у меня есть один режиссерский приемчик, не писательский. Появляется поясной портрет о-очень красивой женщины, которая — б... Она родила этих двух близнецов. И она говорит на сцене. В темноте сидят семнадцать человек и ее слушают. А один из них, из братцев, — они люто ненавидят друг друга — занимается исследованием Венеры, это должно быть тебе близко. И девочка двенадцати лет. Она не знает, что он только что вышел из вытрезвителя и через пять минут умрет. А ему ничего не надо, только опохмелиться. Стакан вина — и откинуть копыта. Она ему говорит: «Дядя Фадей, я тебе цифру сотру со спины». А у него на его пиджаке цифра 13. Он говорит: «Ты поплюй на ладонь, мел плохо стирается»... И всего сорок семь страниц. И танки наши быстры...

Конецкий соображал:

— Может быть, потрясти бумажником, и в мороженом дадут?

Я еду по скользкой дороге, по снежной дороге, однажды снег крупными хлопьями летел мне прямо в морду, даже хотелось отвернуться от него.

Я ехал по желтой дороге, по серой дороге, по сизой дороге, по нижней, по верхней дороге. Как-то поздно вечером поехал в ресторан «Олень» купить водки. Пить не хотелось, но надо, по закону дружества, тоже мнимого. Я поднялся в ресторан, и женщина, метрдотель, которую я знал молодой, которая состарилась и обозлилась, в чем-то обманутая жизнью, орала на меня:

— Вы все — пьянь. Вы не писатели, не художники, не архитекторы, а просто пьянь.

Я ей вежливо возразил:

— Почему вы кричите? Я — главный редактор журнала «Аврора».

— Вы все главные редакторы. Вы — пьянь. Вася! — крикнула она бармену. — Дай этому пьянице бутылку!

Ничто не предвещало мира нашему мужскому кумпанству, нервы были раздражены. В какой-то момент я нарушил смолоду взятое нами с Конецким правило прибедняться, плакаться друг другу в жилетку, обличать систему, порядки, начальников, баб, заодно и собственную подлую натуру, самоуничижаться. Неожиданно для Вити я высказал ему самое обидное, непрощаемое:

— Ты зря прибедняешься. Ты, в общем, счастливчик. Тебе в жизни повезло, совершенно заслуженно.

Во взятой Витей хамской манере он выставил меня из своего номера. Я даже обрадовался: пьянка прервалась, слава те, Господи! Я улегся спать, на что-то надеясь, то есть надеясь на завтрашний день как мой день. Витя сделал мне милость, что выгнал меня, сам бы я не ушел.

И вот тут-то... Впрочем, во всем этом, если хорошенько поискать женщину, можно ее найти... Тут ко мне в комнату ввалился Житинский — парламентер, носитель доброй воли. Подсластил пилюлю:

— Знаешь, Глеб, конечно, Виктор Викторович тебя умнее, но ты его мудрее.

Ну что же, недурно, мой мальчик, далеко пойдешь. Следом приволокся Виктор Викторович. Мы с ним с омерзением обнялись, стали клясться друг другу, не веря ни клятвам, ни в наше якобы общее прошлое, ни, тем более, в настоящее и будущее. Что-то связывало нас с Конецким, и эти путы хотелось нам разорвать, но они все держали, не распутывались.

Мы сели в машину, долго ехали. Я был во хмелю, мне нравилось ехать, рулить, казалось, что все очарованы тем, какой я хороший водитель: вот еду ночью, выпивши, по скользкой дороге и как точно вписываюсь в повороты, выключаю дальний свет, когда кто-нибудь едет навстречу. И не гоню.

В каком-то месте нас обогнала желтая машина ГАИ, дали знак остановиться. Подошел инспектор, открыл дверцу моей машины, вынул ключ зажигания. Строго спросил:

— Почему виляете? (Я же вписывался). Дохните! Пройдемте со мной в машину.

