Мари Хермансон

Чумной остров

Marie Hermanson

PESTÖN

© 2021 Marie Hermanson.

First published by Albert Bonniers förlag, Sweden.

Published by arrangement with Nordin Agency AB, Sweden

© Шапошникова Т.О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

1

Шел август 1925 года. Фрекен Брикман сидела на своем обычном месте за стойкой в приемной отделения уголовного розыска на улице Спаннмольсгатан, погруженная в чтение детектива в мягкой обложке с яркой завлекающей картинкой. Часы показывали уже почти семь вечера, но воздух в помещении по-прежнему был теплым и влажным, так что блузка липла к спине.

Прямо посреди фразы ей пришлось спрятать книгу и попрощаться с двумя констеблями, чей рабочий день закончился. Едва за ними закрылась дверь, как она снова достала книгу. История затягивала ее все сильнее.

Слегка раздув ноздри, фрекен Брикман оглядела вестибюль приемной. Смотреть там было в общем-то не на что. Она подумала, что запах исходит из обезьянника — забранного решеткой помещения, куда подозреваемые в неопасных нарушениях помещались в ожидании допроса. Обычно туда попадали бродяги и пьяницы, так что запах и гам, доносившиеся оттуда, иногда становились невыносимыми. Но сегодня из той части отделения не слышалось ни звука. Вероятно, там в пьяном беспросыпе лежал какой-то старый оборванец, подумала фрекен Брикман и вернулась к чтению.

Этажом выше у себя в кабинете за письменным столом работал старший констебль Нильс Гуннарссон. Комнатушка была маленькая, а ее стены выкрашены в коричневый цвет, отчего она казалась еще меньше.

Это был высокого роста, широкоплечий, голубоглазый, соломенноволосый блондин тридцати одного года от роду. Лицо его было слегка обветренным, как результат тех лет, когда он служил в патрульной полиции; а может быть, такое лицо досталось ему от угрюмой родни из провинции Бохуслен. Одним пальцем он неспешно тыкал в клавиши пишущей машинки, записывая сегодняшний рапорт: два случая бродяжничества, кража трех простыней, сохнувших на веревке, и заявление о пропавшей — возможно, украденной — собаке ценной породы.

Внезапно Гуннарссон ощутил присутствие постороннего. Подняв голову, он чуть не подскочил от удивления.

Посреди комнаты стоял паренек, худой и жилистый, с чудаковатым лицом, похожий на лягушонка. Как он вошел, Нильс не слышал. Почему фрекен Брикман послала его сюда, наверх, вместо того чтобы препоручить констеблям внизу?

Он откашлялся и строго спросил:

— Тебя не учили стучать?

Паренек стоял, прижав к груди картуз с околышем, словно щит, в упор глядя на полицейского. Не по размеру большие брюки, обрезанные под коленом, убого держались на веревке вместо ремня. Рубашка оказалась такой грязной, что ее первоначальный цвет было невозможно определить. К тому же он был босым. Паренек указал жестом на дверь.

— Пошли! — почти приказным тоном произнес он.

Нильс едва подавил смешок.

— Откуда тебя принесло? Из Гибралтара?

Под таким названием — Гибралтар — существовал приют для бедных, куда попадали психически больные или умственно отсталые, родственникам которых было не по карману содержать их в более пристойном месте. Найти персонал в Гибралтар было трудно, там всегда была его нехватка. То и дело оттуда удавалось сбежать какому-нибудь психу, и он бродил по городу.

Нильс поднял телефонную трубку внутренней связи, собираясь спросить у дежурного внизу, не получил ли тот запрос на недавно сбежавшего. Звонок он мог слышать эхом снизу, но ответа не последовало. Петтерссон, конечно, отправился на кухню готовить себе гору бутербродов для вечернего дежурства.

Недовольно что-то пробурчав, Нильс положил трубку и, едва подняв взгляд, увидел, как парнишка быстро и бесшумно подскочил к его стулу. К его невероятному изумлению, он положил руку ему на плечо, склонился к нему, так что его лягушачье лицо оказалось в сантиметре от лица полицейского, и снова произнес:

— Пошли, пошли!

Наглость подростка вывела Нильса из себя. Он вскочил со стула и заорал:

— Ну нет, это уж чересчур! Вон отсюда!

Но мальчишку это не испугало. Он еще сильнее затопал ногами.

— Пошли, пошли, — торопил он и махал в сторону двери. — Надо идти. Он мертвый. Вот. — Энергично кивнул. — Надо идти.

— Кто мертвый?

— Пошли!

Парнишку просто разрывало от нетерпения. Его босые пятки топали по полу; он махал кепкой, как будто старший констебль был упрямой коровой, которую надо было выгнать из стойла.

Нильс поглядел на него с проснувшимся интересом. Во всей этой нелепице он приметил что-то, к чему, возможно, следовало отнестись всерьез. Протянул руку к телефонной трубке, чтобы еще раз попробовать дозвониться до дежурного внизу, но передумал. Вместо этого снял с крючка на стене свою шляпу и произнес:

— Успокойся, ты, чокнутый. Я иду.

Они вместе спустились на первый этаж, прошли мимо изумленной фрекен Брикман и вышли на улицу.

Парнишка побежал вдоль канала Эстра-Хамнканален к одной из каменных лестниц, там и сям ведущих к воде.

Небольшая весельная лодка была пришвартована за кольцо к стене канала. Одним бесшабашным прыжком парень перелетел с верхней ступени лестницы прямо в лодку и удерживал ее, пока Нильс не спустился.

— Куда это мы? — спросил тот. Ответа не последовало.

Секунду поколебавшись, он оказался в лодке и сел на корме. Парень отшвартовался и принялся энергично грести.

Он быстро шел выбранным курсом под низкими мостами, не оборачиваясь. Они плыли от слепящего солнца к сумраку под железными влажными сводами и снова на солнце, пока не прошли последний мост и не выплыли на открытую гладь реки. Их окружали лодки всех видов. С моря дул прохладный ветерок.

Нильс подозревал, что они направятся в сторону одного из морских причалов, куда полиции часто приходилось наведываться. Возможно, речь шла о драке с плохим концом или о подвыпившем бедолаге, свалившемся в воду и утонувшем… Но парнишка вместо этого греб дальше на восток, мимо очистных сооружений, газового централа, углехранилищ.

Нильс снова спросил, куда они направляются, но парень не реагировал, как будто ничего не слышал. Он шел все время в одном и том же темпе, не переставая работать веслами ни на секунду. Нильс предложил на время сменить его, но ответа не последовало. Полицейский даже подумал, уж не глухой ли этот мальчик. Это объяснило бы его рубленый стиль разговора. Зато очень сильный, уж это точно… Разумно ли было отправиться с ним в эту поездку, размышлял Нильс.

Река делилась на два рукава у мыса, где, громоздясь, собирался сплавной лес. Когда они приблизились к мысу, парнишка впервые замедлил ход и стал, прищурившись, оценивающе всматриваться в кучу хвороста.

Тут-то Нильс и понял, какого сорта этот парнишка. Он также догадывался, куда они направляются.

В подтверждение догадки паренек выплыл из основного русла и направил лодку сквозь заросли огромных листьев кувшинок вверх по Севеону, притоку реки.

— А, так ты из подбирал? — спросил Нильс.

Парень бросил на него взгляд из-под козырька кепки. Может быть, он вовсе и не глухой…

То, что подбирала добровольно обратился к полицейскому, было удивительно. Нильс не мог припомнить, чтобы такое случалось раньше.

Они продолжали плыть вверх по речушке, мимо складов, шлюпочной верфи, под железнодорожным мостом, мимо фабрики шарикоподшипников. По берегам росла ольха и верба. Теперь мальчик греб медленнее, словно сейчас было ни к чему торопиться, и после каждого гребка позволял лодке скользить почти до полной остановки.

Дело уже подошло к вечеру, но было по-прежнему тепло. Нильс бросил взгляд на свои часы-луковицу. Вообще-то он мог закончить свой рабочий день прямо сейчас. Но старший констебль был там, где был, — сидел на корме лодки, идущей вдоль берегов речушки, спокойно проплывающих мимо. Корни ольхи переплетались как в мангровом болоте; вода была коричневой, непрозрачной.

Гуннарссон попытался припомнить, что знал о подбиралах. Нищие, но гордые, они жили тем, чем другие пренебрегали или теряли. Все, что плавало в море, реках и протоках, они считали своим. А было этого не так уж мало. Такой большой порт, как Гётеборг, исторгал из себя колоссальное количество всякой дряни. В основном это был никчемный хлам, но натренированный глаз мог быстро высмотреть ту или иную «драгоценность».

Один принцип был незыблем: ни одному гётеборжцу в здравом уме не пришла бы в голову мысль выудить что-либо из того, что здесь плавало. Согласно молчаливому неписаному правилу, все, что однажды оказалось в воде, принадлежало подбиралам.

Случалось иногда, что кто-то не мог преодолеть искушение поздним вечером подгрести и выудить несколько отличных, только что распиленных досок, свалившихся с лесовоза. Но под мостами их ждали зоркие глаза, и рискованное предприятие вместо досок заканчивалось расквашенным носом и разбитой губой. Согласно молве, подбиралы обладали сверхъестественными способностями и могли взглядом или магическим заклинанием навести вечную порчу на того, кто не уважал их права.

Еще говорили, что они могли предвидеть будущее и что у них имеются перепонки на пальцах рук и ног. Что они происходили от водяного народца, жившего здесь, когда дельта реки еще была полна жизни: рыбой, птицами, амфибиями и грызунами. Народец, передвигавшийся по топям в маленьких лодчонках вроде каноэ, ловко плавал и переходил реки вброд, не уступая в этом своей добыче. Когда заводи высохли, а разросшийся город лишил их мест охоты, они переместились повыше вдоль водных путей.

Все эти истории — настоящая чепуха, считал Нильс. Подбиралы были просто-напросто бедными неудачниками, по той или иной причине отринутыми городом. Но миф о водяном народце не умирал — главным образом стараниями самих подбирал. Теперь, когда Гуннарссон теплым влажным вечером медленно плыл вверх по протоке с молчаливым странным парнишкой, он был почти готов поверить в него.

Зелень плотнее обступила их. Время от времени можно было видеть следы жизнедеятельности людей, в основном что-то брошенное или поломанное: полузатопленную лодку-плоскодонку, проржавевшую в воде цепь, каменную лестницу, странным образом ведущую из непролазных зарослей ивы в темно-коричневую воду. Заброшенные останки того времени, когда речушка была важным транспортным путем. Слышны были лишь скрип уключин да легкий всплеск, когда весла касались воды. Казалось, город находится далеко-далеко. Нильс пытался сориентироваться по изгибам протоки и времени, прошедшему с тех пор, как они покинули реку. Но он понятия не имел, где находится сейчас.

В сумерках они подплыли к месту, где ивы своими длинными ветвями создавали некое подобие зеленого туннеля. Должно быть, это был волшебный туннель, потому что, выйдя из него, они оказались в Африке. А может быть, в Южной Америке или Юго-Восточной Азии. Нильс не знал, в какую часть света поместить вид, который открылся ему по ту сторону занавеса из ив, но ему казалось, что он узнаёт его по фотоизображениям, демонстрировавшимся во время докладов путешественников и миссионеров.

На сваях возвышалась небольшая деревня из странных маленьких хижин, словно выбиравшихся из воды наверх по склону берега. Женщина вешала белье, дети играли в воде у берега, а лохматый пес бегал взад-вперед по причалу и заливисто лаял.

Парнишка затабанил правым веслом, втянул весла в лодку и дал ей скользнуть к причалу. Из-за хижины вовремя выскочил мужчина и поймал швартовочную веревку. Пес перестал лаять и по знаку мужчины убрался восвояси. Парнишка придержал лодку, чтобы Нильс мог выйти на сушу, но сам остался в ней.

Гуннарссон рассматривал мужчину на причале. Руки тот держал в карманах брюк. Больше всего он походил на старого хитрого бродягу с плоским лицом, светло-серыми глазами и маленькими острыми зрачками. Одно веко чуть обвисло. На голове у него была шляпа с круглыми полями, лихо сдвинутая набок, а в ухе висело кольцо из желтого металла. Только Нильс хотел представиться, как мужчина опередил его, протянув руку так быстро, словно выхватывал оружие.

— Бенгтссон, — произнес он, пожимая ладонь Нильса так крепко, что это больше походило на демонстрацию силы, чем на приветствие. Нильс ответил на рукопожатие, про себя поразившись силе мужчины, бывшего гораздо меньше ростом и более худым, чем он сам.

— Хорошо, что вы смогли прийти, старший констебль Гуннарссон.

«Он знает, как меня зовут», — подумал Нильс.

Мужчина улыбнулся его удивлению, отпустил руку и указал в сторону дороги между двумя странными строениями в конце береговой кромки.

Нильс изумленно оглядывался. На первый взгляд хижины напоминали те простейшие шалаши, какие обычно мастерят дети. Но вблизи он заметил, что они построены с большим искусством. Сам строительный материал был необычен и вынуждал столяров прибегать к нестандартным решениям. В нагромождении разных кусков досок и рифленого металла Нильс различил рулевое колесо с рыболовецкого судна, изогнутую лестницу красного дерева, части мачт, столбы от мостов и латунные детали.

Бенгтссон зашел в одну из хижин, и Нильс последовал за ним. Он с трудом мог стоять там в полный рост. В мерцающем пламени фонаря едва различались какие-то существа с ввалившимися глазами — вероятно, семейство Бенгтссона, рассевшееся вдоль стен на свернутых рулонами волосяных матрацах. В углу стояла ржавая печка. Пол покрывали коровьи шкуры — скорее всего, с грузовой баржи, где небрежно закрепили тюки, догадался Нильс. Пахло плесенью и гниением.

«Неужели этим людям не на чем сидеть; ни скамеек, ни табуреток?» — подумал он. Но тут же понял, что все дело в донельзя ограниченном пространстве. Комнатушка без единого окна, являвшаяся собственно домом, была просто-напросто спальней. Ночью матрацы занимали весь пол, днем их сворачивали и использовали для сидения, а место по центру оставалось свободным.

Сейчас там лежал на спине мужчина лет тридцати, и никакого матраца под ним не было. Зачесанные назад темные волосы курчавились, глаза были закрыты, рот широко открыт, язык вывалился наружу; кожа была бледно-серая, как у рыбы. Коровьи шкуры вокруг него потемнели от влаги.

— Мы нашли его в протоке, — спокойно пояснил Бенгтссон. — Он застрял в ивах, мимо которых вы сейчас плыли, — добавил он, кивнув в сторону протоки. — В этих длинных ветках застревает все на свете. Видно, он был пьян и где-то утонул. Я думаю, его лучше всего забрать полиции.

Нильс поднял с пола фонарь и подержал над покойником. Бенгтссон стоял рядом, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Когда вы его нашли? — спросил Нильс.

— Сегодня утром.

— Вы не знаете, кто это?

— Понятия не имею, — хмыкнул Бенгтссон. — Он не из наших.

Явно излишнее замечание. Мужчина был хорошо одет: светло-серый пиджак, двубортный жилет и сиреневого цвета шейный платок вместо галстука. Одежда была мокрой, но целой. Он пробыл в воде недолго.

— Ну вот, мы вас вызвали. Теперь можете забирать его, — сказал Бенгтссон.

Мимо покойника прошлась курица, высоко поднимая лапы. Как она сюда попала? Никто не обратил на нее внимания, и несколько секунд спустя она уже исчезла — так же непостижимо, как появилась.

— А есть ли поблизости автомобильная дорога? — спросил Нильс.

— В полутора километрах отсюда.

— Тогда лучше пошлем сюда лодку. Портовая полиция заберет его завтра утром, — решил Нильс.

— Завтра? — Рука Бенгтссона сделала такой решительный взмах, что существа, сидящие у стены, инстинктивно отпрянули. — А нельзя ли увезти его сейчас, с вами? Положим его на нос лодки. Парнишка сильный; он поможет вам дотащить его, когда вы приплывете в город.

Нильс покачал головой. Скоро станет совсем темно, и мысль о том, чтобы плыть по протоке с трупом в лодке и странным пареньком на веслах, повергла его в дрожь.

— Его заберет портовая полиция рано утром, — повторил он. — Почувствовав на себе взгляды членов семьи у стен, прибавил: — Нет ли какого-нибудь прохладного места, куда его можно положить? Какого-то погреба?

— Нет, — ответил Бенгтссон.

В хижине послышалось слабое хныканье, вскоре перешедшее в крик. Под шалью кто-то сильно ворочался. Молодая мать, которую Нильс в сумраке по ошибке принял за девочку, пыталась приложить ребенка к груди. Стена за ней была покрыта брезентом, на котором, как страны на карте мира, проступали пятна плесени.

«Неужели эти люди живут здесь и зимой? — подумал пораженный Нильс. — Как же они выживают?» В подведомственных ему кварталах люди обитали в подвалах — но здесь было еще хуже.

Он снова повернулся к Бенгтссону.

— Короче, как я и сказал, полиция будет здесь рано утром.

Он быстро вышел из хижины и двинулся вниз по тропинке. Становилось темно, и между хижин, в свете фонарей, различались тени фигур.

Парнишка по-прежнему сидел в лодке. Увидев Нильса, он подтянул лодку и подождал, когда тот влезет.

Дорога домой была как в сне. Они скользили сквозь зелень, напоминающую джунгли, по протоке, блестевшей в лунном свете. Парень размеренно греб. Он так и не сказал ни слова с тех пор, как они днем покинули полицейский участок. (Днем? Казалось, прошел уже год!)

С берега поднялась в воздух серая цапля. Она летела вдоль полоски лунного света прямо перед лодкой, а с ее перьев, словно расплавленная латунь, капала вода.

«Это что-то нереальное. Я сплю», — думал пораженный Нильс.

И тут он вправду заснул. Погрузился в сон — и очнулся, лишь когда в лицо ему дунул свежий речной ветер. Корабли обозначали себя в темноте звуками сирен и мигающими фонарями.

Вскоре они были уже у каменной лестницы канала Эстра-Хамнканален. Парнишка ухватился за швартовочное кольцо, чтобы удержать лодку на месте, пока продрогший и не совсем проснувшийся Нильс выбирался на сушу.

Когда он перешагивал через борт на ступени, рука парня на секунду оказалась прямо у его лица. Она удерживала кольцо, и пальцы были растопырены. Уличный фонарь горел прямо над ними, и в его свете Нильс отчетливо увидел полупрозрачную перепонку между указательным и средним пальцами, доходившую до первого сустава.

2

— Звонил доктор Хедман из морга, относительно мужчины, найденного на реке Севеон. Это, очевидно, вы, Гуннарссон, приняли заявление? — спросил комиссар Нурдфельд, бросив взгляд на бумагу у него на столе.

— Да, это так, комиссар.

— «Я был доставлен на гребной лодке в поселение так называемых подбирал», — процитировал Нурдфельд рапорт Нильса.

— Именно так, комиссар. То еще приключение… Примечательное местечко. У его обитателей кошмарные условия жизни. С трудом верится, что в наши дни люди могут так жить.

Нурдфельд раздраженно поморщился.

— Отдел надзора за неимущими предлагал им помощь, но они ничего не хотят — и натравливают собак на тех, кто пытается сойти к ним на берег. Меня удивляет, что они пропустили вас к себе.

— Пропустили? — Нильс горько ухмыльнулся. — Скорее вынудили залезть в эту лодку. Меня увез подросток — похоже, умственно отсталый, но весьма напористый. В поселке мною занялся один мужик в модной шляпе и с золотой серьгой в ухе, как у пирата. Во рту ни одного целого зуба, но страшно сильный. Он знал, как меня зовут.

— Это был Панама-Бенгтссон, их предводитель. Похоже, он впервые по собственной инициативе послал за полицией. Интересно почему…

— Практически к их порогу приплыл труп, и они не хотели навлечь на себя подозрения.

— Ну повод подозревать подбирал есть всегда… Вы проверили его карманы?

— Нет, — признался Нильс.

— Не играет роли. Вы бы все равно ничего там не нашли. Все, что плавает, принадлежит им, так обстоит дело. И тут вдруг появляется отлично одетый господин с туго набитым кошельком… Остается только проверить, что попало в сеть.

Нильс подумал о ветвях ив, свисающих прямо в воду и цепляющих все, что несет течение.

— Прихватив кошелек и золотые часы, они предоставляют полиции позаботиться о трупе, — продолжал Нурдфельд. — Их наглость поразительна. А то, что не движется, может легко быть сделано подвижным, не правда ли? Чуть подпихнуть здесь, малость подтолкнуть там… «Ой, груз свалился в море!» Разве не так они делают в порту? Прокрадываются на борт и сбрасывают товары, которые позднее подбирают…

— Вы думаете, покойника могли столкнуть в реку? — Нильс на секунду задумался. — Возможно. Но это трудно доказать. Наиболее вероятно, что мужик выпил лишку и свалился где-то выше по течению. Утонул по пьянке. Это происходит постоянно. Ничего странного.

Нурдфельд согласно кивнул.

— Вот именно. Ничего странного, Гуннарссон. — Он почесал коротко стриженный затылок. — Вот только он не утонул.

— Что? Не утонул?

— Нет. Вот почему звонил доктор Хедман.

* * *

Совершенно новый морг Сальгренской больницы помещался в отдельно стоящем здании, вместе с залами вскрытия и часовней для отпевания покойных. Последние хранились в охлаждаемых стерильных секциях; эти комнаты были столь свежи и современны, что становилось почти жаль, что их обитатели уже не способны это оценить.

Мужчина, найденный подбиралами, лежал на спине на металлическом столе. Простыня закрывала его обнаженное тело до пояса. Сильное освещение, исходившее от направленной на него лампы, обнаруживало детали, которые Нильс на заметил в сумраке хижины: густые темные ресницы и ямочка на квадратном подбородке. Язык выглядел темнее и более отекшим, чем он его помнил.

Но самое бросающееся в глаза было ниже: вдоль всего горла шел шрам, полный запекшейся крови.

Комиссар Нурдфельд сквозь зубы пробормотал что-то похожее на ругательство. Нильс подумал, что это в его адрес. И хотя вопрос не прозвучал вслух, он звучал для него так отчетливо, словно ему прокричали его прямо в ухо: «Уму непостижимо, как вас угораздило пропустить это, когда вы осматривали труп на месте!»

— У него на шее был шарф, когда я впервые увидел его, — извиняющимся тоном произнес Нильс — и сам понял, как по-идиотски это прозвучало.

Нурдфельд ничего не сказал; его широкие скулы затвердели. Он, наверное, в бешенстве, подумал Нильс. И, конечно, на этот раз за дело. Старший констебль и сам не понимал, как мог допустить такой промах.

Доктор Хедман поднял веко покойника. Глазное яблоко было выпучено, белок покраснел от лопнувших сосудиков. Нильс попытался припомнить, чему его учили в полицейской школе.

— Повешение? — спросил он, бросив взгляд на судебного врача, пожилого мужчину с длинными костлявыми пальцами и бесцветной кожей, словно свидетельствовавшей о том, что он уже давно находится рядом со смертью.

— Скорее удушение, — возразил тот и отпустил назад веко.

Нильс наклонился рассмотреть рану на горле. Затем снова отступил назад. На расстоянии она напоминала собачий ошейник. Ничего подобного он раньше не видел, это точно. И все же это казалось смутно знакомым, как будто он читал об этом или слышал разговоры.

— Для удушения выглядит очень необычно, — заметил Гуннарссон. — Вы видели раньше что-то подобное, доктор?

— Да, но давно, лет десять-двенадцать назад, когда работал в Стокгольме. — Доктор Хедман обменялся взглядом с комиссаром Нурдфельдом, кусавшим губу со странным видом. — Три идентичных случая, — добавил он.

— Но если это не повешение и не обычное удушение, что же это тогда? — удивился Нильс.

Врач взял край простыни, натянул на лицо умершего и произнес:

— Гаррота.

* * *

— Это было еще до вашего появления в уголовном розыске, Гуннарссон. Всего было четыре случая: три в Стокгольме и один здесь, в Гётеборге. В точности один и тот же способ умерщвления.

— Мне кажется, я читал об этом в газетах, — припомнил Нильс.

Они с комиссаром направлялись к себе в угрозыск и только что вышли из трамвая номер шесть у остановки «Слоттскуген», чтобы затем пересесть на «двойку», идущую к парку Бруннспаркен. Вокруг них толпились шумные дети, которые вскоре должны были сесть на поезд до залива Аскимсвикен, чтобы бесплатно учиться там плаванию, а затем пить молоко. Две молодые женщины в светлых летних платьях руководили их перемещением в сторону близлежащей станции железнодорожной ветки Сэребана из Гётеборга к полуострову Сэре. Зелень на деревьях и подвижные дети сильно контрастировали с выложенной кафелем комнатой, которую они только что покинули.

— В газетах вы точно об этом не читали, — возразил Нурдфельд, зажигая сигарету; Нильс с удивлением отметил, что у комиссара дрожит рука. — Из полиции в прессу не просочилось ни звука. Убитые были отъявленными негодяями. Разборки в криминальной среде… Такого убийцы обычным людям бояться не нужно, а сеять панику было ни к чему. Откровенно говоря, для полиции стало лишь облегчением, что те мерзавцы погибли. Но сам метод чудовищен. Убийца сделал специальную удавку из фортепианной струны. Для нашей страны очень необычно…

— Его схватили?

— Да, — подтвердил Нурдфельд. — В конце концов мы его взяли. Над этим случаем работал узкий круг людей, а Гётеборг и Стокгольм активно сотрудничали. Все прошло просто отлично.

— И что это оказался за тип?

— Чудовище. Двухметрового роста, сильный, как бык. Несколько лет жил в Чикаго. Там он научился этому способу со струной. Во время судебных заседаний базарил не переставая; на него надевали наручники и держали четверо охранников. Цирк, да и только… Пресса была в восторге.

— Но ее же там не было?

— Нет, конечно, — заседания проходили при закрытых дверях. Случай сочли выходящим за рамки всякой морали из-за жестокого характера преступлений. Все это могло повлиять на психически неуравновешенных граждан. Получил, естественно, пожизненное.

— Но если его осудили десять лет назад, может ли быть такое, что он сейчас на свободе? Если в тюрьме он вел себя хорошо, его могли помиловать.

Нурдфельд решительно покачал головой.

— Исключено. В таком случае это было бы зафиксировано в полицейских информационных сообщениях. Полиция всегда предупреждает общественность, прежде чем выпустить заключенного такого калибра. А его не выпустили, да и о его побеге я никогда не слышал. Надо, конечно, выяснить, где он находится… Его судили в Стокгольме, и я думаю, что он сидел в Лонгхольмене; но его, разумеется, могли перевести… Не знаю, где он сейчас.

Комиссар сделал длинную затяжку сигаретой и задумчиво посмотрел на шпиль Музея естественной истории. С птичьих прудов парка Слоттскуген доносился затхлый запах.

— Вы сказали, что его жертвами были негодяи. Но наш покойник так не выглядит. Он тщательно и хорошо одет, — заметил Нильс.

— Среди таких тоже бывают негодяи. Как говорится, не все то золото, что блестит…

— Это верно. Интересно, где его сбросили в реку…

— Он вряд ли прошел бы через плотину электростанции у фабрик Йонсереда. Его, должно быть, выбросили где-то после Йонсереда, но до поселения подбирал, — размышлял Нурдфельд. — Но место убийства, конечно, могло быть где-то подальше… Ну вот и наш трамвай!

С громким звоном перед ними остановился вагон; из него высыпала еще одна куча детей, которых тут же отловили учительницы плавания. Гуннарссон и Нурдфельд подождали, пока все не сошли, и поднялись в трамвай через заднюю дверь.

— Вообще-то я хотел бы еще раз поговорить с подбиралами, — предложил Нильс, когда они прокомпостировали свои билеты и сели рядом. — Тогда я слишком легко позволил им выкрутиться. Но ведь я не знал, что они выудили жертву убийства…

На самом деле тогда ему хотелось выбраться из той крысиной норы как можно быстрее. Труп на полу не слишком шокировал старшего констебля — такова уж его профессия, его будни. Но вот живые люди… Эти вперившиеся в него темные взгляды, непостижимые, как у зверей. Взгляды, к которым не хотелось поворачиваться спиной. Но куда бы он там, в доме, ни поворачивался, они его находили…

— Хотя на этот раз один я не поеду, — добавил он.

— Конечно, нет, — согласился Нурдфельд. — Возьмите с собой кого-нибудь из портовой полиции. Они привыкли иметь дело с подбиралами.

3

На следующий день рано утром Нильс приплыл в поселение подбирал на патрульной лодке вместе с двумя внушительного вида портовыми полицейскими. Когда они медленно выплыли из ивовых занавесей, Гуннарссон увидел, что на этот раз на причале бегала и лаяла уже целая стая собак. Людей же вообще не было видно.

Они приближались к пустому причалу. Когда собаки увидели, где собираются пришвартовать лодку, все они бросились туда. Их лай привлек еще нескольких лохматых собратьев, выскочивших из убежищ между хижинами.

Полицейские сидели в лодке, ожидая, что кто-нибудь из подбирал выйдет к ним навстречу. Но никто не выходил.

— Не слишком-то рано они просыпаются, — заметил полицейский постарше и сплюнул в воду. Его длинные светлые усы свисали с верхней губы, как пучки соломы.

— Не очень-то поспишь при таком лае, — парировал Нильс.

Он встал на лодке в полный рост, сложил ладони рупором вокруг рта и попытался перекричать собачий лай:

— Бенгтссон! Мы хотим с вами поговорить! Бенгтссон!

Полицейские, хмыкнув, переглянулись.

— Можем воспользоваться случаем и сделать в поселении обыск, раз уж мы все равно тут, — предложил тот, что помладше. — Вчера с парома у Гуллбергскайа утащили кокс на топливо, четыре мешка.

— На это нам приказ не давали, — возразил Нильс. — Бенгтссон! — снова крикнул он.

Никакого результата.

— Бенгтссон не из тех, кто появляется, когда его зовут, — произнес старший полицейский.

— Тогда нам нужно пойти и постучаться, — предложил Нильс тоном более уверенным, чем он себя чувствовал.

Он подвел лодку поближе, чтобы сойти на причал. Собаки тут же поняли его намерения, сбились в кучу и свесились над краем причала. Нильс поднял взгляд и увидел разинутые пасти и острые зубы. Ему невольно подумалось о служебном оружии во внутреннем кармане пиджака, взятом по совету Нурдфельда.

Вдруг собаки замолкли, подняв уши кверху и уставившись в сторону протоки. Нильс тут же услышал звук приближающейся моторной лодки. Собаки начали бегать туда-сюда и лаять то в сторону протоки, то в сторону Нильса и полицейских, словно не понимая, на чем им сосредоточиться.

Шум мотора становился все слышнее. Вскоре сквозь ивовые занавеси выплыла шлюпка. На корме стояла высокая худая женщина. В одной руке у нее было рулевое весло, а другой она раздвигала ветви ивы, щурясь от утреннего солнца. Картина была столь неожиданна и прекрасна, что даже собаки на минуту прекратили лаять.

Шлюпка заходила к поселению по широкой дуге. Закручивая неподвижную воду протоки в пенящиеся завихрения, она наконец пришвартовалась возле лодки полицейских. Собаки снова начали лаять.

Женщина заглушила мотор, нагнулась над бортом и прокричала:

— Что-то случилось?

Нильс представился, выкрикнув:

— Старший констебль Гуннарссон, уголовный розыск. — И, жестом указав на своих спутников, добавил: — А это мои коллеги из портовой полиции.

Полицейские чуть приподняли свои картузы. Тот, что помладше, разинул рот.

Нильсу было неловко за констеблей, не умевших вести себя подобающе. Хотя портовые полицейские в его глазах на самом деле не были настоящей полицией — скорее просто охраной в униформе.

— Нам надо задать несколько вопросов Бенгтссону, — продолжал он. — А кто вы?

Женщина улыбнулась и протянула руку через борт.

— Сестра Клара, — сказала она, пожимая руку Нильса. — Чудесное утро, не правда ли?

— Сестра? То есть монахиня, работающая с бедняками?

Нильсу всегда становилось как-то неловко рядом с женщинами, занимавшимися благотворительностью, — как с состоятельными, раздававшими корзины с едой, так и с религиозными, раздававшими брошюры с мудрыми цитатами из Библии.

— Можете звать меня и так, — ответила женщина, выбрасывая пару кранцев по левому борту шлюпки. — Еще я дипломированная медсестра. Время от времени осматриваю обитателей поселения подбирал, в основном женщин и детей. Обычно я навещаю их рано утром, когда мужчины спят после ночных приключений.

— Но сегодня, похоже, дома никого нет, — заметил Нильс, кивая на причал, где собаки с недоверием уставились на них. Лаять они перестали, но следили за каждым их движением.

— Ну это зависит от того, зачем вы приехали. — Сестра Клара нагнулась за большой сумкой из парусины. — Я должна осмотреть малыша, у него проблемы с желудком. В последний раз, когда я появилась здесь, он был худеньким и бледным, как маленький призрак. Диарея в течение четырех дней. Надо проверить, помогло ли лекарство, что я ему дала. А еще мне надо сделать перевязку одной женщине.

— Лекарство от желудка вряд ли поможет, если его запивают водой из протоки, — вставил молодой полицейский. — Этот сброд ест и пьет что попало. Вы себе представить не можете, что они вылавливают из воды: гнилые апельсины, картофельные очистки, рыбьи потроха, которыми даже чайки брезгуют… Неудивительно, что у их детей диарея. Но со временем они привыкают. Взрослые, похоже, отлично все выносят. Желудки у них луженые.

— Конечно, — мягко согласилась сестра Клара, а затем резко прибавила: — А еще у них перепонки между пальцами, как у лягушек, они воруют, как галки, и видят во тьме, как коты. Не так ли? Разве не это рассказывают о подбиралах? Но они — люди, а не звери! — выкрикнула она, глядя в упор на ошеломленного полицейского.

— Но у них есть перепонки между пальцами, — возразил тот, — уж это точно, фрекен.

— Верно, — подтвердил Нильс. — Я сам недавно видел их у парнишки, между указательным и средним пальцами.

Сестра Клара кивнула.

— Синдактилия, — сказала она. — Наследственное отклонение. Сращивание пальцев рук или ног через тонкую перепонку. Такое есть у большинства подбирал. Похоже, они от этого не страдают. Но это не значит, что они в родстве с выдрами или лягушками. Или что они хорошие пловцы. Большинство из них вообще не умеют плавать, хотя всю жизнь проводят у воды. Тут многие тонут по неосторожности — хотите верьте, хотите нет.

— Я верю вам, сестра Клара. — Нильс кивнул.

Ему все больше нравилась эта монахиня. Она не была похожа ни на раздавальщиц еды, ни на сотрудниц Армии спасения.

Сестра Клара забросила сумку на пристань и перешагнула через борт. Собаки лаяли, собравшись вокруг нее. Привязав лодку, она села на корточки и стала кормить их из пакета, вынутого из сумки. Его содержимое было похоже на какую-то требуху.

Нильс воспользовался случаем и сошел на пристань. Собаки были полностью заняты едой и не обращали на него внимания. Полицейские поспешили последовать его примеру, и все трое направились к хижине Панамы-Бенгтссона.

Нильс постучал в дверь.

— Бенгтссон! Это полиция. Мы хотим с вами поговорить.

Ответа не последовало. Рядом стояла курица, разглядывая его, склонив голову набок.

— Бенгтссон! — снова попытался он.

Попытка открыть дверь показала, что та заперта изнутри на защелку.

— Ну, такой запор нас вряд ли остановит, — усмехнулся старший полицейский и помахал ломиком, прихваченным из катера.

Небольшого усилия оказалось достаточно, чтобы отжать дверь.

Внутри халупы сидела та самая молодая мать с грудным ребенком, которую Нильс видел в прошлый раз. Младенец лежал голый на матрасе рядом. Женщина, очевидно, собиравшаяся перепеленать дитя, быстро взяла его на руки и, в испуге уставившись на трех полицейских, прижала ребенка к себе. Больше никого внутри не было.

— Не бойтесь, — успокоил ее Нильс, — нам нужен Бенгтссон. Вы не знаете, где он?

Женщина покачала головой.

Мужчины снова вышли. Не было видно ни единого подбиралы. Поселение казалось заброшенным.

Внизу на пристани сестра Клара все еще кормила собак. Никогда раньше Нильс не видел, чтобы у монашки была с собой еда для собак. Это возымело эффект: животные выглядели сытыми и отупевшими. Сестра вытрясла пустой пакет и положила его в сумку.

— Часто вы сюда приезжаете? — спросил Нильс.

— Время от времени.

Одна из собак облизала ей руку. Сестра Клара засмеялась и почесала ее за ухом.

— Вы не видели здесь хорошо одетого мужчину? В светлом пиджаке и шелковом шарфе, лет тридцати, курчавого брюнета, хорошо выбритого.

Она перестала почесывать собаку и посмотрела на Нильса.

— Похож на мужчину с гоночной лодки.

— А кто он?

— Не знаю. Он мчался на высокой скорости. Чуть не протаранил мою шлюпку, когда причаливал. «Ну и паршиво же ты швартуешься, парень», — подумала я. Вышел Бенгтссон с ружьем через плечо, и я боялась, что он засадит в этого красавчика порцию свинца. Но того, оказывается, ожидали. Я зашла к одной из женщин, а когда вышла, ни мужчины, ни лодки уже не было. Короткий, видать, был визит…

— Когда это было?

Сестра Клара задумалась.

— Как-то весной… Мне только что спустили лодку на воду. Листья на деревьях еще не распустились.

— В апреле? — уточнил Нильс.

— В конце апреля или начале мая. Ну мне нужно заняться делами, пока собаки сыты, довольны и всё еще любят меня. Так что, если вы закончили, я бы предпочла, чтобы вы отчалили. Меня не впустят в сопровождении трех полицейских. А ведь мне нужно осмотреть ребеночка с больным желудком…

— Мы как раз собирались отчаливать, — ответил Нильс и сел в лодку. — Приятно было познакомиться, сестра Клара. И, надеюсь, ребенку уже лучше.

Он поднял руку в прощальном приветствии, но она, повернувшись к нему спиной, уже шла между хижинами, неся свою парусиновую сумку.

4

— Итак, Бенгтссон соврал, — произнес Нурдфельд. — Интересно, что за дела были у хорошо одетого господина в поселении подбирал… Как мы уже отметили, не все то золото, что блестит, но сейчас единственное, от чего мы можем отталкиваться, это именно то, что «блестит».

Комиссар развернул бумагу, в которую был завернут пиджак покойного, теперь уже сухой, но испачканный коричневатым речным илом. Подержал его, чтобы Нильсу было удобнее рассмотреть.

— Хороший пиджачок, — заметил он.

Снова сложив его и вернув обратно, поднял по очереди двубортный жилет из той же ткани, что и пиджак, пару брюк в мелкую клеточку, рубашку, сиреневый шелковый шарф с пятнами запекшейся крови и, наконец, один ботинок темно-вишневого цвета с дырчатым узором на мыске.

— Первосортные вещицы. Нам с вами такие не по средствам.

— И в карманах нет ничего, что намекало бы на то, кто он? — спросил Нильс.

— Все карманы пусты; ни монет, ни билетов в кино или чего-нибудь подобного. Это довольно странно…

Нурдфельд снова завернул одежду в бумагу, перевязал бечевкой и протянул Нильсу.

— Отнесите их к портному и спросите, говорит ли ему о чем-либо эта одежда. Где она могла быть куплена, пошита на заказ или фабричного производства… в таком духе. Разумеется, я мог бы послать обычного констебля, но, мне кажется, будет лучше, если это сделаете вы, Гуннарссон. У меня такое чувство, что этот случай особый, и мне пока не хотелось бы подключать других.

— Понятно… А нет ли какой-то ясности в местонахождении убийцы с фортепианной струной?

— Пока нет. Зовут его Арнольд Хоффман, и он сущий монстр. Помещать его вместе с другими осужденными нельзя, а тюремная охрана его страшно боится. В течение нескольких лет Хоффмана перебрасывали из тюрьмы в тюрьму или в дурку. Тюремные начальники утверждают, что он психически болен и должен находиться в психбольнице для осужденных. А начальство таких больниц утверждает, что голова у него отлично варит и что место ему в тюрьме. Где именно он находится сейчас, мне пока не удалось выяснить. Но если б он сбежал, это точно было бы известно.

* * *

Нильс отправился в путь, закрепив на багажном сиденье велосипеда большой сверток с одеждой. Он начал с магазинов мужской одежды попроще, почти полностью перешедших на вещи фабричного пошива, а затем переключился на ателье одежды на заказ. С седьмой попытки, когда Гуннарссон обратился в богатое традициями семейное предприятие, уже полвека обслуживавшее общество судовладельцев и клиентов, подвизавшихся в оптовой торговле, его усилия наконец увенчались успехом.

Когда старший констебль распаковал свой сверток на прилавке, опрятный закройщик слегка отпрянул в ужасе, а аккуратно зачесанные с безупречным боковым пробором волосы пришли в легкий беспорядок.

— Но одежда… совершенно испорчена! — воскликнул он.

— Она была на покойнике, найденном на реке Севеон, — пояснил Нильс. — Мы пытаемся выяснить, кто он. Может быть, вы дадите нам какую-то зацепку?

— Вы нашли его в Севеоне? Какой ужас!

Нильс согласно кивнул.

— Я и платка носового не намочил бы в Севеоне, — заверил закройщик с гримасой отвращения. — Вода там страшно грязная. Фабрики сливают туда все, что угодно… Просто помойка.

— Его нашли выше по течению, подальше от фабрик.

— Ну там, возможно, и почище. Но все же… — Закройщик посмотрел на пиджак и покачал головой. — Какая жалость! Шевиот такого качества не достать, если у вас нет специальных связей. Я свой заказываю в Лондоне. — Понизив голос, он доверительно добавил: — Через старые контакты моего отца на Сэвил-роу[1].

— Хотите сказать, что именно вы пошили пиджак? — спросил Нильс.

Закройщик посмотрел на него удивленно и обиженно.

— А кто же еще? Отца моего уже нет в живых. Уж не думаете ли вы, что кто-то другой в городе способен на такую работу? Ясно, что я.

— А вы не помните, кто был заказчиком?

— Если мне память не изменяет, это был директор Викторссон.

Стараясь как можно меньше прикасаться к вещам, закройщик осмотрел остальную одежду. Подцепил шелковый сиреневый шарф двумя пальцами, как пинцетом, и внимательно осмотрел, а затем, грустно вздохнув, дал ему упасть в кучу одежды.

— Да, это был он.

— Викторссон? — заинтересованно переспросил Нильс. — А как его имя?

— Мы не обращаемся к клиентам по имени, используем лишь титул и фамилию.

— Но, может быть, у вас есть его адрес или номер телефона?

— В этом не было нужды — директор Викторссон сам приходил сюда и забирал одежду.

— А что-нибудь еще вы о нем знаете? Например, директором какого предприятия он был? В какой отрасли? — продолжал Нильс.

Закройщик на секунду задумался и покачал головой.

— Нет, не знаю. Насколько мне известно, он был бизнесмен, селф-мейд-мэн. Похоже, богатый… Значит, он умер? В реке Севеон? Как печально… Он так следил за тем, чтобы выглядеть прилично! Всегда хотел самое лучшее. По моей рекомендации отдавал стирать рубашки в фирму «Нимбус» — единственную прачечную, которой можно доверять, когда речь идет о рубашках такого качества. Хотя, — добавил закройщик со скорбью во взгляде, — такое уже никак не отчистишь.

— Большое спасибо за помощь, — поблагодарил Нильс, снова укладывая одежду в сверток.

— О, не столь уж многим я смог помочь, — с сожалением ответил закройщик. — Но вот это пальто, что на вас, — глаза его вдруг зажглись, — вот тут я точно мог бы вам помочь. Мы получили отличные габардиновые плащи именно такого типа. Я мог бы показать вам несколько…

— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил Нильс, — но, боюсь, они не для моего кошелька.

— Понимаю, понимаю, — согласился закройщик. — Но вот с этой шляпой на вас, — он сделал изящный жест в сторону его головного убора, — ваше пальто не кажется таким уж поношенным. Коричневый цвет вам идет.

* * *

Косматый белый пес со сложенной рубашкой в пасти украшал вывеску прачечной «Нимбус» с надписью «Сотни, нет — тысячи — клиентов довольны нашей стиркой и глажкой. Выбирая «Нимбус», вы получаете потрясающий результат!» Фирма явно нанимала рекламное бюро. И результат был действительно потрясающий.

Едва Нильс успел сформулировать свой вопрос, как расторопная приемщица начала листать книгу записей клиентов, одновременно отдавая указания в сторону внутренних помещений, скрытых паром, и принимая заказ клиента по телефону. Прижимая трубку телефона к уху, она что-то быстро записала на клочке бумаги и протянула Нильсу.

Вскоре тот уже катил на велосипеде по адресу, куда доставлялись рубашки директора Викторссона. Для статуса директора адрес был явно непримечательный.

На стук в дверь квартиры никто не ответил.

— Вам нужно это оставить? — спросила женщина в кофте и тапках позади него на площадке, показывая на сверток у Нильса в руках — оставить его на велосипеде полицейский не решился. — Директор Викторссон уехал по делам, — пояснила она, не дожидаясь ответа Нильса на свой вопрос. — Я могу сохранить пакет для него, это у меня он снимает квартиру.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Нильс, — но было бы лучше, если б вы отперли дверь. Я из полиции. У нас есть основания считать, что с директором Викторссоном случилось несчастье, и мне необходимо войти в его квартиру.

Ошеломленно взглянув на его полицейский значок и кивнув, квартирная хозяйка быстро сходила за ключом и впустила полицейского.

Вкус Викторссона «ко всему наилучшему», очевидно, не включал меблировку квартиры. Она была обставлена по минимуму. С хозяйкой в качестве любопытного наблюдателя Нильс провел быстрый осмотр.

В гардеробе висели несколько отлично сшитых костюмов и рубашек. Однако трусы в ящике комода оказались заношенными и с дырками по швам. В кухонном шкафчике нашлись пакет овсянки, банка селедки и несколько сухарей.

— Он ест чаще всего в ресторанах, — пояснила хозяйка, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки и безотрывно следуя взглядом за Нильсом.

— Вы сказали, деловая поездка, — произнес тот, закрывая дверцу кухонного шкафчика. — Не знаете, куда он собирался?

— Понятия не имею. Он ездит в разные города. Очень занятой человек.

— У него есть свой автомобиль?

— Разумеется, и шикарный. Обычно его паркуют во дворе. Но сейчас его там нет. Вот почему я и решила, что он в деловой поездке… А он не в автомобильную катастрофу попал?

— Нет, в катастрофу другого сорта.

— Ох, сколько всего страшного происходит… — Она вздохнула. — Это все из-за механизмов: автомобильные катастрофы, крушения поездов, несчастья с электричеством… Раньше было спокойнее.

Нильс не ответил. Он рылся в кухонных ящиках. Домашней утвари было мало. Оставив кухню, полицейский вернулся в спальню; хозяйка следовала за ним по пятам.

В выдвижном ящике прикроватной тумбочки Гуннарссон нашел пропуск на Юбилейную выставку 1923 года, приуроченную к трехсотлетию города[2]. Как и многие другие, Викторссон сохранил его на память. Нильс вспомнил, каким важным для него самого было юбилейное лето. Неудивительно, что входной билет был сделан в виде паспорта. Выставка существовала как отдельная страна, и оказаться там было словно оказаться за границей. Теперь все в прошлом…

Паспорт был на имя Эдварда Викторссона. На фото — молодой мужчина с целеустремленным взглядом, квадратным подбородком и непокорными кудрями, выбивавшимися из-под полей шляпы. Нильс был абсолютно уверен в том, что это тот же человек, которого он видел в поселении подбирал и в морге.

— Стильный мужчина, не правда ли? — вмешалась хозяйка из-за его плеча.

Нильс положил паспорт в карман.

— Ну не буду вас больше беспокоить. Спасибо, что впустили меня в квартиру, — произнес он, направляясь к входной двери.

— Нашли то, что искали?

— Да, достаточно для первого раза. Возможно, я появлюсь еще.

— А директор? Он не вернется?

— Нет, не думаю.

Нильс взял пакет, оставленный у двери на стуле. Хозяйка смотрела на него так, словно хотела отдать правую руку для того, чтобы узнать, что там завернуто в бумаге.

С выставочным паспортом в кармане и свертком с одеждой на багажнике Нильс покатил обратно в полицейский участок и отрапортовал комиссару Нурдфельду. Тот сразу позвонил в центральную регистратуру на улице Шепсмангатан, где все жители города были занесены на карточки по оригинальной системе. Произошел разговор с долгими паузами, пока на другом конце провода шли поиски на полках; люди спускались и поднимались по лесенкам, рылись в ящиках с карточками. Наконец комиссар получил те сведения, которые искал, и положил трубку.

— Эдвард Викторссон родился в тысяча восемьсот девяносто седьмом году на Бронсхольмене.

— На Чумном острове? — удивился Нильс. — Там, где устроена карантинная станция?

— Карантинной станции больше нет. Теперь там нечем зарабатывать на жизнь. Викторссон перебрался в город еще в тысяча девятьсот тринадцатом году, когда ему было шестнадцать лет. Работал мойщиком посуды, рабочим на складе, шофером. Он сообщил об очень маленьком доходе за прошлый год, и ему толком не пришлось платить налоги. Владеет автомобилем марки «Хиллман» модели двадцать третьего года… Интересно, не правда ли? Простой парень из шхер, питающийся селедкой и сухарями, берущийся за низкооплачиваемую работу, — и директор, владеющий шикарной машиной, гоночным катером и заказывающий свои костюмы в самом роскошном ателье города… Будто это два разных человека.

— Или человек, ныряющий из одной жизни в другую, — и убитый посреди такого нырка, — заметил Нильс.

5

Дежурство Гуннарссона закончилось, но он задержался на последнем этаже, где в углу устроили небольшую библиотеку для следователей. Все чаще случалось, что старший констебль в конце рабочего дня садился здесь на неудобный деревянный стул и углублялся в чтение книги о каком-нибудь нашумевшем преступлении. Таким способом он на пару часов откладывал возвращение домой.

Раньше приходить домой было приятно. Нильс испытывал гордость и удовольствие, когда, оставив велосипед у старого деревянного дома в районе Мастхюггет, поднимался к себе на верхний этаж и запирал за собой дверь в квартирку, состоящую из одной комнаты и кухни. Но в последний год у него сдавливало грудь, когда он возвращался в тишину и одиночество. Ему тридцать один. Пора было обзаводиться женой, ждущей его к ужину с приветственным поцелуем. И некоторые из детей, играющих во дворе за окном, могли быть его…

Но если б у него была та жена, которую ему хотелось, кто знает, стала бы она ждать его к ужину или нет? И, конечно, они не жили бы тогда здесь, в рабочем квартале. Как бы выглядела его жизнь, если б Эллен вышла за него замуж? Да и возможно ли это?

Они встретились весной 1923 года, юбилейным летом, когда Гётеборг преобразился и вокруг происходило столько необычного. Осенью продолжали встречаться в кафе и у него дома. Эллен писала для газеты «Корона и лев», которую издавали специально для Юбилейной выставки; по ее окончании газета была закрыта. Эллен попыталась найти работу в другом издании. Результатом ее хождения по редакциям с подборкой вырезок своих публикаций стало лишь одно задание: репортаж о демонтаже Юбилейной выставки. Вместе с фотографом она побывала на пустынной выставочной территории и написала меланхолическое размышление на целую страницу о бренности всего сущего. Нильс ее сохранил.

Чтобы улучшить свои шансы на получение работы, Эллен пошла на вечерние курсы стенографии. Они проходили вечером по понедельникам и четвергам, но вскоре остались только понедельники, потому что вечером по четвергам Нильс был свободен, и Эллен оставалась у него. Затем он провожал ее на электричку. Родители Эллен ничего не знали об их отношениях.

Вскоре они стали близки физически. Это было ее желанием. Ей хотелось получить опыт. Нильс считал, что сначала им нужно пожениться, но Эллен высмеяла его, сказав, что он старомоден, — и убедила его. Его вообще было нетрудно уговорить. Никаких последствий это не имело, а когда Эллен получила нужный ей опыт, то осталась довольна и не желала больше рисковать. Такое впечатление, что она утратила к нему интерес. Возможно, он был лишь ступенью на пути к ее стремлению стать Новой женщиной, о чем много писалось в газетах: современной, живущей на собственный заработок и без предрассудков…

Однажды вечером Нильс собирался проводить ее на электричку. Они вышли из его подъезда. Было прохладно, и он прижал ее к себе. Возле дома стояла группа мужчин. Один из них что-то говорил, показывая своей тростью на фасад дома. Располневшие фигуры мужчин в отлично сшитых зимних пальто намекали на то, что они случайные посетители этого квартала. Возможно, представляли какие-то государственные структуры… Разговор шел о том, чтобы пустить на слом некоторые из местных старых деревянных лачуг и построить новые дома.

Когда Нильс и Эллен проходили мимо, мужчины расступились, и пара проследовала дальше, вниз под уклон, от холода тесно прижавшись друг к другу. Позднее оказалось, что один из упитанных мужчин был близким другом отца Эллен и узнал ее.

На следующий день инженеру Гренбладу стало известно, что его девятнадцатилетняя дочь выходила из подъезда одного из тех домов, которые в прессе именовались «крысиной норой», в обнимку с мужчиной лет на десять старше нее. Отец действовал безотлагательно. Уже на следующей неделе Эллен отослали в Браттеборгскую школу домоводства возле местечка Свенюнга, где, согласно рекламному проспекту, дотошно преподавали готовку простой и праздничной еды, искусство выпечки, сервировки стола, консервирования продуктов и оказания первой помощи на дому. Школа располагалась в деревне и не допускала никаких незаявленных посещений мужчин.

Эллен часто писала Нильсу длинные письма, смешные очерки про старомодных преподавательниц, блестящих соученицах и нелепых правилах. С чувством описывала, как они делают соленья и пекут хлеб. Приводила поэтические описания природы и погоды. Нильс отвечал по возможности, в лаконичной манере полицейского рапорта — он никогда не был силен в эпистолярном общении. Пару месяцев спустя письма Эллен стали приходить реже, а к лету вообще прекратились.

Незадолго до Рождества он столкнулся с ней в городе. Это было время покупок рождественских подарков. Они оба стояли перед окном витрины; он увидел ее отражение в стекле среди нарядных манекенов, но не узнал. И тут, у его плеча, раздался знакомый голос:

— Счастливого Рождества, Нильс.

Он обернулся.

Эллен изменилась — похудела, стала элегантнее… и появилось еще что-то.

— Я вижу, ты недоумеваешь, что во мне нового, — произнесла она. — Помогу тебе: я подстриглась.

Ну конечно! Прическа валиком исчезла. Каштановые волосы были подстрижены до уровня мочек ушей и направлены к скулам двумя уголками.

— Замечательно, — похвалил он, — тебе идет.

Эллен часто заговаривала о том, чтобы подстричься. Но Нильсу этого не хотелось. Ему нравилось вынимать шпильки из ее валика, так что длинные волосы падали, словно шаль, ей на спину и руки.

Они молча постояли среди публики, толпившейся у витрины. С церковной площади по соседству доносилось пение детского хора.

— Ты все еще занимаешься в школе домоводства? — наконец спросил Нильс.

— Нет, наш курс закончился в июле.

— Значит, ты теперь домохозяйка в полной боевой готовности?

Эллен состроила гримасу. Нильсу безумно захотелось поцеловать ее гримасничающее личико, но он сдержался.

— Не ахти какая, — с горечью произнесла она. — С меня хватило основного курса. Мои соученицы продолжили осенью. Тогда там начался разделочный курс, где учатся возиться с целой свиньей. Девицы многого от него ожидали. Не говоря уж об охотничьем курсе, когда учат обращаться с целым лосем… — Она закатила глаза вверх.

— Где же они берут лосей? — удивился Нильс.

— У местных охотников. Стало традицией оставлять школе одного лося каждую осень. Охотники привозят его на двор и кладут к ногам начальницы, как языческое приношение. Да, это правда, Нильс! А девицы стоят вокруг и смотрят, как мужчины рубят его на куски и в корзинах относят мясо на кухню.

Нильс засмеялся.

— Ты кое-что потеряла, Эллен.

Они отошли пару шагов назад, чтобы пропустить людей к витрине.

— Но я не могла больше выносить эту школу ни минуты, — продолжила она. — Я там себя ужасно чувствовала.

— В письмах этого не ощущалось.

Эллен вздохнула.

— Вначале было интересно. Совершенно новый мир. Настоящие крестьянские девушки, которые учились на деревенскую хозяйку и должны были выйти замуж за парня из соседского хозяйства. Работа на кухне. Раньше я совсем ничего не умела, дома вообще не помогала. Все было мне внове. Я смотрела, слушала и писала массу текстов, которые никогда и нигде не смогу опубликовать.

— Вместо этого ты посылала их мне. Интересно было их читать.

— Правда?

— Конечно.

Эллен засмеялась; пар от ее дыхания вился легкими струйками.

— Холодно, — заметил Нильс и потер руки. — Может быть, зайдем куда-нибудь в кондитерскую и выпьем по чашке кофе? Или лучше горячего шоколада? Я тебя приглашаю.

Эллен стояла в растерянности.

— Нет. К сожалению… Я жду своего жениха. Он в магазине, покупает мне подарок, — и она кивнула на витрину.

— О, понятно, — произнес он и улыбнулся, в то время как мир вокруг него рушился. — Тогда не буду больше мешать. Приятно было увидеться. А прическа действительно отличная.

Она вежливо улыбнулась в ответ. Нильс быстро развернулся и смешался с толпой, идущей вверх по улице. Метров через двадцать он встал за припаркованым грузовиком и затаился там, наблюдая за Эллен. Детский хор возле церкви пел «Сиянье над морем и берегом». Сердце Гуннарссона стучало так сильно, что он едва мог дышать.

Жених вышел с пакетом под мышкой. Он выглядел хорошо — смотрелся как иностранец. Одетый в пошитом по фигуре пальто с каракулевым воротником, он напоминал кого-то из русской знати, бежавшей за границу во время революции. Жених поцеловал Эллен в щеку и сказал что-то, заставившее ее засмеяться. Затем они направились в сторону Нильса, и ему пришлось быстро уходить. Он все еще пребывал в шоке, его тело била дрожь.

После этого он ее больше не видел.

Что привело его в такое смятение? Неужели он и вправду думал, что Эллен когда-нибудь захочет выйти за него замуж? Теплилась ли в нем надежда, несмотря на прерванную переписку и полгода молчания? Как глупо… Теперь она точно исчезла.

* * *

Нильс захлопнул книгу, которую читал — учебник по джиу-джитсу с картинками, — и поставил ее на полку. Взяв шляпу и пальто из кабинета, он собрался идти домой.

Приближаясь к стойке регистратора у входа, заметил жест фрекен Брикман, который часто наблюдал у нее, когда кто-то подходил к ней слишком быстро или почти неслышно: она что-то клала себе на колени под столом. Нильс знал, что она прячет журнал или книгу.

— У нас с вами есть кое-что общее, фрекен Брикман.

Она опасливо посмотрела на него. Может быть, подумала, что он с ней флиртует?

— Что вы имеете в виду, старший констебль?

— Мы оба любим читать. Что там у вас под столом сегодня? Роман или приключения?

Фрекен Брикман неохотно достала книгу и протянула Нильсу. Он поглядел на вычурную обложку: женщина в нижнем белье лежит на кровати с головой, повернутой к читателю, и с пустым взглядом. Она, очевидно, мертва. Полная луна через окно освещает сцену бледным светло-голубым светом.

— Ага. «Убийство в полнолуние» Лео Брандера… Значит, вы читаете детективы?

— Естественно. Ведь я работаю в уголовном розыске, — сухо сообщила фрекен Брикман.

— Ну ясное дело… Лео Брандер не так плох. Я и сам читал пару его книг. Но не многовато ли там для вас жестокости?

Фрекен Брикман хмыкнула.

— А-а, это же все выдумки…

Нильс уже собирался вернуть ей книгу, но тут его осенило.

Тот удивительный шрам на шее у Эдварда Викторссона! Теперь Гуннарссон вдруг вспомнил, где читал о чем-то похожем. В книге Брандера «Красный шарф» были обнаружены несколько убитых женщин, все с глубокой раной вокруг шеи. Авторское описание было таким детальным, что Нильс сразу же вспомнил недавнюю сцену в морге.

— Может быть, хотите взять ее почитать? — спросила фрекен Брикман. — Берите, если хотите. Я все равно уже догадалась, кто убийца.

— Догадались? Тогда вам лучше работать детективом…

— Мне и самой это иногда приходило в голову, — согласилась фрекен Брикман.

6

«Издательство Йенсена» всецело было детищем его владельца Ханса Йенсена. Он издавал книги для строителей домов, учебники, рождественские журналы и юбилейные сборники. В последние годы Йенсен рискнул сделать ставку на популярные детективы. Он в быстром темпе издал семь книг Лео Брандера, и это оказалось для него большой удачей.

Нильс разыскал Йенсена после утомительного утра, проведенного на берегах Севеона. Вместе с констеблем из участка в Лоренсберге, центре города, он ездил по плохим дорогам и разговаривал с возможными свидетелями. Но никто не видел и не слышал ничего необычного. Ни драк, ни криков, ни незнакомых автомобилей или лодок. Гуннарссон и не ждал ничего подобного. Мастерские и фабрики вдоль устья реки были по ночам закрыты, а выше по течению берега оставались заброшенными и безлюдными.

Пока Гуннарссон трясся на дорожных ухабах, он все время думал о романе «Красный шарф» Лео Брандера. Перед глазами у него стояла обложка: темный переулок, уличный фонарь, тень мужчины, прислонившегося к стене дома. А на переднем плане, естественно, — искаженное ужасом женское лицо. На обложках всех книг Лео Брандера рисовались либо охваченные страхом, либо мертвые женщины.

Накануне вечером Нильс достал свой экземпляр книги и полистал его, чтобы проверить память. Он помнил верно: убийца в романе использовал в качестве специального орудия смерти фортепианную струну, в точности как Арнольд Хоффман.

Писатель вряд ли мог быть вдохновлен убийствами Хоффмана, потому что их детали не были известны широкой публике. Но что, если Лео Брандер был как-то вовлечен в дело — например, служил полицейским?

Могло ли быть так, что книга Брандера на кого-то повлияла и Эдвард Викторссон был убит способом, который так реалистично описал автор? Так, что реальность стала литературой, а затем снова реальностью…

Столь дикие соображения Нильс, конечно, не мог предложить на рассмотрение комиссару Нурдфельду. Его просто высмеяли бы. Но отказаться от этой мысли он не мог.

После безрезультатных поисков вдоль реки Севеон Гуннарссона высадили у его отделения уголовного розыска, а констебль поехал дальше к гаражу своего участка в Лоренсберге.

Что и говорить, было бы намного удобнее, если б полицейское отделение Нильса на улице Спаннмольсгатан имело свой автомобиль. С другой стороны, это предполагало, что констебли могли бы его водить. Но большинство полицейских, и Нильс в том числе, не имели водительских прав, что порой приводило к неловким ситуациям. Например, когда подвыпившего водителя останавливали в результате нарушения правил, а затем служитель закона, устроившись на пассажирском месте, предписывал ему снова заводить мотор и ехать к полицейскому участку. Но обучение вождению поголовно всех сотрудников затягивалось. А пока они были вынуждены обращаться к коллегам с водительскими правами из отделения в Лоренсберге.

Вместо того чтобы отправиться к себе в отделение, Нильс обошел квартал и проследовал дальше по адресу, найденному в телефонном справочнике. И теперь он находился в душном кабинете издателя Йенсена, располагавшегося над типографией.

— Садитесь, пожалуйста, — любезно предложил Ханс Йенсен. Это был невысокого роста мужчина с живыми глазами и засученными рукавами.

Нильс нерешительно огляделся. Каждый сантиметр в комнате был завален стопками бумаг, брошюр и книг. Вдоль стен громоздились штабеля картонных коробок. На каждой из них стояло небрежно написанное мелом Брандер и первое слово названия романа.

— Ой, извините, — пробормотал Йенсен.

Он поспешно обогнул письменный стол и стал энергично расчищать место от огромной кучи бумаг. Вскоре показался ранее не видимый стул с кожаным сиденьем. Нильс сел. Снизу доносилось громыхание типографских прессов.

— Вы, вероятно, ожидали увидеть большое издательство? — продолжал Йенсен.

— Да, я вообще думал, что романы Лео Брандера публикует какое-то стокгольмское издательство, — признался Нильс. — А оказалось, что вы находитесь совсем по соседству… Должен вас поздравить. Книги, должно быть, потрясающе продаются.

— Пожалуй, что так, — с довольной улыбкой подтвердил Йенсен. — Может быть, выпьете чего-нибудь? Как насчет стакана пива?

— Спасибо, охотно, — согласился Нильс. Во рту у него пересохло от дорожной пыли.

Издатель поднял телефонную трубку и произнес:

— Не может ли кто-нибудь сгонять к Грете и прихватить два пилзнера? И два стакана. — Он положил трубку и повернулся к Нильсу. — Да, пора уже менять помещение. Но я всегда сидел здесь. Странно было бы переехать куда-то в другое место… Мне будет не хватать этого шума.

И он жестом показал на пол, из-под которого раздавалось лязгание прессов.

Они поболтали о книгоиздательской работе, пока не появился подмастерье в запачканном рабочем халате с двумя бутылками пива и двумя стаканами поверх горлышек. Йенсен налил им пива, и Нильс выпил несколько больших глотков. Пиво было холодное и отличное на вкус. Гуннарссон поставил стакан и слизал каплю пены с верхней губы.

— У Брандера захватывающие романы, — заметил он. — Но не слишком ли они жестоки для широкого читателя?

Йенсен засмеялся и покачал головой.

— Я тоже думал: «Такое народ не станет читать». Но я ошибался. Им нравится. Не всем, конечно. Но, что поразительно, многим. И мужчинам, и женщинам. Из всех слоев общества.

— Они здорово написаны, — признал Нильс. — Причем хорошо осведомленным человеком. Большинство писателей-детективщиков не знают то, о чем пишут. А Лео Брандер обладает впечатляющими знаниями о криминальном мире. Возможно, его корни в полиции?

— Не исключено, — согласился Йенсен. — Я ничего не знаю о его прошлом. Дело в том, что я вообще ничего не знаю о Лео Брандере.

— Полагаю, что его имя — псевдоним?

— Да, это так.

— А как его зовут в жизни?

— Понятия не имею.

Нильс удивленно поднял брови.

— Но это вы должны знать! Как его издатель. Вы же платите ему гонорар?

Во взгляде Йенсена появилось беспокойство.

— У Брандера есть доверенное лицо, которое занимается контактами. С договором помог юрист. Все происходит абсолютно законно, — торопливо заверил он.

Эта часть мало интересовала Нильса, но издателю не обязательно было это знать. Тогда он, возможно, более охотно поговорит о другом…

— А как зовут его доверенное лицо? — спросил он.

— Это в высшей степени уважаемая персона. Доктор Кронборг. У него частная практика на улице Линнегатан. Мы знакомы через братство ордена «Оддфеллоуз»[3]. Он показал мне рукопись Брандера. Иначе мне и в голову не пришло бы издавать детективы. Но доктор Кронборг сильно верил в книгу и, поскольку мы братья по ордену, хотел дать мне шанс, прежде чем обратиться в большие стокгольмские издательства. Как уже говорил, я сомневался. Но детективы стали модны, а у Кронборга хороший деловой нюх. Так что я решил сделать попытку.

— Не зная, кто автор?

— Да, это было его условием. И, как вы понимаете, я ни секунды не жалею. Лео Брандер поставляет две книги в год: одну к Рождеству, другую к лету. Аккуратные рукописи. На хорошем шведском. Требуют минимальной редактуры. А какой почерк! — Йенсен подошел к большому шкафу, открыл ключом, достал рукопись и протянул ее Нильсу. — Вот!

Гуннарссон открыл верхнюю папку. Почерк читался легко и выглядел привлекательно, без клякс. Линии шли безукоризненно прямо, хотя бумага не была разлинована.

— Мечта учительницы по письму, — констатировал он.

— И издателя, — с улыбкой заметил Йенсен. — Лео Брандер не требует авансов. Никогда не жалуется, что книгу плохо рекламируют. Продается нарасхват. И с ним не приходится встречаться. Если б все писатели были как Брандер, какой отрадой стало бы издательское дело!

— Значит, я правильно понял, что у вас нет никакого контакта с Лео Брандером, ни личного, ни письменного?

— Да, это так. Если с ним нужно связаться, обратитесь к доктору Кронборгу. Но не думаю, что он сможет вам помочь. Многие журналисты безуспешно пытались.

— А вам не приходило в голову, что это сам доктор Кронборг пишет книги? — спросил Нильс.

Йенсен рассмеялся.

— У доктора много талантов, но литературный к ним не относится. Он более склонен к практическим вещам.

— Что же, благодарю за уделенное время, — произнес Нильс, допивая пиво из стакана и поднимаясь. — И спасибо за угощение.

* * *

Приемная доктора Кронборга была обставлена как салон в знатном доме: мебель в стиле рококо, парчовые гардины… Сейчас она была пуста.

Нильс снял шляпу, счистил красноватую глину, присохшую к брючине, и осторожно присел на миниатюрный стул. Со стороны улицы Линнегатан доносился звон проезжающего мимо трамвая.

Тут открылась двойная дверь в приемную, и появилась медсестра в накрахмаленной шапочке.

— О-о, разве кто-то еще оставался? — удивленно воскликнула она, глядя на Нильса. — Уже почти пять часов, и доктор закончил прием пациентов на сегодня… Но раз уж вы здесь, я спрошу его.

Она исчезла и через несколько секунд вернулась, снисходительно кивнув.

— Ладно. Доктор вас примет.

Доктор Кронборг сидел за письменным столом и что-то писал — вероятно, в журнале посещений. Время от времени он бросал быстрый взгляд в записную книжку из-под очков в золотой оправе. Его щеки над ухоженной поседевшей бородкой покрывал лихорадочный румянец. Лет пятьдесят, подумал Нильс, но в хорошей физической форме. На стене за ним висела картина маслом в золотой раме, изображавшая лисицу под елью. Если б не белый халат, Кронборга можно было бы принять за оптовика, занятого финансовыми подсчетами.

— Доктор Кронборг… — начал Нильс.

Доктор пробормотал что-то, не поднимая головы, и продолжал писать. Наконец решительно поставил точку и повернулся к Нильсу.

— Ну, — произнес он тоном, показывающим, что готов полностью сосредоточить свое внимание на пациенте, — как у вас дела? — И прежде, чем Нильс успел ответить, схватил стетоскоп и привычно скомандовал: — Снимайте рубашку.

— Я отлично себя чувствую, благодарю вас, — сообщил Нильс. — И одежду я лучше не буду снимать. — Он вынул полицейский жетон из кармана. — Старший констебль Гуннарссон, уголовный розыск. Я здесь не в качестве пациента.

— Вот как, — произнес доктор, вынимая стетоскоп из уха и жестом указывая на стул посетителя. — Чем могу помочь?

Нильс сел.

— Я занимаюсь криминальным расследованием и хотел бы побеседовать с писателем Лео Брандером.

Часы тонко пробили пять раз; звук оставался звенящей нотой в воздухе. Доктор выжидающе посмотрел на него поверх очков.

— Вот как?

— Как я понимаю, вы являетесь доверенным лицом Брандера. Я был бы вам благодарен за его настоящее имя и адрес.

— Ничего не понимаю. Вы знаете, какого сорта книги пишет Лео Брандер? Детективы. Вымысел. Какое отношение это имеет к криминальному расследованию?

— Возможно, никакого, но я хотел бы с ним встретиться.

Доктор Кронборг выглядел озабоченно.

— Ну тогда не обойдется без проблем. — Размышляя, он слегка постукивал карандашом по столу. — Видите ли, Лео Брандер — один из моих пациентов. Обязательство не разглашать профессиональную тайну не позволяет мне раскрыть личность пациента.

— Но вы с ним иногда встречаетесь?

— Разумеется. Вы хотите ему что-нибудь передать?

— Я хотел бы встретиться с ним лично, — заявил Нильс.

— Хм… — Доктор снял очки и с изможденным видом потер глаза. — Вы прямо-таки ставите меня перед дилеммой. Я хотел бы вам помочь, но Лео Брандер болен вот уже несколько лет. Очень болен. Даже если я раскрою его личность, он не будет в состоянии принять посетителя.

— Но ведь он работает. Пишет две книги в год, — напомнил Нильс.

Доктор быстро кивнул.

— Конечно, человек он трудолюбивый… Видите ли, речь идет не о физической немощи, а о нервном расстройстве. С писательством у него нет проблем. От этого он даже лучше себя чувствует. Я обнаружил его талант случайно. Он все время что-то записывал на бумаге, и медперсонал, естественно, считал, что это какая-то чушь. Но я почитал его записи и обнаружил, что это были истории, весьма заслуживающие прочтения. Очень интересные. Я не мог остановиться, пока не прочитал их все. Трудно было поверить в то, что это дело рук любителя. Однако в ходе длительной болезни пациент прочел множество детективов — как по-английски, так и по-шведски, — так что он научился выстраивать сюжет. Я поощрял его продолжать это дело и обещал найти ему издателя.

— Вашего старого друга Йенсена, — уточнил Нильс.

— Именно. Когда мой пациент увидел напечатанную книгу, он совершенно возродился. Для него это был большой успех. С тех пор он продолжает писать. Это дает смысл его существованию, в остальном остающемуся пустым и весьма трагичным. Но посещение он не вынесет. Он слишком хрупок.

— Да что вы говорите? Читая его книги, не подумаешь, что Лео Брандер хрупок…

Доктор Кронборг слегка погрозил пальцем.

— Ай-яй-яй… Вы совершаете обычную ошибку, отождествляя писателя с его произведениями. Поэт Стагнелиус был отвратительным и больным пьяницей, но писал очаровательные стихи о любви, которую так и не изведал, и свиданиях, на которых никогда не был.

— А вы интересуетесь литературой, доктор?

— Так, немного, — ответил Кронборг, слегка пожимая плечами. — Меня намного больше интересует живопись.

— Понятно. Я здесь сидел, смотрел на картину позади вас и не мог перестать думать: неужели это подлинный Лильефорс[4]?

Доктор заговорщически улыбнулся и, подавшись вперед, понизил голос:

— Принимая во внимание, сколько я за нее отдал, очень надеюсь, что она не подделка. Вам нравится?

Нильс посмотрел на картину, слегка склонив голову набок.

— Конечно, — признался он. — Лисы — удивительные животные. Мех передан прекрасно. Но ведь вы почти никогда не видите ее, сидя к ней спиной. Ею наслаждаются в основном ваши пациенты.

— Ну и пусть. — Доктор усмехнулся. — У меня дома есть еще несколько Лильефорсов. Он мой любимый художник, — гордо заявил он.

— Что вы цените в нем больше всего?

— Искренность, — твердо сказал доктор, — неподкупную искренность. В отличие от лгунишки Карла Ларссона[5]. Воспитанные дети, солнечный свет, пеларгонии… — Уголки его губ опустились от отвращения. — Противное слащавое лицемерие. А у Лильефорса нет ничего льстивого. Он изображает мир таким, каков тот есть, в мельчайших деталях. Увядшие, засохшие растения, дождливое небо, хищники, поедающие добычу… Он не останавливается перед правдой, и именно это придает красоту его работам. Я приобрел небольшой домик в деревне, где собираюсь провести время после ухода на пенсию, занимаясь охотой и рыбалкой. Мое собрание Лильефорса прекрасно подойдет к нему.

— Безусловно, — согласился Нильс. — Ну что же, — он поднялся, — не буду вас больше задерживать, доктор. Большое спасибо.

— О, пустяки. Но, прежде чем вы уйдете, хочу спросить: какое преступление вы расследуете?

— Извините, доктор, сотрудники полиции также не могут разглашать профессиональные тайны.

— Я просто хотел добавить, что если мой пациент в чем-то подозревается, то у него железное алиби, — произнес доктор Кронборг. — Он под круглосуточным наблюдением.

7

На следующее утро, едва Нильс успел зайти к себе в кабинет, комиссар Нурдфельд уже появился на его пороге, в рубашке и брюках с подтяжками. Пробормотав что-то напоминавшее «доброе утро», он ткнул пальцем в сторону своей комнаты и отчетливо произнес: «Сейчас!»

Нильс последовал за начальником в его кабинет, расположенный дверь в дверь, но раза в четыре просторнее.

Отдельную комнату Гуннарссон получил два года назад в связи с присвоением ему звания помощника старшего констебля. Звание, как и комната, стали своего рода наградой за то, что он спас жизнь комиссара Нурдфельда. Подозреваемый, вызванный на допрос, попытавшись сбежать из полицейского участка, начал стрелять. Во время заварухи констебль Оландер, приятель Нильса, был убит, а Нурдфельд не пострадал благодаря вмешательству Гуннарссона.

С тех пор между Нильсом и его шефом установились странные отношения — клубок невысказанных и противоречивых чувств, которые никто из них не был в состоянии объяснить.

Перемещение Нильса из общей комнаты констеблей в отдельную, рядом с кабинетом шефа, не прошло незамеченным для его коллег. То, что комната была крошечной, буквально каморкой, и находилась впритык к комиссарской, только усиливало впечатление, что Гуннарссон стал слугой шефа.

Он надеялся, что обучение в школе полиции приведет к изменениям в его положении, подтвердит, что он действительно заслужил свое место. Должность старшего констебля Нильс получил обычным образом — по конкурсу; она не являлась наградой за какое-то смехотворное геройство, и он ни к кому не чувствовал благодарности. И все же существовала какая-то шероховатость как в отношениях с Нурдфельдом, так и с подчиненными Нильса.

— Ну как ваши вчерашние поиски? — спросил комиссар, когда они уселись по разные стороны его письменного стола.

— Никто у реки ничего не видел и не слышал, — ответил Нильс.

— Я читал это в вашем рапорте. Вы составили его в десять минут третьего. А что вы делали остаток дня?

— Мне в голову пришла одна мысль, которую я хотел проверить. Минутку, комиссар…

Он зашел обратно в свою комнату и прихватил портфель. Вернувшись, спросил:

— Вы не читаете детективы?

Затем достал экземпляр «Красного шарфа» и положил перед Нурдфельдом.

— Нет, никогда, — с отвращением на лице произнес тот. — Эти писатели ни разу не видели сотрудников уголовного розыска даже на фотографиях. Их детективы запутываются в следах и версиях. Потом эти писаки усаживаются в кресло, старательно морщат лоб, и — фокус-покус! — они уже знают, кто убийца. Чаще всего это какой-нибудь граф, профессор или любой другой приличный господин. Хотя на самом деле всего лишь пьянчуга забил насмерть свою жену или собутыльника. И причина самая тривиальная — немного денег, алкоголь или просто плохое настроение.

— Знаю, все это так, — согласился Нильс. — Но вот это, мне кажется, вам все же стоит прочитать.

— С какой стати?

— Потому что жертва в романе была убита точно таким же способом, как Эдвард Викторссон. Гаррота — не такое уж обычное орудие убийства в Швеции.

Нурдфельд бросил беглый взгляд на книгу, но не взял ее.

— Я такие книги не читаю.

Нильс знал, что Нурдфельд вообще не читает книг.

— Автор пишет под псевдонимом; даже издатель не знает, кто это. Контакт с ним возможен только через одного врача, практикующего по улице Линнегатан.

— Вы там, конечно, уже побывали и провели расследование? — сухо осведомился комиссар. — Может быть, вам пора открывать частное детективное агентство Гуннарссона?

— Прошу прощения. Мне следовало сначала поговорить с вами. Я знаю ваше отношение к книгам, в особенности к детективам. Но в данном случае у меня возникло чувство: надо кое-что выяснить, чтобы… — Нильс искал подходящие слова.

— Значит, вы решили ничего мне не говорить, поскольку знали, что я скажу «нет», — и все же пошли туда… Ну и как, что узнали? Полагаю, что-то важное — ведь вы прямо горите желанием поделиться результатами своего расследования…

Нильс рассказал о своих визитах к издателю Йенсену и доктору Кронборгу. Нурдфельд уставился в окно, разглядывая дома на противоположной стороне канала. Зевнул, почесал шею, снова зевнул. Вдруг он вздрогнул и повернулся к Нильсу.

— Как, вы сказали, зовут доктора?

— Кронборг.

— Интересно…

На этот раз иронии в голосе начальника не было.

— А теперь моя очередь, — заявил Нурдфельд. — Пока вы вчера ходили туда-сюда, я попытался выяснить побольше про Эдварда Викторссона. Он родился и вырос на острове Бронсхольмен. Родители его работали на карантинной станции, которая теперь закрыта. Предприимчивые люди вроде Викторссона давно уехали оттуда, но часть персонала все еще осталась на острове. Многие провели там всю свою жизнь и другой жизни не знают. Им трудно найти работу в городе…

— А как они зарабатывают на хлеб? Рыбачат?

Нурдфельд покачал головой.

— Нет, они не рыбаки. Когда в конце семнадцатого века построили станцию, весь ее персонал привезли с материка. Жители других островов не хотели там работать — жесткая изоляция и риск заразиться были для них слишком пугающими. Бронсхольмен, как вы знаете, называют Чумным островом. Военно-морское ведомство хотело получить станцию в свое распоряжение — остров глубоко в шхерах имеет важное стратегическое значение. Но этого так и не произошло. Я попытался разузнать, как ныне используется карантинная станция. И вот что мне удалось выяснить: оказывается, сейчас это тюрьма. Для нее там идеальное место. Удаленное, изолированное, с идеальным круговым обзором из сторожевой башни…

— Мне казалось, что я знаю все тюрьмы в округе, — удивленно заметил Нильс.

— Стало быть, не все… И сидит там всего один заключенный — Арнольд Хоффман.

— Человек, душивший своих жертв фортепианной струной?

— Именно. С ним никто не хотел связываться — и охранники, и заключенные его смертельно боялись. А затем нашли то самое гениальное решение. Обсуждалось, где Хоффману место — в тюрьме или психушке, — но карантинная станция оказалась и тем и другим. Уход за больными — и изоляция, чтобы не распространялась зараза.

— Значит, персонал станции получил новое задание — сторожить одного-единственного заключенного?

— Точно. Ну а если этот заключенный — сам Арнольд Хоффман, то это означает полную занятость всего персонала.

— Боже милостивый, — пробормотал Нильс.

— Я еще не закончил. Работавший там карантинный врач тоже получил новое назначение. Он, конечно, больше не живет на острове, но регулярно посещает его. Как, вы думаете, его зовут?

— Кронборг? — осторожно предположил Нильс.

— Именно. Доктор Сиверт Кронборг.

— Боже милостивый, — повторил Нильс. — Значит, немощный Лео Брандер и есть убийца Арнольд Хоффман?

— Похоже на то.

— А клиника нервных болезней, о которой говорил доктор Кронборг, — тюрьма на острове, из которой невозможно сбежать!.. Неудивительно, что Лео Брандер нуждается в доверенном лице для издания своих книг.

— Да, любопытно… Странно, что доктор с такой репутацией принимает участие в подобном деле.

— Деньги, — сухо произнес Нильс. — Вы, комиссар, возможно, не поверите, но детективные романы приносят немалый доход. А Лео Брандер пишет две книги в год… Интересно, как выглядит его договор с издательством.

— Думаю, у Хоффмана нет особых возможностей тратить свои заработки.

— Конечно. Но в кабинете у доктора Кронборга висит подлинник Бруно Лильефорса, и, по его словам, дома у него есть еще несколько. Пристальное внимание к этому делу ему нежелательно. Он сказал, что его пациент серьезно болен и не выдержит визитов других людей.

— Ну, болен он по жизни, — с холодным смешком заметил Нурдфельд. — Но визит ему обеспечен, в каком бы состоянии он ни был. Нам надо убедиться, что Хоффман действительно находится на Бронхольмене и что охрана там на должном уровне. Еще нужно узнать, есть ли у него с кем-то контакты — в этой тюрьме или в другой, — и мог ли он обучить кого-то управляться с гарротой.

— А вот почитайте «Красный шарф», — предложил Нильс, кивнув на книгу, лежавшую на столе. — Вы найдете там весьма исчерпывающее наставление. Убийце Викторссона не требовалось встречаться с Хоффманом — возможно, книги оказалось более чем достаточно.

— Вы слишком сильно верите в силу литературы, Гуннарссон.

Нильс пожал плечами.

— Или совпадения совершенно случайны, — продолжил Нурдфельд.

— Может, и так. Но жертва выросла на том самом острове, где сидит Хоффман, а это кажется чуть больше, чем совпадение. Не так ли?

Комиссар прищурившись посмотрел на него.

— Хотите туда поехать, Гуннарссон? Или мне послать кого-нибудь другого?

— Сам поеду, — решительно заявил Нильс.

— Хорошо. Я не хотел бы пока широко распространяться об этом. Карантинные правила на острове все еще действуют. Это означает, что там не может оказаться кто угодно. Туда можно попасть только на катере самой станции и с разрешения Кронборга.

— Я с ним поговорю, — пообещал Нильс.

— Что вы сказали ему о расследовании?

— Ничего. Сказал только, что мы занимаемся расследованием преступления.

— Хорошо. Пока этого достаточно. Если он потребует больше информации, придется сообщить ему, что речь идет об убийстве. Но не говорите ничего о личности убитого.

* * *

Нильс прислонил свой велосипед к железной решетке. Зайдя в дверь, поднялся по мраморной лестнице, покрытой красной дорожкой, на третий этаж, где располагалась практика доктора Кронборга.

На этот раз он не был единственным из ожидавших в приемной. Вдоль стен сидели несколько хорошо одетых дам, рассеянно листая журналы. Нильс тоже сел и стал терпеливо ждать своей очереди.

— Ужасная жара, не правда ли? — произнесла пахнущая лавандой дама рядом с ним. — При жаре голова у меня болит в сто раз сильнее. Как будто в нее забивают раскаленные гвозди… Доктор Кронборг рекомендовал воздухолечение, и мы с мужем весь июнь провели в Целль-ам-Зее. Потрясающее место. Вы там не были? Стоит попробовать. Альпийский воздух — лучшее лекарство. Мою головную боль словно ветром сдуло на то время, пока мы там были. Но ведь нужно когда-то и домой возвращаться… — Она вздохнула и грустно посмотрела на Нильса. — Я попрошу доктора выписать мне такие порошки, чтобы хотя бы спать по ночам. Доктор Кронборг — лучший врач в городе, не правда ли? Я его всем своим знакомым рекомендую.

Нильс согласно кивнул. Тут, к счастью, подошла его очередь.

— Опять вы! — раздраженно воскликнул доктор Кронборг, когда Нильса впустила медсестра. — Если речь идет о Лео Брандере, то я могу лишь повторить сказанное вчера: я не разглашаю информацию о своих пациентах. Я обязан хранить врачебную тайну, и вы должны уважать это. А теперь вам надо уйти. — Он отмахнулся рукой. — У меня приемная полна больных людей, и на вас нет времени.

Нильс спокойно подошел к письменному столу.

— Я буду краток, доктор. Вам не нужно нарушать врачебную тайну. Мы уже знаем, кто такой Лео Брандер. И где он находится. Единственное, чего я прошу, — это взять меня на Бронсхольмен.

Доктор смерил его ледяным взглядом.

— И что вы там будете делать?

— Хочу посмотреть на Арнольда Хоффмана, выяснить, как там все устроено. Мой шеф хочет удостовериться, что преступник как следует изолирован.

Доктор отклонился назад, скрестив на груди руки, похоже, размышляя над тем, как ему реагировать.

— Ладно, — сказал он наконец. — Вы съездите туда, и покончим на этом. Но ехать вам без меня нельзя. Я до сих пор являюсь карантинным врачом, а правила на острове очень строгие. Мои посещения Бронсхольмена проходят по средам, то есть ближайший день — послезавтра. Можете присоединиться. Приходите к пирсу Трэпирен в семь утра. Теперь вы довольны?

* * *

Нильс спал плохо. Долгие годы ненормированной работы переутомили его мозг, так что теперь он не видел разницы между днем и ночью и постоянно пребывал в состоянии тревожной бдительности.