Я прошел. Конецкий с Житинским остались на обочине в «Жигуле», без ключа. На посту было трое гаишников. Я им сказал, кто я таков, что я их всех троих подпишу на журнал «Аврора», что мы напишем в журнале об их отважной ночной службе. Гаишники помалкивали, слушали, протокол не писали. Рассматривали мои международные права. Я им заливал, что ездил в Варшаву, Берлин. В Варшаву ездил, Берлин приврал.

— В машине остался сидеть мой друг, знаменитый писатель Конецкий, — охмурял я гаишников, — он капитан дальнего плавания, только что вернулся из Антарктиды (что так и было).

Лица гаишников приняли неслужебное выражение.

— Куда же вас ночью понесло?

— Мы поехали за водкой, надо было отметить встречу с другом, вернувшимся из дальнего плавания.

— Какая же водка? Все закрыто. Приехали бы к нам, мы бы вам помогли.

Фантастика: подвыпивший водитель приехал на пост ГАИ за водкой. И ему помогли...

Один лейтенант спросил у другого лейтенанта:

— Ну что, отпустим Глеба Александровича?

— Отпустим.

Меня отпустили. Два моих товарища вдрызг замерзли в железной коробке. В самом деле захотелось выпить. Как говорят, снять стресс...

В Америке избрали президентом Рейгана. Я не знаю и знать его не хочу; это — антимир. У нас свалили Косыгина, поставили премьером Тихонова, его одногодка, такого же старца. Тихонов настолько стар, что, кажется, в нем угасло все; новый премьер вне телесности, духовности, восковая фигура. Сегодня он говорил речь, с хохлацким выговором. На самый верх путем длительного отбора выходят представители «южнорусской» породы — «днепропетровский период русской истории». Единственный человек наверху, умеющий говорить по-русски, был Косыгин, но мне ничуть не жаль с ним расстаться.

Вчера было 7 ноября. Утром все видели по телевизору морды наших вождей. Огородные пугала стояли на трибуне Мавзолея. Не решился выйти вперед к барьеру наш премьер Тихонов. Он еще не прижился, не понял, для чего это все, можно ли ему занять место Косыгина.

Праздник невозможен в нашей стране, в ней что-то глубоко трагически неладно. Все держится на пафосе, на лозунгах, на пустых словах. На штыках. В эпоху Брежнева, Тихонова, Романова остались одни символы чего-то несбыточного: беззаботности, удачи, могущества — воздушные шарики, безвыигрышные лотерейные билеты, стальные громады ракетоносцев. Для чего-то вывезли на парад чушки ядерных ракет.

И все же хорошо, что праздник, можно не ходить в присутствие, не вести публичную жизнь, просто сидеть дома, писать то, что меня увлекает в мир чистых высоких страстей — документальную прозу о хлебе насущном.

Ночью вернулись с женой домой из гостей, вошли в парадную; сверху по лестнице к нам сбежал черный пес, без выраженных признаков породы, престо черный, большой, гладкий. Пес ласково принял приглашение войти с нами в наше жилище. Никогда прежде я этого пса не видел; он представлял собою не особь собачьего вида, а некую непостижимую сущность, материализовался из черноты ночи. На площадке против нашей двери сидел черный кот. У кота и у пса были белые лапки, белые передники на грудках. Оба зверя были чистые, непомоечные.

Дома пес лежал на полу, грыз данную ему курью ногу; его глаза выражали ласку, любовь. Кот мерцал неизвестного цвета, сонными и ярко-негаснущими глазами. Я умолял жену оставить пса с нами на ночь, а там будет видно, так я его полюбил. О коте не спрашивал: у кота с моей женой установились свои отношения; в моей жене есть что-то такое... от булгаковского кота Бегемота. Жена, как всегда, поступила по-своему, выставила за дверь пса. Кот вышел сам. На лестнице пес сделал движение в сторону кота, видимо, с мыслью объединиться в новой ситуации изгнанных из ими выбранного жилища. Кот выгнул спину, зашипел. Что было бы, если бы звери остались с нами? этого я никогда не узнаю. Утром вышел на лестницу, от пса и кота ни следа. Мне не приснилось, я рассказал все, как было. Говорят, что именно 17 ноября звери приходят к людям, чтобы породниться. Но откуда приходят? к кому?