Одновременно страшно усталый и бодрый, Нильс крутился в постели, а мысли его становились все более странными и мрачными, как при бессоннице. Наконец он сделал то, что обычно делал такими ночами: встал, зажег лампу и вынул обувную картонку, где хранил письма от Эллен. Он столько раз перечитывал их, что помнил почти наизусть.

Поверх писем лежала свернутая газета с репортажем Эллен, как пошла на снос Юбилейная выставка. Заметка была опубликована незадолго перед тем, как девушка уехала в школу домоводства.

Усевшись за кухонный стол, Нильс развернул газету и прочитал о пустынной территории выставки, куполах, разбитых безжалостными стальными шарами, обрушенных башнях, валяющихся в снегу.

«Трудно представить себе, что этот сказочный город со своими изящными зданиями лежит теперь в руинах. Весной, когда открывалась выставка, он представлялся мечтой. И мы тогда начали верить в мечту, и она стала такой реальной, что воспринималась как нечто должное. А теперь оказалось, что это всего лишь мечта. Она и не должна была длиться долго. Летом мы увидели эту феерию. Теперь все закончилось, и нам нужно возвращаться к серой реальности.

Но мы уже не такие, как прежде. Мечта изменила нас. Возможно, в этом и состоит ее смысл?»

Уже прошла половина ночи. Соседи по другую сторону тонкой межквартирной стены, наверное, крепко спали. Но если б они случайно проснулись и услышали тихий печальный звук, то подумали бы, что это ветер воет в неплотно закрытом окне или пищит крыса, попавшая в мышеловку. Потому что никто, даже в самой дикой фантазии, не мог представить себе, что старший констебль Гуннарссон способен плакать.

8

Денек выдался отличный. Небо было ясным, если не считать крошечного, как тряпочка, облачка; оно одиноко висело наверху, в голубом пространстве, словно заблудившийся маленький призрак из другого мира.

Движение по реке уже шло полным ходом. Доктор Кронборг стоял на причале; на нем были светлый льняной костюм и соломенная шляпа.

— Доброе утро, старший констебль, — приветствовал он. — Отличная погода для прогулки на катере, не так ли?

Он показал на удлиненный изящный моторный катер, обшитый красным деревом, пришвартованный между белыми пассажирскими пароходиками. У руля стоял молодой человек в матросской шапочке и щурился на солнце.

— Сегодня со мной гость, Артур, — прокричал доктор. — Старший констебль Гуннарссон из уголовного розыска. Он хочет проверить, хорошо ли мы себя ведем и следуем ли правилам.

Молодой человек широко улыбнулся. Было заметно, что делает он это часто. Морщинки вокруг его глаз обозначились тонкими лучиками на загорелом лице.

— Добро пожаловать на «Эйру»! — крикнул он Нильсу. — Осторожнее, палуба скользкая.

— Какое утро! — восхищенно воскликнул доктор Кронборг, когда они вышли из входа в гавань. — А что, Артур, море и дальше будет таким же спокойным?

— Как зеркало, всю дорогу, доктор, — заверил тот со своего места.

— Этим мы обычно не избалованы, — заметил доктор.

Артур прибавил ходу, и катер рванул вперед как стрела. Они проплывали мимо шхерных лодок и прогулочных парусников; народ махал им, а доктор в ответ размахивал шляпой. Такое ощущение, что они плыли на пикник куда-то на пляж, а не в неприступную тюрьму, где сидел самый опасный в стране убийца.

— Потрясающий катер! — прокричал Нильс шкиперу. — Какая у него скорость?

Артур обернулся со своего места у руля и гордо рассмеялся.

— Легко доходит до двадцати узлов![6]

Они миновали большие острова — и перед ними до горизонта открылось море. Далеко впереди в солнечном блеске можно было различить Бронсхольмен — невзрачную тонкую полоску суши. Но когда они оказались ближе, остров поднялся из воды и приобрел очертания, а вскоре стали видны скалы, зелень и строения.

У залива стояли рядом два одинаковых больничных здания. Их попорченные погодой фасады отвесно спускались к воде. Слева от них стояло складское помещение с каменным причалом, где одиноко торчала старая рыбачья шхуна. Большая вывеска «Карантинная станция. Посторонним швартоваться запрещено» была закреплена на скалистом камне у входа в заливчик.

Шкиперу, похоже, было наплевать на причал; сбавив ход, он направился к одному из больничных зданий. Лишь только Нильс подумал спросить его, что это он делает, как заметил низкую арку в каменном фундаменте. Медленно-медленно лодка скользнула под ее свод, словно была проглочена большим ртом. На секунду вокруг них стало прохладно и темно, а затем они оказались в помещении побольше, в чем-то вроде лодочного ангара под зданием больницы.

— Этот проход требует навыков бывалого капитана, — заметил Нильс, выбираясь на небольшую каменную платформу, обрамлявшую водную часть лодочного помещения.

— Пустяки, если вода стоит низко, — ответил Артур. — А вот когда вода высокая и штормит…

— Необычное место, — пробормотал Нильс, оглядываясь.

Солнечный свет просачивался сквозь оконца в каменных стенах и через арку, под которой они прошли. Кроме их катера, внутри была пришвартована пара плоскодонок. Хлюпанье воды отдавалось эхом, как голоса мятущихся духов. У Нильса было ощущение, что он находится в пещере.

Старший констебль глянул наверх, на балки и доски, составлявшие потолок помещения и одновременно пол больницы. В сумраке ему показалось, что он заметил вырезанный прямоугольник.

— Правильно ли я понял, что там, наверху, люк? — спросил он.

Доктор проследил за его взглядом.

— Верно. Острое же у вас зрение…

Пока Артур выгружал ящики с продуктами, Кронборг продолжил рассказ.

— Раньше этим путем сюда попадали зараженные. Они доставлялись с кораблей на гребных лодках, а затем их поднимали на парусиновых люльках через люк в приемную наверху. Там больных погружали в ванну, раздев с помощью специальных захватов и режущих инструментов на длинных ручках. До заразных нельзя было дотрагиваться. Больничные дежурные были одеты в клеенчатую одежду и мыли руки уксусом. Правила гигиены были строжайшие. До некоторой степени персонал следует им до сих пор, вы заметите это. Здешние люди очень консервативны, это у них в генах. Я ничего не имею против такого настроя. Наоборот: бдительность, неукоснительное соблюдение правил и хорошо отработанные меры безопасности идеально соответствуют нынешней ситуации, вы увидите это.

Доктор поднялся по лестнице в конце платформы; Нильс последовал за ним. Они вышли с другой стороны больницы. После сумрака лодочного ангара свет казался ослепительным, и Гуннарссон приложил ладонь козырьком к глазам.

— Где находится Хоффман? — спросил он.

— В корпусе для обследований, — ответил доктор и показал пальцем в сторону здания-двойника. — Там безопасность получше.

Он продолжал объяснять, пока они шли вдоль залива.

— Это связано с прежней специализацией карантинной станции. Пациенты чумной больницы — той, куда нас сначала доставили — были действительно больны, и у них не имелось ни желания, ни сил бежать. В корпус для обследований помещали тех, кто не проявлял симптомов болезни, но должен был содержаться в карантине. Большинство из них были здоровые и сильные матросы, с нетерпением ждавшие возможности зайти в порт после долгого плавания. Если их не держали под строгим контролем, они сбегали. Кстати, знаете ли вы, что слово «карантин» происходит от итальянского карантен, означающего сорок дней? В пятнадцатом веке именно столько держали в изоляции корабли, прибывшие в Венецию, дабы удостовериться, что на борту нет зараженных чумой.

— Я и не знал… Но сейчас мы уходим от корпуса для обследований, — заметил Нильс. — Вы разве не покажете мне камеру Арнольда Хоффмана?

— Скоро мы его навестим, — заверил доктор. — Но сначала я хотел показать вам остров, раз уж мы здесь. Это не отнимет много времени. Да и погода изумительная… Затем мы пообедаем в домике шефа. Я обычно так делаю, когда приезжаю сюда. Я попросил Артура известить на кухне, что со мной гость.

Они покинули карантинную зону у залива и пошли по хорошо протоптанной тропинке, шедшей между валунов и небольших рощиц низкорослых деревьев и кустарников. Нильс удивился зелени, укоренившейся здесь, посреди моря.

— Но деревьев тут немного, — пояснил доктор, — и дрова приходится возить из города. В такое сухое лето, как нынешнее, нужно завозить еще и питьевую воду. Ну и, конечно, продукты. Сейчас, насколько возможно, мы пользуемся «Эйрой», моторным катером. Вот уж удача… Транспорт покрупнее — это «Белона», старая рыболовецкая шхуна, что мы видели у причала.

Доктор привычно лавировал между валунами. Он шел быстрым, легким шагом; щеки над поседевшей бородкой порозовели, и он казался на десять лет моложе, чем во время встречи с Нильсом в своей приемной. Высокомерие полностью исчезло. Он явно блаженствовал здесь, на острове.

Нильс обратил внимание, что доктор все время говорил мы, как будто относил себя к обитателям острова, хотя сейчас жил в городе, а его медицинская практика находилась на улице Линнегатан.

Жилища работников располагались на некотором удалении от моря. Это были уютные, но в неважном состоянии домики, окруженные яблонями, огородиками и старыми скотными дворами с провалившимися крышами.

Мужчина, копавший картошку, недоверчиво покосился на Нильса.

— Сегодня нас посетил старший констебль Гуннарссон, — сказал ему доктор.

Мужчина поставил лопату, снял фуражку и преувеличенно низко поклонился, а затем, не издав ни слова, продолжил выкапывать картофелины в диком темпе, как будто ему нужно было добраться до центра земли, а не до клубней.

— Местные не привыкли к посетителям, — объяснил доктор, когда они немного отошли. — Для них незнакомцы — потенциальные носители заразы. Будьте снисходительны к их желанию держать дистанцию.

— Сколько работников живет на острове? — спросил Нильс.

— Чуть больше двадцати. Раньше их было намного больше.

— А вы не знакомы с семьей по фамилии Викторссон?

Доктор остановился и удивленно уставился на Нильса.

— С чего это вы спрашиваете?

— Вопросы сейчас задаю я, доктор.

Кронборг рассмеялся.

— Охотно вам отвечу. Никаких Викторссонов здесь давно нет. Но мне знакома эта фамилия. Муж был карантинным кучером, так это раньше называлось. Он давно умер, еще до моего появления здесь. Жена пережила его и умерла несколько лет назад. Она из тех, кто прожил здесь всю жизнь, ни разу не покинув остров. Похоронена рядом с мужем на здешнем кладбище. Мы, кстати, сейчас как раз рядом с ним.

Небольшое кладбище лежало в зеленой низине и было обрамлено самыми высокими лиственными деревьями, какие Нильс видел на острове. Он попытался представить себе жизнь, в которой Бронсхольмен был всей вселенной. Угроза вынужденного переезда отсюда, должно быть, воспринималась как падение в бездну темного космоса.

— У них были дети? — спросил он, глядя на надгробие Викторссонов, поросшее мхом. Имя мужчины почти стерлось, но имя жены можно было прочесть.

— Сын и дочь, — медленно произнес доктор, глядя на надгробие. — Оба перебрались в город, как только повзрослели. Бронсхольмен немного может предложить молодым… — Он повернулся к Нильсу; на его лице мелькали тени от листьев. — Ваши вопросы, старший констебль, удивляют меня. Они имеют отношение к вашему расследованию?

— Может, да, а может, нет… Пока не знаю, — ответил Гуннарссон.

Они продолжили прогулку вокруг острова, миновав несколько небольших бухточек и выйдя к каменистому выступу, где тропинка заканчивалась и им пришлось перебираться через валуны. Вдали, на самом высоком месте острова, была видна наблюдательная башня. Перед ними расстилалось море, сияющее и бесконечное.

— Ну вот такой он, остров, — сказал доктор, когда они вернулись обратно на восточную сторону острова. — А теперь, надеюсь, нас ждет вкусный обед.

Нильс вдруг почувствовал, как проголодался.

* * *

Дом шефа оказался деревянным белым строением, в архитектуре которого чувствовалось что-то неуловимо военное. Когда-то он, конечно, выглядел красивым и респектабельным, но сейчас краска свисала клочьями, флагшток во дворе покосился, а на замшелой крыше недоставало нескольких черепичных плиток.

Внутри ощущался неприятный запах — дом был явно поврежден сыростью. Стены при входе были из того же темного дерева, что и лестница с перилами. Нильс не мог понять, было ли дерево какой-то заморской экзотикой или просто-напросто потемнело от влаги и времени.

В столовой висели портреты мужчин с серьезными лицами — одни в военной форме, другие в костюмах. Важные персоны из прошлого карантинной станции, предположил Нильс. Посреди комнаты стояла девушка-прислуга в белом переднике. Она, сделав книксен, опустив взгляд.

— Добрый день, Мэрта, — поздоровался доктор. — Вот и мы, старший констебль и я. Будь добра, скажи начальнику карантина, что мы готовы садиться за трапезу.

Они сели за покрытый скатертью стол. Тотчас появился худощавый пожилой мужчина, одетый в двубортный мундир с галунами, почти как у капитана корабля. Мундир был в пятнах, одной из латунных пуговиц недоставало. Доктор быстро представил их друг другу:

— Капитан Рапп, наш начальник карантина. Старший констебль Гуннарссон.

Начальник, что-то неразборчиво пробормотав, сел.

В дверной проем из кухни выглянула женщина постарше. Она передала супницу девушке-прислуге с обветренными руками. Когда та наливала суп в тарелку Нильса, он почувствовал, что от нее исходит резкий запах. Доктор заметил его реакцию.

— Работники до сих пор моют руки уксусом, — объяснил он, когда девушка вернулась на кухню. — Разумеется, это нисколько не помогает против бактерий, но старые привычки неистребимы…

Суп был овощной, очень вкусный, но слишком пряный.

— Избыток специй — тоже наследие прошлого, — продолжал доктор. — Сначала мне было трудно, но потом я привык. Зато никогда не простужался, когда жил здесь, несмотря на высокую влажность, холод и ветер; это факт.

— Сколько времени вы работали карантинным врачом?

— Я приехал сюда восемнадцать лет назад. В последние годы живу и работаю в городе, но Бронсхольмен остается под моим надзором.

— А вы, капитан Рапп?

Начальник карантина подскочил так, что суп выплеснулся из его ложки. Похоже, он был удивлен, что к нему обратились.

— Сколько лет вы здесь проработали? — снова приветливо спросил Нильс.

Старик молча посмотрел на него водянистыми глазами. Доктор ответил за него:

— Капитан Рапп здесь уже много лет. Он был начальником карантина еще когда я сюда приехал. Не правда ли, Рапп?

Тот невнятно пробурчал что-то в ответ. Есть какая-то потерянность в его взгляде, подумал Нильс. Слишком стар для такой работы. Но поскольку станция была в целом закрыта, заменить его не потрудились.

Пока прислуга убирала суповые тарелки и вносила поднос со свиными отбивными, доктор с энтузиазмом рассказывал о славных годах на станции, когда в заливе на якоре стояли иностранные грузовые суда, а оба больничных блока были заполнены до отказа.

— А сейчас заботы только об Арнольде Хоффмане, — заметил Нильс и улыбнулся прислужнице, обносившей его соусом.

При упоминании этого имени ее обветренная рука задрожала, и из соусника на тарелку старшего констебля закапал соус.

— Хоффмане? — повторил начальник карантина, подняв сонный взгляд от своей тарелки. Это было первым, что Нильс услышал от него за время обеда.

На секунду установилась тишина.

— М-да… «Только» — вероятно, не совсем правильное слово, — сухо заметил доктор и вернулся к изложению славного прошлого карантинной станции.

Капитан Рапп ел отбивную, тщательно пережевывая; глаза его были пусты.

Вскоре Нильс прервал рассказ доктора:

— А вам приходилось когда-нибудь иметь дело с чумой?

Доктор Кронборг улыбнулся, словно этот вопрос позабавил его.

— Вы про то, что одно из зданий — чумная больница, а остров называется Чумным?.. Нет, слава богу. Моряки привозили с собой уйму всякой гадости: сыпной тиф, оспа, холера, испанка… Да, эта станция поистине оправдала себя. А чума? Нет. — Доктор решительно покачал головой. — Хотя, — добавил он с шаловливым блеском в глазах, — у меня до сих пор хранится небольшой запас серы[7], использовать которую я страшно боюсь. Но ведь никогда не знаешь, что еще может случиться… Если хотите знать мое мнение, то упразднение карантинной станции — большая ошибка.

— Вы не считаете, что она уже сыграла свою роль?

— Ни в коем случае, — заявил доктор, не вдаваясь в пояснения.

Когда обед закончился, начальник карантина поплелся из столовой, что-то бормоча. Нильс заметил, что на ногах у него домашние тапки. Это выглядело забавно в сочетании с мундиром.

— Не порицайте его, — заметил Кронборг, — ему уже семьдесят четыре года.

— А теперь идем к Хоффману, не так ли? — спросил Нильс.

— Разумеется, — согласился доктор, поднимаясь. — Теперь — к Хоффману.

* * *

Снаружи корпус для обследований выглядел в точности так же, как чумная больница, если не считать решеток на окнах.

Внутри вокруг стола сидели несколько охранников, одетых в столь же старые мундиры, как и начальник станции, но попроще, мешковатые, плохо сидящие и с обтрепанными обшлагами. Поношенная униформа — бессмыслица сама по себе, подумал Нильс. Мундир должен быть в отличном состоянии, чтобы вызывать уважение у окружающих. Иначе лучше вообще без него.

Один из охранников быстро спрятал что-то под столом, и по их виноватому виду Нильс догадался, что они играют в карты.

— Это старший констебль Гуннарссон из криминальной полиции, — внушительным тоном произнес доктор. — Сегодня он пройдет к нашему пациенту. Надеюсь, не возражаете?

— Конечно, доктор, — хором ответили охранники.

Двое из них поднялись и быстро встали по бокам Нильса; связки ключей позвякивали о резиновые дубинки, закрепленные на ремне.

— Тогда пошли, — сказал Кронборг.

В сопровождении охранников Нильс и доктор миновали тяжелую дубовую дверь с несколькими замками и продолжили подниматься на второй этаж. С лестничных пролетов были видны спальни; солнечный свет растекался по холодному деревянному полу и пустым железным кроватям.

На самом верху, на третьем этаже они прошли еще одну запертую дверь и, наконец, зашли в узкий коридор. Доктор повернулся к охранникам.

— Будьте добры, покажите пациента старшему констеблю.

Один из них отпер и потянул на себя дверцу люка в левой стене. Дневной свет устремился в проход, и стала видна решетка. Доктор отступил назад и жестом показал Нильсу, что можно подойти к ней.

Гуннарссон увидел большую холодную комнату с побеленными стенами и высоко размещенным окном, изнутри забранным решеткой. Возможно, раньше это была комната для нескольких пациентов. Единственной мебелью служили нары, крепившиеся к стене двумя железными цепями. На нарах сидел широкоплечий великан метров двух ростом, похожий на быка, с массивной головой и запущенной рыжей бородой. Он неподвижно уставился на какую-то точку в полу.

— Раньше у него было больше мебели, но он всю ее разломал, — тихим голосом произнес доктор. — Вот там, за перегородкой, — он указал на дальний угол комнаты, — есть нужник. Четверо охранника крепко держат пациента, пока пятый выносит парашу.

Нильсу пришел на память носорог, которого он однажды видел в копенгагенском зоопарке, — апатичный, но с тлеющей злобой внутри покрытого толстой шкурой тела.

— Где же он пишет свои книги? — спросил Нильс.

— Там, где сидит. На нарах. У него есть доска для письма. Вот такая.

Доктор кивнул одному из охранников, открывшему замок и выдвинувшему ящик под решеткой.

— В ящик кладут то, что требуется, — еду, лекарства, доску для письма, книги — и выдвигают к пациенту. Потом он может вернуть ее, задвинув назад.

Нильс рассматривал ящик и заключенного по другую стороны решетки.

— Неужели он пишет свои книги здесь? — воскликнул он, пораженный.

— Конечно. — Доктор повернулся к полке на стене и достал доску для письма и карандаш. — Охранники выкладывают ему письменные принадлежности утром и забирают вечером. Исписанную бумагу они хранят в комнате охраны, а я беру ее во время своих посещений.

— И здесь он написал «Красный шарф»?

— «Красный шарф», «Убийство в полнолуние» и другие бестселлеры, — подтвердил доктор. — Через сочинительство он дает выход своей агрессивности. И чем больше пишет, тем спокойнее становится. В последние годы приступы у него стали значительно реже.

Нильс снова посмотрел на сидевшее на нарах чудовище, с виду безразличное к наблюдателям по другую сторону решетки. Прищуренный взгляд по-прежнему прикован к одной и той же точке на полу… Неужели это действительно Лео Брандер, автор популярных детективов? Трудно было в это поверить. Нильс вспомнил, что ему сказал доктор: «Вы совершаете обычную ошибку, отождествляя писателя с его произведениями».

Он повернулся и спросил:

— Бывают ли у Арнольда Хоффмана другие посетители, кроме вас?

— Нет, визиты к нему запрещены, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь хотел его посещать.

— Вы обычно заходите к нему или все контакты происходят через решетку?

— Я, естественно, захожу к нему вместе с охраной, обследую его, лечу. Ведь я — врач, а он в свое время нанес себе несколько повреждений… Но вам я не рекомендую заходить внутрь. Незнакомый человек может вызвать у него тревогу. Мне кажется, он уже начинает чуть-чуть беспокоиться…

Нильс не наблюдал никаких признаков этого. У Хоффмана был совершенно отсутствующий вид. Но, очевидно, доктору виднее.

— Если вы увидели то, что хотели, лучше, наверное, будет уйти.

— Разумеется.

Таким облегчением было выйти наружу, на солнечный свет и свежий соленый воздух! Поднялся небольшой ветер; веревки, казалось, нетерпеливо постукивали об флагштоки.

— Прежде чем мы вернемся в город, я хотел бы иметь полный список фамилий всех охранников, имеющих доступ к Хоффману, а также даты их рождения, — попросил Гуннарссон.

— Это легко сделать, — согласился доктор. — Подождите минутку.

Он пошел в дом начальника и вскоре вернулся с бумагой, которую протянул Нильсу.

— Все они отличные профессионалы. Изоляция и контроль — это своего рода искусство, и никто не владеет им лучше, чем персонал карантинной станции.

Нильс сложил бумагу и убрал ее во внутренний карман.

Доктор повернулся к шкиперу, стоявшему на газоне перед домом начальника с сигаретой в руках.

— Старший констебль и я готовы отправляться.

— А я готов к отплытию когда угодно, доктор. — Артур выбросил сигарету на землю и затушил ее носком ботинка, широко улыбаясь.

Секундой позже доктор и Нильс прошли с задней стороны больничного здания вниз по лестнице к лодочному ангару, где Артур заводил мотор.

Когда они уже были готовы подняться на борт, на лестнице послышались торопливые шаги. Нильс обернулся. По платформе к ним бежала девушка с шалью на плечах.

— Подождите, доктор! — запыхавшись, крикнула она.

Доктор не проявил никакого желания слушать ее. Вместо этого он повернулся к Артуру и велел ему поторопиться с мотором.

— Пожалуйста, позвольте мне поехать с вами в город! — громко попросила девушка, пытаясь перекричать мотор. — У меня сегодня вечером выходной.

— Возвращайся домой, Мэрта! — зло крикнул доктор и показал на лестницу. — Нечего тебе делать в городе.

Теперь Нильс узнал эту девушку. Она прислуживала им за обедом в доме начальника станции.

Помещение заполнили бензиновые пары, и доктор закашлялся.

— Но у меня выходной, — повторила Мэрта. — Мне нужно лишь кое-что сделать, и я вернусь обратно с Артуром.

Мотор уже мерно заработал, и шкипер приготовился отплыть.

— Разве она не может поехать с нами? — сухо спросил Нильс доктора. — Ведь в катере есть место.

Девушка с благодарностью посмотрела на него и чуть приблизилась, словно бездомная собака, ищущая хозяина.

— Ладно, — сухо произнес доктор. — Давайте уже отправимся, пока не задохнулись.

Все трое поспешно забрались в лодку и уселись на скамьи — доктор и Нильс лицом друг к другу, а девушка рядом с Нильсом. Катер медленно проплыл под аркой и вышел в бухту. Артур прибавил ходу — и словно взлетел над водой.

Девушка сидела лицом к носу лодки. Глаза ее были закрыты, она наслаждалась свежим ветерком. Нильс различал неприятный запах уксуса, исходивший от ее тела.

Доктор сидел молча, морщась от недовольства; солнечные блики вспыхивали на золотой оправе его очков.

Гуннарссон, подавшись к девушке, попытался заговорить с ней, но та резко отвернулась, притворившись, что не слышит его. В этот момент ветер приподнял ее шаль, обнажив область возле ключицы. Мэрта тут же натянула шаль обратно на плечи. Но за секунду Нильс смог разглядеть темные, почти черные синяки, скрывавшиеся под шалью.

Во время всего плавания она сидела в одной и той же позе, с лицом, подставленным ветру, неподвижная, как гальюнная фигура[8]. Когда катер подплыл к пирсу Трепирен в Гётеборгском заливе, девушка уже вскочила на ноги. Артур еще толком не пришвартовался, а она уже спрыгнула на берег и бросилась бегом по пирсу и дальше между автомобилями и телегами. Доктор закричал ей вслед, но она быстро исчезла за углом на другой стороне улицы.

— Куда-то явно торопится, — заметил Нильс.

Кронборг озабоченно покачал головой.

— Надеюсь, она вернется… Молодых так и тянет в город. Но на острове их жизнь надежна, а о городской они ничего не знают. Для неопытной девушки дело может кончиться плохо.

Артур придержал катер, и они сошли на сушу.

— Ну что же, — продолжил доктор на пристани, — надеюсь, вы довольны своей поездкой на Бронсхольмен.

— Это оказалось очень интересно. Так любезно было с вашей стороны взять меня с собой…

— Не стоит благодарности, — сердечно произнес доктор и пожал протянутую Нильсом руку. — Удачи вам в расследовании. Надеюсь, найдете след получше.

Внезапно он посерьезнел, подошел на шаг ближе к старшему констеблю и негромко произнес:

— Кроме меня, вы единственный, кто знает об истинной личности Лео Брандера. Надеюсь, вы оставите это знание при себе.

— У меня нет никаких причин раскрывать что-либо, имеющее отношение к расследованию, — ответил Нильс.

Доктор, казалось, хотел сказать что-то еще. Но, увидев такси, махнул водителю и быстро распрощался.

Нильс отыскал свой велосипед, оставленный немного дальше на пирсе, поставил одну ногу на педаль, перекинул вторую через седло и покатил вдоль канала Стура-Хамнканален.

9

На перекрестке у Бруннспаркeна стоял полицейский в униформе, регулируя движение транспорта размашистыми, четкими движениями. Нильс издалека увидел, что это констебль Мольгрен, один из группы честолюбивых полицейских, участвовавших в поездке в Лондон.

Хотя количество автомобилей в Гётеборге в последние годы быстро выросло, в полиции не велось никакого обучения регулировщиков. Полицейских просто размещали на самых оживленных перекрестках, и они выкручивались как могли, пытаясь упорядочить хаос из автомобилей, лошадиных повозок и трамваев. Каких-то общепринятых знаков регулирования не существовало, так что каждый полицейский пользовался своим собственным языком жестов, что часто приводило к непониманию и инцидентам. Поскольку начальство не проявляло интереса к существующей проблеме, полицейский Клуб иностранных языков по собственной инициативе организовал для отобранных сотрудников учебную поездку в Лондон — мекку дорожной полиции. Поездка проводилась во время отпусков и оплачивалась из личных средств, ибо руководство не захотело тратить на нее ни эре. Позже начальник полиции присвоил себе эту честь и похвастался в печати, что его подчиненные прошли эксклюзивное обучение регулированию дорожного движения в Лондоне.

Констебль Мольгрен стоял с прямой спиной, направляя движение с улицы Эстра-Хамнгатан правой рукой, держа одновременно левую руку вытянутой горизонтально и останавливая движение в противоположном направлении. Отполированный до блеска «Студебеккер», за рулем которого сидел персональный шофер, был вынужден затормозить, пока Мольгрен махал телеге утильщика проезжать вперед. Шофер подавал гудки медлительной лошади, а владелец машины высунулся из окна заднего сиденья и злобно кричал на Мольгрена. Он, очевидно, принадлежал к числу тех, кто считал, что дорожные полицейские не нужны и что старое правило — дорогое средство передвижения имеет преимущество проезда — и так работает прекрасно.

Нильс улыбнулся коллизии на перекрестке, восхищаясь невозмутимым видом Мольгрена.

В ту же секунду периферическим зрением он разглядел молодую женщину с прической «паж», только что завернувшую за угол. Эллен!

Решение было необходимо принять за долю секунды. Как следовало поступить недавнему жениху? Остановиться, спрыгнуть с велосипеда и немного поболтать с ней? Остаться на велосипеде, встретиться взглядами и вежливо, но безучастно приподнять шляпу, проезжая мимо? Или просто-напросто смотреть прямо перед собой, делая вид, что не заметил ее?

Нильс избрал последний вариант. Но тут он неожиданно оказался на самом перекрестке, среди подающих сигнал автомобилей, трезвонящих трамваев и возле Мольгрена, возмущенно уставившегося на него поверх своей левой руки. Ему удалось резко затормозить прямо перед радиатором автобуса, оказавшись на волосок от столкновения, но он потерял равновесие и упал. Вот так и лежал старший констебль Гуннарссон на мостовой, накрытый сверху велосипедом, под удивленными взглядами своего коллеги, бывшей невесты и многих других, проезжавших рядом.

Мольгрен профессионально разобрался в ситуации, остановив движение во всех направлениях, пока Нильс не встал на ноги, не поднял велосипед и не отвел его в сторону. За спиной он услышал звук каблучков. А обернувшись, оказался лицом к лицу с Эллен.

— Ну как ты, Нильс? — спросила она.

— Ничего страшного, — промямлил он, стиснув зубы, одной рукой придерживая велосипед, а другой стряхивая грязь с брюк.

— Повезло тебе, — заметила Эллен. — Может, выпьем тогда по чашке шоколада, которую мы пропустили зимой?

Он покачал головой, не поднимая глаз.

— Мне надо в участок, писать рапорт.

— Ты что, на дежурстве?

— Да.

— А завтра не можешь написать?.. Давай сначала разберемся с этим дорожным происшествием. Ты мог бы допросить свидетеля… — И она показала на себя.

— Нет.

— Но подумай, а что, если об этом узнают газетчики? — Эллен придвинулась к нему поближе и драматическим голосом произнесла: — «Серьезное дорожное происшествие у Бруннспаркена. Старший констебль действовал вопреки дорожным жестам полицейского, создавая опасность для жизни других участников движения…» Это могло бы стать трамплином для моей впавшей в летаргию журналистской карьеры.

Гуннарссон встретился с ней взглядом.

— Ты меня шантажируешь, Эллен?

— Ага. Но ты мог бы заткнуть мне рот чашкой шоколада.

— Нууу, — безразлично протянул Нильс, — возможно, рапорт может подождать до завтра…

— Вот и отлично.

— А как же твой жених? — неуверенно промямлил он.

— Я не рабыня, Нильс. Я по-прежнему могу свободно передвигаться по городу и пить шоколад с кем хочу. А теперь пошли на открытую террасу ресторанчика Тредгордференинга, союза садоводов.

— А есть у них сытные бутерброды?

— Ты голоден? Можем поужинать, если хочешь. У них вкусная еда.

— Нет, бутерброда хватит, — возразил Нильс, прикидывая, сколько денег осталось у него в кошельке.

Через минуту они уже сидели под навесом ресторанной террасы и смотрели на парк. Играл небольшой оркестрик; перед ними плескался фонтан, окруженный цветочными клумбами, на которых красным и золотым горели цветы на вечернем солнце. Горячий шоколад уже сыграл свою роль предлога для общения — и вместо него они заказали пиво и лимонад к своим бутербродам.

Нильс все еще чувствовал сильное замешательство, из-за которого его угораздило свалиться на перекрестке. Как ему вести себя с Эллен? О чем с ней говорить?

Но, к его удивлению, разговор тек совершенно естественно, и он понял, что ему нет нужды вести себя как-то по-особенному. Возможно, все уже в прошлом, даже для него? Может быть, это то, что требовалось, — чтобы он встретился с ней вот так, с глазу на глаз?

Нильс старался не смотреть на ее серебряное кольцо с крошечным камешком. С виду ничего особенного, но, может быть, антикварное…

Эллен рассказывала о своем обучении в школе домохозяек и как она затем летом поехала с родителями на их новую дачу в Фискебекшиль. Нильс узнал, как она встретила своего нового жениха. Эллен изложила эту историю деловито и кратко: ее брата Акселя навестили два приятеля, приплывшие на парусной лодке в Фискебекшиль вместе с еще одним молодым человеком, которого ни Эллен, ни Аксель раньше не встречали. Эта троица гостей провела у них пару недель, и Эллен ходила с ними на паруснике и ездила купаться. За это время она и Георг стали парой и осенью обручились.

У Георга была в Гётеборге фирма по импорту товаров, и Нильс подозревал, что она приносит неплохой доход. Он помнил категорический ответ Эллен, когда однажды осторожно заговорил о браке: мол, замужество не для нее, она современная женщина, не желающая оказаться «в клетке». Но если клетка отлично обставлена, все, видимо, хорошо…

Когда с рассказом о Георге было покончено, Эллен перешла к более приятным для Нильса темам разговора, а его злость и чувство горечи несколько смягчились. Ее было приятно слушать; она смешила его и, разгорячившись, наклонялась над столом и трогала его за руку. Нильс знал Эллен достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не флирт. Она всегда так делала, когда рассказывала о чем-то важном; это происходило абсолютно неосознанно. Но у его нервных окончаний была своя память, и при каждом прикосновении он вздрагивал.

— Ну а ты, Нильс? Чем занимался с тех пор? — вдруг спросила Эллен.

Музыканты закончили играть и уже складывали свои инструменты. Единственным источником музыки остался одинокий черный дрозд; его мягкие, грустные трели гармонировали с состоянием души Нильса.

Он рассказал, что осенью был на курсах повышения квалификации в школе полиции в Уппсале, — ибо хотел быть на уровне, когда освободится место старшего констебля. А с февраля месяца он уже не заместитель, а полноценный старший констебль.

Эллен просияла.

— Как здорово, Нильс! Ты далеко пойдешь, я тебе всегда это говорила.

Он по-мальчишески обрадовался. Ему вдруг ужасно захотелось снова увидеть, как ее лицо светится интересом к нему. И, когда она спросила, работает ли он сейчас над каким-то интересным случаем, Гуннарссон начал рассказывать. Сначала в общих чертах — но Эллен этим не удовлетворилась, ей нужны были детали. Когда ресторан закрылся и они поднялись, чтобы уходить, Нильс уже рассказал ей всю историю о покойнике с реки Севеон, докторе Кронборге, детективных романах Лео Брандера, Арнольде Хоффмане и сегодняшнем необычном посещении Бронсхольмена. Эллен сидела как завороженная, впитывая каждое его слово.

Они прошли темным парком с гирляндами разноцветных лампочек, свисающих с деревьев. Тут Нильс понял, что совершил служебную ошибку, рассказав о расследовании постороннему. Узнай об этом Нурдфельд, он уволил бы его. Но сейчас у него было такое чувство, что дело того стоило.

Эллен хотела знать, что он думает об этом случае, обнаружил ли какие-либо зацепки на острове. Гуннарссон покачал головой.

— Не знаю. Там у меня возникло странное ощущение…

Прежде чем расстаться у ворот парка, он потребовал с нее обещание никому не рассказывать об этом деле. Эллен пообещала.

— Пожми мне руку в знак этого, — со всей серьезностью произнес Нильс.

На секунду рука Эллен оказалась в его руке — маленькая, теплая и мягкая, в точности какой он ее запомнил.

— Ни слова никому, — повторил он, — даже Георгу.

— Естественно.

Говоря так, Эллен выглядела чуть обеспокоенно, и он понимал почему. Теперь у них была общая тайна. Может быть, ей это казалось своего рода изменой…

* * *

— Итак, теперь мы точно знаем, что Хоффман сидит за решеткой в Бронсхольмене, — сказал комиссар Нурдфельд, когда на следующий день увидел написанный Нильсом рапорт. — Какое у вас впечатление в целом?

Гуннарссон на секунду задумался.

— Странное место, — наконец произнес он.

— В каком смысле?

Нильс опять подумал.

— Всё вместе. Старые здания. Больничные залы. И единственный пациент.

— Карантинная станция предназначена для больших эпидемий; могу себе представить, что сейчас там малолюдно. За что, собственно, мы должны быть благодарны судьбе.

— Да.

— Кто находится в контакте с Хоффманом?

— Доктор Кронборг и кучка охранников.

— А откуда сами охранники? Из города?

— Нет, они с острова. Большинство живут там всю свою жизнь. Их поименный список в конце рапорта.

Комиссар бросил взгляд на последнюю бумажку.

— Крутые парни?

— Как и большинство охранников. Крупные, сильные.

— Вы говорили с начальником карантина?

— Он не идет в расчет. Семьдесят четыре года; вероятно, склеротик. Похоже, на острове все решает доктор Кронборг.

— А работники? Вы говорили с ними?

— Они не слишком разговорчивы. Возможно, было бы легче, если б я остался с ними наедине, но доктор прилепился ко мне, как банный лист…

— Это его обязанность как ответственного лица. Ни один чужак не должен находиться на станции без присмотра. Это относится даже к полицейским, — подчеркнул Нурдфельд. Еще раз заглянул в рапорт. — Во всяком случае, вы выяснили, что у Эдварда Викторссона нет родни на острове…

— Да, оба родителя умерли, а сестра давно уехала оттуда. Ей, разумеется, нужно сообщить о смерти Эдварда и попросить опознать его.

— Конечно, ee надо найти. — Нурдфельд сделал пометку в записной книжке.

— И еще кое-что: я почти уверен, что романы пишет не Хоффман.

Нурдфельд с интересом посмотрел на него.

— Вот как? И почему же?

— Он выглядит как неандерталец. Я сомневаюсь, что он вообще может писать.

— Показался вам буйным?

— Не во время моего посещения. Скорее, тупым. Сидел, уставившись в одну точку перед собой…

— Накачан наркотиками?

— Вероятно.

— Опиумом?

— Может быть. Или чем-то похожим… Я не знаком с методами лечения доктора Кронборга. Но Хоффман, очевидно, вполне может быть буйным. Раньше он крушил мебель, так что теперь у него в камере нет даже письменного стола.

— Но в рапорте написано, что он получает доску для письма, бумагу и карандаш. Значит, писать он может?

Нильс хмыкнул.

— Я видел рукопись Лео Брандера, когда посещал издательство. Она была написана аккуратно, причем черными чернилами, а не карандашом.

— Может быть, доктор отдает рукопись секретарше переписывать начисто? — предположил Нурдфельд.

— Тогда это была бы машинопись.

— Тут вы, видимо, правы… Не думаете, что доктор пишет книги сам?

— Да, такое возможно, — согласился Нильс. — А материал для своих сюжетов он получает из разговоров с Хоффманом. Вот откуда идут все эти мерзкие детали.

— Но почему он так засекретился? Даже издатель не знает, кто такой Лео Брандер.

— Вы бы поняли, если б почитали его книги. Они отвратительны своими слишком… конкретными деталями.

Нурдфельд удивленно посмотрел на старшего констебля.

— Самое важное достояние врача — это доверие к нему, — продолжил Нильс. — Серьезно, комиссар: вы бы предоставили свое уязвимое тело тому, кто в свободное время занимается весьма реалистичными описаниями насилия и садизма? Вы согласились бы на инъекцию из его рук или позволили бы ему вырезать гнойник из какого-нибудь чувствительного места?

Нурдфельд хмыкнул.

— Если бы правда выплыла наружу, Кронборг перестал бы быть любимым доктором для дамочек из общества, не так ли? А он — жадный тип, желающий сохранить как своих чувствительных пациентов из высших слоев, так и жаждущих крови читателей… Ну ладно. Наша задача не в том, чтобы выяснить, кто скрывается за писательским псевдонимом, — нам надо раскрыть убийство Эдварда Викторссона. Хоффман сидит за решеткой, так что его можно исключить из подозреваемых.

— Но разве это не странно, что оба — и убитый, и Хоффман — имеют отношение к острову Бронсхольмен? — вставил Нильс.

— Ну и что? Многие гётеборжцы родом с островов, и Эдвард в этом не уникален. Он уехал с острова шестнадцатилетним и уже в четырнадцатом году был записан в Аннедальском приходе. А Хоффмана поместили на Бронсхольмен в восемнадцатом, то есть через четыре года.

Нильс на секунду задумался, но не нашелся, что сказать. У него оставалось странное ощущение от острова, которое он не мог передать Нурдфельду, и его высмеяли бы, если б он попробовал сделать это.

Но Эллен его понимала.

10

Виола Викторссон жила в районе Гётеборга под названием Горда и работала полировщицей на мельхиоровой фабрике. Она была худая и высокая, а в ее вьющихся волосах уже пробивалась седина, хотя ей было чуть за тридцать.

Нильс застал ее на рабочем месте, и они поехали в полицейской машине в морг, где Виола деловито и без эмоций опознала брата. Простыня приоткрывала лишь лицо, так что отвратительный след на шее ей не пришлось увидеть.

— Да, да, это он, — произнесла она. — Автомобильная авария или что?

— Нет, его нашли в реке Севеон, — сказал Нильс.

Она вздохнула.

— Может быть, гоночный катер?.. Меня это не удивило бы. Он носился как ненормальный.

— Мы точно не знаем, что с ним случилось. — Нильс кивнул служителю морга, и тот натянул простыню на лицо покойного. — Спасибо, фрекен Викторссон.

— Уже всё? — разочарованно произнесла та, словно надеялась провести в морге остаток дня.

— Да, — ответил Нильс. — Машина ждет. Я, конечно, провожу вас до фабрики.

Он направился к двери, но Виола Викторссон не последовала сразу же. Пока служитель задвигал назад носилки, она постояла посреди помещения еще несколько секунд. С долей удивления скользнула взглядом по ослепительно-белому кафелю и сверкающей стали, словно хотела запечатлеть это в памяти.

— Совершенно новое, да?

— Да, помещение открыли месяц назад, — подтвердил Нильс.

Виола оценивающе улыбнулась.

Они подошли вместе к полицейской машине. Нильс сел вместе с ней на заднем сиденье. По дороге обратно к мельхиоровой фабрике он осторожно спросил:

— Вы не знаете, у вашего брата были враги?

— Понятия не имею, мы почти не общались, — ответила Виола.

Она сидела, повернувшись лицом к окну и рассматривая все перекрестки и здания, мимо которых они проезжали, как будто город был ей незнаком. А может быть, для нее были внове виды, открывавшиеся при езде? Нильс замечал это раньше у непривычных к автомобилю пассажиров.

— Но я не удивилась бы, если б они у него были, — продолжила женщина. — Честно говоря, Эдвард был не слишком приятной личностью. Эгоистичный сноб. Все, что его интересовало, — это деньги. И он не хотел поделиться ни единым эре, хотя денег у него было много. Даже когда у его единственной сестры начались трудности. Шикарная машина, шикарный катер, шикарная одежда… Но когда мне нужны были деньги на оплату квартиры, он отказался помочь. У таких людей часто бывают враги, не правда ли?

— А кем он работал?

— Какое-то время в ресторане на кухне. Но это было давно. Чем-то торговал, кажется… Я толком-то и не знаю. Мы не общались, я же сказала.

На перекрестке улиц Васагатан — Виктуриагатан шофер притормозил у светофора, только что установленного по инициативе Автомобильного клуба. «Держитесь левой стороны» — стояло на обеих сторонах, а наверху этого небольшого маяка предупредительно мигала лампа.

— Ну разве это не безумие? Маяк посреди города, — засмеялась Виола, когда они проехали мимо.

— Нет, идея хорошая, — возразил Нильс. — В движении должен быть порядок. У нас прекрасные дорожные полицейские, но ведь их не поставишь на каждом перекрестке.

— Но маяк!.. Можно подумать, мы снова на острове.

— Скучаете по нему? По Бронсхольмену?