В семидесятом году меня впервые взяли в делегацию для поездки в Румынию. Нас принял председатель Союза писателей Румынии Захария Станку. Я читал его роман «Безумный лес», повесть «Я любил, тебя, Мария» — сильные вещи, трагедийные, с внутренними монологами, в духе европейской школы, в духе Камю. Мне интересно было узнать, как писатель такого полета совмещает одинокую работу за столом с государственной должностью. Станку сказал, что он никогда не был свободным художником, у них в стране это — непозволительная роскошь. Всю жизнь вставал — и встает — в четыре часа утра; утро для творчества, день для службы.

Поговорили, вышли к машинам — ехать обедать. Станку что-то задерживало в кабинете. Нам сказали: «Товарищ Станку разговаривает по телефону с Москвой». Мы пошучивали: не забывают о нас, дают руководящие указания. Вышел Станку — высокий, сухой, хромоногий старик, со старческими дальнозоркими, подернутыми дымкой глазами. Посмотрел куда-то поверх нас всех, что-то сказал переводчице. У нее сделалось постное лицо. Она перевела: «Товарищ Станку сказал, что из Москвы сообщили... умер отец у Глеба Александровича Горышина...».

Прошелестел общий вздох. Захария Станку коротко посмотрел мне в глаза, сказал две или три короткие фразы, он был вообще малословен. «Товарищ Станку сказал, что выражает вам свое соболезнование... И он надеется, что вам хватит мужества до конца остаться вместе со всеми».

Мы поехали в ресторан обедать. Ресторан находился в парке, на берегу большого пруда, с плавающими по нему лодками, с плакучими ивами на островах. Со всех сторон рябила вода. Рябило у меня в глазах, сместился фокус моего зрения, я видел все как-то смазанно, расплывчато, отдаленно, непричастно, как в сновидении или в кино. Нас посадили обедать на открытой террасе, на деревянные скамьи, застеленные домоткаными накидками.

У поручня террасы сидел большой рыжий лохматый пес, проявлял к нам самый краешек интереса, как надлежит воспитанному европейскому псу: чуть поводил мягким шелковистым ухом, чтобы открыть ушную раковину, услышать, что такое мы говорим на непонятном ему языке; впрочем, может быть, и понятном: в Румынии многие знают по-русски. В первый день по приезде в Бухарест, рано утром вышел на улицу; черноусый парикмахер в белом халате за порогом цирюльни ждал первого клиента. Он так посмотрел на мою голову, в последний раз стриженную под полубокс, что я не мог не войти, не сесть в его кресло. Он окутал меня пеньюаром, спросил по-румынски, как будем стричься. Я признался по-русски, кто я таков, бухарестский цирюльник радостно-победительно защелкал ножницами, приговаривая: «Как будем стричься?» Я ему разрешил: «Стриги, как тебе понравится». Тогда на мне было что стричь.

Пес поворачивал в нашу сторону свой хорошо ухоженный нос вполоборота, поглядывал на нас вполглаза, приветно и как-то сострадательно; отчего-то пес был печален.

Лица сидевших за столом расплывались, а пса я видел, его лицо имело свое выражение. Пес тоже видел меня отдельно от нашей компании; мы поглядели друг другу в глаза, когда подали еду, красное вино в бутылках, я попросил принести мне водки.

Водку принесли по-европейски, в маленькой рюмочке, налитой наполовину. Я сказал переводчице, чтобы она объяснила официанту: я хочу выпить водку по-русски, стакан, двести граммов. Переводчица передала мои слова, официант посмотрел на меня с искренним изумлением: выпить стакан водки в солнечный ласковый день, когда есть хорошее вино, наверное, показалось ему иррациональностью, то есть русской дикостью.

Он принес мне водку в фужере. Я выпил ее залпом и заплакал. Сидя в румынском ресторане, на берегу пруда, под ветвями плакучих ив, я плакал и думал, какой хороший, добрый, совсем еще не старый был мой папа Александр Иванович Горышин.

Официант, румынский мальчик с черными усиками, украдкой подглядывал за мною. Он ничуть не сочувствовал мне, я видел, а злорадствовал, остро переживал свое превосходство надо мною. Я внутренне порадовался за мальчика, представил его судьбу-планиду: много ли в ней выпадет радостей? пусть хоть это...

Отдаваясь врачующему безумию хмеля, погружаясь в хаос мимолетных ощущений, выпадая из реальности переживаемого момента, я вдруг почувствовал прикосновение к моим ногам чего-то теплого, мягкого, родственного. Ко мне пришел рыжий, собственно, золотисто-коричневый длинношерстный, широкогрудый, толстолапый пес. Он встал на задние лапы, передние положил мне на плечи, коснулся холодным влажным носом моего носа, лизнул меня в щеку.

Я обнял его лохматую гриву, прижался лицом к его лицу, поцеловал в нос. И пес удалился, исполнив ту миссию сострадания-утешения, ради которой пришел в ресторан. Мои слезы унялись, больше я не плакал.

Вечером был в мастерской у Валентина Ивановича Курдова, он показывал мне акварели, написанные летом в Волжской дельте. Валечке Курдову скоро восемьдесят; живя, работая в полную меру, он исподволь готовится в путь, задумывается, как распорядиться наработанным за жизнь. «Знаешь, Глебушка, — поделился со мною, — я бывал в главных музеях мира: в Лувре, в Прадо, Национальной галерее, в Уффици, Питти и менее известных... И когда я там вижу наше, за бесценок проданное или так умыкнутое... Я же помню, в двадцатые годы это все было у нас в Эрмитаже — импрессионисты и старые мастера. И наш авангард: Кандинский, Малевич — сколько всего вывезли от нас, кто-то руки нагрел... И художники уезжали... Когда я вижу это, мне становится больно и стыдно за нас: ведь это национальное достояние! Настоящее искусство не имеет цены, никакого эквивалента: есть у нас полотна Кранаха или Ван Гога или нет — это наш золотой запас, действительный фонд культуры, не какая-нибудь там контора с чиновниками, а духовное богатство... Нет, знаешь, я своих работ не продам за рубеж, пусть будут дома, может быть, еще и пригодятся. Хотя как знать...»

В заключение вечера Валечка Курдов спустился вместе со мною прогулять своего пойнтера Роб-Роя, всем известного как Робика. На дворе шел снег, было мягко; Робик носился по снегу, такой же белый, с черным пятном, мелькал, сливался с фоном, как воспоминание о чем-то, когда-то бывшем.

1981

Первый секретарь Дзержинского райкома КПСС Ленинграда Галина Ивановна Баринова, женщина высокая, строго одетая, с депутатским значком, распространяющая вокруг себя не только партийную информацию, но и... женскую... То есть Галина Ивановна сообщает о себе: да, я первый человек в районе, но я и женщина. Вот я...

Она пришла к нам в редакцию, потому что редактором я; я это знаю, и она знает, что я знаю. Она приняла меня в партию, поставила на путь, ответственна за меня. Галина Ивановна демократична, человечна и непосредственна. Начала с того, что спросила, где могила Торопыгина. Как будто не участвовала в партийной кампании по истреблению Торопыгина...