— Вы хотите сказать — по Чумному острову? Нет, нисколько. Я рада, что уехала оттуда. Там нечего делать, кроме как работать. Ни кино, ни магазинов, вообще ничего. Только море, утесы и пронизывающий ветер. Не сказать, чтобы на фабрике было очень радостно, но ведь всегда есть чем заняться в свободное время. Нет денег на кино — можно глянуть на афиши на фасаде кинотеатра и догадаться, о чем фильм. Нет денег на дорогие наряды — можно поглазеть на витрины. За «посмотреть» денег не требуют — а в городе можно много на что посмотреть…

— Ваш брат тоже хотел уехать с острова?

— Конечно. В этом мы схожи. Там есть два типа людей: те, кто сделает что угодно, лишь бы вырваться оттуда, и те, кто пойдет на все, лишь бы остаться.

Водитель остановился у мельхиоровой фабрики, вышел и открыл дверь Виоле.

— Ну вот я и снова тут, — вздохнув, произнесла она. — Если б только я могла найти другую работу… Но с такими руками это нелегко.

Женщина протянула руки в сторону Нильса. Пальцы и ногти были черными.

— Чистящее средство не отмывается, — сказала она. — Выглядишь всегда грязной, сколько ни оттирай. Нам выдают перчатки, но в них так неудобно работать и так потеешь… Я искала работу в магазинах, кафе и семьях. «Нет, спасибо, нам нужна чистая и привлекательная девушка», — говорили мне. — Смешно, что приходится такое слышать… Так что останусь здесь.

Виола покидала автомобиль с неохотой. Уже ступая на тротуар, она, очевидно, о чем-то подумала и обернулась, прежде чем водитель закрыл за ней дверь.

— А как будет с наследством? Кроме меня, у Эдварда нет родственников. Машина и катер, наверное, немало стоят…

— Увы, фрекен Викторссон, — ответил Нильс. — Они были куплены в рассрочку, и ваш брат выплатил не слишком большую часть долга. Немного есть на его счете в банке, но этого едва хватит на похороны.

Виола сделала скорбную гримасу, словно говорившую: «Чего ж еще можно было ожидать от моего братца…»

— Тогда прощайте. Во всяком случае, было здорово прокатиться в полицейском автомобиле, — сказала она и пошла к воротам фабрики.

* * *

Субботний вечер Нильс проводил вместе со своим соседом Сигге Карлстрёмом. Они вместе служили в полку в местечке Бохус. Сейчас Сигге работал на Эриксбергской верфи и жил в однокомнатной квартире через двор наискосок. Иногда они сидели у него на кухне, пили пиво и болтали о старых временах.

— Как-то мрачно ты выглядишь, — заметил Сигге. — Все еще не можешь забыть ту девушку? Пора уже отвлечься. В следующий раз найди себе настоящую девчонку твоего уровня, а не барышню из высшего сословия, которой ты нужен лишь поиграться.

— Эллен отнюдь не барышня из высшего сословия, — парировал Нильс.

— Я видел, какая она, — уверенно возразил Сигге. — Она не для тебя… Вот, хлопни рюмаху, и тебе станет полегче.

Он вытащил пробку из бутылки и налил ему. Нильс жестом ладони отказался.

— Нет, спасибо. Пива мне достаточно. Не такой уж я любитель водки, особенно подобного сорта…

— Какого еще сорта? С ней все в порядке, это точно. — Сигге налил себе немного и выпил.

— Сорта бутылки без этикетки, — ответил Нильс. — Где ты ее раздобыл?

— Не твое дело, легаш несчастный, — сказал Сигге, затыкая бутылку пробкой и убирая в холодильник. — Ты стал такой из себя значительный с тех пор, как попал в уголовный розыск… Не припомню, чтобы ты был таким щепетильным, когда патрулировал. Тогда ты не спрашивал, откуда какой бутылек…

Это правда, Нильс иногда выпивал стаканчик на кухне у Сигге после долгого дежурства. Только водка могла растопить болезненный холод, глубоко проникавший в тело, подобно вечной мерзлоте. Но больше одной порции он никогда не пил.

— С твоей зарплатой старшего констебля ты мог бы ходить по ресторанам и хлестать отличный грог? — саркастически спросил Сигге. — Но лучше там только стаканы, а содержимое то же, каким угощаю я.

— Оно, может, и так, — признал Нильс. — Самогон есть повсюду.

— Эта проклятая система ограничений нужна лишь для того, чтобы контролировать низшее сословие. Директора и высший класс могут пить сколько хотят, а безработные бедняги не могут купить себе хоть каплю для сугрева… Нет, уж лучше б совсем запретили эту дрянь, как хотели трезвенники. Тогда хотя бы стало по справедливости.

— А страну наводнила бы самогонка, — заметил Нильс.

Сигге засмеялся, достал бутылку и налил себе еще.

— Если уж так хочешь знать, я купил ее у парня на площади Ернторгет. Понятия не имею, кто он или где ее взял. Но это хорошая штука. Ты не передумал?

Нильс покачал головой.

— За твое здоровье, легаш! — произнес Сигге и выпил. Несколько раз моргнул, затем поднял брови и с энтузиазмом воскликнул: — Слушай, мне охота прокатиться в парк Крукэнг! Там сегодня вечером танцы. Поехали?

Крукэнг был парком развлечений рабочих по ту сторону реки. Там выступали и политические агитаторы, и артисты кабаре, работали «чертово колесо» и карусели. Когда в парке устраивали танцевальные вечера, городской паром, ходивший туда, бывал набит битком.

— А помнишь танцы в полковом физкультурном зале? — посмеивался Сигге. — Ты был настоящим кавалером, Нильс. Сельские девчонки с ума по тебе сходили.

Это не было лестью. Видя высокого, широкоплечего и чуть флегматичного констебля, трудно было догадаться, что он отличный танцор. На рождественском празднике полицейского общества Нильс поразил жен своих коллег элегантным вальсом бостон и мягко скользящим фокстротом.

— Ну это когда было, — улыбаясь и качая головой, произнес он.

— А сейчас? Ты не пьешь, не танцуешь… Может, стал верующим? — беспокойно спросил Сигге.

— Нет.

— Тогда пошли. Крукэнг полон жизни. Там масса хорошеньких девушек, больше всего на свете мечтающих выйти замуж за старшего констебля.

— Не сегодня, Сигге.

— Или рабочие девчонки тебе уже не годятся?

Нильс был больше не в силах с ним препираться. Он сослался на то, что устал, поблагодарил за пиво и через двор пошел в свою квартиру на втором этаже.

* * *

Несколько дней спустя Гуннарссон снова отправился в поселение подбирал.

С собой у него было несколько фотографий, найденных при осмотре квартиры, где жил Эдвард Викторссон. В глубине его гардероба хранилась картонка с фотографиями. Сюжет на всех один: он сам. Большинство были сделаны профессионалами в фотоателье и демонстрировали хорошо одетого, идеально подстриженного Эдварда в разных позах в фиктивной обстановке богача — в креслах, обитых бархатом, в красивых интерьерах. Некоторые фотографии были сделаны на открытом воздухе: вот он на пристани в плавках, с выпяченной грудью и втянутым животом; а вот в спортивной куртке, опершись на радиатор автомобиля; а вот за рулем гоночного катера… Его сестра оказалась права: Эдвард был самовлюбленным снобом.

В квартире также нашелся контракт на аренду парковочного места на причале канала Розенлунд. Контроль показал, что он касался гоночного катера, идентичного тому, что был на фотографии Эдварда.

Но автомобиль найти не удалось.

На этот раз Нильс пошел к хижине Панамы-Бенгтссона в одиночку, попросив портовых полицейских подождать в лодке.

Бенгтссон рубил дрова рядом с хижиной. Не упоминая сестру Клару, Нильс предъявил ему показания свидетеля о хорошо одетом мужчине в гоночном катере, которого Бенгтссон встретил у себя в апреле или мае.

Но тот ничего подобного не помнил. Он отрицательно отвечал на все вопросы, не переставая работать топором.

— Это мог быть тот самый мужчина, которого вы нашли в протоке, — продолжал Нильс.

Бенгтссон поднял топор, повернулся к Нильсу и рявкнул:

— Я никогда раньше не видел того покойника, я вам это уже говорил. Знал бы я, что вы будете шастать тут и преследовать меня и мою семью, оставил бы его там, где он был, чтобы водяным крысам было что погрызть.

— Смерть меняет внешность человека. Вот как он выглядел живым, — сказал Нильс и протянул фото Эдварда в гоночном катере.

Не бросив на снимок и взгляда, Бенгтссон высоко поднял двумя руками топор. Его не прикрытые одеждой мускулистые руки дрожали от ярости. Взревев, он направил острое лезвие к голове Нильса, но прежде чем оно достигло цели, развернулся всем телом и вонзил топор в колоду, прорубив ее чуть ли не до середины. Затем, бросив все как есть, зашагал к своей хижине.

Гуннарссон застыл на месте; сердце его бешено колотилось. Он глянул на дверь хижины, разбитую после их предыдущего визита. Подождав с минуту, вернулся в полицейскую лодку и покинул поселение подбирал с так и не выполненным заданием.

Возможно, Бенгтссон был прав, и не Эдвард, а кто-то другой посещал его весной… Ему хотелось показать фотографии сестре Кларе, чтобы она могла подтвердить, его ли видела у поселения подбирал. Но ее адрес он не нашел, даже фамилии не знал.

* * *

— У старшего констебля посетитель, — сообщила фрекен Брикман, когда он оказался в своем отделении полиции.

Нильс огляделся.

— Она ждет наверху.

Гуннарссон поднялся в свой кабинет. На стуле для посетителей перед его столом сидела Эллен, закинув ногу на ногу, и листала последнюю сводку полицейских сообщений.

— Ты что тут делаешь? — рявкнул он.

Она невесело взглянула на него из-под челки.

— Какое теплое приветствие…

— Это информация, предназначенная для полиции. — Он выхватил листки из ее рук, положил в ящик стола и с грохотом захлопнул его. — Кто впустил тебя в мой кабинет?

— Фрекен Брикман. Ужасная женщина. Тебе следует ее опасаться… Не присядешь, Нильс? Похоже, ты устал. И… немного раздражен.

Вздохнув, старший констебль уселся на свой стул и произнес:

— Извини, Эллен. Ты застала меня врасплох.

— С полицейским такое случаться не должно… Ну как идет расследование?

— Хуже некуда. Застряло.

Эллен задумчиво кивнула.

— Этого я и опасалась. Поэтому подумала, что тебе, возможно, нужна помощь.

— Твоя? — Нильс криво усмехнулся.

— Ага. Я знаю, что ты посещал курсы повышения квалификации для полицейских. Но подкован ли ты хоть сколько-нибудь в готовке еды, выпечке, сервировке стола и других домашних делах?.. Нет. А я прошла хорошую тренировку.

Гуннарссон провел пальцами по волосам и сделал глубокий вдох.

— Эллен, у меня был долгий рабочий день. Если у тебя есть желание обсудить вопросы прав женщин, ты выбрала не очень удачные место и время.

Не потрудившись ответить, она открыла сумочку, вынула газетную вырезку и положила перед ним. Нильс вопросительно посмотрел на девушку.

— Что это? Объявление о найме?

Она молча сидела, скрестив на груди руки, и ждала.

Гуннарссон взял вырезку и прочитал вслух:

— «Работящая, чистоплотная девушка, знающая толк в готовке еды, выпечке, сервировке и других делах по дому, может немедленно получить место помощницы повара на карантинной станции в Бронсхольмене».

— Что там с той девушкой, плывшей с вами в лодке с острова? Она потом вернулась? — спросила Эллен.

— Понятия не имею.

— Во всяком случае, теперь им нужна новая девушка. И я думаю предложить себя.

— Ты шутишь?

— Я совершенно серьезна. Ты почувствовал, что на острове что-то не так. Но с тобой никто не захотел говорить, ведь ты полицейский. Кухарка же может узнать что угодно, если у нее есть глаза и уши.

— Но, Эллен, такая работа совсем не для тебя…

— Думаешь, я не справлюсь? — Она снова порылась в своей сумочке и достала небольшую тетрадку, которой с триумфом помахала в воздухе. — Это мои оценки в школе домоводства. Вот, смотри. — Она протянула ему табель. — Пятерка за приготовление простой еды и по особому случаю, то же самое за сервировку и глажку.

Нильс, улыбнувшись, покачал головой.

— У тебя слишком высокая квалификация, Эллен. Они будут рады, если заполучат на эту работу хоть кого-нибудь. Ты знаешь, что тебя ожидает? Полная изоляция, отсутствие удобств, тяжелая физическая работа, отсутствие свободного времени. Жить будешь в какой-нибудь халупе, продуваемой сквозняками, деля комнату с другой прислугой. Не сможешь поехать домой, когда захочешь. Что скажут твои родители? И… — Он не мог выдавить из себя имя Георга. — …Твой жених?

Эллен снова приподняла свой табель и постучала пальцем по странице.

— Высшие баллы по всему, — повторила она, — кроме шитья.

Нильс подался вперед и посмотрел на указанную строку.

— Там стоит прочерк. Что это значит?

— Что я никогда не предъявляла свою работу. Я просто не справлялась. В нашем классе по шитью я была предпоследней с конца.

— А кто был худшей?

— Герда. Она едва могла держать в руках иголку, такая неуклюжая… Руки-крюки. Я обычно помогала ей с другими заданиями, но не с шитьем, потому что сама была никудышней швеей. Сейчас Герда будет посещать шестинедельный курс кройки и шитья в местечке Винслёв в Сконе, оплачиваемый ее свекровью. Она прислала мне брошюры и предложила поехать вместе с ней. Я, конечно, на такое в жизни не согласилась бы. Но этот курс шитья достаточно долгий. Я сказала маме, папе и Георгу, что хочу поехать туда, и все они сочли это прекрасной идеей. Георг, кстати, собирается в деловую поездку в Южную Америку, и у него совесть нечиста оттого, что он надолго оставляет меня одну. Просто замечательно, что я нашла себе занятие, считает он.

— Ну с этим у тебя проблем не будет. Но представь, что твои родители позвонят в училище… Или поедут навестить тебя…

— Этого не случится. Герда меня прикроет. Я напишу маме с папой несколько открыток с общими фразами, и она будет отправлять по одной в неделю с местным почтовым штемпелем. Это самое малое, что Герда может сделать после всей той помощи, что получила от меня в школе домоводства. Без меня у нее был бы прочерк чуть ли не по всем предметам.

— Изобретательная ты особа, Эллен…

Она скромно пожала плечами.

Они немного помолчали.

— Ну ладно, — наконец произнес Нильс. — Допустим, ты получишь работу на острове. И что тогда?

Серьезно глянув на него, Эллен спокойно произнесла:

— Тогда я стану твоим шпионом.

— А как мы будем контактировать? На острове нет ни телефона, ни телеграфа.

— Но почта у них работает? — Она взяла газетную вырезку с анонсом о работе и прочитала: — «Ответ направляйте на карантинную станцию Бронсхольмена, а отправителя укажите до востребования на главном почтамте Гётеборга».

— Но когда ты будешь писать мне, ты же не сможешь указать адрес полицейского участка или мой домашний адрес. Почту доставляет штурман катера, и он, вероятно, читает, что написано на конверте.

Эллен недовольно поморщилась.

— Точно… Надо придумать что-то другое. До востребования в другом почтовом отделении? Или на другое имя?

— Второе, — ответил Нильс. — Ты кладешь письмо для меня в конверт на имя Сигварда Карлстрёма. Это мой сосед. Мы живем в одном дворе, но его дом выходит на другую улицу, так что на адресе будет не мой дом. Он станет передавать мне письма, как только получит. Я его предупрежу.

Она радостно кивнула.

— Отлично! Значит, договорились?

Нильс поднял руки, словно сдаваясь.

— Не знаю, как тебе это удалось, Эллен, но, похоже, ты меня все-таки уговорила.

Он, конечно, знал, как так получилось, но не хотел признаться в этом даже самому себе. Горящие глаза Эллен, ее решимость, манера подаваться вперед, жестикуляция… Все это было неотразимо. Сидеть напротив нее, смотреть на нее… Снова открывать конверты, надписанные ее рукой, читать ее письма…

Это все ради расследования, убеждал он себя. Разумеется, только ради расследования. Наверное, это не даст ничего особенного, но попробовать стоит. Эллен умна и наблюдательна. Если там, на острове, скрыто нечто интересное, она это обнаружит.

11

Это не может быть он, думала Эллен. Всего лишь малюсенькая полоска, лишь сгустившаяся дымка над поверхностью воды…

Но пока они шли к нему на большой скорости, остров вырастал у них на глазах. Возвысились и расширились утесы, у суши появился объем. Остров ожил, словно только что пробудился ото сна.

Шкипер завел катер в залив у больничных зданий. Осенний воздух был прозрачен, как стекло. Когда они проплыли под каменной аркой, Эллен вздрогнула. Хотя Нильс и рассказал ей об этой экзотике, она все равно оказалась неожиданностью. Вдруг стало темно и холодно. Плеск волн, запертых в ограниченном пространстве, странным образом усиливался и искажался, как эхо в пещере.

Шкипер, дружелюбно улыбнувшись, помог Эллен выбраться из катера и понес ее саквояж по лестнице к выходу из лодочного ангара, затем к площадке с сухой белесой травой и еще дальше по дорожке. Возле длинного одноэтажного дома он поставил саквояж и сказал:

— Пойду скажу фру Ланге, что вы здесь. Надеюсь, вам понравится на Бронсхольмене.

«На Чумном острове, — подумала Эллен. — Так его называют. Но, наверное, невозможно сказать: «Надеюсь, вам понравится на Чумном острове…» Эта мысль заставила ее рассмеяться.

— И что же здесь смешного?

Перед ней в дверях стояла женщина лет пятидесяти. Волосы над широким лбом были черными, с седыми прядями и завязаны узлом. Углы резко очерченного рта загибались вниз.

— Извините, — промямлила Эллен. — Вы ведь фру Ланге, экономка, не так ли? Меня зовут Эллен Гренблад.

Она протянула руку, но женщина ее не пожала, сухо проронив:

— Заходите.

Они прошли через безлюдную столовую с длинным столом и деревянными скамьями и двинулись дальше, в большую кухню с идеально чистыми поверхностями, вычищенным кухонным чаном и резким запахом уксуса. Экономка присела за маленький столик у окна и кивком указала Эллен сесть напротив.

— Вы искали работу помощницы кухарки, — констатировала она.

— Да, это так, — подтвердила Эллен.

Она отослала свое заявление и получила короткий ответ с предписанием находиться на пирсе Трэпирен в восемь утра. «Если я решу, что вы нам подходите, то сможете остаться», — так оканчивалось письма фру Ланге.

Эллен оделась по-простому. Помолвочное кольцо она оставила в своей комнате, запрятанное так, чтобы мама не нашла его и не удивилась. Накануне вечером, объяснив, что поезд на Свалёв отправляется очень рано, попрощалась с родителями и уехала до того, как те проснулись. С Георгом Эллен попрощалась еще на прошлой неделе, когда тот отправился в деловую поездку в Южную Америку.

— Мы совсем не хотим набирать персонал на стороне, — сказала фру Ланге. — Но последние годы вынуждены делать это. Если вы раньше жили в городе, здесь вам всё покажется довольно необычным…

— Мне нравится необычное, — радостно заявила Эллен — и тут же заметила, что выдала неудачный ответ. Взгляд фру Ланге стал настороженным.

— Вам привычна работа по дому?

— Я ходила в школу домоводства, — сказала Эллен и стала рыться в своем саквояже. — Хотите посмотреть мои оценки? — Она протянула ей табель.

— Нет, это мне не нужно. Я хочу посмотреть на ваши руки.

— Мои руки?

Фру Ланге коротко кивнула. Эллен убрала назад табель и протянула ладони через стол. Экономка довольно жестко взяла их и осмотрела. Затем сочувственно причмокнула.

— Ой-ой-ой, какие нежные, мягкие подушечки, а кожа прямо как шелковые перчатки… Как видно, к половой щетке они никогда не прикасались.

— Я только что окончила курсы, и это первая работа, которую я подыскиваю.

— И у вас было кольцо, — фру Ланге постучала большим пальцем по безымянному на левой руке Эллен, — но сейчас его почему-то нет.

Она изучающе посмотрела на лицо Эллен. У нее были большие и очень темные глаза. Наконец экономка отпустила руки девушки, и та быстро убрала их.

— Я… — начала она, но фру Ланге оборвала ее.

— Оставьте свою ложь при себе. Меня совершенно не интересует, что было с вами раньше, ни в работе, ни в личной жизни. Вы попали в затруднительное положение, это и дураку ясно, иначе не стали бы искать место здесь, на краю света. Милая городская фрекен, никогда не знавшая честной работы… Но вам ни к чему беспокоиться. До тех пор, пока вы делаете здесь что положено, я не задаю вопросов. Это ведь самое разумное, не так ли? Не задавать вопросов.

Эллен не нашлась, что сказать. Тонкий бледный след от кольца был почти незаметен. Как же его смогла разглядеть фру Ланге? У нее, должно быть, невероятно острое зрение…

Набравшись храбрости, Эллен сказала:

— Я обычно учусь новому очень быстро. Думаю, вы, фру Ланге, будете мною довольны. Но меня немного удивило ваше предложение о найме. Я думала, что карантинная станция закрыта…

Фру Ланге подняла темные брови.

— С чего вы это взяли?

— Так писали в газетах.

— Значит, там писали неверно, — резко заметила фру Ланге. — Сами видите, карантинная станция действует, и на ней работают люди.

До сих пор Эллен не видела здесь никаких следов человеческой деятельности, и единственные люди, кого она встретила, были шкипер и сама фру Ланге.

— Станция не закрыта сейчас и не будет закрыта в будущем, — твердо заявила экономка.

— Значит, у вас все еще есть пациенты? — осторожно спросила Эллен.

— Разумеется, есть, хотя и не так много, как раньше. У нас появились новые обязанности. Работы в избытке, вы это заметите.

— А какие у меня будут обязанности?

— В первую очередь в столовой для персонала: готовка, мытье посуды, уборка. Возможно, кое-что еще… Посмотрим, на что вы годитесь.

Вокруг стоял сильный запах уксуса, в носу щипало. Эллен задержала дыхание, но не смогла сдержать громкий чих.

Фру Ланге наморщила лоб.

— Вы не больны?

— Нет, нет. Просто этот запах… — Эллен снова чихнула. — Извините. — Она вытерла слезы рукавом блузки.

Экономка успокоилась.

— Скоро привыкнете. Благодаря уксусу все мы здесь здоровы… — Она поднялась. — Наверное, хотите посмотреть, где вы будете жить? Берите свой саквояж.

Из дома-столовой они пошли между каменистых холмов вверх по отлогой тропинке. Через пару сотен метров земля выровнялась. Там и сям здесь стояли домики, некоторые в очень плохом состоянии. Фру Ланге остановилась возле одного из тех, что были получше, и открыла дверь.

— Вот здесь. Будете жить со мной и моим сыном.

Внутри домик выглядел так, как обычно выглядят деревенские домики: дровяная плита, коврики из лоскутков, керосиновые лампы. Кухня была вычищена так же тщательно, как и кухня персонала, и так же сильно пахла уксусом.

— Пока вы будете спать здесь, на кухонном диване, — пояснила фру Ланге. — Мой сын Ион спит в мансарде, но не зимой, когда там слишком холодно. Тогда кухонный диван перейдет к нему, а вы переберетесь ко мне в комнату.

Эллен заглянула в комнату, размышляя, должна ли она будет делить раздвижную кровать с фру Ланге или есть еще одна кровать, где-то спрятанная. Но, слава богу, до зимы она здесь не останется. Самой большой проблемой сейчас были вездесущие пары́ уксуса.

Фру Ланге, заметив ее замешательство, прибавила:

— Это годилось для Мэрты, значит, сгодится и для вас.

— Конечно, — согласилась Эллен, — все будет хорошо.

— Я, естественно, ожидаю, что вы будете следить за чистотой и здесь, в домике. Но не в мансарде. Ион не хочет, чтобы у него прибирались. Не потому, что это не требуется, а потому что он не потерпит там никого… Ну а теперь мы пойдем на кухню для персонала и начнем работу.

12

Бронсхольмен, 28 августа 1925 г.

Дорогой старший констебль!

Вот Вам первый рапорт с Чумного острова.

Я здесь уже неделю и должна была бы написать раньше, но к вечеру я просто смертельно устаю — так, что и карандаш в руке не могу держать. Теперь мне ясно, почему сейчас так трудно найти прислугу и почему девушки предпочитают работать на грязных грохочущих фабриках, чем по хозяйству.

В половине шестого утра я встаю с кухонного дивана фру Ланге и готовлю кофе для нее и сына. Это, очевидно, делала Мэрта, когда жила у них; теперь я ее заменяю. Проглатываю свою чашку кофе и иду в столовую для персонала, где варю кашу охранникам. Затем мою посуду, поливаю длинный стол уксусом и скребу его специальной жесткой щеткой; мою пол с мылом другой щеткой; чищу картошку, кормлю кур, подаю еду охранникам, чищу их плевательницы… Не буду больше утомлять тебя всем этим, потому что тебя интересует не это.

Ты хочешь узнать, кто здесь работает.

На кухне для персонала трудится рыжая женщина, ее зовут Катрин. Она живет по соседству с нами, с мужем по имени Рубен, грубым и злым мужиком, и почти всегда молчит, когда мы работаем. Но при своем муже подает голос очень даже громко. Они ругаются все время, причем очень шумно. У них мальчики-двойняшки, единственные на острове дети, очень живые.

На кухне работает еще одна тетка по имени Сабина. Она все время болтает о том, как хорошо жилось раньше, когда больница была полна больными холерой, а иностранные суда вставали на якорь в бухте и заполняли корпус для обследований матросами, распевавшими песни, пившими ром и притопывавшими каблуками. Тогда на Чумном острове кипела жизнь — каждый день то праздник, то похороны… Когда Сабина не трет своей тряпкой, то сидит за столом на кухне и читает газету через лупу. Каждый раз, когда она узнает из новостей про вспышку холеры или бубонной чумы в других краях, взгляд ее загорается.

Ну и фру Ланге, конечно. Я, кажется, уже сказала, что живу у нее. По утрам она приходит на кухню для персонала и говорит, что надо сделать, а потом, когда ее меньше всего ждут, внезапно появляется, чтобы выяснить, все ли сделано. А самое главное — правильно ли. Это относится к разным способам уборки и выскабливания щеткой, что и так до ужаса трудоемкая работа, больше напоминающая наказание в лагере для заключенных, чем просто хорошую уборку.

А так фру Ланге в основном находится у шефа, то есть карантинного начальника, и занимается его домом. По средам все делается особенно тщательно, потому что приезжает доктор Кронборг и обедает здесь. У доктора есть своя приемная в чумной больнице, и там мы, работники, можем посетить его, если нам понадобится медпомощь.

Карантинного начальника Раппа ты и сам встречал. Я его видела лишь издалека, когда он плелся по двору в своих домашних тапках и что-то бормотал себе под нос. Однажды вечером заблудился, спустился в складское помещение и начал ходить взад-вперед по пирсу, «наблюдая» за кораблями и грузами. «Открыть ворота! Груз прибывает!» — кричал он. Карантинные охранники ужасно веселились и громко смеялись над ним за ужином. Насколько я понимаю, он много пьет и, вероятно, чокнутый. Доктор дает ему успокоительное, и тогда он не выходит по несколько дней.

Хотя над капитаном Раппом смеются, все относятся к нему с пиететом. Мне часто приходится слышать, что на него с уважением ссылаются и знают, как ему можно угодить. Вероятно, он был суровым начальником во времена деятельности карантинной станции, прежде чем возраст и алкоголь подкосили его.

Ты говорил, что тебе требуется информация о карантинных охранниках. Тут мне, к сожалению, будет мало что сказать. Я подаю им еду и вижу, как они едят. Это весьма неотесанные типы, и их манеры за столом оставляют желать лучшего. Ты же был в армии, так что у меня нет необходимости описывать их жаргон. Не думаю, что он сильно отличается от того, что бытовал в твоем полку в Бохусе. Сам понимаешь, новенькая, то есть я, вызывает некоторый интерес… Но по мне, все они попросту хладнокровные громилы.

Со своего места на кухне для персонала мне трудно наблюдать, чем они занимаются. Поев, некоторые из них идут к больничным корпусам; другие работают в огороде или на скотном дворе, где живут три поросенка и куры. Некоторые слоняются без дела. Популярна игра в карты.

Ион, сын фру Ланге, занимается всякими пустяками. Иногда сидит с нами на кухне для персонала, но чаще всего шатается по острову и бездельничает. Он сильно хромает, так что тяжелая работа не для него. Хоть мы и живем под одной крышей, он едва разговаривает со мной. Дома почти все время сидит у себя в мансарде. Кажется, я ему неприятна, не знаю почему. А может быть, он просто такой человек… Он и с фру Ланге почти не разговаривает.

Есть еще несколько женщин и мужчин средних лет, о которых я ничего не знаю, кроме того, что они меня не любят и что моментально замолкают, когда я приближаюсь к ним.

Больше мне пока нечего тебе сообщить. У меня действительно открыты глаза и уши, пока я чищу и скребу. Но все, что я пока слышала или видела, совершенно не интересно. Имя Хоффмана никто не упоминал.

Но разве само по себе это не любопытно? Что никто не упоминает имени единственного пациента карантинной станции? Единственную причину, по которой сохраняются их рабочие места?

Вот идет фру Ланге; хочет, чтобы я погасила керосиновую лампу. Единственное достоинство тяжелой физической работы — это что ты спишь как сурок, даже на узком и жестком кухонном диване.

Спокойной ночи,

Твой агент на Чумном острове

13

Итак, Сорочье гнездо…

Нильс стоял со своим велосипедом и рассматривал странное строение, стоявшее на заднем дворе отдельно от окруженных заборами домов и совершенно невидимое с улицы. Каждый из четырех его этажей мог вместить не более трех-четырех комнат среднего размера. Кирпичный фасад был почти черным от копоти и времени.

Гуннарссон поставил велосипед, поднялся по скругленной каменной лестнице и позвонил в звонок так, как ему было сказано: два коротких звонка и два длинных с долгой паузой между ними. Подождал. Ничего не происходило. Он вынул свои карманные часы и сверился: ровно десять. Что и подтвердилось звуком боя на башенных часах церкви Оскара Фридриха. Тут Нильс услыхал внутри шаги и звук открываемых задвижек. Дверь распахнулась; в проеме стояла сестра Клара в белой блузке типа рубашки и длинной до пола юбке.

Не говоря ни слова, она впустила его. Пока закрывала задвижки у него за спиной, Нильс огляделся в прихожей. Зеркало в позолоченной раме поднималось до потолка, на полу лежал китайский шелковый ковер.

Сестра Клара провела его в комнату, очевидно, служившую ей кабинетом.

— Прошу вас, садитесь, старший констебль, — пригласила она.

Нильс опустился на стул для посетителей перед письменным столом и положил шляпу на колени.

— Вас нелегко найти, сестра Клара. Я искал вас больше недели.

— Да ну! Медленно же работает полиция, — с сожалением произнесла сестра Клара и села по другую сторону стола. — Неудивительно, что все в обществе обстоит так, как есть. Возможно, у вас не было нужных контактов…

— Очевидно, нет. Но под конец мне дала ваш телефонный номер владелица одной пивной…

— А поскольку вы — полицейский, я не могла отказать вам в просьбе прийти ко мне… Вообще-то мужчинам сюда нельзя. Кроме моего отца и нескольких рабочих, вы — единственный мужчина, проникнувший в стены Сорочьего гнезда.

— Это для меня большая честь.

— К чести это не имеет никакого отношения. Я просто опасаюсь за нашу дверь. Если б я вас не впустила, вы, возможно, взломали бы ее. Как сделали это в доме семейства Бенгтссон.

Нильс удивленно посмотрел на нее.

— Вы вскрыли их дверь ломом, — напомнила сестра Клара.

— А, вы имеете в виду Панаму-Бенгтссона? В поселении подбирал?

Гуннарссон с трудом воспринимал тех призрачных существ, таращившихся на него в хижине, как «семейство Бенгтссон».

— Ну да. Это классифицируется как вторжение, нанесение ущерба и нарушение спокойствия женщины с грудным ребенком, находившейся одной дома.

— Это была просто хижина, — заметил Нильс, — и мы не знали, что она одна.

Сестра Клара пристально взглянула на него.

— Это был их дом.

— Мне очень жаль. В этом не было необходимости, — признал старший констебль.

Он поймал себя на том, что крутит и крутит шляпу у себя на коленях, словно нервничающий школьник в кабинете директора. Визит начался неудачно. Гуннарссон откашлялся и начал заново.

— Так вот, значит, как тут у вас, в Сорочьем гнезде, — произнес он, скользнув взглядом по книжным полкам с томами, обтянутыми кожей, и эстампам на стенах. — Должен признать, внутри здесь приятнее, чем снаружи.

— Вот такие они обычно, сорочьи гнезда, — снаружи выглядят как куча хвороста, а внутри вполне благоустроены, — заметила сестра Клара.

— Поэтому здание так и называется?

— Нет. Был один мужчина, назвавший меня и мою подругу старыми сороками. Вот мы и решили, что дому подходит такое название.

Нильс улыбнулся.

— Звучит не слишком дружелюбно.

— Мы не обиделись. Сорока — красивая птица. И умная. Многие считают их умнейшими среди всех птичьих пород. Кроме того, они верные. Вы знаете, что пара сорок остаются вместе на всю жизнь? Вот и мы с Биссе думаем поступить так же.

— Биссе?

— Сестра Беата. Моя подруга. Мы встретились в школе медсестер и содержим Сорочье гнездо уже восемь лет.

— Да-да. — Нильс кивнул. — Пока искал вас, я узнал много хорошего о вашей деятельности. Вы помогли многим женщинам, попавшим в беду. И вы очень смелые. Говорят, что вы ходите по портовым кварталам поздними вечерами…

— Да как же еще найдешь этих женщин? Там они и бывают. Мы пускаем их пожить в Сорочьем гнезде и даем возможность изменить свою жизнь. Пытаемся найти для них место домработницы в хороших семействах. Лучше всего подальше от Гётеборга. Папа и мои сестры всегда смотрят в оба, чтобы не пропустить такие вакансии. Мы очень тщательно подбираем места для девушек. Нельзя позволить, чтобы их снова использовали. Папа нам очень помогает. Вся мебель в Сорочьем гнезде появилась из нашего семейного дома.

— Должно быть, там теперь довольно пусто, — вставил Нильс.

Он снова огляделся, и его взгляд привлек большой ворох неразобранной почты на столе. Имя на самом верхнем письме заставило Нильса вздрогнуть. Клара фон Киршлоу. Возможно, она — дочь Рутгера Киршлоу, вольнодумного барона, позволившего трем своим дочерям получить образование, в то время как его единственный сын оказался никчемным? Одна из дочерей стала известным ученым в области химии, физики или чего-то в этом роде…

— Пусто? О нет. — Сестра Клара улыбнулась. — Там еще много всего. В Роксхамре у нас поместье, которого хватит на несколько Сорочьих гнезд. Просто папа считает, что залы становятся лучше, когда в них больше места и света, и охотно нас поддерживает. Например, купил нам моторную лодку, чтобы я могла плавать на ней в поселение подбирал.

— Ваш отец — достойный уважения человек. Большая удача, что такие еще встречаются среди мужской части населения, — произнес Нильс и быстро добавил, боясь нарушить приятную атмосферу: — Ваш визит в поселение подбирал… О нем я и хотел поговорить с вами. У меня с собой есть несколько фотографий, на которые я попрошу вас взглянуть.

Он достал портфель. Пока рылся в нем, открылась дверь, и в комнату заглянула молодая девушка.

— Ой, извините, — пробормотала она, быстро повернулась и закрыла за собой дверь. Нильс видел ee лишь секунду: белокурые, уложенные на затылке волосы и белая блузка на пуговицах под горло, как у сестры Клары. У него было смутное ощущение, что он встречал ее раньше.

— Девушки не привыкли видеть здесь мужчин, — пояснила сестра Клара.

— Понимаю… — Нильс нашел пакет с фотографиями и выложил их в ряд на столе. — Вы упомянули, что видели, как весной к поселению подбирал приплыл на лодке мужчина. Вы не могли бы сказать, нет ли его на одной из этих фотографий?

Сестра Клара одну за другой просмотрела все фотографии и остановилась на той, где Эдвард сидел в моторной лодке.

— Мне кажется, это тот самый мужчина. И лодка та же, — произнесла она. — Именно так было разделено на две части ветровое стекло.

— Вы уверены?

— Процентов на девяносто. — Сестра Клара снова посмотрела на лодку. — Пожалуй, даже на девяносто пять.

— Спасибо, — поблагодарил Нильс и, собрав фотографии, положил их в портфель. — Вот и все, сестра Клара. Я ухожу, и Сорочье гнездо снова станет исключительно женским.

Он вышел во двор, взял велосипед и повел его на выход к калитке. Обернувшись, бросил последний взгляд на странный дом. «Интересно, — подумал Нильс, — его построили в глубине двора или он стоял тут изначально, а другие дома разместили вокруг него?»

В окне второго этажа он заметил какое-то движение. И застыл. Сквозь оконное стекло виднелось девичье лицо. Гардина наполовину скрывала его, подобно покрывалу. Или шали…

Ну точно! Теперь он ее узнал. Когда она заглядывала в кабинет сестры Клары, то выглядела как секретарша, в своей строгой блузке и при тщательно сделанной прическе. Но это была Мэрта — прислуга, которая ехала с ним в лодке из Бронсхольмена и которая исчезла, прежде чем он успел с ней поговорить.

Нильс снова прислонил велосипед к стене дома, поднялся по каменной лестнице и позвонил в Сорочье гнездо. Два коротких звонка и два длинных с долгой паузой между ними.

Никто ему не открыл. Он подождал и позвонил снова. И снова. Безрезультатно. Аудиенция в Сорочьем гнезде закончилась.

«Ну, ладно, выходят же когда-то наружу эти упрямые дамочки», — подумал он.

Эти женщины были не уникальны в своем упрямстве. Нильс Гуннарссон происходил из среды упертых жителей Северного Бохуслена; упрямство и терпение были его главными качествами.

Он перешел на другую сторону улицы, устроился вместе с велосипедом у подъезда напротив — и стал ждать.

Через полтора часа Нильс на минуту отлучился в общественный туалет во внутреннем дворике. Едва он вернулся на свой наблюдательный пост, как увидел сестру Клару, выходящую вместе с женщиной, одетой в костюм и шляпу. Они прошли по улице Тредье-Лонггатан по направлению к Линнегатан. Гуннарссон дал им возможность отойти подальше, прежде чем вскочил на велосипед и нажал на педали.

— Прошу прощения, дамы, — обратился он, медленно катя рядом с женщинами.

Они продолжали двигаться в том же быстром темпе, стуча каблуками по каменной мостовой и не обращая на него никакого внимания.

— Пожалуйста, сестра Клара… — попробовал он.

Женщина в шляпе смерила его убийственным взглядом.

— Я полицейский, — пояснил Нильс, выравнивая руль велосипеда, чтобы не свалиться.

— Не желаю иметь дело с полицией нравов, — рявкнула она.

— Он не из полиции нравов, а из уголовного розыска, — устало пояснила сестра Клара. И, как воспитанная девушка из благородной семьи, представила их друг другу, пока они шли: — Сестра Беата. Старший констебль Гуннарссон. — Она повернулась к Нильсу: — Что вам надо? Я уже ответила на ваши вопросы.

— Это касается девушки, открывшей дверь в ваш кабинет. Ее зовут Мэрта, не так ли? Я хотел бы с ней поговорить. Она ни в чем не подозревается; мне нужно только задать ей несколько вопросов про ее бывшее рабочее место.

Сестра Беата насмешливо усмехнулась. Но сестра Клара остановилась. Нильс спрыгнул с велосипеда.

— Иди вперед, Биссе, — сказала Клара своей подруге. — Я только поясню кое-что старшему констеблю. Иначе от него не отвяжешься.

Беата пожала плечами и пошла вперед.

— Послушайте, я расскажу вам то, что знаю, — и вы оставите нас в покое. Вечерами я обычно хожу мимо трактиров в порту и посматриваю, нет ли какой девушки, нуждающейся в надежном месте на ночь. Я встретила ее в одном довольно сомнительном трактире. Она зашла туда и спросила, нет ли для нее работы на кухне, но ей ответили отказом. Было поздно, и она, похоже, впала в отчаяние. Выглядела испуганной и заблудившейся, словно только что оказалась в городе, — мне знакомо такое выражение лица. Я спросила, есть ли у нее где переночевать, и тогда она заплакала. Я взяла ее с собой в Сорочье гнездо, и с тех пор она живет у нас. Очень славная и умная девушка. Мне ничего не известно о ее прошлом, и мне в голову не пришло бы расспрашивать о нем. Но найти для нее хорошее место можно без проблем.

— Когда я могу с ней встретиться?

— Вы не можете. У женщин в Сорочьем гнезде печальный опыт общения с мужчинами. Одних избивали их собственные мужья — это то, что вы, полицейские, называете семейными сценами, пожимая при этом плечами. Другие занимались проституцией, и их мучили клиенты или сутенеры, что интересует вас еще меньше. Некоторых поколачивали даже ваши полицейские. У нас же они в безопасности. Это мы им обещаем.

Нильс достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул сестре Кларе.

— Вы можете по крайней мере передать Мэрте, что я хотел бы с ней поговорить. Вот так можно со мной связаться.

Сестра Клара не глядя сунула карточку в карман жакета.

— Я передам ей, но не ожидайте чего-либо.

— Спасибо. И последний вопрос, прежде чем я отпущу вас: почему вы не открыли мне, когда я снова позвонил в дверь? Я пользовался тем же кодом, что вы сообщили мне по телефону: два коротких звонка и два длинных с долгой паузой между ними.

Сестра Клара мягко улыбнулась.

— Код был одноразовый и действовал только сегодня в десять утра. Уж не думали ли вы, что он сработает несколько раз?

14

Нильс вел свой велосипед вверх по извилистым холмам Мастхюггсбергена. Ему-то что, а вот для пожилых людей, живущих наверху, крутой подъем утомителен, особенно зимой или когда идешь с тяжелой ношей… В газете он читал о планах построить здесь эскалатор. Пока Нильс напрягался, склонившись над рулем, в его голове промелькнула сюрреалистическая картина: рабочие с верфи в кепках и фуражках, поднимающиеся на эскалаторе наверх, — боги, восходящие на свой Акрополь. А почему бы и нет? Есть же в Стокгольме лифт, поднимающий людей к району Сёдермальм. А во время Юбилейной выставки он ездил с Эллен по канатной дороге в парк развлечений Лисеберг… Ничего невозможного тогда не было.

Ну вот он и наверху. Как обычно, Гуннарссон на секунду остановился, обернулся — и получил награду: фантастический вид на реку. Днем здесь всегда стоял шум из-за пароходов, барж и буксирных лодок, подвижных маленьких паромов и поворачивавшихся подъемных кранов. Сейчас, вечером, было спокойнее. Черный дым из пароходных труб рассеялся, и воздух над водой был по-осеннему чистым. За сонными верфями острова Хисинген поднималась гора Рамбергет, синея в сумерках.

Нильс открыл калитку, завел велосипед во двор и бросил взгляд на квартиру Сигге на первом этаже. В окне мерцала лампа.

Идея использовать Сигге Карлстрёма как почтовый ящик для сообщений Эллен оказалась даже удачнее, чем он надеялся. С учетом соседского презрения к его работе «легавого», Нильс ожидал наткнуться на сопротивление — но Сигге неожиданно возгордился своей новой миссией, как петух. Он поклялся ни звуком не выдать их соглашение и даже привнес свои собственные инициативы. У него была старая судовая лампа, которую он брал с собой по вечерам в уборную во дворе; если Нильс видел, что она горит у Сигге в окне, значит, можно было забирать почту.

Он постучал в дверь соседа — письмо было передано ему с конспиративным подмигиванием — и, зайдя к себе в квартиру, открыл его и прочел.

Чумной остров, 4 сентября 1925 г.

Моему любимчику среди констеблей, второпях.

Попытаюсь набросать несколько строк, пока в рабочей кухне пусто и Артур курит во дворе. Насколько я понимаю, это знак того, что скоро он отчалит на моторной лодке. Если у кого-то есть письмо для отправки в городе, надо поспешить и положить его в почтовую сумку в лодочном ангаре.