Партийная дама № 1 поделилась с нами впечатлениями о съезде КПСС. Ей понравились выступления Гэса Холла и генсека компартии Израиля Вильнера. Вильнер говорил на чистом русском языке. И еще говорил по-русски Цеденбал (а умеет ли не по-русски?). Сидевший рядом с Галиной Ивановной рабочий Ершов умилялся: «Как трудно им жить и бороться (в Америке, Израиле): они за нас, а их правительства против нас». Подумала ли при этом партийная богиня, что у нас за выступление против правительства, даже не против, а просто за человеческое достоинство, сажают в тюрьму на семь лет или высылают за пределы отечества?..

Галина Ивановна сказала, что, по ее мнению, антикварные интерьеры во вверенном ей, некогда аристократическом районе Петербурга (ныне чекистском — Дзержинском — районе Ленинграда) следует разрушать, превращать просто в жилье, а камины, медные набалдашники, лепнину и пр. сдавать в музеи. Новым поселенцам это не нужно. Галине Ивановне не пришло в голову, что петербургские камины, лепнина, росписи, позолота — единственные, имеют цену только в тех интерьерах, для коих создавались. И надо бы эти особняки с их интерьерами беречь как зеницу ока, ибо ничего подобного им наше государство не создаст; наш город без них станет пещерным городом.

Галина Ивановна сообщила нам и свои переживания литературного свойства: ей довелось побывать согласно культурной программе для делегатов съезда, в сообществе с другими делегатами, на поэтическом вечере; ее потряс, убил наповал Евтушенко. Он прочитал стихотворение «Анонимщикам». «И, представьте себе, от строки из доклада Леонида Ильича, где он говорит о том, что мы отрицаем анонимные письма, от обычной своей фельетонности он выходит на политику, он говорит, что анонимно стреляют в президентов, убивают в Чили... А вот, взяв рейхстаг, расписывались на нем... Представляете, какая перекидка?! Ну, и читал он замечательно! Я просто была потрясена. Потом подошла к нему, попросила дать мне это стихотворение. Он говорит, что у него всего один экземпляр, накануне написано, от руки...»

Вот какие у нас впечатлительные партийные богини!

Сегодня у меня был счастливый час жизни. В час дня я пришел в Русский музей, поднялся по лестнице в мир художника Курдова. В этом мире было пустынно, безмолвно, только картины разговаривали на языке цвета, света, гармонии. «Бы распахнули окошко в собственную душу», — сказал я Валентину Ивановичу. Радость излучали деревья, птицы, всадники и дома, дома-жилища людей, исполненные духовного смысла. Была война, разрушила дома, но и руины, увиденные глазом художника, прекрасны. На опушке весеннего леса токуют тетерева: хвосты лирами, черное перо, алые брови; восходит солнце. Мост-арка над каналом в Венеции; в воде канала отразилась прозелень, ржавчина, патина каменных стен. Обоз на дороге войны в распутицу; измученные лошаденки, в глазу каждой из них человеческое выражение: покорная решимость исполнить труд войны. Танцуют журавли на болоте, внимая небесной музыке, ритму. Стоит кирпичный дом у дороги — запечатленный знак чьей-то судьбы. Рядом сиреневая хатка в Опочке. Лежат на берегу озера Куйто карельские лодки, выдолбленные из осиновых стволов, в деревне Вокнаволок; я был с художником в этом месте, помню эти лодки. Медведь качается в берестяном коробе — это из «Калевалы». Всполохом дивного цвета — вода, небо, тростники, ветви, стволы, птицы в дельте Волги...

Сегодня день переезда на новую квартиру. Складывал книги в коробки, перевязывал бечевой, таскал вниз и вверх. Это было хорошее для меня дело, и день хороший. Боря Рохлин возил меня с книгами на своем «Москвиче». С обеда явился на помощь Коля Рязанов, в прошлом знаменитый футболист «Зенита». В рассказе «Длинная дорога с футбола» Рязанов выведен у меня под фамилией Бывалов. Рассказа он не читал, в пору его футбольного пика я не был с Колей знаком, только наблюдал его с трибуны стадиона. Однако я думал о нем, входил в его образ, и он услышал, явился, предстал во плоти, через годы, отсидев срок в тюрьме. Некто ему шепнул, что надо помочь такому-то человеку: Коля Рязанов перевозил меня на «Жигуле» на другую квартиру. Мы разговаривали о футболе: «Зенит» на последнем месте. Его тренер Юрий Морозов возомнил себя такой же звездой, как Бесков и Лобановский. Он замордовал лучшего защитника «Зенита» Голубева. «Зенит» все потерял, чем владел в прошлом сезоне. Голубев был здоровенный детина, не чурался труда на поле; и о Голубеве я думал и со вниманием слушал, что говорил мне Коля Рязанов.

Он приехал ко мне из лесу, с набранной корзиной грибов.

Мне нравилось таскать по лестнице тяжелые коробки с книгами. Я немножко отдыхал от себя, от надоевшей роли редактора недоношенного журнала.

Последняя ночь в этом доме, в этом жилище, которое в прошлом году посетили черные пес и кот. И еще в этом доме, в припадке бессильного гнева, мною разбито большое зеркало — худая примета. Да, бывало, Я бесновался. Да... Перемещаюсь в иной мир, в другую среду обитания. Я рад перемене: там, куда, я перемещусь, мне предстоит более духовная, умная жизнь. Город обступит меня своими церквами, набережными, парками, музеями, и Невский проспект станет моей улицей для прогулок, как в повести Гоголя «Невский проспект» для художника Пискарева. Ах, как плохо кончил охочий до порхающих по Невскому барышень художник. Избави Бог!

Впрочем, какая разница, где обитать. Смолоду мне открылось, что моя жизнь принадлежит не мне: я — приставленный к жизни прибор для записывания мимоидущих впечатлений. Моя жизнь вторична: вначале переживаю, затем записываю, вот в этой вечерней тетради; в записывании, в словах — вся сладость. Бунин назвал это «похоть писательства»...

Итак, переезд. Уже два часа ночи. Еще конь не валялся. Переезд совершится, будет какая-то новая жизнь. Новая глава «Записей по вечерам» — романа с признаками соцреализма, фрейдизма, лирической прозы, журналистики старой и новой, сюрреализма, политики, социальности. Я пережил три эпохи: сталинскую, хрущевскую, брежневскую; каждая из них напластовалась во мне; я многослойный. Впереди крах брежневизма. В Польше крах уже совершился; в России чугунные кулаки, прогрессирующая узколобость, агонизирующая нравственность, совесть. Обман, едущий верхом на самообмане (везомый и везущий меняются местами), вырождение нации, бесчеловечность, именуемая «демократический централизм», оскудение, обнищание, потеря земли, работника, хлеба насущного, России — нашей Отчизны...

В мое окно на пятом этаже протянул ветви вяз, поодаль клены, лиственницы — все видели, все знают про меня, ни слова не скажут, даже под топором.

Прощай, мой вяз, прощайте, клены и лисий лиственниц убор...

1982

Год минул. Я еще что-нибудь скажу об этом минувшем годе, не все, но скажу. Мне плохо. Так принято было у нас говорить друг другу, когда мы были молодые начинающие писатели (кончающих писателей не бывает), когда нам не было тридцати, а потом сорока. Тогда мы не знали, что значит плохо, и сейчас не знаем. Мы это узнаем, когда придет наше время — узнать.

С «Авророй» я распростился 15 марта, такова же и дата моего рождения. Может быть, я второй раз родился. Унес из журнала не много и не мало, всего-то пару ног. Вот Бог, а вот порог. Виктор Голявкин мне помог...