Артур вообще ужасно милый, всегда радостный и приветливый со всеми. Вчера предложил мне сигарету, но я не посмела ее принять, так как фру Ланге почуяла бы запах курева. Ее органы чувств на грани сверхчеловеческих.

Хотела бы я сообщить тебе что-нибудь захватывающее — но ничего такого нет. Изнуряющая работа, часто бессмысленная. Например, карантинные охранники начали трудиться над основательным проектом — ремонтом пристани снаружи складского помещения. Вот обрадуются военные, когда остров перейдет к ним! Забрали даже старые фонари и повесили на железных кронштейнах снаружи. Они красивые, но чудовищно старомодные, как и всё здесь.

Остров — пережиток прошлого. Он разрушается кусок за куском, а строгие правила и привычки — просто отчаянные попытки сохранить былое еще хоть на сколько-нибудь.

О, я так устала от всех этих глупостей! Например, пододеяльник надо развешивать на просушку строго определенным образом. А складывать его надо до смешного обстоятельно и не спеша.

Когда я пытаюсь упростить свою работу и сделать ее эффективнее, мне читают нотации. Постоянно приходится слышать: «Мэрта обычно всегда…» Так и чувствуется, что я здесь вместо нее. Карантинные охранники демонстрируют это на свой лад. «Мэрта обычно сидела у меня на коленях, прежде чем начинала скрести стол». Или: «Мэрта обычно целовала меня. Ха-ха-ха».

Не будь я такой усталой, плеснула бы им на голову из бутылки с уксусом…

Ну вот, Артур гасит сигарету. Вынуждена на сегодня заканчивать.

Au revoir![9]

Твоя верная кухонная прислуга

Улыбаясь, Нильс положил письмо в карман. Завтра утром на работе он напишет ответ. А сейчас надо что-нибудь съесть и лечь спать.

15

Эллен стояла вместе с несколькими охранниками у чумной больницы, ожидая почты из города. Артур поднялся по лестнице из лодочного помещения, держа в руках ящик с сахаром.

— Для кухни, — сказал он.

— Я возьму, — отозвалась Эллен, протягивая руки.

— Справишься? Он тяжелый.

Она слегка осела, приняв ящик, но ухватилась покрепче и выправилась. Один из охранников поспешил ей на помощь.

— Давай помогу, малышка.

— Нет, спасибо. Я справлюсь, — ответила Эллен, направляясь к столовой.

Артур догнал ее.

— Погоди, — сказал он из-за спины, — у меня для тебя кое-что есть.

Эллен остановилась, балансируя с ящиком в обнимку, пока он рылся в почтовой сумке.

— Вот. Любовное письмо. — Артур подмигнул и отправил конверт в карман ее фартука.

Эллен была благодарна ему, что он передал ей письмо незаметно, так, чтобы не увидели охранники.

Она продолжила двигаться с ящиком в руках, ступая мелкими осторожными шажками, не видя, куда ставит ноги.

Рядом послышался протяжный птичий крик. «Оаа-оаа», — звучало откуда-то. Эллен остановилась и прислушалась. Гага? Нет, две гаги… В это время года?

В следующий миг птичий крик перешел в смех. Над вереском показались два рыжих вихра — и снова исчезли.

— Я вас вижу, шалуны! — крикнула Эллен.

Сколько им лет? Четыре, пять? Они бегали всюду по острову, грязные и одичавшие… Похоже, никому до них не было дела. Если они слишком баловались, Катрин выдавала им по затрещине. Понятно, когда ей удавалось их поймать. Они были потрясающе проворными и скакали по отвесным скалам у залива, как горные козы. Иногда прокрадывались на кухню и таскали кусочки ветчины с разделочной доски или свежевыпеченные батоны, оставленные остывать на противне. Если их заставала Сабина, она охаживала их веником, словно это были крысы. Но пацаны только смеялись. Рубен их полностью игнорировал. Эллен пыталась заговорить с ними, но ответа никогда не получала. Сначала она думала, что они не умеют говорить, что у них задержка в развитии. Но в глазах их искрился хитрый блеск, а уж если дело касалось добычи чего-то вкусного на кухне, они проявляли большую хитрость.

И говорить мальчуганы умели, это Эллен скоро поняла. Но речь их была странной. Поскольку с ними никто не разговаривал, они воровали слова точно так же, как еду на кухне: слово там, другое здесь… Подслушивая за дверью или за холмиком, произносили слова, как попугаи, похоже, сами не понимая, что говорят.

Сейчас пацаны внезапно появились на скале рядом с тропинкой и с интересом наблюдали, как Эллен мучается со своей ношей.

— Чертова замарашка, — крикнул один из них, — научись слушаться, запихни себя в мешок, утопись.

Эллен остановилась и посмотрела на него.

— Это ты мне говоришь? — удивленно спросила она.

Мальчишки хмыкнули.

— Еще чего. Да ни в жисть. Ножичком пырнуть гадину, — радостно пробубнил второй.

Они согнулись пополам от смеха и исчезли за выступом. Эллен посмотрела им вслед и покачала головой.

Вместо того чтобы идти прямо к зданию столовой, она отошла в сторону старой хибары, уже давно пустовавшей, поставила ящик на землю и села на траву, прислонившись к фундаменту. Вынув письмо из фартука, надорвала конверт и прочитала:

Спасибо за рапорты. Ты молодчина. Продолжай дальше.

Нильс

Возмущенно скомкав бумажку, Эллен засунула ее обратно в карман. Одна строчка! И это ответ на два ее письма… Как будто он посылал телеграмму, когда надо платить за каждое слово. Она вспомнила его коротенькие послания, когда занималась в школе домоводства. Нильс не отдавал себе отчет в том, что слова бесплатны, что их можно тратить сколько угодно.

Подумать только, он потрудился напечатать текст на машинке!.. Эллен практически видела, как он заправляет в каретку тонкую папиросную бумагу, используемую полицейскими для своих рапортов, и, корпя над своими жалкими писульками, бегает глазами по клавишам в поисках нужной. Затем вытягивает бумагу из каретки и подписывает… Она даже рассмеялась.

Георг был намного лучше по части писем. Он всегда писал ей из деловых поездок; его письма были шутливыми, с маленькими рисуночками, изображавшими его в разных ситуациях в виде фигурки из палочек.

Интересно, не ждет ли ее дома письмо от него? Георг предупредил, что почта из Южной Америки доставляется долго и ненадежно. И что отвечать на его письма не имеет смысла, поскольку он переезжает с места на место и постоянного адреса у него нет. Но обещал писать ей так часто, как сможет.

Да, Георг был полной противоположностью Нильса. С ее стороны это не было любовью с первого взгляда, ничуть. Он был обычным молодым человеком, другом друга ее братьев. У Эллен было два брата и ни одной сестры. Привыкшая к мальчишкам и их незатейливому способу общения, она не была готова к тому, что ей будет недоставать их в школе домоводства. Летом Эллен получала большое удовольствие от плавания под парусом с молодыми мужчинами. Ей нравилась их общество, и она была горда тем, что является полноценным членом их компании.

Георг был высокий, стройный и привлекательный, с темными, зачесанными назад волосами. Он был хорошим пловцом, а еще мог сыграть «Лаймхаус-блюз» на банджо так, что волоски на коже вставали дыбом. Однажды они бросили якорь в маленьком безлюдном заливчике. Все отправились на сушу, а Эллен и Георг остались в лодке. Они немного поболтали, и Георг ее поцеловал. Сначала слегка, словно в шутку. Посмотрел ей в глаза и, поскольку она не возражала, снова поцеловал. Медленно и изучающе, мягкими губами и ищущим языком, слегка обнимая за шею. От поцелуя вниз по телу пошли волны, ощущение тяжести и тепла. И тут Георг вдруг отстранился.

— Нет, нет, — стыдливо пробормотал он. — Мне не следовало так делать. Извини, Эллен…

Но в тот момент, когда он отстранился, она сама подалась к нему. Ее движение было непреднамеренным, словно он закинул крючочек в ее рот и она была вынуждена следовать натяжению лески. Ее реакция удивила ее саму, но не Георга. Выражение его глаз стало понятно ей лишь позже. Озорство с чувством легкого превосходства. Он точно знал, как она отреагирует.

Подождав еще секунду, Георг покачал головой и пробормотал извинение за не вполне подобающий поступок. Пока она чуть ли не принудила его, поцеловав в губы. Когда он наконец ответил на поцелуй, ее охватило облегчение.

Вообще-то тогда Эллен ничего о нем не знала — кроме того, что он хорошо плавает и играет на банджо. И целуется. Остальное она узнала постепенно. Что он старше, чем она думала, — ему уже двадцать семь. Что его отец — офицер. Что он учился в школе экономики в Англии. Что он — совладелец фирмы по импорту товаров, главным образом кофе. Что у него квартира с прислугой на улице Стура-Нюгатан.

Все это произвело впечатление на ее родителей. Но не на нее. Поцелуй на паруснике — вот что посадило ее на крючок. Просто-напросто это.

Но больше они не целовались. Георг считал очевидным, что все остальное должно подождать до свадьбы…

Эллен убрала письмо Нильса в карман передника, подняла свой тяжелый ящик и направилась к столовой. Георга она не видела уже три недели — и, к своему удивлению, отметила, что почти о нем не думает. Когда они встречались, его присутствие было таким полным, но когда его не было… то его просто не было. С глаз долой — из сердца вон, как говорится. Возможно, она ужасно поверхностный человек…

Кухонное окно было открыто, чтобы выветривались запахи пищи, и когда Эллен шла вдоль стены дома, она услышала голоса. Это фру Ланге и старуха Сабина пили на кухне кофе, сидя у окна. Они привыкли это делать, когда заканчивали мытье посуды после ужина.

Эллен с самого начала считала, что у Сабины не все в порядке с головой. Со старой тряпкой, зажатой в руке, как в клешне, она все время ходила тут и там, подтирала и полировала все углы — и при этом следила за всеми и каждым. Своими круглыми черными глазами и быстрым поворотом головы Сабина напоминала сову. Также, подобно сове, она могла сидеть совершенно неподвижно, как бы уснув, мерно дыша и прикрыв веки, — а в следующую секунду уставиться на тебя широко раскрытыми глазами. Говорили, что в карантинные времена Сабина ухаживала за пациентами со всеми возможными болезнями, а сама при этом не заражалась и что за всю свою жизнь с ней не случалось ничего опаснее простуды.

Сейчас Эллен слышала ее хриплый, недовольный голос из открытого окна:

— С короткой стрижкой!.. Зачем ты взяла ее сюда?

Эллен затаила дыхание и прижалась спиной к стене. Ящик у нее в руках был тяжелый.

— Кто-то же должен был заменить Мэрту, — послышался спокойный голос фру Ланге. — Похоже, она не вернется.

— Не понимаю, как доктор позволил ей уехать, — продолжала Сабина.

Говорила она не слишком четко, так как во рту у нее лежал кусок сахара. Эллен слышала, как Сабина отхлебывает кофе из чашки.

— Она воспользовалась тем, что на катере был полицейский. Доктор не мог ей помешать, — объяснила фру Ланге.

Сабина глухо и хрипло откашлялась, словно собака отфыркалась.

— Ага, жаль… Так что надо получше присматривать за новенькой.

Затем до Эллен доносилось лишь хлюпанье кофе и хруст влажных кусков сахара, а когда женщины снова заговорили, речь уже была о другом, что не интересовало Эллен. Она не стала проходить мимо окна — вернулась, обогнула дом и зашла.

— Ящик поставь там, — сказала фру Ланге, когда девушка появилась на кухне.

Угольно-черные глаза Сабины наблюдали за ней поверх чашки.

— Эллен, ты можешь идти домой. Отскобли там пол на кухне и лестницу в мансарду, — продолжила фру Ланге, когда ящик был поставлен на пол.

Обе женщины явно хотели, чтобы их оставили одних, и Эллен ничего не имела против. Она тоже хотела, чтобы ее оставили в покое.

Это было худшим в работе прислуги — не иметь своего угла. Дома у родителей у нее была своя комната со своим письменным столом. Здесь же она жила в чужой семье и спала в кухне на диване, а свои вещи хранила в сундуке в прихожей. Гигиена тела — мытье стоя в цинковом корыте на кухонном полу; Эллен намыливала мылом одну часть тела за другой, потом смывала, а волосы мыла в раковине. Фру Ланге говорила ей, в какое время это можно делать, чтобы точно знать, что девушка одна на кухне. Но Ион приходил и уходил, когда хотел, и она постоянно ощущала неуверенность. Спешила, как только могла. И не чувствовала себя такой же чистой, как после мытья в ванне, в тишине и покое.

Сохранилась банька со старыми деревянными бадьями; ею пользовались, когда работала карантинная станция. Но сейчас она была заколочена. Несмотря на все разговоры про гигиену, помыться как следует на острове было, похоже, невозможно. О, как Эллен тосковала по ванне и по закрывающейся двери в ванную комнату!

Даже по ночам не было уверенности, что она осталась в одиночестве. Когда фру Ланге не спалось, она приходила на кухню и зажигала плиту, чтобы подогреть молоко. Единственным местом, где дверь запиралась, была уборная на улице…

Но теперь Эллен наслаждалась одиночеством.

Не спеша убравшись в кухне и прихожей, она поменяла воду в ведре и начала скрести лестницу в мансарду. Начала сверху и спускалась вниз, пятясь, чтобы не ходить по мокрой лестнице, когда все закончит. Она успела примерно до середины, когда дверь наверху открылась и послышались тяжелые неровные шаги Иона, спускавшегося в полумраке по лестнице. Эллен удивилась — она ведь думала, что находится в доме одна.

— Осторожно, можно поскользнуться! — крикнула она.

Но было уже поздно. Послышался тяжелый грохот и ругательства — Ион упал и скатился вниз по узкой крутой лестнице. По пути он опрокинул ведро, и мыльная вода окатила его и Эллен.

— Боже милостивый, как ты там? — в испуге спросила она. — Не ушибся?

Ион уселся на ступеньку, склонившись над чем-то, что держал в руках. Это был бинокль. Он висел у него на шее на ремне; от него-то и было больше всего грохота.

— Я в норме, — пробормотал Ион. — Вопрос в том, как вот с этим…

Он осмотрел бинокль и слегка потряс его, чтобы понять, не сломалось ли что. Затем взялся за перила, подтянулся, встал и двинулся мимо нее к прихожей. Там он опять чуть не поскользнулся на пролитой мыльной воде. Эллен подхватила его — и почувствовала удар биноклем, болтавшимся на ремне.

— Проклятье! — заорал Ион в приступе злости.

Они стояли в прихожей, оба мокрые от пролитой воды. Эллен потирала рукой то место, где ее ударил бинокль. Ион выглядел жалко.

— Поставлю кофе. Ты будешь? — спросила она.

Он молча кивнул. Эллен видела, как Ион похож на свою мать. Густые темные волосы, падающие на широкий лоб, хорошо очерченный рот. Но глаза его не были темно-карими, как у матери, — они имели светло-серый цвет.

— Посиди пока на кухне, — предложила Эллен. — Я сначала вытру насухо лестницу.

Когда вскоре она вернулась на кухню, на покрытом клеенкой столе уже стояли две чашки и мисочка с сухарями. Ион наливал кофе.

— Ой, — удивленно воскликнула Эллен.

— Да, сварить кофе я могу, — сказал он, ставя котелок назад на плиту. — Хотя в школу по домоводству не ходил.

Похоже, все вокруг знали, что Эллен училась в школе домоводства. Она уяснила, что здесь это достоинством не считается.

— А кофе вкусный, — заметила девушка, попробовав напиток.

Ион подвинул ей мисочку с сухарями.

— Ну как тебе здесь? Не обижают?

— Что ты…

— У тебя ладони в трещинах, — заметил он, когда она протянула руку за сухарем.

— Только не говори, что их надо промывать уксусом! — с гримасой недовольства произнесла Эллен.

Ион улыбнулся.

— Я слышал, ты уже освоилась… Но пользуйся мазью. Скажи Сабине, она поможет.

— Хм… Не думаю, что я симпатична Сабине. Честно говоря, я ее немного побаиваюсь.

— Не ты одна, — заверил Ион и обмакнул сухарь в кофе. — Она наводила страх даже на здоровенных сильных моряков… Тебе мама не рассказывала о тех, кто сбежал в ялике?

— Нет.

— Удержать матросов в изоляции на несколько недель карантина всегда было большой проблемой. Их можно было обнаружить там и сям на острове, но дальше него сбежать они не могли. И вот однажды рано утром два англичанина ухитрились захватить ялик. Они подгребли к паре рыбацких баркасов, лежавших чуть в стороне от острова, и, помахав в воздухе бутылками виски, были подняты на борт. Сабина видела, когда они отплывали. Бог знает, как им это удалось, ведь только-только начало светать… Все спали, даже ночной сторож. Сабина нашла ключ к лодочному ангару, подгребла к рыбакам и крикнула, что эти матросы бежали с Чумного острова и что у них оспа. Рыбаки, естественно, насмерть перепугались и стали угрожать матросам веслами и баграми, так что те вынуждены были покинуть баркас и вернуться на карантинную станцию… Нет, Сабину не стоит недооценивать. И потом, она знает толк в лечении ран и мелких недугов. Если не хочешь с ней говорить, тогда, я думаю, мама может поделиться с тобой ее мазью. Такие трещины на коже могут стать в сто раз хуже, если в них попадет грязь.

— Но ведь доктор Кронборг бывает здесь по средам… Я могу сходить к нему на прием.

Ион пожал плечами.

— Можешь, конечно. Но здесь немногие к нему ходят. Во всяком случае, не с этим. — Он кивнул на руки Эллен.

— Ну тогда мне точно нужно попробовать мазь Сабины… А ты не расскажешь немного о других людях здесь, на острове?

Лицо Иона тут же померкло.

— Со временем узнаешь, — безразлично произнес он.

«Не надо было мне спрашивать, — подумала Эллен. — Он из тех, кто сразу замыкается, когда кто-то проявляет любопытство».

Ион взял бинокль, лежавший на столе, и молча осмотрел его. Затем поднял к глазам и посмотрел в окно.

— Ну как, не сломался? — осторожно спросила Эллен.

— Да вроде нет.

16

То, что у Нильса имелся свой кабинет, было правдой — но с одной поправкой. Иногда казалось, что эта комнатушка — всего лишь пристройка к кабинету комиссара Нурдфельда. В любой момент тот мог открыть дверь между ними и зайти. Разумеется, Нильс не мог позволить себе столь же неожиданные визиты к комиссару — он стучал в дверь и ждал ответа. Иногда раздавалось приветливое «входите», иногда — ворчливое «не сейчас, Гуннарссон», а порой — неразборчивое мычание, означавшее что угодно.

Когда Нурдфельд был в благодушном настроении, он оставлял дверь между комнатами открытой и, пока работал, время от времени обращался к Нильсу. Если был обеспокоен или раздражен чем-то, вставал из-за стола и расхаживал взад-вперед, часто продолжая свои променады в комнату Нильса.

Дверь, все утро бывшая закрытой, сейчас распахнулась настежь.

— Гуннарссон, зайдите ко мне!

Нурдфельд постоял в дверях, махнул старшему констеблю и вернулся к своему письменному столу. Нильс поднялся и проследовал за ним. Комиссар указал ему на стул.

— Я изучил список карантинных охранников, — сказал он и постучал по бумаге, лежавшей перед ним на столе. — Всего их двенадцать; трое пенсионеры, остальные работают. Один из них, Оскар Модин, отбыл восьмимесячный тюремный срок за воровство; освобожден три года назад. Остальные судимы не были. Но Вильгельма Карлссона я не смог отыскать ни в одном регистре. Более того, с указанной датой рождения нет ни одного Вильгельма Карлссона во всей стране. Имя может быть фиктивным. — Нурдфельд убрал бумагу. — Но есть и хорошая новость — нашелся автомобиль Эдварда Викторссона.

— И где его нашли? В реке Севеон?

— Отнюдь. Он стоял возле ресторана «Лонгедраг». Сегодня позвонила госпожа Левгрен, метрдотель; она сообщила, что машину оставили там четвертого августа, то есть за день до того, как нашли Эдварда. Поезжайте, поговорите с ней. Через полчаса за вами заедут два констебля из отделения в Лоренсберге.

* * *

— Может быть, вон тот? — спросил констебль на пассажирском сиденье, когда они медленно проехали мимо ряда автомобилей перед рестораном «Лонгедраг».

— Во всяком случае, здесь это единственный «Хиллман», насколько я вижу, — произнес другой констебль, сидящий за рулем.

Автомобиль был черным или, может быть, темно-синим, и покрыт пленкой соли.

Полицейские припарковали свою машину прямо у лестницы, ведущей к ресторану. В центре города было безветренно, но здесь дул свежий ветер, и парусники, казалось, летели над серо-зеленым заливом.

На веранде сидели несколько посетителей, наслаждаясь сентябрьским солнцем, видом скалистого берега и моря внизу.

Нильс и констебли в форме едва успели выйти из полицейской машины, а госпожа Левгрен уже, торопясь, спускалась по лестнице.

— Ей, видно, не терпится нас встретить, — заметил Нильс.

Госпожа Левгрен была высокой стройной женщиной лет сорока с небольшим; волосы уложены в крепкие ровные волны, похожие на гофрированное железо.

— Будьте так любезны, припаркуйтесь с другой стороны ресторана, — попросила метрдотель, показывая пальцем. Говорила она запыхавшись и выглядела раздраженной.

Констебли посмотрели на другие автомобили, стоявшие вдоль стены набережной. Это было популярное место парковки как для посетителей ресторана, так и для тех, кто оставался сидеть внутри машины; особенно для влюбленных парочек на закате солнца. Сюда приезжали и в штормовую погоду — насладиться видом мощных волн, каскадами вздымавшихся над набережной, и брызгами морской воды, летящими на стекла автомобилей.

— Почему нам нельзя парковаться здесь? Другие же так делают, — удивился один из констеблей.

Проходившие мимо две дамы обернулись на них.

— Прошу вас, — сквозь зубы прошипела госпожа Левгрен. — Не понимаю, почему надо парковать полицейскую машину именно здесь. Выглядит так драматично… Я ведь звонила лишь насчет брошенного автомобиля! Вы не могли бы попросту забрать его отсюда и уехать?

— Конечно, госпожа Левгрен. Но сначала я хотел бы немного поговорить с вами, — сказал Нильс.

В торце веранды стоял молодой человек во флотской кепке. Он подался вперед, опершись на перила, и с любопытством поглядывал на них. Вскоре к нему присоединилось несколько других посетителей — посмотреть, что там интересного. Лицо госпожи Левгрен покрылось красными пятнами.

— Припаркуйтесь у заднего входа. Я вас там встречу, — коротко сказала она и поспешила обратно по лестнице.

Они снова расселись в автомобиле, объехали вокруг здания и припарковались рядом с грузовиком. Морские чайки, крича, летали вокруг мусорных ящиков. Констебли, заслонившись от ветра, закурили.

Задняя дверь погрузочной площадки была приоткрыта, и Нильс увидел через щель госпожу Левгрен, которая сделала ему знак подойти.

— Ну вот, — выдохнула она, закрывая дверь за ним. — Сюда, констебль.

Затем метрдотель провела его в маленький кабинетик и продолжила, поправляя «гофрированное железо» у себя на голове:

— В общем, я хотела бы поскорее избавиться от этого автомобиля. Он уже месяц стоит здесь, и никто, похоже, не собирается его забирать. Я позвонила в полицию, ведь он мог быть украден… Хотя сомневаюсь.

— Почему вы не думаете, что он украден?

— Потому что они не выглядели как похитители автомобилей.

— Кто?

— Те, кто в нем приехали.

— Значит, вы видели, кто приехал в машине? Как они выглядели?

— Один молодой и один постарше. Оба хорошо одеты. Во всяком случае, тот, что в возрасте. Тот, что помоложе, был слегка… пижонистый.

— Пижонистый?

— Да, в дорогой одежде… Помню, на шее у него был шелковый шарф.

— А пожилой? Можете описать его?

Госпожа Левгрен задумалась.

— Лет пятидесяти. Седоватый. С короткой бородкой и в очках с золотой оправой. Похож на врача.

— Почему вы решили, что он врач?

— Тот, что помоложе, называл его «доктор».

— У вас отличная память… Вы помните, как он был одет?

— Светлый костюм, шляпа… но ее он снял, когда зашел сюда.

— Значит, они зашли в ресторан?

— Да, они ужинали вместе.

— И вы уверены, что это было четвертого августа?

Госпожа Левгрен утвердительно кивнула.

— Во сколько?

— Было еще светло, светило солнце… Наверное, часов в шесть.

Нильс сделал пометки у себя в блокноте.

— Итак, они приехали сюда вместе в автомобиле. А как уехали?

Госпожа Левгрен развела руками.

— Понятия не имею. Может, с кем-то другим… Или на такси. А может быть, на трамвае.

— Вы видели, в какую сторону они пошли?

— Нет, на это я никогда не обращаю внимания. Когда посетители уже уплатили по счету, на них не смотришь. Если вы понимаете, что я хочу сказать, — добавила она извиняющимся тоном.

— Понятно. А кто из них платил?

— Тот, что постарше; но на чай почти ничего не дал.

— А после того, как они расплатились, вы ничего не припомните?

— Нет. Но я вспомнила о них на следующее утро, когда увидела, что автомобиль все еще стоит тут. Подумала, что они скоро придут и заберут его. Но он стоит вот уже целый месяц…

— Спасибо большое, госпожа Левгрен, — поблагодарил Нильс и поднялся. — Больше у меня нет вопросов.

— А автомобиль?

— Мы распорядимся, чтобы его забрали.

На ее лице появилось облегчение.

* * *

Без пяти минут пять Нильс и комиссар Нурдфельд появились в приемной доктора Кронборга. Они подождали несколько минут. Наконец последний на сегодня пациент — крупный, тучный господин — выплыл из кабинета доктора, на ходу неловко застегивая рубашку. Нурдфельд взялся за ручку двери, прежде чем мужчина успел ее закрыть, и вошел, сопровождаемый Нильсом.

Доктор поднял голову от письменного стола.

— Старший констебль Гуннарссон! — удивленно воскликнул он. — Мне казалось, мы с вами уже покончили с делами… А вы кто? — И оглядел комиссара Нурдфельда.

Тот представился.

— Я буду краток. Мы здесь в связи со смертью молодого человека. Похоже, вы были одним из последних, кто видел его в живых. А возможно, и последним.

Это было сказано наудачу, но они сразу поняли, что заход оказался верным. Доктор Кронборг выглядел так, будто в него попала ядовитая стрела. На секунду казалось, что он утратил контроль над мышцами лица. Подбородок опустился, глаза тупо смотрели в пустоту. Но тут же он резко тряхнул головой, приходя в себя.

— Я не совсем понимаю… Кто-то из моих пациентов был убит вскоре после визита ко мне?

— Не знаю, был ли он вашим пациентом, — ответил Нурдфельд. — Но у нас есть свидетель, который видел вас вместе в ресторане «Лонгедраг».

Доктор нахмурил лоб и задумался. Затем просиял.

— Ах, вы имеете в виду того молодого человека? Я уже не помню, как его зовут… Мы были не слишком близко знакомы.

— Его звали Эдвард Викторссон. Вы приехали в ресторан в его автомобиле и ужинали вместе, — напомнил Нильс.

Доктор быстро кивнул.

— Да, да, я помню… Присаживайтесь, я сейчас все объясню.

Нурдфельд взял себе стул для пациентов, ближайший к столу, и уселся. Нильс принес себе маленький стульчик в стиле рококо, стоявший у стены. Выглядел тот весьма хлипким, и Гуннарссон пристроился на нем со всей осторожностью.

— Я встретил его на большом приеме, — начал доктор Кронборг. — Он подошел ко мне, представился; рассказал, что интересуется сделками по покупке и продаже акций, но что в этом деле он новичок. Слышал где-то, что я разбираюсь в данной сфере и помогаю друзьям и знакомым советами. Это правда, я совершил несколько удачных операций с акциями и охотно делюсь опытом с теми, кого знаю. Но он был мне совершенно не знаком, так что я вежливо отказался. Однако он оказался очень настойчив и захотел пригласить меня на ужин в ресторан «Лонгедраг». Чтобы закончить с его приставаниями, я согласился. На следующий день он заехал за мной, и мы поехали в ресторан.

— Он не приглашал вас, это вы платили, — напомнил Нурдфельд.

— Да, я не хотел быть у него в долгу. И подчеркнул, что мои советы — лишь советы, а не гарантии.

— Но послушайте, доктор, — встрял Нильс, — Эдвард Викторссон вряд ли был вам незнаком.

Доктор, все время сидевший лицом к комиссару Нурдфельду, раздраженно взглянул на старшего констебля.

— Что вы имеете в виду?

— Вы рассказывали мне о семействе Викторссон, когда мы вместе были на острове. И, должно быть, встречали Эдварда, прежде чем тот перебрался в город.

Доктор Кронборг удивленно поднял брови.

— Так он, значит, из той семьи Викторссонов? Вы уверены?.. Да, что-то знакомое в нем было… Но у меня нет никаких ясных воспоминаний о детях Викторссонов. Они покинули остров подростками.

— А он не упоминал, что знает вас?

— Нет, — твердо ответил доктор.

— Как он вел себя во время ужина в ресторане? Был обеспокоен, чего-то опасался? — спросил Нурдфельд.

— Ничуть. Он много болтал, но в основном ни о чем. Хвастался. Подавал себя как бизнесмена, но я так и не понял, чем он занимается.

— А после ужина? Что было потом? — Нурдфельд, подавшись вперед, с любопытством смотрел на доктора.

— Ничего особенного. Мы распрощались и поехали домой.

— Вы распрощались?

— Да. Задумывалось так, что он отвезет меня домой на своей машине. Но когда мы вышли, он увидел компанию, гуляющую на пирсе, — веселые, нарядные и слегка подвыпившие люди, которых он, очевидно, знал. Они поболтали с ним и предложили присоединиться к ним на вечеринке, происходившей где-то на вилле неподалеку. Меня тоже позвали, но я отказался. Он ушел с теми людьми, а я поехал домой на трамвае. Вот и все. — Он замолчал; вид у него был обеспокоенный. — Значит, сын Викторссонов плохо кончил?

— Вы не знаете, что это были за люди? — продолжал Нурдфельд, не реагируя на риторический вопрос доктора. — Или где находится эта вилла? Упоминались ли какие-нибудь имена?

Доктор покачал головой.

— Сколько их было? Женщины или мужчины?

— Шесть-семь человек; и мужчины, и женщины… мужчин, мне кажется, было больше. Я не обратил на них особого внимания — просто подвыпившая компания. Он ушел с ними, и я, по правде говоря, почувствовал облегчение, потому что устал от него. С тех пор я о нем не вспоминал.

* * *

— Вы ему верите? — спросил Нильс, когда они снова стояли на улице.

— Если он врет, то делает это хорошо, — ответил Нурдфельд.

Они шли по тротуару, Нильс вел рядом свой велосипед. Липы уже пожелтели — лето выдалось сухим.

— Доктор лечит также персонал на острове, верно? Он мог узнать Эдварда, — напомнил Нильс.

— Это не обязательно. Эдварду было шестнадцать, когда он уехал. Мальчишка, вероятно, не пересекался с доктором, если был здоров. Когда они встретились на приеме, ему было двадцать восемь, и он изо всех сил старался выглядеть как бизнесмен и светский лев.

— Но Эдвард, должно быть, узнал доктора, не так ли?

Нурдфельд остановился зажечь сигару.

— Да, — коротко согласился он. Затем затянулся несколько раз, пока не удовлетворился тягой, и выдохнул дым. — Да, должно быть.

Они продолжили свой путь.

— Значит, следующий след — это вилла в районе «Лонгедрага»?

— Да.

— Но мы не знаем какая.

— Не знаем. Но там была шумная вечеринка. Кто-то должен был что-то слышать или видеть.

17

Бронсхольмен, 7 сентября 1925 г.

Дорогой старший констебль!

Что ты можешь быть лаконичен, мне известно. Но одна-единственная строка в ответ на два письма средней длины — это почти бессовестно. Ты вообще недостоин моих следующих рапортов… Впрочем, вот тебе, по крайней мере, еще один.

Я начинаю находить общий язык с Ионом, сыном фру Ланге. Сначала я чуть не угробила его — он поскользнулся на мыльной воде, когда я мыла мансардную лестницу. У него проблемы с ходьбой после какого-то происшествия, и я боялась, что он станет калекой после того, как загремел, а меня немедленно отошлют домой. Но его больше всего беспокоил бинокль. Впрочем, и он, и бинокль остались без повреждений, и все закончилось кофепитием на кухне.

Теперь я знаю, почему Ион все время ходит по острову и почему у него на шее висит бинокль. Он наблюдает за птицами. Ему, должно быть, непросто передвигаться здесь с больной ногой. Ты и сам знаешь, какой здесь ландшафт: утесы, ущелья, поросшие вереском пригорки и топкие луга у берега. Всего несколько протоптанных тропинок — и я не думаю, что птицы живут именно рядом с ними.

Ну как, констеблю стало интереснее? Человек с биноклем! «А смотрит ли он на самом деле на птиц?» — наверняка подумаешь ты. Как ассистент детектива я, естественно, рассуждала в том же ключе — и сделала вид, что интересуюсь островными пернатыми. Это оказалось правильной темой — он тут же стал разговорчивым, а глаза его заблестели, вместо того чтобы оставаться, как обычно, угрюмыми и полными неприязни. И да, он действительно интересуется птицами и много знает о них. Какие породы здесь водятся, когда прилетают по весне, где откладывают яйца и прочее. Кроме того, он подписан на журнал орнитологов — это я знаю потому, что Артур протянул ему таковой, вынув из своей почтовой сумки.

Кроме птиц, есть еще кое-что, способное зажечь его глаза, — Мэрта. Но тут надо подбираться осторожно. Мне кажется, он скучает по ней. А его неприязнь ко мне объясняется тем, что я заняла ее место. Я спросила, были ли они друзьями, но ответ не получила. Думаю, это влюбленность на расстоянии.

Во всяком случае, я рада, что немного сблизилась с Ионом и что сегодня у нас был разговор о птицах. Это вообще единственный разговор, что случился у меня здесь с момента приезда. Я пробовала говорить с Катрин, женщиной, чей дом находится по соседству, но она не слишком общительна. А когда я вчера попробовала поболтать с ее двойняшками, она позвала их и заперла дверь.

У меня такое чувство, что я здесь не пользуюсь симпатией. Причины следующие: 1. Я не Мэрта; 2. Я не родилась на острове; 3. Раз я по собственной воле приехала сюда, то, должно быть, сделала нечто столь отвратительное, что мне не место на материке.

Да, еще одно. Ты просил меня узнать, нет ли среди персонала не местных. Кроме меня, есть один — это охранник по имени Оскар Модин, его зовут Модде. Говорят, он сидел в тюрьме и перебрался сюда потому, что в городе никто не хотел брать его на работу. Так что он может быть интересной личностью. Я присмотрюсь к нему. Выглядит он довольно непритязательно и отнюдь не как прожженный злодей, но кто знает…

На этот раз достаточно. А я ожидаю от тебя ответ приличной длины!

Твой много работающий, кислый, как уксус, ассистент

18

Фру Ланге казалась удивленной, когда Ион спросил, нельзя ли ему взять Эллен с собой понаблюдать за птицами. Эллен показалось, что в ней борются противоречивые чувства: нежелание отпустить подчиненную для ее собственного удовольствия; стыд за собственного сына, занимавшегося этими глупостями вместо того, чтобы работать; радость оттого, что ее ни на что не годный и одинокий сын, похоже, нашел себе друга.

Наконец, она разрешила им идти безмолвным кивком.

Теперь они продвигались между утесами по южной стороне острова — Эллен в пальто и шляпе колокольчиком, а Ион в толстом вязаном свитере.

Она восхищалась его упорством, когда он подтягивал свою больную левую ногу. Бинокль раскачивался из стороны в сторону, колотя его по животу, он тяжело дышал на подъемах. Эллен подавляла в себе импульс взять его под руку.

Ион показал пальцем на стайку турпанов, лежавших, лениво покачиваясь в мелкой зыби; все были самцы. Он протянул ей бинокль, чтобы она могла рассмотреть этих элегантных созданий цвета черного бархата с белым обводом вокруг глаз, как у Клеопатры. Было ветрено и прохладно, но птицы, похоже, наслаждались погодой — просто лежали в хорошей компании, позволяя морю качать себя на гигантских качелях, пока ветер ворошил их перья.

— Какие красивые, — заметила Эллен.

— И умные, — добавил Ион. — Их самки не кладут яйца здесь, как чайки и гаги, — их-то гнезда все время опустошают. Удивительно, что чайки и гаги еще существуют, ведь люди приходят и забирают их яйца. Просто свинство, как с ними обращаются…

В подтверждение того, что он сказал, на скалу прямо над ними села чайка, запрокинула голову и жалуясь, закричала в небо.

— «Вор, вор!» — кричит она. — Слышишь?

Эллен засмеялась, но замолкла, увидев выражение лица Иона. Тот не шутил — он разозлился.

— Свинство, — зашипел он. — Свинство! — Развернулся и, прихрамывая, пошел обратно.

Эллен двинулась за ним. Она попыталась снова разговорить Иона о жизни птиц на острове, но он отвечал односложно. Девушка направила бинокль на небольшой утес у берега, где сидели несколько самок гаг и чистили перышки.

— У тебя отличный бинокль, — заметила она. — Должно быть, дорогой.

По какой-то причине это замечание разозлило Иона еще больше. Фыркнув, он забрал у нее бинокль и продолжил идти, сжав челюсти.

Расщелины скал поросли приморской армерией и другими цветами, колышущимися от ветра. Эллен попыталась перевести разговор на растения вместо птиц. Это его немного растопило. Ион, казалось, знал названия всего, что они видели. Внезапно он остановился, заговорщицки прищурил глаза и сказал:

— Хочешь посмотреть на мой сад?

— Конечно, — удивленно ответила Эллен.

Она думала, что Ион повернет назад к зеленой полосе острова, где находились домишки персонала; но он, напротив, пошел дальше, к горной его части. Двигался он быстрее, нетерпеливее и прерывисто дышал. Было ясно, что юноша уже бывал здесь много раз — он выбирал более ровные участки пути и избегал трещин и перепадов высот.

— Стой тут, — внезапно приказал Ион. — Не ходи, пока я тебе не крикну.

Они находились у северной оконечности острова, где утесы обрывались в воду.

— Почему? — спросила Эллен.

Но Ион уже ушел в направлении пригнутых ветром зарослей боярышника. Казалось, он забрел прямо в колючий кустарник. Потом пропал. Эллен ждала.

— Ион? — осторожно позвала она.

Но услышала лишь ветер.

Ею овладело чувство беспокойства. Ион вел себя странно.

— Ион! — снова крикнула она.

— Теперь можешь идти. — Голос его звучал приглушенно, одновременно близко и далеко.

Эллен подошла к кустам боярышника. У бедных растений не было шансов расти ни вверх, ни вширь. Сгорбившиеся от ветра, они были вынуждены тянуться навстречу друг другу, пока их ветви не образовывали переплетение, прочное, как стена. Подойдя ближе, Эллен увидела небольшой проем в растительной гуще. Если б она не видела, как Ион пошел именно туда, то попросту не заметила бы его.

— Осторожнее, — крикнул он.

Следуя по проходу, Эллен попала в пещеру метра три глубиной и столько же шириной. Та продолжалась еще метров десять, пока не сузилась у кучи крупных камней. На острове было много разных пещер, но эта оказалась особенной. На дне ее, на аккуратных клумбах, обрамленных круглыми камнями, росли львиный зев и мальва. Вдоль стен карабкались розы, запутанные в сетях жимолости. Это были не дикие розы, а садовые — белые и рубиново-красные.

Посреди пещеры на перевернутом ящике из-под сахара гордо, со скрещенными на груди руками, восседал Ион и поглядывал на нее снизу вверх. Бахрома боярышника переваливалась через край утеса у него над головой, словно затеняющая маркиза.

— Ну как тебе мой сад? — спросил он.

Эллен быстро соскользнула к нему по камням.

— Но, Ион, это же просто чудо! — воскликнула она, одновременно рассматривая розы вблизи. — Откуда они у тебя? Как смогли тут вырасти?

Он улыбнулся, довольный.

— Я выкопал несколько кустов за домиком Сабины. Они были такие хилые, что она, мне кажется, по ним не горюет. Здесь им гораздо лучше. Но другие цветы я вырастил из семян, заказанных по почте. Землю брал с картофельного поля; понемножку, по мешку… Никто не заметил.

— И ты таскал мешки с землей сюда?

— Не полные. Я беру, сколько мне по силам, и это отнимает столько времени, сколько получается, — произнес Ион, ища что-то под брезентом в конце пещеры. — А удобряю я почву сгнившими водорослями фукус. — Он принес еще один ящик из-под сахара, чтобы Эллен могла сесть. — Поливать мне не требуется — влажность высокая, как в земле, так и в воздухе. Весной здесь образовывается небольшой водопад. — Он показал пальцем на камни у короткого конца пещеры.

— А ветер? — спросила Эллен.

— Ты чувствуешь хоть какой-то ветер?

Он был прав. Хотя над ними дул свежий ветер, здесь было совершенно безветренно. Кусты боярышника оказались отличным заслоном.

— Ты устроил себе настоящий рай, — похвалила Эллен.

— Да, это, наверное, единственное место на острове, где ты предоставлен сам себе. Найти его невозможно, если не знаешь. Ты ведь никому не расскажешь? Я брал сюда только тебя и Мэрту.

— Ясное дело, Ион. Я очень ценю, что ты мне его показал.

Они молча посидели в этом маленьком садике. Здесь было тепло, как будто в пещере заперли кусочек лета. А над ними выл и свистел ветер, и клочья облаков гнались друг за другом по небу.

«Значит, вот что это за укромный уголок Иона», — подумала Эллен. Непросто же ему живется здесь… При его физическом увечье он оказался вне среды островных трудяг. А неотесанные охранники вряд ли разделяли его интерес к птицам и растениям. Неудивительно, что он резок и угрюм.

Но Мэрта, очевидно, была его другом. А может, и более того… Почему ей так отчаянно хотелось покинуть остров? Но вопрос этот деликатный… Ей нужно быть осторожнее, особенно после того доверия, что он ей оказал. Может быть, спросить его о Хоффмане? Эллен размышляла о том, как сформулировать вопрос. Пока она думала, сам Ион прервал молчание вопросом:

— Почему ты хотела получить здесь работу? Разве так уж трудно найти ее в городе?

Хоть она и была подготовлена к этому вопросу, он все же застал ее немного врасплох.

— Ну мне просто хотелось уехать как можно дальше, — ответила Эллен, пожимая плечами. — Лучше всего в Америку.

— Ну, во всяком случае, Бронсхольмен лежит в правильной стороне. Корабли в Америку проходят мимо нас. С ними всегда хочется уплыть…

На секунду снова установилась тишина. На цветке львиного зева жужжала пчела.

— Но почему тебе хотелось уехать? — спросил Ион. — Тебе было плохо там, где ты жила?

— Несчастная любовь, — пробормотала Эллен, опустив глаза.

Так она планировала ответить, если кто спросит. Несчастная любовь воспринимается с уважением и деликатностью, без дальнейших объяснений. И от Иона Эллен ожидала особого понимания — ведь у него явно имелся сходный опыт.

Но ее ответ, похоже, пробудил его любопытство. Ион заинтересованно повернулся к ней, словно ожидал большего, а поскольку не дождался этого, спросил:

— Он был с тобой груб?

— Кто?

— Твой жених. Ты поэтому хотела уехать?

— Нет, нет. — Эллен покачала головой. — Просто… А-а, не хочу об этом говорить.

Ион сочувственно кивнул.

— Ты забеременела? — тихо спросил он.

— Нет! — в ужасе вскрикнула Эллен.

Он стеснительно провел рукой по волосам. Затем откашлялся и спросил совсем другим голосом:

— Мама думает, что ты была замешана в преступлении.

Она хмыкнула.

— Нет, не была. Но говорить об этом не хочу, я же сказала.

В чем дело? Это ей надо расспрашивать его.

— Модде сидел в тюрьме, — продолжил Ион, не замечая ее раздражение. — А Вилле зарезал парня ножом. Его так и не поймали, но он прятался, пока не смог попасть сюда и получить работу охранника.