В № 12 1981 года я напечатал рассказ Голявкина «Юбилейная речь». Вообще-то рассказец косноязычный, с начинкой бесчеловечного абсурда. Его можно назвать юмореской, арабеской, фреской, если продолжить в рифму, то и гротеской. Но гротеск мужского рода. Как-то так вышло, что в своей юмореске Голявкин затронул струну, дрожащую в общественной атмосфере, обнажил свербящий нерв времени. Может быть, и не заметил бы этой струны, этого нерва, если бы «Юбилейная речь» не угодила в брежневский номер: «верному ленинцу» как раз сравнялось 75 лет, пришел с «тассовкой» портрет вождя на вторую страницу обложки. Рассказ Голявкина уже стоял (лежал) в макете, хорошо вылежавшийся в отделе и на столе ответственного секретаря. «Юбилейная речь» вылежалась и в анналах у автора, и сам Голявкин оказался в литературных анналах: с ним случился инсульт, его разбило параличом. И, Господи! сколько я слышал тому объяснений: Голявкин лишку выпивал, у него перебитый в боксерах нос, он лишился нюха, потреблял всякую пищу, не обоняя запаху. Но сколькие выпивохи — не нам с вами чета — являют отменный пример долгожительства, сколькие обжоры здравствуют бестревожно! И какая фатальная тайна, какой смертельный риск сокрыты в таланте, кинутом в волны или в мертвую зыбь современности!

Ответственный секретарь журнала «Аврора» — не потратившая себя на пополнение человеческого рода, полная сил и устремлений, готовая переориентироваться на подростка Магда предостерегала: «А можно ли „Юбилейную речь“ в юбилейном брежневском номере?» Я сказал: «Пусть идет». Магда что-то прикинула в своем неженском, непраздномысленном уме. «Да? Ты думаешь? Ну, смотри...»

Если бы я был проницательным, дальновидным, как Магда... Если бы держался за должность, как держатся за любую жену... Если бы да кабы, во рту росли бы грибы, и был бы не рот, а целый огород. Но почему же грибы растут в огороде? В огороде бузина, а в Киеве дядька. Но как хулиганская «Юбилейная речь» угодила на 75-ю страницу в номере, посвященном 75-летию Леонида Ильича Брежнева? Может быть, кто-нибудь знает? когда-нибудь вспомнит? Едва ли...

№ 12 с портретом Брежнева и рассказом Голявкина прошел без сучка и задоринки обком, цензуру, вышел в свет... Кто первый заметил, вычислил? Кому приспичило сопоставлять номер страницы и возраст вождя? Стали раздаваться в редакции звоночки: «А у вас на 75-й странице...» Подыскали метафору, убийственную наповал: «Второй залп „Авроры“». По «Голосу Америки» просидевшая со мною пять лет в отделе прозы, хорошо осведомленная (жена критика-осведомителя) Елена Клепикова нам объяснила: это инсинуация КГБ: надо свалить Брежнева, посадить на его место Романова. И она, хорошо осведомленная, присовокупила: редактор «Авроры» Горышин морально неустойчивый, пьяница и бабник. И его предшественник Торопыгин был такой же.

Рассказ Голявкина «Юбилейная речь» как нельзя ко времени пал на возделанную почву, выразил общее настроение, горячее пожелание масс. «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле...»

Обком помалкивал дольше всех. Наконец нас с Магдой вызвали в отдел агитации и пропаганды. Заведующий агитпропом Коржов кисло, вяло, как-то для порядка сказал, что «обком партии расценивает это как политическую диверсию». Обвинение — на высшую меру, но почему-то никто не вздрогнул, не побледнел, не нахмурился. Если бы такое при Сталине?! Но у руля был Брежнев... Мера пресечения могла бы показаться слишком мягкой в сравнении с обвинительной формулировкой... Но члены учрежденной для разбора дела комиссии только поджали губы, как будто даже внутренне похихикали, все загодя зная. Редактора освободили «согласно поданному заявлению», ответственного секретаря «по собственному желанию». Съевший всех собак наш народ ждал другого финала.

Сразу по возвращении меня из Смольного позвонила теща: «Где Глеб?» Моя жена ответила матери: «Сидит в кабинете, работает». Теща переспросила: «Сидит? Сколько дали?»

Народ обманулся в своих ожиданиях. Может быть, и правда Романов был рад случаю подсидеть Брежнева?

Я снова сделался никем, сижу и пью шато-икем. Созвучья, как частые сучья. И снова весна куролесит; поднявшись на некий этаж, я словно взлетел в поднебесье и мне по душе эпатаж.

Юра Казаков был как раньше, в тех же подтяжках, в купленных в пору европейской славы высоких ботинках, в твидовом пиджаке из той же поры, выношенном, обтерханном. После второй рюмки на его носу, запечатлевшем в конструкции и фактуре нечто шляхетское — породу — и нечто плебейское — повадливость, — налились капли пота. Юра ослабел, как осенний кузнечик (это сравнение беру напрокат у Н. С. Лескова). Причмокивала его нижняя губа, выставленная поперед верхней. Юра, прежде куривший «Уинстон» и «Честерфильд», теперь смолил «беломорину». Но жил он в своем лучшем времени, вспоминал:

— Ты помнишь, раньше здесь подавали вырезку с кровью, форелей, зажаренных в сметане. А теперь положение в стране хуже, чем перед войной в 41-м году...

Казаков раздражался, брюзжал, говорил, что в Ленинграде нет писателей, что это затхлый провинциальный, вонючий город...

— Был Конецкий и был ты и больше никого. Но и вы тоже скурвились. Ты весь погруженный во что-то свое, петербургское, весь замкнутый, отчужденный. Я хотел поговорить с тобой по-человечески, а ты...

А я... как хитро все обделал, пошел на крайность — и вышел сухим из воды. И от дедки ушел, и от бабки ушел, и от партийной организации...

— Ты не думай, — сказал Юра Казаков, — что ты Голявкина напечатал, и тебя так легко отпустят. Тебя приберут к рукам, ты теперь — номенклатура.

Я еще ничего не знал про себя. Я только что освободился.

Шел по Невскому, думал о себе юном, как я гулял здесь когда-то, переполненный предстоящей жизнью, ничего не зная о ней. Вот бы нам повстречаться, я бы сказал: «Мой мальчик, это я. Посмотри, во мне твоя жизнь». Мальчик посмотрел бы и вдруг ужаснулся. Ну, ничего, ничего, еще не вечер. Хотя и не утро, не полдень. Прожитые годы написали на моем — твоем, мой мальчик, — лице передряги судьбы. Интересно, что написано на роду? «Ты подумал, мой мальчик, почему мама назвала тебя Глебом?»

Имя Глеб стало широко ведомо на Руси с тех пор, как, обливаясь горючими слезами по непрожитой возлюбленной жизни, принял безвинную смерть от злодея муромский князь Глеб, сын киевского князя Владимира Святославовича — крестителя Руси. Та же участь постигла единоутробного старшего брата Глеба Бориса. Борис и Глеб ушли из жизни безропотно, аки агнцы...

Православная церковь первыми возвела великомучеников Бориса и Глеба в сан святых — за их божественную безгрешность, ангельскую кротость, за преданность жизни-любви, жизни-братству.

Моя мама нарекла меня — тебя, мой мальчик! — Глебом не в потемках, а на духовном свету, дошедшем до нас неугасшим. Маме хотелось вырастить сына любящим тех, кто дал ему жизнь, кротким. Кротостью и любовью дышит из глубины веков «Сказание о Борисе и Глебе»...

Я думаю, папа не стал спорить с мамой об имени сына. Он был сговорчивый, покладистый муж, хотя в отдельные моменты грозный, но тоже кроткой души человек.

Content

Глеб Горышин
Мой мальчик, это я…
записки по вечерам

От автора

1975

1976

1977

1978

1979

1980

1981

1982