— Ничего похожего я не совершала, — пояснила Эллен обиженным тоном, одновременно стараясь запомнить новые сведения. Кстати, кто этот Вилле? Тот худой коротышка с плохими зубами и мерзким запахом изо рта? — Я просто оказалась несчастливой в прежней жизни и хотела начать все заново — и на новом месте, — пояснила она.

Ион коротко и резко рассмеялся.

— Мерзкое место для нового начала… Почему же именно здесь?

— Я искала среди объявлений — и увидела, что здесь ищут прислугу. Посмотрела карту и увидела, что остров лежит далеко. Это меня устраивало.

— А ты знала, что здесь за место?

— Немного. Но в итоге была удивлена — ведь карантинную станцию должны были упразднить… Я и не знала, что здесь осталось несколько пациентов. Это ведь так? — Она выжидающе посмотрела на него.

Ион поднял с земли палочку и начал тыкать ею в остатки водорослей вокруг растений.

— Станцию собираются упразднить, — спокойно сказал он. — Но лишь через некоторое время. Шестнадцатый год был плохим. Тогда не осталось ни одного пациента. Корабли шли прямо в гавани на материке, без остановки у нас. Моряки не обследовались, грузы не контролировались. Это больше не требовалось, сказал доктор Кронборг. Карантинная станция стала несовременной. Нас всех здесь должны были уволить. Охранников, персонал на кухне, врачей, медсестер… впрочем, медсестры и так уже разъехались. Все готовились перебраться на материк.

— Тебе было страшно уезжать?

— Страшно? — Он покачал головой — Нет; наоборот, я думал, это будет замечательно. Мама тоже была не против. Уже тогда овдовевшая, но отличная хозяйка, она планировала получить место в каком-нибудь приличном доме. Я думал, что возьмусь за какую угодно работу. Я был тогда совершенно здоров, — добавил Ион, бросив быстрый взгляд на свою ногу. — Мне кажется, мы бы хорошо устроились. Я подумывал уехать с острова как можно скорее. Для тех, кто постарше, все намного хуже. Весь их опыт изоляции пациентов и санации грузов бессмыслен вне станции. Для них упразднение стало бы катастрофой. И вдруг внезапно все изменилось.

— А что случилось?

Он иронично улыбнулся.

— Мы получили подарок. Нового пациента. Не больного, как те, кто появлялся раньше, — так нам сказали. Он был сумасшедший. Его надлежало держать взаперти в перестроенном зале корпуса для обследований. Время от времени его должен был осматривать доктор. Наша задача — охранять его. Простая работенка, думали мы сначала. Единственный пациент на весь персонал… Мы раньше никогда не имели дело с такими, как Хоффман.

Эллен услышала имя Хоффмана впервые.

— А какой он? — осторожно спросила Эллен. — Буйный?

Ион убрал увядшую розу с куста поблизости от него, оторвал лепестки один за другим и дал им упасть на землю.

— Да, — коротко ответил он.

— Ты видел его?

— О да. Это он со мной сделал, — сказал он, указывая на свою ногу. — Теперь я не смогу найти работу на материке. Я ни на что не годен — и должен оставаться здесь всю оставшуюся жизнь и жить за счет мамы. Бесполезен…

— Ты не бесполезен, — возразила Эллен. — Ты столько знаешь о птицах! А этот сад — просто шедевр! Ты мог бы стать садовником.

Ион сделал гримасу и поднялся.

— Я думаю, нам надо вернуться. Маме не понравится, что ты так долго не работаешь.

Он убрал назад, под брезент, ящики из-под сахара, положил камни вокруг края брезента, чтобы тот не сдвинулся, и начал взбираться наверх вдоль короткой стороны пещеры, двигаясь столь мучительно и неуклюже, что Эллен отвернулась, дабы не смущать его.

19

Двенадцатью днями позже, идя от столовой к дому фру Ланге, Эллен увидела массу птичек, взлетевших высоко в небо и круживших, как стая насекомых, хаотично и упорядоченно в одно и то же время.

Когда она мыла посуду после ужина, Ион взял полотенце и помог ее вытереть. Фру Ланге неодобрительно посмотрела на него.

— Это единственная работа, на которую я теперь годен, — пояснил он.

Эллен рассказала ему об увиденной стае птиц и спросила, не хочет ли он выйти с ней, посмотреть на пернатых, как они недавно делали.

— Не сегодня, Эллен, — ответил он, — иди сама. Можешь взять бинокль, если хочешь.

— Спасибо. Но будет лучше, если мы пойдем вместе. Ты расскажешь о том, что мы увидим…

Ион покачал головой.

— В другой раз.

Чуть позже Эллен пошла к утесам.

Она уже начала привыкать к тяжелой работе и меньше выматывалась. Раньше попросту с ног валилась после ужина; ей хотелось лишь добраться до дивана и заснуть. Но теперь у нее прибавилось сил, и она радовалась возможности походить среди скал, подставляя лицо свежему ветру.

После разговора с Ионом в засаженной цветами пещере тот снова замкнулся и не заговаривал с ней. А вот укрытое от глаз место позволяло ему чувствовать себя защищенно и свободно. Эллен надеялась, что он еще возьмет ее туда. Но этого не произошло…

Она догадалась, что Ион сболтнул лишнее, когда рассказывал ей о Хоффмане. Это имя при ней не упоминал никто. Однажды, когда они с Катрин стояли возле больничного корпуса, Эллен показала пальцем на забранное решеткой окно в корпусе для обследований и с показным безразличием спросила, не там ли сидит пациент. Катрин лишь уставилась на нее, шокированная и онемевшая, и Эллен поняла, что не должна была знать о его существовании.

Она всегда прислушивалась к разговорам, подавая завтрак и ужин охранникам в столовой. Но, когда те говорили о своей работе, речь чаще всего шла о мелком ремонте, который они все время производили в помещениях карантинной станции. Там все было либо сломано, либо чинено-перечинено.

Особо внимательно Эллен наблюдала за Модде и Вилле, двумя охранниками с криминальным прошлым. Модде был шумный, болтливый мужик с пивным животом. Он не скрывал своего прошлого и охотно развлекал товарищей в столовой тюремными историями.

Убийца Вилле был молчалив и почти всегда замкнут — возможно, по той простой причине, что запах изо рта делал невозможным его общение с другими. У него был неприятный блуждающий взгляд, а в его манере сутулиться и опускать подбородок к груди крылось осознание своей вины. Эллен без труда могла представить его себе в качестве убийцы, но не понимала, зачем усложнять дело ножом, когда он мог добиться своей цели, просто дохнув пару раз на жертву.

Она шла вдоль моря, подняв воротник пальто и прижав его плотнее к шее — дул сильный ветер. Было солнечно и холодно, в воздухе чувствовалась соль.

Турпаны лежали на своем излюбленном месте, покачиваясь на волнах, и чистили свои бархатные костюмчики, не обращая внимания на сильное волнение на море. Время от времени кто-нибудь из них нырял, чтобы через секунду вернуться на место, словно и не покидал его. В их движениях была какая-то беспечная элегантность.

Улыбнувшись, Эллен убрала бинокль и двинулась дальше по скалам, пытаясь идти тем же путем, что и в прошлый раз.

Уже на расстоянии она увидела кусты боярышника, скрывавшие пещеру с садом Иона. Оглядевшись вокруг, дабы убедиться, что она в одиночестве, подошла к кустам.

Протиснувшись через вход, заколебалась. Казалось неправильным навещать тайное место Иона без него самого. Но ведь она здесь, на острове, чтобы изучать все и всех вокруг…

Эллен спустилась по камням вниз в пещеру, подошла к брезенту на другом конце и сдвинула камни, служившие грузом. Под ними обнаружился небольшой склад вещей: палки, служившие подставками для растений, жестяное ведро, ржавая лопата, лейка. Ион все же иногда поливал цветы… Где он, интересно, брал воду и как далеко ему приходилось идти с полной лейкой?

Немного поодаль лежал небольшой пакет, завернутый в клеенку и перевязанный бечевкой. Эллен подумала, что это связано с посадками — возможно, какой-то инструмент, который Ион хотел защитить от влаги. Но когда она его подняла, оказалось, что он почти ничего не весит.

Развязав веревку, Эллен развернула клеенку и достала жестяную коробочку. Крышка немного заржавела, но открылась легко.

Сначала девушка подумала, что внутри лежит дохлая мышь с бантиком на шее. Она вздрогнула и быстро поставила коробочку на пол. Затем сделала глубокий вздох. С бьющимся сердцем снова открыла крышку и отошла в более светлое место в пещере, чтобы осмотреть нечто волосяное и светло-коричневое.

Теперь стало ясно, что никакая это не мышь, а прядь человеческих волос, перевязанная голубой лентой. Там же лежал бело-серый комок, напоминавший чуть отполированный камень. Эллен осторожно потрогала его. Кажется, это кусок мыла…

Она закрыла крышку. Заворачивая коробочку в клеенку, пожалела о своем любопытстве. Теперь Эллен не помнила, как в точности она была завернута и как была завязана бечевка. Заметит ли Ион разницу? Она упаковала все как могла аккуратнее, положила пакет назад и накрыла брезентом. Затем быстро выбралась из пещеры наверх.

Солнце стояло низко над горизонтом, и ландшафт вокруг стал красноватым. Эллен продолжала прогулку, размышляя над своей находкой. Почему Ион хранил эти странные вещи?

Во впадине с низкорослыми деревьями и кустами можжевельника она наткнулась на тропинку, похоже, ведущую к карантинной станции. Пошла по ней, но потом остановилась, повернулась и посмотрела в другом направлении — туда, где тропинка, изгибаясь, шла вдоль горы. Вероятно, она вела к наблюдательной башне на вершине. Эллен видела эту забавную башню каждый день с тех пор, как оказалась здесь, но так близко, как сейчас, к ней еще не подходила. Башня выглядела в точности как шахматная ладья, с зубчатой стеной наверху. Можно ли забраться на нее? Оттуда наверняка открывается отличный обзор всего острова…

Эллен начала подниматься по тропинке. Вскоре подъем стал таким крутым, что девушка скорее карабкалась, чем шла. Последнее усилие — и вот она, башня, прямо перед ней. Строение оказалось меньше, чем казалось на расстоянии, — метров десять-двенадцать высотой. Просмоленная черная дверь из дерева открывалась с трудом, но была не заперта.

Внутри Эллен на секунду остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Наверх шла узкая винтовая лестница из клепаного железа. Девушка, крепко держась за перила, стала подниматься.

Лестница заканчивалась железной дверью. Когда Эллен ее открыла, ветер налетел с такой силой, что она чуть не повалилась назад. Вышла на платформу на крыше как раз вовремя, чтобы увидеть закат солнца, скользящего вниз, в море. Его красный свет отразился в висящем здесь корабельном колоколе.

Вид был потрясающий. Ни одно судно не могло пройти к материку незамеченным. Эллен представила себе, как дозорные с карантинной станции стояли здесь в любую погоду и звонили в колокол, когда приближался корабль.

Остров распростерся внизу, как живая карта. Теперь Эллен знала, как он выглядит: расстояния, очертания, природа, постройки… Она сделала круг по башне, время от времени поднимая к глазам бинокль.

Вот она, станция с домом начальника, больничными постройками, складским помещением и столовой. А чуть выше, как на небольшом плато, — домики работников, обшарпанный скотный двор, огород и множество тропинок, петляющих там и сям.

Повернувшись на запад, Эллен увидела скалистый ландшафт с его расселинами, лесными озерцами, можжевеловыми островками — огромная непоколебимая спина острова, обращенная к морю и силам природы.

Она попыталась найти кустарник боярышника, где у Иона был сад, но тот, наверное, был скрыт чем-то высоким.

Снова направив бинокль на территорию станции, девушка заметила, как кто-то движется по тропинке. Она настроила линзы на большее увеличение. Будто бы какой-то зверь, большой и лохматый… Время от времени он исчезал из поля зрения, а потом снова появлялся.

Установив максимальную резкость, Эллен увидела, что это мужчина. На нем не было формы охранника, так что охранником он не был. При этом — ни карантинный начальник Рапп, ни доктор Кронборг. Этого мужчину она никогда раньше не видела. Огромного роста, с рыжей бородой, густой гривой волос и такими же бакенбардами, он шел широким шагом, подавшись вперед.

Теперь мужчина был намного ближе. Эллен опустила бинокль. Не было никаких сомнений, что этот человек направляется к башне.

Внезапно она поняла, кто это.

Молниеносным движением Эллен забросила бинокль за спину, чтобы он не мешал, и бросилась к двери и вниз по винтовой лестнице. Она страшно боялась споткнуться в темноте, но еще больше боялась, что Хоффман успеет дойти прежде, чем она выберется из башни. Дрожащими руками толкнула дверь и выскочила. Площадка вокруг башни была пуста, но девушке уже было слышно его тяжелое дыхание на последних метрах крутого подъема. Она бросилась за башню и встала там неподвижно, прижавшись к стене. Услыхала, как входная дверь открылась и снова захлопнулась, а вслед за этим из башни эхом донеслись шаги, когда Хоффман начал подниматься по железной лестнице. Сейчас он будет наверху, на платформе у зубчатой стены, где только что стояла она… Эллен уже знала, какой потрясающий обзор открывается оттуда. От Хоффмана ничего не ускользнет.

Сердце ее билось так сильно, что, казалось, застряло в горле, вызывая ощущение тошноты. Она должна стоять абсолютно неподвижно, совершенно тихо. Эллен помнила, как только что смотрела сверху во все стороны — но ни разу не глянула вниз. Ни разу она не нагибалась через парапет и не смотрела вдоль башенной стены вниз на землю. Девушка надеялась, что и Хоффман не станет этого делать. Потому что тогда он увидит ее. Но пока она не привлечет его внимания звуком или движением, ему не должно прийти это в голову.

Эллен уставилась на можжевельник, так низко стелющийся по земле, что его можно было принять за мох.

Значит, он сбежал! Что он делает в наблюдательной башне? Высматривает лодку, которая должна забрать его с острова?.. Надо немедленно вернуться на станцию так, чтобы он ее не заметил, и предупредить начальника карантина и охранников.

Интересно, где он стоит сейчас… На западной стороне, прямо над ней, и смотрит на море? Или прямо над дверью и глядит в другую сторону — на залив, станцию и тропинку? Если б она знала, что он на западной стороне, то прокралась бы вдоль стены башни на противоположную сторону и побежала по тропинке, невидимая для него… Но Эллен и понятия об этом не имела. Она могла лишь стоять неподвижно и ждать, когда он покинет башню.

Девушка бросила взгляд на море. На горизонте виднелись контуры судна. Со скоростью улитки оно перемещалось по прямой, как будто двигалось по колее театральной кулисы. Эллен следовала взглядом за судном, пока то не пропало за линией горизонта.

Тянулись минута за минутой. Наступали сумерки. Поверхность морской воды стала холодного, матово-ртутного цвета, а маленькие шхеры казались черными полосками. Эллен не слышала из башни ни единого звука. Ремень тяжелого бинокля натер шею, но она не смела поменять положение. Малейшее движение могло привлечь внимание Хоффмана.

Наконец ей показалось, что она слышит какой-то глухой мерный звук, идущий сверху вниз. Сразу после этого послышался стук двери, которую открыли, а затем закрыли, и вслед за этим — тяжелые шаги на площадке по другую сторону башни. Потом наступила тишина. Похоже, Хоффман ушел.

Эллен неподвижно постояла еще минут двадцать, пока не осмелилась покинуть свое место и ослабевшими со страху ногами обошла вокруг башни, а потом спустилась к тропинке. Теперь было довольно темно. Она понятия не имела, где находится. Всю дорогу девушка была готова к тому, что Хоффман внезапно выскочит из-за куста можжевельника или какого-нибудь холмика. Страх не отпускал ее, пока она не оказалась на карантинной станции.

В доме начальника на втором этаже горел свет, но внизу было темно. Эллен постучала в дверь колечком из меди. Никто не открыл.

— Эй! Капитан Рапп! — крикнула она в сторону светящегося окна.

Дверь оставалась закрытой. Эллен прекратила стучать и пошла прочь.

Ей следовало бы пойти к корпусу для обследований и оповестить охрану. Но страх того, что Хоффман находится где-то рядом, в темноте, лишал сил. Надо как можно быстрее идти домой.

20

Никогда раньше она не была так рада видеть теплый желтый свет лампы в окне фру Ланге. Но пока не хотелось видеть ее саму. Эллен осторожно открыла дверь в прихожую, поднялась на цыпочках по лестнице и постучала в дверь Иона.

— Да? — прозвучал его ворчливый голос.

У нее не было времени ждать, пока Ион откроет дверь, и она сразу вошла. Молодой человек лежал в темноте на кровати. Когда появилась Эллен, он поднялся, зажег спичку и запалил лампу на прикроватной тумбочке.

— Поздновато же ты пришла, — произнес он. — Я уже думал, не пора ли идти искать тебя…

Эллен почувствовала запах алкоголя и заметила около керосиновой лампы пустой стакан. К счастью, пьяным Ион не был.

— Ион, — тяжело дыша, сказала она. — Хоффман сбежал!

Он изумленно посмотрел на нее. Щеки его покрывала темная щетина.

— Что ты имеешь в виду?

— Я его видела! Наверху, у дозорной башни.

— Ты его встретила?

Эллен решительно кивнула, сняла бинокль и положила его на столик рядом.

— Он поднялся на башню, а я пряталась внизу. Потом спустился. Он где-то на острове. Охранники должны выйти на его поиски. Я стучала в дверь дома, где живет шеф, но никто не открыл.

Ион слушал, уставившись на нее. Вдруг уголки его рта поднялись, и, к ее изумлению, он расхохотался.

— Ты стучала в дверь шефа? — Покачал головой. — Эллен, ты просто бесподобна.

— Но это правда! — возмущенно произнесла она. — Я отчетливо видела Хоффмана в бинокль. Это не мог быть никто другой. Окладистая борода и густые волосы, высокий и широкоплечий…

— Вроде похоже на Хоффмана.

— Он может уплыть на катере Артура! — продолжала Эллен. — Возможно, он уже удрал!

— Ну нет, так плохо его дела не обстоят. Хоффман не уплывет. — Ион озабоченно потер лоб. — Похоже, мне надо тебе кое-что объяснить… Кажется, никто другой не подумал это сделать.

— Ты о чем?

— Сходи сначала к маме и скажи, что ты дома. Чтобы ей не надо было посылать парней на поиски. Если хочешь знать, она очень беспокоилась за тебя.

— Поиски меня? — воскликнула Эллен. — Поиски нужны…

— Делай, как я сказал. Потом снова поднимись ко мне, и мы поговорим.

Она открыла рот, собираясь протестовать, но Ион махнул рукой.

— Сначала сходи к маме.

Фру Ланге сидела у себя в комнате и шила. Светлый круг от керосиновой лампы дрожал над ней на потолке, как дух-хранитель. Она подняла взгляд на Эллен, стоявшую в полумраке на пороге. Хозяйка действительно выглядела обеспокоенной.

— А, это ты, — облегченно произнесла она.

В следующее мгновение на ее лицо вернулось обычное строгое выражение, и Эллен приготовилась получить взбучку.

— Я только хотела сказать, что уже дома, — быстро произнесла она. — Заблудилась среди утесов. Но теперь я вернулась, и вам не нужно беспокоиться. Я буду наверху у Иона, если понадоблюсь.

Девушка вежливо сделала книксен и закрыла дверь, прежде чем фру Ланге успела что-либо сказать. Потом сразу поднялась в мансарду.

Ион сидел на кровати. Фитиль у лампы был сильно прикручен. Молодой человек налил в стакан немного самогона.

— Лекарство, — пояснил он, заметив ее взгляд. — Бедро сильно болит… Садись.

Жестом показал на единственный стул в комнате. Эллен повесила пальто на его спинку и нерешительно села.

— Сейчас расскажу, как обстоит дело. И не перебивай меня, чтобы я не потерял нить. Я не совсем трезв… Но сейчас мне нужно тебе все рассказать. Помнишь, я сказал, что Хоффман явился к нам как подарок?

Эллен кивнула.

— Он был дикий и сумасшедший, но мы без проблем с ним справлялись. И благодаря ему станция могла существовать еще какое-то время. Были даже произведены некоторые улучшения больничных зданий. Кронборг потребовал под это дело определенные условия. Он убедил Медицинское управление оплатить современный катер, чтобы сам доктор мог быстро приезжать и уезжать с острова. Затем переехал в город, но сохранил свою квартиру в доме шефа на втором этаже для временной ночевки.

Эллен беспокойно поерзала на стуле.

— Да-да, Ион, но не надо ли сказать охране…

— Ты не можешь заткнуть свой болтливый рот хоть на секунду и дать мне говорить? — рявкнул Ион. Затем глотнул самогона, прикрыл на секунду глаза и продолжил: — Поначалу все шло хорошо. У Хоффмана случались вспышки, но он сидел взаперти, и против десяти сильных парней у него не было шансов. Через год он заболел воспалением легких. Доктор Кронборг осмотрел его и дал лекарства, однако ему стало только хуже. Доктор опять перебрался сюда и наблюдал Хоффмана каждый день. Наконец он заявил, что больной не выживет. Все на острове заволновались: ведь если Хоффман умрет, то станцию закроют. Не говоря доктору ни слова и отчаявшись, в камеру к нему отвели старуху Сабину… — Ион хихикнул. — Она напоила его своим травяным отваром, положила нагретые водоросли на его обнаженное тело и прочитала пару заклинаний. И этот огромный зверь лежал спокойный и смирившийся, как прибившийся к берегу кит…

— И это помогло?

— Нет, конечно. Но к весне ситуация изменилась. Температура спала. Хоффман все еще лежал; он почти ничего не ел и страшно исхудал. За таким сговорчивым пациентом стало легко ухаживать. К нему надо было заходить лишь для того, чтобы покормить супом или вынести поганое ведро. Мы начали привыкать к нему такому. И вдруг однажды он вскочил с постели и бросился на зашедшего к нему охранника!

Ион рассек ладонью воздух, и Эллен вздрогнула.

— Кстати, это был Модин. Он звал на помощь, и все мы бросились туда. Хотя Хоффман похудел и ослаб, сил у него было на удивление много. Когда мы вбежали в комнату, то увидели, что ему удалось отобрать у Модина ремень и начать душить его. «Выпустите меня, иначе ему не жить!» — закричал Хоффман. Если б он был в силе, мы вряд ли ослушались бы его, но, видя, каким слабым и трясущимся он стал, решили, что сможем скрутить его. Мы открыли дверь настежь, будто собираясь его выпустить. Нетвердым шагом Хоффман приблизился к нам, таща Модде, словно собаку на ошейнике. Когда он оказался в дверном проеме, мы набросились на него с дубинками, хранившимися в смежной комнате. Он, конечно, сопротивлялся, но нам удалось освободить Модде и запереть дверь за Хоффманом. В неразберихе ремень остался в камере, а мы этого не заметили. На следующее утро Хоффман повесился на спинке кровати. «Ну, теперь нам всем конец», — подумали мы. Но кто-то заметил, что его веко подрагивает. Мы ослабили ремень и послали за доктором. Ну и идиоты же мы были! — Ион стукнул себя по голове кулаком. — Представляешь? Хоффман хотел умереть, а мы спасли ему жизнь… — Он покачал головой, словно собственный рассказ был ему непостижим.

— Но иначе было бы бесчеловечно, — вставила Эллен. — Не могли же вы просто стоять и смотреть, как он умирает… Он же человек.

— Нет, — решительно возразил Ион, — он не человек. Но мы этого тогда не знали. Хоффман выжил, но долгое время лежал в постели и ничего не ел. Буквально ничего. Дело было не в плохом аппетите — он начал голодовку. Потерпел неудачу с повешением — и теперь решил уморить себя голодом… Доктор Кронборг был в замешательстве. Он объяснил нам, что Хоффман находится в состоянии, называемом психической депрессией, и если оно не пройдет, наступит смерть. Похоже, так оно и было, потому что Хоффман выглядел скорее мертвым, чем живым. Сабина считала, что его надо отнести к морю, чтобы в легкие ему попал морской воздух. Доктор решил, что это можно попробовать. Тощего, как скелет, и в полубессознательном состоянии, Хоффмана замотали в одеяла и перенесли на берег. Дело было в марте, холодно и ветрено, так что доктор решил подержать его на воздухе лишь короткое время. Был риск, что он снова подхватит воспаление легких. Но уже через пару минут Хоффман открыл глаза и заморгал от ветра. На следующий день мы повторили то же самое, и он попытался сесть. А через несколько дней снова был на ногах и начал есть. Но потребовал, чтобы его выпускали на воздух каждый день, иначе он опять начнет голодовку.

— И доктор пошел на это? — удивленно спросила Эллен.

— Да. Он же видел, что это единственное, что дает результат. Он приказал, чтобы пациента каждый день, в любую погоду, выводили на берег в наручниках. Часто сам доктор участвовал в этих прогулках и разговаривал с пациентом, пока они шли. Однажды он собрал весь персонал и сказал, что, по-видимому, разобрался в случае Хоффмана. И тогда мы узнали еще одно новое слово. — Ион поднял голову. — Пациент страдал не только депрессией, но и клаустрофобией. Знаешь, что это такое?

Эллен кивнула.

— Боязнь замкнутого пространства.

— Именно. Когда Хоффмана заперли в тюрьме, страх сделал его безумным и буйным, сказал доктор. За свое буйство он был наказан помещением в меньшую камеру, где стал столь безумен, что его пора было перевозить в психбольницу. Там его снова поместили в камеру, к тому же надели на него смирительную рубашку и закрепили ремнем, что сделало его еще более безумным и буйным, так что никто больше не мог с ним иметь дело. Доктор сказал, что этот замкнутый круг надо разорвать и тогда состояние Хоффмана изменится. — Ион изобразил голос доктора: — Дать некоторую толику свободы. Не полную, конечно, а маленькими дозами. Например, разрешить прогулки по берегу.

Он сделал паузу и допил самогон из стакана. Эллен с нетерпением ждала. Прикрыв глаза, Ион начал массировать больную ногу.

— Эти прогулки пошли Хоффману на пользу, — продолжил он. — Больной снова ел как обычно и набрал вес. Единственный раз, когда у него была вспышка, случился во время сильного шторма, когда в течение нескольких дней Хоффману запретили обычные получасовые прогулки. Постепенно доктор решил, что можно попробовать снять с него наручники. Хоффман ходил взад-вперед по берегу, жестикулировал и разговаривал с доктором, а охранники шли следом с дубинками наготове. Заключенный был спокоен, поэтому дубинки оказались не нужны. По прошествии получаса доктор иногда говорил: «Мы пройдемся еще немного, у нас интересный разговор», — и тогда мы снова ходили туда-обратно. Теперь доктор Кронборг стал очень интересоваться своим пациентом и был уверен, что добился чего-то важного, предписав ему прогулки по берегу. О том, что первой это предложила Сабина, он уже не вспоминал.

— А какого мнения было Медицинское управление насчет того, что Хоффману разрешили выходить? — спросила Эллен. — Ведь назначение Бронсхольмена состояло в том, чтобы полностью изолировать его.

— Доктор Кронборг не видел никакого смысла в том, чтобы информировать Медицинское управление о прогулках Хоффмана. Он считал, что они не поймут его методы. По его мнению, шведская наука безнадежно отстала в том, что касается психических расстройств.

— Но, Ион, — прервала его Эллен, вставая, — Хоффман гуляет сейчас!

— Я слышал. Сядь… В результате этих благотворных прогулок доктор Кронборг счел, что Хоффман достаточно спокоен и разумен для следующей ступени — книг. Мы думали, что Хоффман едва грамотен, но оказалось, что он прямо-таки глотает книги. У доктора была большая библиотека в его квартирке в доме шефа, и когда ему надоело носить книги Хоффману, он разрешил тому приходить, сидеть и читать у него. Там же, в доме шефа, заключенный начал писать детективы. Доктор поощрял его в этом — и устроил так, что они были изданы. Естественно, под псевдонимом.

— Значит, Хоффман пишет книги? — недоверчиво переспросила Эллен.

— Насколько я знаю, да. Я ни одной из них не читал, но доктор Кронборг говорит, что они очень популярны. А Хоффману, похоже, нравится писать. С тех пор как начал писать, он все больше и больше времени проводит в доме шефа, и все меньше — в своей камере. Наконец он поселился в квартире доктора на втором этаже. Начальник карантина ничего не имел против. Ну да, ты же видела капитана Раппа — ему бы получить свой виски, и наплевать на все остальное. Доктор переехал в город и занимается своей частной практикой. Теперь он приезжает сюда всего раз в неделю.

— Значит, Хоффман живет теперь в доме шефа? — спросила Эллен. Она с содроганием подумала о том, что стучалась в дверь того дома и кричала в светящееся окно на втором этаже.

— Ну да. Мне следовало бы сказать тебе об этом раньше.

— Да уж, следовало, — сердито согласилась Эллен.

Ион с извиняющимся видом пожал плечами.

— Ты же здесь новенькая. Мы толком не знали, что тебе можно рассказывать.

— А Медицинское управление никогда не делает проверки?

— Делает, конечно. Тогда мы разыгрываем спектакль с Хоффманом, запертым в камеру, из которой побег невозможен. Дурацкий, но, по мнению доктора, необходимый спектакль во всеобщих интересах.

Озадаченная Эллен покачала головой.

— Значит, Хоффман свободно передвигается по острову? И как давно?

— Уже семь лет.

— Поразительно!

— Да, — вздохнув, согласился Ион, — но именно так обстоят дела. — Чуть постанывая, он с помощью рук поднялся на кровати повыше к подушкам. На секунду закрыл глаза, борясь с приступом боли, и добавил: — Мы редко его видим, потому что он в основном сидит в доме.

— А что он делал в дозорной башне?

— Думаю, любовался видами. В ясную погоду Хоффман ходит туда на закате. По ночам сидит на втором этаже шефского дома и читает или пишет свои детективные истории. Или же занимается делами в приемной доктора в чумной больнице.

— Делами? Относящимися к продаже его книг?

— Нет, такое его не интересует. Этим занимается доктор.

— Тогда какими делами?

Ион кивнул на бутылку, стоящую на столике.

— Продажей самогона? — удивленно спросила Эллен.

— Именно. Некоторые охранники помоложе баловались этим, но в основном ради азарта; не думаю, что они много на этом заработали. Капитан Рапп знал об этом, но ничего не имел против получать время от времени бутылек-другой. Конечно, Хоффману стало известно о небольшом приработке охранников. Он решил, что эту идею следует развить. Что нам надо развернуть деятельность, которая пошла бы на пользу всему острову.

— Нам?

Ион криво усмехнулся.

— Да, Хоффман сказал нам, потому что уже рассматривал себя не как заключенного, а как одного из обитателей Бронсхольмена. Я точно не знаю, как это организовано, но время от времени сюда заходит судно. Всегда по ночам. Заранее мы ничего не знаем. Однако доктор знает, потому что всегда находится на материке, когда это происходит. Так что теперь все мы — контрабандисты.

Эллен обвела взглядом стены из неструганых досок и жалкую мебель в комнате Иона.

— А это доходное дело? Вы, похоже, не особо разбогатели…

Ион потер свой небритый подбородок.

— Деньги кладут в фонд, которым управляет доктор. Он обеспечит наше существование, когда станцию упразднят. А еще мы получаем отличные подарки. — Он горько усмехнулся. — Хоффман тут за Деда Мороза. Поразительным образом он знает, что хочется каждому из нас. На позапрошлое Рождество мама получила аметистовую брошь. Когда она была молодой, то видела такую брошь на одной иностранке, жившей на карантинной станции несколько недель, и так и не смогла забыть ее. Это было самой красивой вещью, что ей довелось видеть. И она получила в точности такую же от Хоффмана. Понятия не имею, как он добывает такие вещи. Может быть, с помощью доктора. Или Артура… Сам я получил бинокль. Мне стыдно, что я его принял. Сколько раз я думал выбросить его в море — но все же сохранил. Это потрясающий бинокль… — Ион закусил губу и замолчал. Затем добавил, стыдливо пожав плечами: — Еще у меня есть журнал орнитологов. Он неожиданно начал приходить по почте, адресованный мне. Я уверен, что за этим стоит Хоффман.

— Но если у него столько свободы, почему он не сбежит? — удивилась Эллен.

Ее вопрос, похоже, удивил Иона.

— Зачем, если ему здесь хорошо? На материке его разыскивали бы, охотились за ним. Рано или поздно он снова оказался бы в тесной камере. Здесь же он отлично живет в доме шефа — король в своем собственном королевстве… Мама каждый вечер готовит ему ужин. После периода болезни доктор отдал приказ, чтобы ему готовили деликатесы. Роскошные, обильные трапезы по вечерам вошли у Хоффмана в привычку.

После паузы он продолжал, понизив голос:

— Другая его привычка — чтобы молодая прислуга приносила ему еду наверх на подносе. И, если Хоффману того захочется, оставалась на ночь. Будет возражать — тем хуже для нее. И ее семьи. Одну строптивую девушку нашли за дровяным сараем задушенной так, что горло было почти перерезано. В свидетельстве о смерти доктор Кронборг написал, что она умерла от чахотки.

Эллен пораженно смотрела на него. История, рассказанная Ионом, была такой страшной, что она не знала, верить ли ей.

— Следующая девушка была сговорчивее, — продолжал он, отведя взгляд. — Но когда она забеременела, ее, естественно, заменили.

— А что случилось с ребенком? — прошептала Эллен.

— С детьми, — поправил Ион. — Они — наши соседи. — Он мотнул головой в сторону окна.

— Двойняшки Катрин? Разве их отец не Рубен?

— Нет. Перед самыми родами Хоффман выдал ее замуж за Рубена, чтобы у нее была семья. И им разрешили въехать в домик, где жили Мэрта с матерью, потому что он был достаточно большим для семьи с детьми. Мать Мэрты должна была перебраться в домик вдов, а Мэрта — к нам. Хоффману нравились такие перестановки.

— Неудивительно, что Катрин и Рубен все время ругаются…

Снаружи за домиком послышались шаги, и Эллен узнала голоса карантинных охранников. Ион не обратил на них внимания. Он лежал головой на подушке и смотрел прямо перед собой.

— Потом настала очередь Мэрты носить поднос Хоффману. Ночью я пошел к дому шефа, увидел, что в спальне наверху горит свет, и представил себе, что там происходит. Я слышал, как она кричала: «Нет, нет…» Схватив дубинку в больнице для обследований, я побежал к Хоффману, решив убить его. Но они лежали в кровати так близко друг к другу, что я не отважился ударить — боялся попасть в Мэрту. Пока я стоял, колеблясь, Хоффман повернул голову и увидел меня. Вскочив, он выхватил у меня из рук дубинку, отшвырнул ее, затем поднял меня высоко вверх, сбросил с лестницы и вернулся в спальню. Будто вытряхнул корзину с мусором.

— Боже мой! — выдохнула Эллен.

— Я лежал у подножия лестницы и орал от боли всю ночь. Подняться я не мог. Дверь в спальню оставалась закрытой, и я слышал звуки насилия. Я звал Раппа, но шеф наполовину глух и, как правило, пьян. Только под утро он проснулся и споткнулся об мое тело. Карантинные охранники отнесли меня к лодочному ангару, и я попросил их отвезти меня в больницу в городе, не привлекая к этому доктора Кронборга. У меня были переломы ноги в нескольких местах, и мне пришлось пролежать, как бревно, пару месяцев. Мне уже никогда не быть таким, как прежде. Но я жив. А мог бы и шею свернуть…

Снаружи снова послышались голоса; свет с улицы заставил их обоих посмотреть на окно.

— Видишь кого-нибудь? — спросил Ион.

Эллен подошла к окну.

— Это парни с фонарями. Кажется, Вернер и Рубен.

В следующий момент раздался громкий стук в дверь внизу. Стиснув зубы, Ион опустил больную ногу на пол. Едва он поднялся с кровати, как дверь в мансарду открыла фру Ланге. Волосы ее были заплетены в седую косу, как она делала перед сном. В руке у нее была лампа.

— Надень пальто, Эллен, — приказала она. — Есть работа на ночь.

21

На причале перед складским помещением собрались все жители острова; не было только Катрин и двойняшек. Зажженные подвесные фонари качались на ветру на своих железных руках-кронштейнах.

Молодые и старые стояли, тесно сбившись и вглядываясь в темное море, молчаливые и выжидающие. Сцена напомнила Эллен общие сборища, когда все в деревне собирались вокруг пасхального огня или столба во время праздника летнего солнцестояния, объединенные чувством кратковременного единения. Девушка стояла рядом с Ионом и фру Ланге, как стояла бы рядом со своей собственной семьей. От услышанного она все еще чувствовала себя сбитой с толку.

Сквозь шум волн и скрип фонарей вдруг послышался шум мотора. Эллен посмотрела на Иона. В мерцающем свете лицо его выглядело чужим.

— Что происходит? — спросила она.

Он взял ее за руку и быстро сжал, не говоря ни слова.

Вскоре Эллен смогла различить контуры судна, приближавшегося с потушенными огнями. Жители Бронсхольмена что-то возбужденно бормотали друг другу.

Из темноты появилось судно. Подобно кораблю-призраку, он предстал перед ними, неожиданно большой, с черным корпусом. Он подошел к причалу бортом. На палубе появились люди и бросили швартовые охранникам.

Затем все стало происходить стремительно. Появились сходни, и одновременно широко открыли ворота складского помещения. Охранники бросились туда и вышли снова, везя каждый по грузовой тачке. На палубе вдруг появился целый ряд железных бочек и деревянных ящиков. Ящики грузили на тачки и отвозили в складское помещение, бочки катили туда же. Новые бочки и ящики поднимались из трюма непрекращающимся потоком. Ион повернул Эллен за плечи и потащил к сходням. Когда появилась следующая бочка, он кивнул ей, и они покатили бочку к складу. На ней было написано «100 л». Сто литров в каждой бочке. В ящиках были десятилитровые канистры, по шесть в каждом. Эллен быстро подсчитала: груз состоял из нескольких тысяч литров чистого спирта.

У ворот складского помещения стоял Артур с блокнотом в руках и считал каждую бочку и каждый ящик. А внутри, среди прилавков для распаковки, стояла фру Ланге с фонарем и показывала, где что ставить. Ион взял свободную тачку и похромал обратно к судну. Когда Эллен снова вышла на причал, ей пришлось отскочить в сторону, чтобы не оказаться на пути катящейся бочки. Она стояла у стены помещения и удивленно осматривалась.

Работа шла быстро и ритмично, как в хорошо отрепетированном танце. В свете фонарей мелькали потные лица. Участвовали все, даже женщины и пожилые, — и все, похоже, знали, что надо делать. Старуха Сабина хватала груз своими костлявыми пальцами и тащила его, как только могла.

Появилась коробка с этикеткой известного коньяка. Ее тут же взял капитан Рапп — и понес к своему дому. Обратно он так и не вернулся.

Тут Эллен увидела голову, возвышавшуюся надо всем происходящим спокойно и невозмутимо, будто это была голова тюленя над колышущимся морем. В пятнистом свете от фонарей девушка разглядела ту самую бороду и копну волос. Сомнений не было — этого мужчину она видела в бинокль из наблюдательной башни. Какой он огромный вблизи! Как будто принадлежит другой породе человеческих существ. Его взгляд беспрерывно блуждал между судном, причалом и складом; он ничего не делал и ничего не говорил, но явно участвовал во всем, что происходило вокруг, — как режиссер, наблюдающий за спектаклем из зала.

У Иона случилась неприятность с тачкой — из-за его подпрыгивающей походки с нее соскользнул ящик с канистрами. Движением руки Хоффман подозвал другого мужчину, поднявшего ящик и перехватившего тачку. Эллен было больно видеть, как Иона оттолкнули. В следующую секунду он уже стоял с пустыми руками, оглядываясь и ожидая указаний, затем отошел в сторону, чтобы не стоять на дороге.

Прищуренный взгляд Хоффмана скользнул по стенам лодочного помещения и остановился на Эллен. Ее словно пронзили чем-то холодным и острым.

Она поспешила вместе с другими на причал и постаралась приспособиться к быстрому рабочему темпу: поднимала, переносила и напирала так, что пот тек ручьями. Артур ободряюще подмигивал ей всякий раз, когда отмечал ее груз в дверях склада.

Впервые Эллен почувствовала себя одной из островитян. Никаких колкостей со стороны охранников, никаких ругательств, смешков или глупых шуток. Как и все, она была шестеренкой в этой хорошо смазанной машине. Сердце стучало от возбуждения и физического напряжения, щеки раскраснелись. Она чувствовала себя живущей на полную катушку — так же, как это было в детских играх в темных осенних садах вместе с братьями и их приятелями, когда они воровали у соседей яблоки и играли в прятки среди кустов смородины.

Вдруг все закончилось. Ворота складского помещения закрылись, мужчины на палубе втянули сходни, а крепежные канаты отцепили. Застучал мотор, и судно медленно пришло в движение. Оно прошло залив, и его поглотила тьма.

Несколько охранников прислонились к стене складского помещения. Артур повернулся спиной к ветру, чтобы прикурить сигарету. Затем он повернулся к Эллен и улыбнулся.

— Ты отлично справилась, малышка… Делала такое когда-нибудь раньше?

— Никогда.

Но она была рада похвале. Обернулась, ища Хоффмана, однако его уже не было видно.

Иона девушка нашла чуть в стороне, в темноте, около больничных зданий. Он закрыл глаза; лицо его искажала гримаса — как всегда, когда ему было больно.

— Пошли домой, — предложила Эллен.

Ион покачал головой.

— Нет, нет. Есть еще работа.

Он захромал в сторону склада, открыл одну из дверей, повернулся к Эллен и кивнул ей, чтобы заходила. Та заглянула внутрь. В правой части помещения фру Ланге и несколько женщин из дома вдов были заняты распределением бочек, бутылок, поварешек и воронок.

— Разбавление и розлив по бутылкам, — объяснил Ион. — Сделаем за ночь, сколько успеем. Остальное потом. Передохни пока немного.

Двадцать минут спустя помещение превратилось в фабрику. В ее центре Артур и фру Ланге замеряли и смешивали спирт из канистр с водой из бочонков. Вдоль лавок стояли мужчины и женщины, черпавшие разбавленный спирт и разливавшие его по бутылкам через воронки. А по другую сторону от лавок шел Рубен, закупоривал наполненные бутылки пробками и паковал в коробки. Чувствовалось, что они делали это раньше много раз. Эллен встала рядом с Ионом. От запаха спирта заслезились глаза. Она попыталась приноровиться к общему темпу, не разливая при этом жидкость, одновременно стараясь запомнить все, чтобы описать в следующем рапорте Нильсу.

Легкий сквозняк заставил ее повернуть голову. Вошел Хоффман и осторожно закрыл за собой дверь.

— Просто продолжай, — прошептал Ион и подвинул к ней пустую бутылку.

Эллен наклонилась над бочкой, стоявшей между ними, затем поварешкой с помощью воронки наполнила бутылку. Позади она услышала шаги Хоффмана, шедшего по помещению и наблюдавшему за работой. Он приглушенным голосом поговорил с фру Ланге и Артуром. Вскоре она снова почувствовала сквозняк, когда Хоффман вышел.

Артур дважды хлопнул в ладони.

— На сегодня хватит, — крикнул он. — Заполните те бутылки, что стоят на прилавках, и закончим на этом.

Когда они вышли из помещения, над морем уже затеплился рассвет. Ветер утих; после алкогольных паров чистый воздух действовал как лекарство. Эллен пошла с Ионом к дому. Она чувствовала себя сбитой с толку и смущенной. Что это было? Но Ион только устало качал головой на ее вопросы.

— Ты быстро учишься, — только и сказал он.

Когда они зашли в прихожую, молодой человек поощрительно подмигнул и добавил:

— Умница. Выспись хорошенько.

И поплелся к себе наверх, ступенька за ступенькой.

Эллен вдруг ощутила страшную усталость. Она легла на кухонный диван не раздеваясь, слыша нетвердые шаги Иона наверху. Голова была полна мыслями и чувствами; тем не менее она мгновенно провалилась в сон. Ей снились бочки, катящиеся на нее в темноте так быстро, что она не могла их остановить, и пристальные глаза, следящие за каждым ее движением.

* * *

Эллен проснулась — и поняла, что утренний свет заполняет кухню как-то иначе, чем обычно. Наверное, уже очень поздно… Она поднялась, растопила плиту и сварила кофе. Но ни фру Ланге, ни Иона не было видно, так что она выпила его в одиночестве. Затем поспешила к столовой. Однако, придя туда, обнаружила, что дверь заперта. Не было видно ни души.

Внизу, у залива, тоже было пусто. По пристани ходила ее величество серебристая чайка. Старые фонари уже сняли с железных креплений. Ночное действо казалось нереальным. Где же все?

Эллен вернулась обратно к домикам персонала и заметила, что шторы везде задернуты.

Когда она снова оказалась дома на кухне, фру Ланге сидела за столом, накинув на плечи шаль, и пила кофе, оставленный Эллен в котелке. Добродушно кивнув ей, она произнесла:

— У нас сегодня утром выходной, разве Ион не сказал тебе?

— Нет, — удивленно ответила Эллен.

— Так всегда бывает после доставки.

— Во сколько тогда мне начать в столовой? — спросила девушка.

Фру Ланге покачала головой.

— Ты можешь вместо этого помочь мне с ужином в доме шефа. Сегодня приедет доктор. Он всегда появляется на следующий день. Приходи на кухню в три. А пока ты свободна.

Свободна на все утро! Как это прекрасно… Но Эллен точно знала, что именно ей надо сделать. Едва оставшись одна, она взяла папку с бумагой из своего саквояжа, зашла в туалет на дворе, спрятав бумагу под пальто, и закрылась там. Стоя на коленях, на туалетной крышке вместо стола и с небольшим оконцем в качестве источника света, девушка написала длинное письмо Нильсу. Она писала маленькими буковками, чтобы оставалось как можно больше места; укротила свою жажду красочных описаний и постаралась придерживаться фактов — они были действительно драматичными, так что и этого было достаточно. Закончив, положила бумагу в конверт, заклеила его и надписала: «Старшему констеблю Нильсу Гуннарссону». Затем положила его в другой конверт, адресованный соседу Нильса, и приклеила марку. Она пропустила отъезд Артура сегодня утром, так что придется подождать до завтра. Эллен расстегнула блузку и засунула письмо под бюстгальтер. Потом подумала, не пойти ли ей в дом и не положить ли письмо под матрац кухонного дивана, но решила, что так, как сейчас, будет надежнее.

Ближе к трем она пошла к дому коменданта. На лужайке перед ним стояла группа охранников; они болтали и сплевывали снюс[10] длинными коричневыми струйками. Когда Эллен проходила мимо, они обернулись и пробормотали приветствие. Раньше такого не случалось. Эллен даже обернулась, чтобы удостовериться, что они не поздоровались с кем-то другим.

Затем она обошла дом коменданта и зашла с черного хода на кухню, где в большом чане уже варилась телячья нога. Эллен было велено удалять косточки из яблок, а фру Ланге тем временем отбивала кухонным молотком мясо.

На Бронсхольмене в основном готовили разное мясо и овощи. Хоть местные жители и находились посреди моря, рыбу они не ели почти никогда, чем были до смешного горды и всегда подчеркивали это. Сколько раз Эллен приходилось слышать, что карантинный персонал отнюдь не рыбаки и что они едят настоящую еду, то есть мясо! Она усматривала в этом своего рода профессиональную гордость, некий способ отличаться от других жителей шхер. Возможно, это стало даже важнее при том положении дел, которое вскоре должно было измениться.

Работая, Эллен пыталась представить себе реакцию Нильса на ее рапорт. Это же просто бомба! Он должен осознать, что недооценивал ее как наблюдателя, и пожалеть о снисходительном похлопывании по ее плечу. «Ты молодец…» Да, уж это точно. Теперь наступает его очередь действовать.

Перед тем как подавать ужин, Эллен должна была сменить кухонный фартук на накрахмаленный. Ровно в шесть она отнесла чашки с телячьим бульоном и вазочку с сырными палочками четырем гостям, сидевшим за обеденным столом. Доктор Кронборг только что появился и все еще был с красным носом и слегка слезящимися глазами после быстрой езды на катере. Капитан Рапп уставился перед собой остекленевшим взглядом; за воротник его мундира была небрежно заправлена салфетка. Хоффман выглядел довольно скромно. Борода выглядела, как обычно, по-дикарски, но рубашка под жилеткой оказалась безупречно белой и чистой, а длинные волнистые волосы были зачесаны назад с какой-то бесшабашной элегантностью, что делало его похожим на богемного художника или эксцентричного ученого. Ставя перед ним чашку с бульоном, Эллен с ужасом вспомнила рассказанное Ионом вчера вечером. Четвертым гостем был Артур. Одетый в плохо сидящий пиджак, он был почти неузнаваем без шкиперской формы и фуражки.

В камине вот уже несколько часов горели дрова, обогревая большую комнату.

Во время прислуживания Эллен пыталась уловить что-нибудь из разговора участников ужина. Беседовали в основном доктор и Хоффман. Артур говорил, лишь когда к нему обращались, а капитан Рапп сидел молча и выглядел совершенно отсутствующим. Досадно, но разговор крутился в основном вокруг самых обычных вещей, и хотя Эллен старательно пыталась играть роль невидимки, четверо мужчин, казалось, не забывали о ее присутствии. Единственное, что ей удалось уловить, — это что Артур должен был отвезти на континент первую партию вечером следующего дня, но ни имена, ни места не назывались. У Эллен также создалось впечатление, что ночная разгрузка судна прошла по плану и что все остались довольны.

После ужина Хоффман и доктор перешли в соседнюю библиотеку выпить кофе с коньяком. Капитан Рапп отправился назад в ту часть дома на первом этаже, где находилось его жилище. Артур поблагодарил и ушел. Похоже, что, уходя, он чувствовал облегчение, решила Эллен. Он был здесь не совсем на месте.

Вся обратившись в слух, Эллен понесла кофейник Хоффману и доктору.

Библиотека не вполне заслуживала свое название. Помимо нескольких испорченных влагой полок с изданиями по судоходству и военной истории, других книг почти не было. Оба господина сидели, устроившись в кожаных креслах, сытые и довольные, со стаканами коньяка под рукой. На первый взгляд было нелегко определить, кто из них доктор, а кто пациент. Эллен с удивлением обнаружила, что Хоффман сейчас надел очки, небольшие, в золотой оправе, как и сам доктор, а когда она зашла, то увидела, что он поднял взгляд от блокнота.

Она хотела бы еще немного задержаться в комнате. Но, налив кофе и предложив сигары, ей оставалось лишь сделать книксен и уйти.

Прежде чем вернуться к фру Ланге и мытью посуды, Эллен задержалась у закрытой двери библиотеки. Внутри разнесся рокочущий смех Хоффмана, и она поняла, что по-настоящему интересный разговор начался только сейчас.

* * *

Примерно через час Эллен уже покончила со своими обязанностями и ушла из шефского дома. Фру Ланге осталась, чтобы быть под рукой, если мужчинам что-то понадобится.

Сквозь туманную тьму Эллен разглядела, что в одном из окон столовой для персонала горит свет. Такого в это время суток обычно не бывало. Подойдя ближе, она услышала музыку и смех, раздававшиеся изнутри. Из любопытства зашла внутрь — и оказалась на чем-то вроде вечеринки. Остановившись в дверном проеме, огляделась.

В центре комнаты стоял Оскар Модин, играя на аккордеоне, а вокруг него ходили в танце, похожем на ирландскую джигу, один из охранников на па́ру со старухой Сабиной. Другие охранники сидели на скамьях вокруг стола, смеялись и хлопали в такт.

У стены, выходящей на кухню, поставили стол, полный бутылок. Рядом расположился Артур. Сняв пиджак, который был на нем в шефском доме, и закатав рукава рубашки, он снова стал самим собой.

— Андерс Эрикссон! — выкрикнул он.

Охранник постарше поднялся, подошел к Артуру, и тот протянул ему две бутылки со столика. Охранник триумфально поднял их в воздух, по одной в каждой руке, а остальные зааплодировали. Артур засмеялся и выкрикнул следующего мужчину.

За одним из столов Эллен приметила темные бакенбарды Иона и присела рядом с ним на скамейку. Он удивленно посмотрел на нее. Когда она села, до нее дошло, что она и старуха Сабина — единственные женщины здесь. Нагнувшись к Иону, чтобы ее не заглушали музыка и гул, Эллен спросила:

— Что тут у вас?

— Раздача, — прошипел Ион ей в ухо. По запаху из его рта она догадалась, что он уже приложился к бутылке, стоявшей на столе.

— А мне? — спросила Эллен.

Он покачал головой.

— Только мужикам.

Тот же принцип распределения самогона, что и законного алкоголя, подумала Эллен. Какая-либо специальная книга учета не требовалась: в записной книжке у Артура был полный порядок, и он ставил птичку возле каждого имени.

Когда пришла очередь Иона, он добрел до стола, взял свои бутылки и засунул их в карманы куртки. Затем заковылял обратно к Эллен, пока охранники аплодировали.

Оскар заиграл на аккордеоне новую мелодию, еще более развеселую и быструю, чем предыдущая. Эллен вдруг почувствовала чью-то руку на своей — и прежде чем успела понять, что происходит, Вернер уже потащил ее в диком галопе. Что это был за танец? Она его совсем не знала. Да и Вернер тоже, подумалось ей. Но темп был быстрый.

Старуха Сабина прервала свой собственный танец, чтобы показать им правильные движения; очевидно, это был один из танцев, что она знавала в молодости, в лучшие дни карантинной станции, о которых она так много говорила, — когда моряки стояли на якоре по несколько недель и развлекались музыкой и танцами. Грациозным движением приподняла свою длинную юбку и сделала несколько шагов туда-сюда, одновременно выкрикивая невнятные инструкции. Эллен, хохоча, покачала головой. Затем последовала за импровизированным галопом Вернера, сделав по дороге несколько шагов из чарльстона, чем вызвала восторг и аплодисменты охранников. Когда аккордеон замолк и Эллен опустилась на скамью рядом с Ионом, она была совершенно потная.

— Ох, боже мой, — выдохнула девушка, улыбаясь.

Ион поднялся.

— Пойду домой, — коротко сказал он.

— Отличная мысль. Я тоже, — согласилась Эллен.

— Ты можешь остаться, если хочешь потанцевать.

— Нет, нет, хватит с меня.

Они пошли вместе по темной тропинке. Иону было идти труднее, чем обычно, и он постоянно спотыкался. Только теперь Эллен заметила, как он пьян. Когда Ион обнял ее за талию и притянул к себе, она не возражала, поддерживая его тем самым на подъеме. На повороте он остановился и прижал ее сильнее. Она почувствовала, как его рот неловко ищет ее рот, и отвернулась. Он пах, как старый пьяница.

— Нет, Ион, — сказала она.

— Почему?

— Прекрати!

Эллен сильно толкнула его. Ион пошатнулся, но устоял на ногах.

— Ага, — обиженно сказал он, — но против Вернера ты не возражала…

Как глупо, подумала Эллен. Ведет себя как ревнивый жених. С какой стати? Их отношения всегда были лишь дружбой. Но раз она жила в его доме, он, видимо, считал, что у него на нее преимущественное право. Типично по-мужски. Как только поблизости оказывается женщина, у них появляется чувство собственника.

— Ну что ты, Ион, — устало сказала она, — мы же просто танцевали.

— А я танцевать не могу. Скажи все как есть: тебе не нужен калека.

— Не глупи.

— Я мог танцевать когда-то, — бормотал Ион. — Понимаешь, Эллен? Понимаешь?

— Давай, пошли домой…

Она взяла его под руку, но теперь молодой человек не хотел никакой поддержки. Он с трудом поднимался вверх, а Эллен шла позади.

Наконец, они встали посреди темной прихожей. Фру Ланге еще не пришла домой. Ион качался из стороны в сторону.

— Поч-ч-чему? — икнув, произнес он.

— Что ты имеешь в виды?

— Если это не из-за моей хромоты…

Вот это «почему» ей было знакомо. Некоторые мужчины считали, что должны быть веские причины для того, чтобы их не хотели целовать.

— Это из-за него, твоего бывшего? Того, кто нанес тебе сердечную рану? Ты все еще думаешь о нем?

— О ком? — Эллен уже почти забыла о своей поспешной вынужденной лжи. — Нет, нет. Или… да, кажется, немного, — добавила она, когда поняла, что ей следует придерживаться того, что сказала раньше.

— Ладно, — согласился Ион. — Тогда пойду к себе.

Он с решительным видом глянул на лестницу, словно бросая вызов врагу, — но остался стоять, пытаясь обрести равновесие.

— Спокойной ночи, Ион, — пожелала Эллен.

Зайдя на кухню, она закрыла дверь в прихожую и постояла не двигаясь, прислушиваясь к звукам медленных шагов вверх по крутой лестнице и тихому бормотанию ирландской матросской песни, которую недавно играли в столовой. Справится ли он? Ему трудно подниматься наверх, даже когда он трезв… Послышалось глухое проклятие, когда Ион споткнулся.

Запалив спичку и поднеся ее к стеариновой свече, Эллен снова вышла в прихожую. В ту же секунду дверь наверху в мансарде захлопнулась. Она поднялась на несколько ступенек, держа свечу. Все, что было видно, — это закрытая дверь. Эллен выдохнула. Он все же поднялся наверх невредимым.

* * *

Когда на следующее утро Эллен пошла отправить письмо, Ион сидел на скамейке у больницы, вытянув перед собой больную ногу. Взглянув на нее, он спросил, чуть стыдясь:

— Вчера я вел себя с тобой по-хамски?

— Да нет, ничего. Но пить так много не стоило, — ответила Эллен.

Он пожал плечами.

— Это была раздача. Все пьют в раздачу.

— Я думаю не только о вчерашнем.

— Обо мне не беспокойся. Я сам справлюсь.

— Хорошо. Увидимся, — сказала Эллен и пошла к столовой для персонала.

Из кухни было видно, как «Эйра» покидает залив, оставляя после себя пенящиеся барашки. Завтра ее письмо попадет к Нильсу. Теперь лишь оставалось ждать действий полиции.

Что случится с Ионом и остальными островитянами? Ведь все они участвуют в контрабанде спирта. На мгновение Эллен почувствовала себя подлой доносчицей.

В два часа дня фру Ланге сказала ей идти домой. Эллен стояла на пороге столовой для персонала с ведром в одной руке и щеткой в другой.

— Но я еще не отскребла пол, — удивленно сказала она.

— Это может сделать Катрин.

Эллен поставила ведро, решив, что фру Ланге даст ей другую работу у себя в доме.

— Что вы хотите, чтобы я сделала вместо этого? — спросила она.

— Отдохни немного, — ответила фру Ланге. — Потом приходи в дом шефа и помоги мне с ужином. Можешь прийти к шести.

Какими дружелюбными стали все после недавней доставки… Считают ее теперь одной из них? Соучастницей?

Но, забирая щетку, Катрин бросила на нее такой взгляд, который было трудно истолковать однозначно. Что-то среднее между насмешкой и сочувствием.

Эллен набросила пальто на плечи и пошла к дому. Там, вытянувшись на кухонном диване, она поняла, что давно не знает, как отдыхают. Непрерывная работа чередовалась со сном, таким глубоким, что он напоминал глубокий обморок, — и ее тело привыкло к этому. Эллен нервно полистала каталог заказов по почте, отложила его и пошла постучать в дверь Иона. Он вроде не уходил наблюдать за птицами. Может быть, просто хотел, чтобы его оставили в покое… Снова спустившись, она разогрела себе вчерашний суп и поела, стоя у плиты.

Когда часовая стрелка приблизилось к шести, Эллен пошла на кухню дома коменданта, где уже был готов ужин. Капитан Рапп сидел в одиночестве за большим столом в столовой с салфеткой, заткнутой за воротник, и бессмысленно смотрел перед собой. Повязав крахмальный фартук, Эллен подала ему еду. Фру Ланге не зажигала камин, и в комнате было довольно холодно.

Когда она вернулась на кухню, фру Ланге протянула ей поднос.

— Ужин Хоффмана, — пояснила она. — Он хочет, чтобы ты отнесла ему.

Эллен отшатнулась.

— Не лучше ли вам это сделать? — спросила она. — А я позабочусь о капитане Раппе и помою посуду…

Фру Ланге решительно покачала головой.

— Пойдешь ты. Так распорядился сам Хоффман. — Она протянула Эллен поднос. — Он не любит ждать.

22

Нильс сидел в кафе в Нурдстане[11], завсегдатаями которого были полицейские. Дождь лил по стеклам окон. В последние две недели рабочее время старшего констебля заполнили мелкие кражи, мошенничество и пьяные драки. Расследование убийства Эдварда Викторссона застопорилось.

След в районе «Лонгедрага» никуда не привел. Никто так и не смог припомнить подвыпившую компанию на причале четвертого августа; никто не знал про вечеринку на вилле. Общество любителей парусников, конечно, устраивало вечеринки, которые могли быть довольно шумными, но они проходили в помещении клуба, и чаще всего в связи с регатой. Единственная вечеринка, имевшая место четвертого августа, была празднованием дня рождения сына директора Аппельгруда. Там, по словам соседей, было довольно оживленно и шумно — но самый крепкий напиток, подаваемый гостям, был малиновым соком, и ни один из гостей не был старше восьми лет.

Может быть, доктор Кронборг не понял насчет виллы? Может, вечеринка происходила на борту катера?

Даже Нильсова альтернативная — и в какой-то степени секретная — разработка следа из Бронсхольмена пока не дала результатов: Мэрта на контакт не выходила.

Донесения Эллен с острова оказались приятным чтением, а ее почерк всегда вызывал у Нильса учащение пульса. Но с полицейской точки зрения эти письма были совершенно неинтересны. Вначале они приходили часто, но в последнее время фонарь в окне Сигге перестал загораться. Возможно, Эллен устала от тяжелой работы прислуги и уехала назад, в дом родителей в Леруме. Тон ее последнего письма был резким, она упрекала его за короткие ответы. Но ведь они уже не были в отношениях, и у Нильса не было причин расписывать ни свою личную, ни профессиональную жизнь…

Гуннарссон откусил от бутерброда с паштетом и помешал кофе в чашке, просматривая газету. Только он начал читать статью о Роальде Амундсене и его предстоящем полете на воздушном шаре к Северному полюсу, как дверь открылась. Ветер прорвался внутрь, принеся с собой упавшие листья — а также промокшего констебля в форме. Нильс поднял глаза.

— Господи, Мольгрен, — произнес он. — Выгладишь, как мокрая кошка, вытащенная из канала…

Капли воды попали на газету, когда констебль Мольгрен уселся за его стол. Нильс слегка отодвинулся назад на стуле.

— У меня дорожное дежурство с семи утра. И с тех самых пор этот проклятый дождь льет не переставая, — проворчал Мольгрен. — Большую чашку кофе, Майкен, — крикнул он официантке.

— Вот в такие дни я особенно рад, что больше не патрулирую, — сказал Нильс, складывая газету.

Он помнил свои нескончаемые дежурства, когда бродил туда-обратно по одним и тем же улицам, и в дождь, и в шквальный ветер. Шерстяная ткань мундира сначала хорошо отталкивала воду, но под конец становилась совершенно мокрой, тяжелой, как свинец, и не желала сохнуть. Холод пронизывал до самых костей. В полицейском участке всегда пахло мокрой псиной.

— Ну тебе-то хорошо и тепло в каморке при Нурдфельде, — язвительно заметил Мольгрен. — Вы вообще выходите на улицу?

— Вообще-то да.

— Но не в дождь?

Нильс не ответил. Мольгрен глянул на улицу сквозь мокрое оконное стекло.

— Когда патрулируешь, можно хотя бы зайти в подворотню, если льет немилосердно, — продолжал он. — Но сейчас я должен час за часом стоять на перекрестке. А когда льет, движение становится хуже некуда — все хотят взять извозчика, вместо того чтобы идти пешком.

— А зонт вам не полагается, — вмешалась официантка Майкен, появившаяся возле их стола с чашкой и кофейником. — Вы же тогда не сможете махать.

— Махать? — оскорбленно вскричал Мольгрен.

— Она имеет в виду регулировать, — поправил Нильс.

— Вы можете одевать плащи? — спросила Майкен, наливая кофе.

Мольгрен хмыкнул.

— Полицейский в плаще — как бы это выглядело? Какое уважение это вызывало бы? Нет, нам нужна униформа. Уважение и так хуже некуда…

— Можно получить воспаление легких, — возразила официантка, вытирая фартуком капли с носика кофейника.

— Не такой уж я изнеженный, — возразил Мольгрен, бросил сахар в кофе красными застывшими пальцами и отпил. — Нет, — продолжил он, когда Майкен удалилась, — я больше боюсь, что меня задавят. Ездят, как идиоты.

Нильс согласно кивнул. Каждый день газеты сообщали об авариях. Народ ездил слишком быстро, по встречной полосе, в состоянии сильного опьянения… Люди без водительских прав или хоть каких-то навыков вождения выезжали на плохие дороги в ненадежных автомобилях. Приличные граждане за рулем превращались в буйных дикарей.

Месяц назад один из власть имущих Гётеборга, судовладелец Дан Брустрём, погиб, когда вместе с женой и шофером попал в дорожное происшествие по дороге домой после спуска судна на воду в Мальмё. Внезапно он приказал шоферу пустить его за руль, а самому указал на заднее сиденье. Затем господин Брустрём взял управление машиной на себя и понесся с безумной скоростью, пока на крутом повороте автомобиль не врезался в ограждение моста и не перевернулся. Жена и шофер выжили, а судовладелец Брустрём, как это сформулировал на следующий день репортер газеты «Гётеборг-пост», «умер, как жил всегда, держа руку на руле и направляя свою судьбу с младых лет».

Многие умерли, держа руки на руле…

— Свобода ударяет им в голову, — заметил Мольгрен. — Сидят с пятьюдесятью лошадиными силами под капотом, могут ехать куда угодно, когда угодно, вне расписания… Жми на газ! У них мания величия. И тут появляется маленький ничтожный констебль и жестом показывает им остановку. Этого они не могут вынести. Другое дело в Лондоне! Там другая транспортная культура. Представь себе Пикадилли-Серкус в час пик. Девять улиц сходится вместе, и на каждой стоит констебль. А в центре — их командир, и он направляет остальных. Машины и автобусы несутся лавиной и мгновенно останавливаются по знаку констебля. Никаких клаксонов, никаких ревущих моторов, никаких воздетых вверх кулаков. А здесь, в этой задрипанной дыре, два автомобиля не могут разъехаться без проблем и шума… А транспортного констебля ценят не больше бродячей собаки.

Он вытащил носовой платок и громко высморкался, словно хотел найти выход своей злости.

— Вы выполняете опасную и важную работу, — сказал Нильс. — Вам всем следует повысить зарплату.

— Ладно, радуйся, что ты детектив, — пробурчал Мольгрен, убирая скомканный платок в карман. — Воры и бандиты — сущие дети из воскресной школы по сравнению с автомобилистами. Частники хуже всех. Но и водители-профессионалы нередко тоже спешат… На днях меня чуть не отправил на тот свет грузовик. Водитель правил прямо на меня, хотя я показал ему стоп-сигнал. Думал, что я отскочу в сторону… Но он не знал констебля Мольгрена. Я стоял непоколебимо, и машина резко остановилась, а радиатор оказался в трех сантиметрах от меня.

— Ты, конечно, задал ему трепку?

— Не успел… Он опустил стекло и наорал на меня за то, что я имел наглость ему препятствовать.

Нильс вздохнул.

— Но это же оскорбление должностного лица. Ты записал его регистрационный номер?

— Не смог его прочесть, — мрачно объяснил Мольгрен. — Номерной знак был очень грязный. Весь грузовик был заляпан какой-то красноватой гадостью. Я разглядел только последние цифры: семерка и тройка. А может, это была восьмерка… Затем он рванул с места и исчез.

Мольгрен добавил в кофе еще сахара и жадно опустошил чашку, будто хотел утешиться этим. Ливень припустил еще больше, лупя в окна.

— Как думаешь, в субботу тоже будет такая погода? — мрачно продолжил он и глянул на серое небо над крышами. — Тогда, конечно, отменят…

— Что отменят?

Мольгрен удивленно посмотрел на Нильса.

— «Круиз при Луне», конечно. Ты записался?

Гуннарссон вспомнил, что видел какое-то объявление о вечерних поездках на пароходе, совместно организуемых разными полицейскими союзами.

— Нет, я не записывался.

— Нет? Это же будет здорово. Конечно, если погода не подведет… Жены приглашаются, подруги тоже.

— У меня ни той, ни другой.

— Но ты все равно можешь прийти. Если еще есть места…

— Ну может быть…

— Только б этот проклятый дождь перестал.

* * *

В пятницу ветер выжал последние капли из облаков, прежде чем разметать их тонкой рванью и понести над сушей. А когда вечером в субботу пароход «Некен» вышел из порта Лилла-Боммен, река была уже спокойной; вода отражала свет ламп, гирляндами качавшихся над палубой. Члены обществ «Полицейское товарищество», «Центральная полиция» и «Союз детективов» сидели на скамьях в каюте, ели бутерброды с креветками и пили кофе, пока члены полицейского оркестра играли популярные шлягеры. Через час кофейные чашки наполнились из прихваченных с собой бутылок. Атмосфера улучшалась, ширился гул голосов, многие подпевали мелодиям оркестра. Но в присутствии жен и подружек все проходило спокойно.

Нурдфельда не было — он в таких мероприятиях никогда не участвовал. Причину не называл, но говорили, что комиссар не хотел оставлять свою больную жену.

Пароход, пыхтя, шел по реке мимо кранов, доков и пришвартовавшихся судов.

Нильсу повезло. Вообще-то все билеты были зарезервированы уже давно, но кто-то не смог поехать. Гуннарссон пел, чокался кофейными кружками и болтал с женами коллег. Одна из них попыталась пригласить его на танец на крохотном пятачке у оркестра, напомнив ему, что они с ним танцевали когда-то на праздновании Рождества. Вполне возможно. Но теперь Нильс вежливо отказался.

Он не чувствовал особого веселья. Он вообще был не способен развеселиться в праздничной обстановке — и считал это своим изъяном. Почему ему не дано расслабляться так, как могут его коллеги? Но ему не хотелось прослыть занудой, и потому он позволил уговорить себя присоединиться к поездке.

Вежливо улыбаясь, Нильс слушал интересную историю, одновременно бросая взгляды в окно, чтобы сориентироваться, где они находятся, и тем самым понять, сколько еще пройдет времени, прежде чем пароход повернет домой. Но было уже темно, и из освещенного салона ничего толком не было видно.

Нильс вышел на палубу. Воздух был по-осеннему резок. Над островом Хисинген висела платиново-белая луна, почти совсем круглая — не хватало лишь маленького кусочка с краю. Так что и в самом деле получился «Круиз при Луне», хотя полицейские, сидевшие в салоне, похоже, не слишком этим интересовались. У поручней по левому борту стояли несколько молодых констеблей, курили и хвастались своими победами на любовном фронте. Нильс перешел на другую сторону. Они уже дошли до Красного камня, и судно начало делать большую дугу, чтобы лечь на возвратный курс.

Гуннарссон стоял, глядя вниз на темную, быстро текущую мимо воду, на которой, словно разлившаяся краска, плясал свет нарядного корабельного освещения. На границе этой игры света вдруг возникла тень. Она оказалась гребной лодкой, идущей курсом к южному берегу реки.

Когда расстояние между ними стало ничтожно малым, Нильс смог заглянуть в гребную лодку. Одновременно посмотрел наверх и гребец, чье лицо осветили пароходные лампы. Нильс узнал его. Это был паренек, возивший его в поселение подбирал.

В следующее мгновение лодка, пронесшись мимо, осталась за кормой. Но Нильс все еще мог различить в темноте ее контуры. Судя по всему, она двигалась по направлению к бывшей верфи Варвет-Кюстен.

Конечно, это было их — подбирал — время суток. Но неужели они заплывают так далеко в устье реки? Большинство судов вставали намного ближе. На какую добычу они могли рассчитывать среди мусорных куч Варвет-Кюстен?

Внезапно в голову ему пришла одна мысль. Он пошел к капитанской рубке и спросил:

— Вы не могли бы высадить меня у Майнаббе? Я живу в районе Майорна, и оттуда мне было бы поближе к дому.

Это было почти правдой. Он жил в районе Мастхюггет.

— У нас была договоренность, чтобы я высадил всех в Лилла-Буммен, где вы взошли на борт. Здесь вам не такси, — проворчал капитан, не отрывая взгляда от ветрового стекла.

— Знаю, капитан, но я плоховато себя чувствую…

Капитан хмыкнул.

— Перегнитесь через борт, если вас тошнит.

Нильс быстро кивнул, издал неприятный горловой звук и прижал руку ко рту. Капитан с беспокойством взглянул на него.

— Отправляйтесь на палубу! Не хватало еще, чтобы вас тут вытошнило! — рявкнул он, резко поворачивая штурвал. — Ладно, ладно, я остановлюсь в Майнаббе, будь по-вашему…

Они обогнули мыс и подошли к причалу по другую сторону горы. Оказалось, что в этой части города живут несколько полицейских и что они тоже охотно сошли бы здесь.

Нильс стоял на причале, пока пароход отчаливал. Коллеги уже удалились в сторону улицы Карла Юхана, смеясь и напевая. Он подождал, пока они уйдут подальше, а затем двинулся через мыс, отделявший причал Майнаббе от заброшенной старой верфи. Территорию окружал ржавый забор из металлической сетки, но Нильс, часто бывавший здесь по рабочим делам, знал, что в нем полно дыр, и без проблем проник внутрь.

Некогда верфь Варвет-Кюстен была гордостью Гётеборга — здесь строили огромные деревянные парусники. Но когда мореплаватели перебрались на железные суда, процветанию верфи наступил конец, ибо владельцы не захотели переходить на новый материал. По иронии судьбы, теперь верфь стала чем-то вроде кладбища стальных чудищ. Огромные остовы кораблей лежали там, ржавея, — и разворовывались, лишаясь всего, что еще можно было использовать.

Однако полностью безжизненной верфь не была. Здесь ремонтировали рыбачьи суда и паромы, здесь стояли лесные склады и небольшие мастерские, а длинные полосатые пристани использовались как причалы живущими по соседству владельцами небольших лодок. И все же было в Варвет-Кюстен что-то печальное и даже мрачное, как это часто бывает с пространствами, предназначенными для других целей.

Значит, вот куда направлялся парнишка-подбирала на своей лодчонке… Что он искал в этом нагромождении металлического лома и гниющего мусора? Внутри некоторых построек наверняка осталось что-то ценное, но подбиралы не имели привычки взламывать и воровать. Насколько было известно Нильсу, они придерживались правила брать только то, что плавает в воде.

Лунный свет отражался на водной глади между свайными лачугами. Пахло смолой, ржавчиной и морской водой. В западной части территории, в темноте, возвышались старые остовы кораблей, похожие на скелеты гигантских морских животных, выброшенных на берег.

Гуннарссон осторожно пошел вдоль причалов, стараясь не наступать на прогнившие доски. Мир дерева и воды не сильно отличается от поселения подбирал; тут паренек должен чувствовать себя как дома.

И тут Нильс увидел лодчонку. Осторожно приблизился. Парень лежал, съежившись комком на дне, и спал, накрывшись брезентом. Бедняга, он греб, должно быть, мили полторы…

Со стороны воды послышался звук приближающейся моторной лодки. Парень тут же проснулся. Нильс спрятался между стенами двух построек; проем здесь был шириной в две соединявших здания доски. Сквозь щель между ними ему была видна поблескивавшая вода.

Продолговатый гоночный катер с погашенными огнями зашел между выдававшимися вперед лодочными причалами. Скорость была сброшена, катер исчез из поля зрения за лачугами, а затем снова появился в маленьком бассейне, где ждал парнишка в своей лодчонке. Второй раз за вечер Нильс увидел эту лодку — и в таком месте, где меньше всего ожидал ее увидеть.

Гоночный катер причалил прямо напротив лодчонки паренька. Молодой человек в кепке с козырьком вынес из рубки несколько ящиков. Не говоря ни слова, он передал их с кормы на нос лодчонки, где паренек принял их, положил на дно и накрыл брезентом. Затем подбирала сел на весла и начал быстрыми движениями выгребать из дока. Недолго же он отдыхал…

Но катер остался на месте. Мужчина продолжал выгружать ящики из рубки и складывать их на причале. Затем выбрался сам и принялся заносить их один за другим в ближайшую развалюху. Закончив, завел мотор и отчалил. Покинув док, прибавил скорости и исчез во тьме.

Когда все вокруг снова стало тихо и спокойно, Нильс подошел к лачуге, где были оставлены ящики. Он настежь открыл полусгнившую дверь, так что лунный свет проник сквозь проем. Внутри громоздилась гора какого-то хлама — судя по запаху, что-то связанное с рыбой.

Ящики стояли штабелями у правой стенки. Нильс поднял один из них и поднес к дверному проему. Там были стеклянные бутылки. Ящик он поставил на место. Кто-то, наверное, должен скоро прийти и забрать груз. Нельзя было хранить здесь контрабандный спирт в течение нескольких дней. Уже завтра утром может кто-то появиться порыбачить на плоскодонке, или зайдет старик-ремесленник, продолжающий тянуть свою трудовую лямку в одной из этих страшненьких, никем не занятых развалюх…

Верфь Варвет-Кюстен стала заброшенным местом, потому что принадлежала прошлому и не была востребована современностью. Сейчас таких мест много — и в Гётеборге, и наверняка во всей Швеции. Никто толком не знал, что с ними делать, а пока они оставались ничейной территорией, которую никто не контролировал. Ему пришло в голову, что и карантинная станция на Бронсхольмене — тоже такое место.

Было слишком темно, чтобы различить стрелки на карманных часах. Когда Гуннарссон покидал пароход «Некен» в Майнаббе, было десять минут второго. Теперь, наверное, дело ближе к половине третьего. Около шести уже будет светло.

В эту секунду он услышал звук мотора автомобиля, приближавшегося со стороны верфи. Вскоре развалюху осветили два прожектора, почти ослепив его. Сквозь раскрытую дверь он увидел грузовик, остановившийся по другую сторону дока.

Прожекторы погасили, дверь машины захлопнули. Нильс слышал шаги по дощатому настилу, когда водитель обходил док. Теперь уже поздно убегать из халупы или закрывать дверь. Нильс спрятался за гору хлама и застыл там.

В дверном проеме появился водитель, держа в руке фонарик. Он остановился и обвел лучом халупу.

— Дверь была открыта, — сказал он.

— Он спешил, — пробормотал другой голос за ним. — И нам тоже надо… Давай, начинай.

Мужчина, говоривший последним, подошел к ящикам у стены, поднял два, один поверх другого, и передал водителю. Затем оба вышли.

Это был тот самый случай, когда Нильс мог схватить преступников с поличным. Если б не был один и безоружен. Все, что он мог сейчас, это наблюдать со своего места и запоминать увиденное.

Тот, кто выносил ящики и ставил их на причал, был мужчиной нормального телосложения, одетым в застегнутый доверху пиджак. Другой, относивший ящики к машине, был небольшого роста, коренастый, в кожаной куртке. У обоих на головах были шерстяные кепки.

Чтобы улучшить себе обзор, Нильс чуть подвинулся вбок и случайно задел кучу хлама. Что-то свалилось на пол, издав пустотелый металлический звук.

Мужчина застыл. Затем поставил ящик на землю и посветил вокруг фонариком.

— Пошел вон, ты, крыса! Здесь тебе ничего не достанется! — прокричал он, возможно, решив, что в хибаре прячется бродяга.

У бродяг имелся нюх на водку и контрабанду, но они были слишком осторожны, чтобы самим ввязываться в эти дела; обычно появлялись, когда контрабандисты забирали груз, и угрожали выдать их, если с ними не поделятся. Бродяги были большой проблемой для торговцев нелегальным спиртным — отчасти потому, что вымогатели, как правило, являлись алкоголиками, и на их молчание нельзя было полагаться, сколько им ни плати. Алкаш за рюмку расскажет что угодно и кому угодно. Контрабандисты жили за счет зависимости людей от спирта, но не желали иметь пьянчуг в своих рядах.

Вдруг в куче хлама, с того края, что был ближе к стене, началось какое-то шевеление. Мужчина направил туда луч фонаря, и в его свете появилась похожая на башку тролля голова с лохматыми патлами и бородой, моргающими веками и беззубым ртом.

Нильсу пришлось сдержаться, чтобы не засмеяться. Неужели это существо все время лежало там, среди хлама, метрах в двух от него? Это частично объясняло вонь. Бездомный старик, ночующий здесь, проснулся от громыхания железа и света фонарика.

Бедолага закрыл один глаз, защищаясь от слепящего луча света, и прищурил второй. Затем повертел головой, моргая и щурясь. Остановил взгляд на чем-то позади мужчины. И проснулся окончательно.

— Эй, ты! — крикнул он на удивление сильным голосом и показал костистым пальцем в сторону ящиков в углу. — Я вижу, что там у тебя!

— Для тебя — ни шиша, — резко ответил мужчина.

Старик выбрался из кучи, и вокруг тут же распространился тошнотворный запах. Нильс узнал его — это был Калле Клинка, старый алкаш, постоянно появлявшийся в его прежней жизни уполномоченного службы порядка. Нильс не сталкивался с ним уже несколько лет и думал, что тот помер.

Калле Клинка засмеялся резко и пискляво, как испорченный орга́н.

— Неужели? — триумфально вскричал он. — Я знаю легавых с улицы Спаннмольсгатан. Они всегда благодарны за наводку. Но за ящик я буду молчать, как рыба. Всего один ящик — недорого, правда?

Мужчина презрительно хмыкнул, поднял ящик и выставил его наружу, как раз когда от машины вернулся второй.

— Тут внутри лежит старый алкаш. Начхать на него, просто работай, — сказал он компаньону.

И они продолжили в том же быстром темпе.

— У меня связи в полиции! — резким голосом продолжил Калле Клинка.

«Знал бы ты, как она сейчас близка», — подумал Нильс.

— Я вижу ваш грузовик! — не унимался старик, показывая сквозь открытую дверь; его аж трясло от возбуждения. — И я покажу на вас, когда легавые вызовут меня в суд. Я — лучший свидетель, что у них есть. Калле Клинка никогда не забывает лица.

Мужчина поднял последний ящик. Старикан впал в отчаяние.

— Что вы больше хотите? — заорал он. — Легавых — или ящик?

Мужчина был уже на выходе, но остановился и поставил ящик на землю. Калле Клинка выжидающе хмыкнул.

Мужчина подошел к нему и посветил фонариком прямо в лицо. Если б он вместо этого направил луч чуть правее, то увидел бы Нильса. Но контрабандист сосредоточился на старике, зажмурившемся от света и без остановки ноющем про свой ящик.

Мужчина не спеша перебросил фонарь в левую руку, а правую засунул в карман, достал револьвер и направил его на старика.

— Еще одно слово — и получишь пулю между глаз!

Калле Клинка, сразу замолкнув, осел на свой хлам.

Мужчина положил револьвер в карман, отошел к ящику и достал бутылку.

— Вот тебе литрушка, — сказал он и бросил ее Калле.

Она мягко упала на гору мусора. Старик мгновенно схватил ее и прижал к груди, как новорожденного.

— Но полиции — ни звука. — Мужчина поднял ящик. — Я знаю, где ты живешь! — угрожающе крикнул он через плечо.

И, покинув халупу, хлопнул за собой дверью.

— Тогда ты знаешь больше моего, — прокудахтал Калле Клинка в темноте.

Тут же послышался сочный чпок пробки, вытащенной из бутылки умелой рукой.

Нильс подошел к двери и чуть приоткрыл ее. Машину уже завели, и док осветили автомобильные фары. Гуннарссон попытался прочесть номер, но разобрал лишь буквы округа и две первые цифры — остальное было заляпано грязью. Машина, рванув с места, умчалась прочь; ржавая вода из лужи забрызгала переднее крыло. Нильс постоял в дверях, слыша, как удаляется шум мотора. Где-то машина, похоже, забуксовала на глине — мотор взревел, — но потом выбралась и уехала окончательно. Да, верфь строили без расчета на движение автомобилей…

Нильс раскрыл дверь в халупу. Внутрь упал лунный свет. Оглянувшись, полицейский увидел уставившегося на него Калле Клинку, лежащего на куче хлама.

— Боже мой! — хриплым голосом пробормотал старик. — Ты был здесь все время? Это твое место? Извини, я думал, оно свободно…

Нильс встал в свете луны и сдвинул шляпу на затылок так, чтобы его лицо стало видно.

— Ты меня не помнишь, Клинка?

Старик, прищурившись, посмотрел. Затем просиял.

— Констебль Гуннарссон! Давненько не виделись… А где же ваш мундир? — Бросил взгляд на кучу хлама, из-за которой вышел Нильс, и деликатно добавил: — Дела ваши пошли плохо?

— Так плохо, что я заснул на верфи Варвет-Кюстен?.. Нет, не так плохо. Я перешел в уголовный розыск.

— А-а, — испуганно пробормотал Калле Клинка. — Но тогда мне нельзя с вами разговаривать…

Нильс понимающе кивнул.

— Я слышал, что сказал тот негодяй. Но я сейчас не на службе. Ты можешь поговорить со мной, как с любым другим человеком.

— А, ну если так… — облегченно заметил Калле.

— Так ты тут обычно околачиваешься?

— Нет, я сплю где придется. — Старик оглядел халупу. — Здесь я раньше не бывал.

— А тех мужиков, что забрали ящики со спиртом, знаешь?

Клинка решительно покачал головой.

— Понятия не имею, кто они, — сказал он и сделал глоток из бутылки. Облегченно вздохнул, посмотрел на бутыль и добавил: — Но денежки они гребут лопатой. Продают это дело по всему городу… Может, и вы, констебль, хотите глоточек? Вы же не на службе, так?

Он протянул Нильсу бутылку и поощрительно подмигнул.

Гуннарссон взял ее и осмотрел в лунном свете короткое толстое горлышко и легкий желто-зеленый оттенок стекла. Такая же бутылка, что была дома у Сигге. Он понюхал содержимое, затем отдал бутылку обратно.

— Спасибо, но я воздержусь. Завтра у меня рабочий день. Приятно было повидаться, Калле Клинка.

— И мне, констебль.

Нильс вышел из халупы, поспешил вдоль причала и дальше по территории верфи, пока не вышел к городскому району Майорна. Зашел в первую попавшуюся телефонную будку и позвонил дежурному в свой полицейский участок.

Когда он наконец заполз в свою кровать, было четыре часа утра.

23

Овальный серебряный поднос с двумя ручками-петельками оказался на удивление тяжелым. Еда на тарелке — телячья печенка с картошкой и брусничным вареньем — была накрыта серебряной крышкой, украшенной эмблемой Королевского медицинского управления: тремя небольшими коронами, обрамленными венком, и большой короной сверху. Вино и рюмки уже наверху, объяснила фру Ланге.

Держа в руках поднос, Эллен поднималась по лестнице ступенька за ступенькой, пока не оказалась в холле, переходящем в короткий коридор, стены которого были обиты темным деревом. Запах сырости здесь, наверху, был другим, ближе к естественному, будто от папоротника или мха. Эллен остановилась у единственной двери и, поскольку не могла постучать, держа поднос, крикнула:

— Господин Хоффман! Ужин!

С минуту внутри стояла абсолютная тишина. Затем послышался скрип мебели, за ним — приближающиеся шаги. Дверь приоткрылась; на пороге стоял он. Широкоплечий, двухметрового роста, в полосе света из окна, Хоффман выглядел как статуя, вырезанная из гранитного блока. Он уставился на нее, раздраженно и недоверчиво. Эллен показалось, что она разбудила медведя в берлоге.

— Ужин, — повторила девушка, пытаясь изобразить улыбку.

Он обернулся, посмотрел на настенные часы, буркнул что-то и кивком указал на комнату. Эллен истолковала это как приглашение зайти.

Комната была просторной и красиво обставленной. И в ней было тепло — ее, очевидно, протапливали как следует. Свет из окна отражался в медных дверцах кафельной печки и полированном, красного дерева, письменном столе. Эллен, огляделась, ища, куда поставить поднос.

— Здесь будет хорошо? — спросила она, ставя его на столик, окруженный четырьмя стульями.

— Да. А это оставь, — сказал Хоффман, когда Эллен собиралась поднять серебряную крышку. — Я пока не буду есть, обычно я ем позже. Но ты можешь налить мне коньяку.

Он показал на шкаф, полный разных бутылок, карафов и рюмок.

Эллен взяла коньячный бокал и караф с янтарной жидкостью, бросив вопросительный взгляд на Хоффмана. Тот не подал никакого знака, что она сделала правильный выбор. Вытащив хрустальную пробку, девушка понюхала содержимое. Да, это был коньяк. Она снова бросила взгляд на Хоффмана, стоявшего чуть склонив голову, разглядывая ее.

Пока наливала, Эллен держала руку твердо, но когда ставила пробку обратно, рука задрожала, и пробка зазвенела о края горлышка, как колокольчик.

Девушка улыбнулась своей нервозности. Подумала, что ему самому было бы проще налить себе коньяк, но его забавляло зрелище того, как это делает она.

— Налей себе, если хочешь, — вежливо предложил он.

— Нет, спасибо.

— Может быть, рюмку портвейна?

Эллен решительно покачала головой и протянула ему бокал с коньяком. Хоффман не проявил намерения взять его, и она поставила бокал на стол рядом с подносом, сказав:

— Прошу вас. Надеюсь, еда вкусная. Доброго вечера, господин Хоффман.

И пошла к двери.

— К чему такая спешка? Я даже не знаю, как тебя зовут.

Эллен повернулась.

— Меня зовут Эллен Гренблад.

Хоффман рассмеялся, как будто она сказала что-то забавное.

— Эллен Гренблад. — Он повторил ее имя медленно и отчетливо, иронично подчеркнув фамилию. Эллен поняла, что ее не стоило произносить. Прислуга представляется только по имени.

— Вы не присядете на минутку, фрекен Гренблад? — продолжил Хоффман, показывая на два кресла у окна.

Она покачала головой.

— Я думаю, что нужна на кухне фру Ланге.

— Нет, нет, ты ошибаешься, — решительно возразил Хоффман. — Это я нуждаюсь в тебе. Поэтому ты здесь.

Он подошел к столику, взял бокал с коньяком и устроился в одном из кресел. Его огромное тело отразилось в оконном стекле.

— Садись, дай ногам отдых.

Эллен села на краешек второго кресла.

— Ты уверена, что не хочешь рюмку портвейна? Или чего-нибудь другого?

— Спасибо, ничего.

Чтобы избежать его взгляд, она посмотрела в окно, где под темнеющим небом тускло поблескивало море.

Хоффман покачал бокал в ладони.

— Потрясающий вид, не правда ли?

— Очень красивый, — сказала Эллен. — Из этой квартиры лучший вид на острове.

— Считаешь, я его не заслуживаю?

Что за странный вопрос, подумала Эллен.

— Понятия не имею, господин Хоффман. Я вас не знаю. Но если вы цените этот вид, то, думаю, вы его заслуживаете.

— Я ценю красоту, — сказал он, глядя на Эллен, а не в окно.

— Разве не все ее ценят? — спросила она.

Хоффман рассмеялся.

— Тут ты, наверное, права… А что я еще ценю? Интересно послушать.

— Вкусную еду, — ответила Эллен, кивая на серебряную крышку на столе. — Хороший коньяк. Тонкие вина.

Хоффман поощрительно подмигнул.

— Это верно. А еще?

Он пристально смотрел на нее, словно ее ответ был ему очень важен. Эллен чувствовала себя так, словно ее взвешивают на неких весах, где все в ней измеряется по неизвестной шкале: лицо, тело, услужливость, сексуальный опыт, физическая сила, интеллект…

— Что еще?

Девушка огляделась. Вся комната была уставлена книгами. От них возникало ощущение уюта и, как ни странно, надежности.

— Книги, — добавила она.

— Опять правильно, — радостно воскликнул Хоффман. — Хотя не все из них мои. Эта квартира была раньше докторской, поэтому тут много медицинской литературы, в которую я не заглядывал.

— А какие книги ваши?

— Все вдоль этой стенки. — Он сделал широкий жест рукой.

Взгляд Эллен пробежал по полкам, и она почувствовала острую тоску, ибо уже целую вечность не читала книги.

— А можно посмотреть, что у вас есть? — Чуть приподнялась, но вновь села. — Нет, извините; мне это, конечно, не полагается делать.

— Разумеется, смотри.

Эллен подошла к полке и склонила голову набок, чтобы прочитать корешки. В комнате начинало темнеть, и ей было трудно разглядеть, что там стояло, но на нескольких книгах удалось прочитать имя Артура Конан Дойла.

— Ага, Шерлок Холмс…

Вспыхнула спичка, и комната осветилась. Хоффман зажег керосиновую лампу на письменном столе рядом.

— Так лучше?

— Спасибо, — ответила Эллен и медленно провела пальцем по корешкам. — Эдгар Аллан По! И еще ваш однофамилец…[12] Вы явно любите ужасы и драмы. — Она обернулась к нему и прибавила: — Кроме вкусной еды и красивых видов.

Хоффман поднял ладони вверх.

— Как уже было сказано, я ценю красоту. Во всех формах. Как светлую, так и темную. Но там, как видите, есть и еще кое-что.

— Достоевский, — возбужденно произнесла Эллен. — Оскар Уайльд.

Вид имен этих хорошо известных писателей и названия книг привели ее в хорошее настроение. На секунду она забыла, где находится.

— Ты их знаешь? — спросил Хоффман из-за спины. Он стоял так близко, что она различала запах коньяка, шедший от него.

— Да, конечно.

— Ты, видать, необычная прислуга…

Эллен покраснела. Она себя выдала.

— Но почему же прислуга не может ценить литературу? — продолжил Хоффман. — Фру Ланге рассказала, что у тебя темное прошлое. Что твоя работа здесь — своего рода бегство.

Эллен натянуто рассмеялась.

— А-а, не так уж все драматично… Я просто-напросто устала от городской жизни, хотела попробовать что-то новое. Мне необходимо…

Она начала как по писаному, но оборвала себя, не желая вязнуть во лжи. Кроме того, Эллен чувствовала, что он легко распознает ее ложь.

— Немного приключений? — подсказал Хоффман. — Ты в них нуждалась?

— Я бы назвала это переменами.

Он на секунду остановился.

— А знаешь ли ты, читавшая так много, писателя по имени Лео Брандер?

— Нет, не думаю, — солгала Эллен.

— Лео Брандер — мой псевдоним. Я пишу детективы.

Эллен колебалась. Следовало ли ей проявить впечатленность этим известием? Она чувствовала, что почва уходит у нее из-под ног, но не знала, что делать, чтобы быть увереннее.

— А-а, вот как, — произнесла девушка, пытаясь выглядеть искренне удивленной. — И вы успешный автор?

— Полагаю, весьма. Мои книги популярны у некоторых читателей. Другие считают их слишком кровавыми и вульгарными. Это связано с тем, что я, в отличие от большинства детективщиков, знаю, о чем пишу. Убийство — действительно весьма кровавое и вульгарное дело.

Хоффман произнес это нейтральным, почти скучающим тоном, поглаживая бороду. Сердце Эллен подпрыгнуло. Чтобы скрыть выражение своего лица, она быстро повернулась к письменному столу и спросила:

— Вот тут вы сидите и пишете свои книги?

— Да.

— А пишущей машинки у вас нет?

— Нет. Я пишу от руки.

Книги и писательство были для Эллен знакомой областью, и она решила придерживаться ее границ.

— Но это же какой-то восемнадцатый век! Разве доктор Кронборг не может снабдить вас машинкой? С ней же все быстрее, понимаете?

— Не для меня. Я понятия не имею, как работает эта штука.

— О, это просто. Учеба, конечно, требует некоторого времени. Но когда в пальцы приходит умение, на клавиши уже можно не смотреть.

— Звучит так, будто владеешь ты этим искусством…

— Я прошла курс по новому методу.

— И ты быстрая?

Эллен скромно пожала плечами.

— Печатаешь так же быстро, как слышишь?

— Вы имеете в виду, могу ли я печатать под диктовку? Конечно. Именно этому меня и учили.

— А что ты предпочитаешь — печатать с рукописи или под диктовку?

— Если почерк трудночитаемый, тогда печатать нелегко. Начинает болеть шея, когда ты все время поворачиваешь голову к рукописи и обратно.

Хоффман, посмотрев на ее шею, произнес:

— Меня еще в школе хвалили за хороший почерк. Но я, конечно, не хочу, чтобы у тебя болела шея. Поэтому попрошу доставить мне сюда пишущую машинку и буду тебе диктовать.

— О-о, — пробормотала Эллен.

— Справишься?

— Да, конечно, надеюсь. А это детектив?

— Нет. Отнюдь, — коротко ответил Хоффман. — А теперь я поужинаю, пока еда не остыла.

Он схватился за серебряную крышку, но задержал пальцы на ручке и с серьезным видом посмотрел на девушку.

— Эллен, ты знаешь, кто я?

Она недоуменно посмотрела на него.

— Вы — господин Хоффман, шеф карантинной станции.

Он задумался на секунду — и кивнул, будто ее ответ полностью удовлетворил его.

— Разумеется. Точно. До завтра.

«Сомневаюсь», — подумала Эллен. Ведь Нильс, должно быть, уже получил ее письмо. И завтра на острове будет облава.

24

Но на следующий день залив был пуст, полицейские не появились. Над поверхностью воды лишь стлалась тонкая дымка тумана. Неужели им помешал туман? Может, у материка он очень плотный?.. У Артура, во всяком случае, с этим не было никаких проблем — Эллен видела его отплывавшим на большой скорости утром и вернувшимся после обеда.

Неужели Нильсу плевать на ее рапорты? Может, он не принял их всерьез? Решил, что ее шокирующие новости — не более чем фантазия?

Она наскоро написала несколько сердитых строк:

Чумной остров, 23 сентября 1925 г.

(Так мне кажется. Я начинаю терять счет дням.)

Эй, констебль!!!

Где ты, черт возьми? Каждый день я жду, как ты и твои коллеги причалят здесь с «браунингами» наготове. Но единственная приплывшая лодка — это моторка Артура.

Все, что я написала, правда!

Если вы не появитесь в ближайшие дни, я уеду с острова и прекращу свое задание. Боюсь, что для меня все стало слишком опасно.

Твоя павшая духом (забытая???)

Эллен

Когда вечером она пришла с подносом к Хоффману, тот улыбнулся и гордо кивнул на письменный стол. Там стоял новенький «Ундервуд».

— Быстро у вас получилось, — заметила она.

— Артур привез сегодня… Ну как, подходящая машинка?

— О да.

— Лента и бумага вот здесь, — показал Хоффман.

Эллен поставила поднос с едой и подошла к письменному столу. Открыв коробочку с лентой, привычно заправила ее в машинку. Затем вскрыла пачку бумаги, заправила лист в валик и уселась на стуле, держа пальцы наготове над клавишами. Затем снова поднялась и нагнулась над своим стулом.

— Что-то не так? — спросил Хоффман.

— Нужно подогнать его под мой рост. Важно правильно сидеть.

Она хотела повернуть приводное колесико, но оно, видимо, застряло. Похоже, его никогда не подкручивали.

— Вы, наверное, сможете мне помочь, господин Хоффман? — спросила Эллен, кивая на сиденье. — При ваших ручищах…

И тут же подумала, что ляпнула что-то не то.

В следующий миг он оказался рядом с ней и огромной волосатой рукой нащупал колесико. Его мускулы напряглись, вены вздулись.

— Ну вот, теперь крутится, — сказал Хоффман. — А с подбором высоты ты уж сама справишься.

Он отошел к шкафу, налил себе стакан вина и сел перед подносом с едой.

Эллен поставила стул, как их учили в институте Ремингтона, и попробовала разные его уровни, прежде чем осталась довольна высотой. Хоффман с интересом наблюдал за ней, мерно жуя. За окном лежала бухта, серая и пустынная, ни единой лодки на горизонте. Туман поднимался от водной поверхности, медленно колыхаясь, как будто дышал.

— Готова? — спросил Хоффман.

Девушка кивнула, выпрямила спину и поднесла пальцы к клавишам.

— Я родился в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, — начал Хоффман.

— Так это автобиография? — спросила Эллен, заинтересованно повернувшись к нему.

— Я этого не говорил. — Он погрозил ей вилкой. — А тебе нужно печатать под диктовку, а не комментировать сказанное мною.

— Извините. — Она снова повернулась к машинке.

Хоффман продолжал:

— В те дни, когда мой отец был трезв, он работал на лесопилке. Я слышал, что когда-то он был отличным мастером, но потом ему стали давать лишь грубую, простую работу. Отец бил меня, когда был пьян. Говорил, что в наказание. За то, что не съел еду. Что говорил слишком громко. Что говорил слишком тихо. Что говорил, когда должен был молчать. Что молчал, когда должен был говорить. Повод к избиению всегда находился. Я пытался вести себя так, чтобы не было причины сердиться на меня, но постепенно понял, что все эти причины были надуманными. Правда в том, что он бил меня потому, что ему это нравилось. Он это любил. Неописуемо наслаждался этим.

— Как ужасно, — пробормотала Эллен.

Серебряная вилка лязгнула о тарелку, когда Хоффман опустил ее.

— Разве так принято, чтобы машинистки высказывались о тексте, который им диктуют? — спросил он.

— Прошу меня извинить, господин Хоффман. — Эллен распрямила спину, ожидая, когда он прожует кусок.

— Еще он запирал меня в гардеробе, — продолжил Хоффман. — А затем напивался до потери сознания. То ли для того, чтобы заглушить упреки совести, то ли в поощрение своих методов воспитания — не знаю. Когда он отключался на кухонном диване, мать обычно вытаскивала ключ из его кармана и выпускала меня. Она ничего не говорила, я слышал лишь звук поворачиваемого ключа. Когда я открывал гардеробную дверь и выбирался, ее уже не было.

Зная, что меня могут запереть в темном гардеробе когда угодно, я спрятал там огарок свечи и коробок со спичками. Очутившись там в следующий раз, я на ощупь пролез в угол, зная, что они там лежат, и зажег свечу. Сначала я почувствовал себя еще более запертым, потому что видел так близко стенки и покатый верх. Затем стал исследовать, что там внутри. В самой глубине я нашел коробку с книгами — дешевыми зачитанными романами для прислуги. Я догадался, что они были мамиными. Прошло уже, наверное, много лет с тех пор, как она их читала, потому что книги покрывал толстый слой пыли, а какие-то насекомые выели клей из корешков, так что они разваливались, когда я брал их в руки. Чтобы как-то убить время, я читал некоторые из них. Раньше я никаких книг, кроме школьных учебников и псалтыря, не читал. Массу слов я не понимал. Однако текст помогал рисовать картинки в моей голове. И через несколько минут я уже находился в другом мире, с графами, камеристками и их тайной любовью в итальянских дворцах. Слыша, как мать поворачивает ключ, я быстро гасил свет и прятал свечу вместе с книгой. Но сначала загибал уголок страницы, чтобы не забыть, где остановился…

Подлив себе вина, Хоффман продолжил:

— Когда в следующий раз меня пороли, я сжимал челюсти и думал о графе и камеристке, собиравшихся бежать, и о том, что вскоре узнаю больше об их приключениях. В гардеробе я проглатывал книги одну за другой и был вынужден запасаться новыми свечками и спичками. Я воровал их в церкви — это оказалось намного легче, чем воровать у отца с матерью. Но однажды случилось ужасное. Книга, которую я читал, развалилась на листы, когда я переворачивал страницу, и те, разлетевшись, попали в пламя и загорелись.

Эллен выдернула из машинки лист бумаги и быстро заправила новый, пока Хоффман продолжал говорить.

— Огонь быстро распространился по гардеробу. Я кричал и стучал в дверцу. Отец был слишком пьян, чтобы слышать хоть что-то, а мать не смогла найти ключ. Но она побежала в дровяной сарай, схватила топор, сломала дверцу гардероба и выпустила меня. Ей удалось потушить огонь. Моя тюрьма была теперь разрушена, и запирать меня там стало невозможно. Тогда у отца родилась идея. Избив меня самым страшным способом, он утащил меня в лес, в бывший металлургический цех. Там была старая доменная печь с железной дверцей внизу. Он бросил меня внутрь, захлопнул дверцу и закрыл на задвижку. А потом ушел.

Эллен тяжело вздохнула. Хоффман положил в рот картошки с соусом, отхлебнул вина и продолжил, не прекращая жевать:

— Обыкновением отца было напиваться, мучиться от похмелья на следующий день, а затем несколько дней оставаться трезвым, пока он снова не напивался. Но раз в год отец отходил от этого графика и пил не переставая две недели, до тех пор, пока та капля человечности, что в нем еще оставалась, не исчезала полностью. Речь его превращалась в звериный вой, он делал в штаны, как маленький ребенок, блевал на пол, а когда пытался подняться, падал снова и валялся в собственной скверне. Это время отец обычно проводил со своим дружком, не пытавшимся прекратить это свинство, а, наоборот, приносившим новые бутылки и участвовавшим в непотребствах. Приходил ли водке конец, несмотря ни на что, или они оказывались не в состоянии больше пить, — не знаю. Но после двух недель всегда наступал конец.

Он сделал паузу, дожевал пищу и откашлялся.

— Как я уже сказал, эти двухнедельные запои происходили раз в год. К несчастью, очередной пришелся как раз на то время, когда отец запер меня в печи. Вместо того чтобы пойти домой, он отправился к своему дружку, у которого всегда было полно водки. Там-то он и остался. Когда не пришел на ужин, мать поняла, где он и что с ним. К этому она привыкла. Но когда и я не пришел домой, она забеспокоилась. Отец ей, конечно, ничего не рассказал — он уже давно прошел ту стадию, когда общался с окружающими. Говорят, меня искали три дня.

Хоффман замолчал. Эллен слышала лишь скрип вилки о тарелку и громкое бульканье, когда он пил.

— Меня нашла охотничья собака. Сойдя со следа, она бегала по территории заброшенного заводика и лаяла как безумная возле доменной печи. Хозяин собаки услышал звуки оттуда, открыл дверцу и вытащил меня. Отец отпил свои две недели, а когда протрезвел, не смог вспомнить, что сделал.

Мои воспоминания о тех трех днях тоже не особо ясные. Не помню чувства, которые я пережил. Потому что не стало никакого «меня», способного что-то чувствовать. Ведь «я» должно иметь что-то, с чем оно себя соотносит. Пространство, обстоятельства, время, за которым можно следить… После первых часов крика и бессмысленного стука по железу и камню сознание мое опустело. Оно плавало внутри темной печи, как зародыш в утробе. Но если утроба матери — это теплый и надежный рай, моя тюрьма была холодным адом. Да, те три дня я был в аду. Но это для людей снаружи прошло три дня. В печи времени не было.

Хоффман замолчал. Эллен обернулась к нему. Отодвинув тарелку, он смотрел в окно.

— А потом? — спросила девушка, едва дыша и держа пальцы наготове.

Хоффман помолчал еще несколько секунд.

— Мне кажется, на сегодня достаточно, — решил он наконец и промокнул рот салфеткой. — Можно посмотреть, что ты напечатала?

— У меня одна опечатка в начале, — извиняясь, сказала Эллен и протянула ему листки.

Хоффман надел очки, достав их из нагрудного кармана, и зафиксировал за ушами. Очки были малы для его широкой головы, тонкие металлические дужки сидели криво и впивались в кожу.

Просмотрев страницы, он довольно ухмыльнулся:

— Годится. Настоящая секретарша… Ну и повезло же мне! Приходи завтра пораньше, часа в три. Поднос принесет фру Ланге, когда мы закончим. Мне кажется, диктовка пойдет лучше без еды во рту.

Эллен взяла пальто. Его слова ее тронули.

* * *

Туман стал плотнее. Он смешивался с сумерками и делал все вокруг тихим и призрачным. Эллен прошла по мокрому газону и по тропинке между скалами — к домикам персонала.

Встреча с Хоффманом напомнила ей об огромной лошади, жившей на крестьянском дворе по соседству с их домом, когда она была маленькой. Лошадь считалась злобной — и именно поэтому интересовала Эллен больше, чем коровы, куры или милые котята. В детстве она много размышляла над смыслом слова «злоба», как в отношении других, так и себя, когда ее саму обвиняли в этом; а еще потому, что вид той лошади был идеальной иллюстрацией злобы — черная, с тяжелыми копытами, острыми зубами, необузданная и непослушная; она вызывала в девочке восхищение, смешанное со страхом, и притягивала как магнит.

Однажды Эллен незамеченной пробралась в стойло и дала лошади кусочки сахара, которым запаслась дома. Стоя рядом с большим животным, она почувствовала возбуждение, а потом — опьяняющий триумф, когда лошадь опустила голову и слизнула сахар с ее ладони, аккуратно и нежно.

«Видите? — подумала Эллен. — Меня она не кусает!»

25

Эллен уже перестала беспокоиться о погоде — какая будет, такая и будет. А погода менялась от часа к часу, и даже чаще. Когда на следующий день девушка выглянула в кухонное окно, было серо и дождливо. Но это ничего не значило — потому что часом позже, когда она вышла на улицу, с ясного неба светило солнце, блестя лучами на мокрых скалах. Идя по тропинке, Эллен щурилась от яркого света; даже на подветренной стороне она все равно чувствовала солнечное тепло.

Но не успела дойти до столовой, как снова пошел дождь — и это при ясном-то небе! Дождь и солнечный свет сплетались в легкие занавеси, появлявшиеся словно из воздуха. Эллен вспомнила, каким ей в первый раз показался остров из моторки Артура, в тот день, который, казалось, был целую вечность тому назад. Как он вынырнул из ниоткуда, материализовался из тумана, будто сделанный из воздуха и света. Мираж… Сейчас она была внутри этого миража, стала его частицей.

Через дождевые струи Эллен видела, как двойняшки лазают по развороченной крыше старой кузницы. Им нравились такие опасные игры. Пару дней назад она сидела на причале у лодочного ангара, высматривая моторку Артура. Услыхала звуки внизу и увидела, как мальчишки лезут вверх по неровным камням стенки причала. Вдруг один из них сорвался и упал в воду на глубине. Под водой волосы его колыхались, словно медуза цианея. Эллен закричала. Охранники, сидевшие на скамье, поднялись и посмотрели с края пристани, держа руки в карманах. К ее удивлению, никто из них не сделал ни малейшей попытки спасти мальчишку. Вскоре тот уже вынырнул на поверхность, ухитрился вскарабкаться по стенке и усесться рядом с братом.

Казалось, все хотели двойняшкам смерти. Но, как говорила Сабина, нечистый дух дал им больше жизней, чем паре котов. Как их звали? Эллен не могла припомнить, чтобы кто-то называл их по имени.

Она поздоровалась с Катрин, на карачках выскребавшей лестницу к столовой, и в ответ получила что-то неразборчивое.

— Как зовут двойняшек? — спросила она.

— Зовут?

— Ну должны же у них быть имена…

— Чума и Холера, — пробормотала их мать, не поднимая головы от пола. — Не спрашивай меня, кто из них кто.

На кухне фру Ланге месила тесто.

— Накрыть завтрак для мужчин? — спросила Эллен.

— Катрин это уже сделала, — ответила та.

— А мне что делать?

Фру Ланге задумалась, вымешивая тесто размеренными уверенными движениями. Наконец, она сказала, чтобы Эллен сходила в курятник, дала курам корм и посмотрела, нет ли яиц. Эллен с удовольствием это сделала. Ей нравилось смотреть на курочек, а искать яйца было забавно.

Когда она вернулась, фру Ланге дала ей новые поручения.

Интересно… Ее вдруг освободили от всех тяжелых скучных занятий. Эллен решила, что это связано с ее новыми обязанностями у Хоффмана, или «шефа», как все говорили. Она явно оказалась в особом положении, но не была уверена, лучше это или хуже прежнего.

— На чем мы остановились? — спросил Хоффман, когда Эллен заправила лист бумаги в каретку пишущей машинки.

Он сидел в кресле на другом конце комнаты, одетый в белую рубашку и жилет. На выглаженных фру Ланге рукавах остались четкие длинные складки.

— На печи, господин Хоффман, — напомнила Эллен, глядя на чистый лист. — Вы были заперты в заброшенной доменной печи в лесу.

— Я? — удивленно спросил Хоффман.

— Мальчик в повествовании, — поправилась девушка.

— Да, — согласился он. — Именно. Мальчик был заперт в печи. Но он вышел оттуда. Я это сказал?

— Сказали.

— Значит, я сказал неверно. Вычеркните это.

Эллен пораженно посмотрела на него и на вчерашний текст.

— Он так и не вышел, — произнес Хоффман. — Он сгнил там. Конец истории. — Его ладонь хлопнула по подлокотнику кресла.

— Мне нужно будет сегодня что-нибудь печатать? — спросила Эллен.

— Да. Сегодня — другая история. Про другого мальчика, вытащенного из темного, холодного чрева печи. Он родился в тот же день в лесу, покрытом изморозью, и его повитухами были охотник с собакой.

Он сделал паузу и ободряюще кивнул Эллен. Та повернулась к машинке и начала печатать.

— Внешне он был похож на паренька, которого бросили в печь, — продолжал Хоффман. — Но внутри оказался совершенно другим. Его огромная сила была ему пока неизвестна. Он только знал, что остался цел и невредим и не нуждается в других. Все, что ему хотелось, — это чтобы его оставили в покое и чтобы он мог читать книги. Но этот его интерес столкнулся с большой проблемой — ведь в его жизни книги были такой же редкостью, как вода в пустыне. Школьной библиотекой занималась одна учительница, но она не хотела выдавать книги мальчику, считая его полудурком, потому что он отказывался бубнить зазубренные уроки, псалмы или катехизис.

На школьном дворе мальчик молча стоял в углу, не желая участвовать в общих играх. Его, конечно, дразнили. За рост и широкие плечи его звали Обезьяной. Однажды ему это надоело, и мальчик вздул самого вредного из них. Тут он впервые понял, насколько силен. Повалив своего противника и замолотив кулаками по его глупой, коротко стриженной башке, он ощутил такое возбуждение, какого раньше не знал. Он не мог остановиться, все лупил и лупил… Еще крови, еще воплей, еще испуганных криков среди публики вокруг! Тот, кто хоть однажды пережил такое возбуждение, никогда его не забудет. Он захочет испытать его снова и снова.

Ясное дело, никто из его трусливых одноклассников не посмел прийти на помощь жертве. Наконец вахтеру удалось одолеть крупного парня и отвести его к директору. Там он получил десять ударов розгами, но перенес их без звука. А во время порки не отрываясь смотрел на книжные полки директора и пытался прочитать названия. Покидая кабинет, мальчик шел нагнувшись вперед, обхватив себя руками, — от стыда и боли телесного наказания, подумал директор. На самом же деле он придерживал три книги у себя под свитером. Во время порки он счел, что эти три — самые интересные. Когда директор во время последовавшей за наказанием назидательной речи дошел до «окружающего мира», куда парень вскоре «должен вступить», тот отвернулся и показал фигу окну, где простирался этот мир со своими целлюлозными заводами и дымящимися трубами. Нескольких секунд было достаточно, чтобы снять книги с полки и засунуть их под свитер.

Хоффман удовлетворенно хмыкнул и погладил бороду. В оконное стекло стучал легкий дождь.

— После драки на школьном дворе одноклассники не осмеливались открыто дразнить его. Но презрительные взгляды было невозможно скрыть. И они снова получили по полной. Последовали новые визиты к директору, розги и очередные назидательные речи. И еще больше книг, снятых с директорской полки. Он крал из карманов школьных курток всякие пустяки: мелочь, яблоко, перочинный ножик… Не для того, чтобы самому обогатиться, а чтобы лишить их чего-то. Потом обычно выбрасывал взятое в канаву. Он начал обчищать карманы и в других местах. Заметив оставленное без присмотра пальто или пиджак, запускал руку в карман. Однажды ему попалось почтовое извещение на получение книг. Он бросился на почту и забрал их. Это были книги по минералогии и геотехникe, совершенно ему непонятные. Но мальчик жил в убеждении, что все книги содержат драгоценную скрытую мудрость, был уверен в их чудесном воздействии и глотал от корки до корки, словно читал молитвы на латыни или колдовское заклинание…

Хоффман встал около стула Эллен.

— Я не слишком быстро говорю?

Она покачала головой.

— Нет-нет.

— Скажи, если что.

И он продолжил ходить по комнате и диктовать.

— После шести лет в школе парень вышел «в окружающий мир» и получил работу на целлюлозной фабрике. Хотя он терпеть не мог эту тяжелую работу, она не сломила его. Напротив, укрепила мускулы. Он все время ругался с рабочими и начальством и по-прежнему любил драться. Он был сильнее, чем понимал сам. Однажды во время потасовки он так избил противника, что тот умер. Пришлось бежать. Парень отправился в Гётеборг — и в шестнадцать лет под чужим именем был взят на судно, шедшее в Португалию. Продолжая затем наниматься на разные суда, он постепенно оказался в Америке. Там сошел с корабля и отправился в Чикаго. Получил работу посудомойки в ресторане, быстро выучил английский и во всем старался угодить хозяину ресторана. Но вскоре понял, что на самом деле рестораном управляет не владелец, а шайка бандитов. Тогда он стал работать на них. Им оказался полезен крупный, сильный швед. Сначала они думали, что он придурковат…

Хоффман рассмеялся.

— Это было связано с тем, что он был шведом — а все шведы считаются дураками. И еще потому, что он был крупный. По какой-то причине многие думают, что у людей могучего телосложения не может быть достойных мозгов. Ему было наплевать, что они держали его за дурачка, — он с детства привык к этому. Словно верный пес, он стоял рядом со своим боссом во время встреч, смотрел прямо перед собой и слушал все, о чем говорилось. Бандитам казалось, что он ничего не соображает, но парень многому научился в плане их афер и работы организации. Но главное — он научился убивать быстро и тихо. Даже при своем росте мог проворно передвигаться и знал, как бесшумно напасть на жертву и задушить струной от фортепиано за несколько секунд.

Хоффман остановился у окна. Сощурившись, он смотрел на мелкий дождик и улыбался.

— Чтобы у тебя это получалось, надо быть быстрым, как ласка, сильным, как медведь, и холодным, как сосулька. У парня все это было, и потому он оказался весьма востребован. И у него была голова на плечах, так что он получал хорошие деньги за свою работу. Пошли слухи, что он обладает сверхъестественной силой. На самом деле ему помогало приспособление, экономящее силы, которое он сам сконструировал. Но это парень держал в тайне… Ты не пишешь, Эллен?

— Я сбилась, — пробормотала девушка.

— Я же предупреждал, чтобы ты сказала, если собьешься, — раздраженно сказал он. — На чем ты остановилась?

Эллен бросила взгляд на машинку и прошептала:

— Струной от фортепиано.

Хоффман кивнул.

— Давай оттуда, — дружелюбно добавил он.

Затем откашлялся, повторил свои слова и продолжил описание деятельности парня в качестве наемного убийцы в американской преступной среде. Время от времени он бросал на Эллен взгляд, следя, успевает ли она.

— Итак, можно сказать, что этот молодой человек стал очень успешен. Но однажды он допустил промах: жертва выжила, и полиция вышла на его след. Он снова был вынужден сменить имя и бежать на судне через Атлантику, на этот раз в обратную сторону и при более благоприятных обстоятельствах: купив билет в первый класс, наслаждался комфортом на борту. Наконец, с фальшивым паспортом, он оказался в Гётеборге. Оттуда перебрался в Стокгольм, где подвизался в бизнесе — как законном, так и незаконном. Это была довольно прибыльная деятельность. Но вскоре она ему наскучила. Он познакомился с несколькими крупными мошенниками, которым нужно было устранять людей, не испачкавшись самим. Это привлекало его больше. Он снова мог использовать свои особые навыки. Некоторые из тех, кем он занимался, были обнаружены полицией, другие появлялись лишь в списках пропавших без вести. Детали я сообщать не буду; интересующиеся могут найти их в моих детективных романах… Ты выглядишь усталой, милочка. Тебе нужен перерыв?

Эллен сделала глубокий вдох и повернулась к своему работодателю.

— Извините, господин Хоффман, но я должна спросить: это книга или что-то другое?

Подумав, он произнес:

— Это рассказ, и я хочу изложить его от начала до конца, не вплетая в выдуманный сюжет. Это мой рассказ, Эллен. Мой собственный. Он тебе не нравится?

* * *

Покинув шефский дом, Эллен вдруг вспомнила, почему перестала ходить на соседский двор, когда была маленькой.

Лошадь ее укусила!

Это оказалось очень больно. Она была глубоко обижена, а на ее руке появился большой синяк. Родителям Эллен сказала, что упала и ушиблась о камень, и ее рассказ оказался таким убедительным, что она сама до сих пор верила в него.

26

Моторная лодка приближалась на большой скорости, подскакивая на волнах. В заливе она замедлила ход и исчезла под чумной больницей. Дул сильный ветер, и Эллен, ожидая Артура, застегнула верхнюю пуговицу пальто. Пара охранников поднялась со скамейки и пошла вниз, в лодочный ангар, помочь шкиперу разгрузиться. Вскоре они вернулись, каждый с ящиком в руках, а за ними — Артур с почтовой сумкой.

— Мне жаль, но и сегодня ничего нет, Эллен, — сказал он. — А это ты можешь передать Иону. — Он достал журнал орнитологов.

— Я сам могу его взять, — крикнул Ион, ковылявший по газону. — Взяв журнал, он повернулся к Эллен. — Ну как твоя Любовная Тоска? Не отвечает на письма?

Он усмехнулся и ушел, не дожидаясь ответа. Эллен посмотрела на его качающуюся спину. Ее тревожило смутное ощущение того, что что-то неладно.

Она двинулась по заросшей тропинке, начинавшейся за лодочным ангаром. Та тянулась метров двести в гору, а затем резко спускалась к небольшой прибрежной полосе. Эллен обнаружила это место случайно; ей нравилось приходить сюда, когда хотелось подумать.

Она села на сероватое бревно. Волны шумели, подбираясь к ногам; сугробики пены дрожали среди выброшенных водой водорослей. Подальше в море виднелась рыбачья лодка с поднятым ржаво-красным парусом.

Не здесь ли взад-вперед ходил Хоффман с доктором Кронборгом, пока Ион и другие охранники шли следом с дубинками? О чем они говорили? Не рассказывал ли Хоффман ту же историю, что он диктовал Эллен? А если рассказывал, то, может, что-то опустил в ней?

Из всего того, что услышала вчера Эллен, она поняла, что ей пора покидать остров. Свое задание она выполнила. Нильсу же, похоже, совсем на нее наплевать. Она потыкала носком мешанину из водорослей, ракушек и дохлых крабиков. «Не отвечает на письма?» — вспомнился ей насмешливый голос Иона. И эта ухмылка… Она и раньше у него ее видела. По утрам, когда он сидел на скамейке у чумной больницы, или ковылял по газону, или еще где-то, откуда ему был виден лодочный ангар…

Эллен прекратила теребить морской мусор и посмотрела на море. Вдруг ей стал ясен смысл его улыбки.

Она поднялась по тропинке наверх и быстро пошла к карантинной станции и дальше, к домику фру Ланге.

Когда она постучалась в мансарду Иона, никто не ответил. Эллен открыла дверь и вошла. Его там не было. Девушка быстро перерыла ящики его бюро, поискала на книжных полках и в других возможных тайниках. Под кроватью обнаружился изрядный запас спиртного, но ее это не интересовало.

Покинув домик, Эллен пошла к утесам на краю острова. Ветер рвал ее одежду. Пришлось идти, наклонившись вперед, и ступать аккуратно, чтобы не поскользнуться на влажных утесах или не провалиться в лужицы, покрытые зелеными водорослями. Наконец она нашла куст боярышника, обрамлявший ущелье с садом Иона. Внизу качалась одинокая роза, все остальное завяло.

Эллен спустилась в глубь пещеры, подняла камни, удерживавшие брезент на месте, и отогнула его. Металлическая коробка лежала там же, где она нашла ее в прошлый раз. А внутри, вместе с прядью волос и куском мыла, лежали ее письма Нильсу. Они покоробились от влаги, но открыты не были.

— Шаришь в моих вещах?

Эллен подняла голову. Наверху стоял Ион и смотрел на нее. Он, видимо, шел за ней на расстоянии.

— Мерзавец, ты взял мои письма! — крикнула Эллен, помахав связкой. — Ты украл их из почтовой сумки, и их так и не отправили!

В следующую секунду Ион уже спускался вниз, в пещеру. Она никогда раньше не видела, чтобы он двигался так быстро. Последний участок молодой человек проехал по камням полусидя — и сразу же набросился на Эллен. Одной рукой схватил ее за запястье, а другой вырвал письма и засунул к себе в карман куртки. Затем взял коробку со странными предметами и положил в другой карман. Глаза его почернели.

— Идиот проклятый! — кричала Эллен, схватив его за куртку и пытаясь забрать письма. — Ты думал, это любовные послания? Ревновал? Если б ты их прочитал, то понял бы, что в них нет ни слова о любви.

— Плевать мне на твои любовные письма, — огрызнулся Ион.

Он с силой оттолкнул Эллен в сторону, положил брезент на место и накрыл камнями. Затем стал вылезать наверх. Девушка полезла за ним.

— Отдай мои письма! — крикнула она.

Не обращая на нее внимания, Ион быстро захромал по дороге через утесы. Эллен шла рядом.

— Отдай письма, говорю тебе! — Ее голос заглушал ветер.

Поднявшись повыше, Ион вынул конверты и начал рвать их, один за другим; порывы ветра уносили мелкие кусочки бумаги.

— Да, я взял письма, — крикнул он, — но не читал их. Я чужую почту не читаю. Какая-то порядочность у меня еще осталась. В отличие от тебя, рывшейся в чужих вещах…

Он тащился дальше к морю. Эллен шла следом.

— Сволочь ты, сволочь! — орала она. — Твоя мать посылает меня наверх с подносом к тому мерзавцу, а ты и не возражаешь!

Ион промолчал.

— Что это за странные штуки в коробочке? — Она показала на его карман.

— Не твое дело.

— Прядь волос? От Мэрты?

Он снова ничего не ответил — только шел быстро как мог, пыхтя от напряжения.

— А кусок мыла? Им мылась Мэрта?

Ион обернулся и дал ей пощечину, так что ее голова запрокинулась назад и она споткнулась. Затем вынул коробочку из кармана и зашвырнул далеко в воду.

— Если не заткнешься, полетишь туда же, — произнес он.

И, повернувшись к ней спиной, зашагал домой так быстро, как только позволяла его хромота.

Эллен шла в нескольких метрах позади, сбитая с толку, приложив ладонь к горящей щеке. Это была первая в ее жизни пощечина, и оторопь, охватившая девушку, была едва ли не сильнее, чем сама боль.

Когда они подошли к домикам персонала, Ион свернул к себе, хлопнув входной дверью. А Эллен направилась в столовую и сразу пошла к фру Ланге. Та, подбоченившись, помешивала что-то в огромном котле. Старуха Сабина сидела у стены.

— Я больше не хочу быть прислугой на кухне, — сказала Эллен. — Я увольняюсь.

Сабина издала сухой смешок.

— Только послушайте! — пропищала она. — Она хочет обратно в город! Я же говорила…

Фру Ланге обернулась.

— Не хочешь быть прислугой на кухне? — удивленно повторила она. — Но ты и так уже не прислуга. Ты работаешь на шефа.

Сабина на своем стуле согнулась пополам от визгливого громкого смеха.

Эллен не обращала на нее внимания.

— Неважно, как я называюсь, — ответила она. — Я увольняюсь. Прямо сейчас. Когда Артур поедет завтра утром в город, я уеду с ним.

Фру Ланге посмотрела на нее долгим изучающим взглядом.

— Слишком поздно это пришло тебе в голову… — Она снова принялась за помешивание. — Сабина может дать тебе приложить что-нибудь к щеке, а ходить с подносом наверх теперь будет Катрин. Он сам так приказал. Если тебя это волнует.

* * *

Хоффман открыл окно настежь. Ветер вырывал створку у него из рук, но в итоге ему удалось закрепить оконный крючок.

— Тебе не холодно? Можешь надеть пальто, если хочешь. Сейчас я буду говорить о тюрьме, и тогда мне понадобится много воздуха… — Он снова повернулся к письменному столу. — Я ведь упомянул, что его схватили, так?

— Да, — ответила Эллен, надевая пальто, висевшее на спинке стула. Хоффман диктовал уже целый час, и у нее болели плечи и голова.

Он наклонился над листом бумаги и кивнул самому себе.

— Ну хорошо. Ты готова?

Затем отошел к открытому окну и продолжил диктовать:

— Он старался удерживать взгляд на забранном решеткой окне наверху под потолком, чтобы не сойти с ума. Но стены вокруг него сдвигались все больше, он не мог дышать. Утратив над собой контроль, он вопил и стучал в дверь камеры. Что, естественно, наказывалось пинками и ударами дубинок охраны. Забив его почти до потери сознания, они вытащили его в коридор. Как в тумане, слышались ему свист и вопли других заключенных, когда его тащили мимо их камер. Охранники барабанили в двери, чтобы угомонить сидельцев, но шум лишь рос, пока не стал звучать, как адская симфония из ритмичного стука и животного воя под аккомпанемент ударов дубинками в железные двери. Шум распространился на другие отсеки, пока вся тюрьма не завибрировала в едином безумии. Это происходило всякий раз, когда заключенного отправляли в подвал. Потому что подвал существует всегда — во всех местах предварительного заключения, тюрьмах и психушках. Если ты думаешь, что находишься на дне ада, то знай, что всегда есть уровень еще ниже.

Ветер бился в открытое окно, оконный крючок еле-еле удерживал створку. Бумагу сдуло на пол со стола, но у Эллен не было времени подбирать ее.

— Итак, его бросили в темную дыру и захлопнули за ним дверь. Он опять оказался в печи, будто никогда ее не покидал, а вся последующая жизнь мгновенно исчезла. Его окружали толстые стены. Наверх не проникало ни звука. Он был полностью один. Один? — Хоффман горько усмехнулся. — Это было бы слишком хорошо. Ибо вскоре он обнаружил, что у него есть компания. В темноте он услышал скрип когтей о каменный пол, писк и шуршание. Что-то ворсистое пробежало по его руке и запрыгнуло на плечо. Когда он пинал крыс, они держались на расстоянии, но едва замирал, как они снова появлялись, и он чувствовал их носы, обнюхивавшие его лицо, и холодные хвосты на шее. Именно там у него была рана, и кровь привлекала их. Ему хотелось как можно быстрее умереть от ран, нанесенных охранниками…

— Шеф! Ужин! — послышался голос из-за двери. Он был такой слабый, что Хоффман его, видимо, не слышал.

Эллен остановилась.

— Кажется, принесли ужин, — сказала она.

Хоффман повернулся к двери.

— Шеф! — снова послышался голос.

Он подошел к окну, закрыл его, затем открыл дверь.

Вошла Катрин. Ее губы были сжаты в тонкую нитку, веснушчатые руки крепко сжимали поднос. Хоффман показал на стол.

Эллен подняла разлетевшиеся листы и сложила их вместе.

— Спасибо, Эллен. Можешь идти, — сказал Хоффман.

Катрин поставила поднос на стол, быстро сделал книксен и повернулась к двери, собираясь уйти. Но Хоффман остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Не ты, Катрин. Ты останешься.

27

В семь утра следующего дня Эллен пошла к лодочному ангару. Дул сильный ветер и слышался шум моря — будто вдалеке шел поезд с бесконечным количеством вагонов.

Она села на скамейке рядом с почтовой сумкой и стала ждать. Тусклый ранний свет проникал через арку. Время от времени ударяла волна, целиком заполнявшая проем, так что ангар на несколько секунд погружался в темноту.

Засунув руку в карман пальто, Эллен потрогала письмо, написанное накануне вечером при свете огарка свечи в уборной во дворе. Когда одна из женщин, живущих в домике вдов, начала стучать в дверь, Эллен как раз пыталась подытожить положение дел на острове. Это письмо девушка не собиралась оставлять в почтовой сумке. Она подождет Артура, передаст письмо ему в руки и убедится, что он уплыл с ним.

Сидя в лодочном ангаре и глядя на пришвартованную моторную лодку, она размышляла о том, взял бы Артур ее с собой, если б она попросила. Он всегда был с ней дружелюбен. Но шанс невелик. Шкипер не осмелился бы пойти против Хоффмана… Эллен бросила взгляд на лестницу, ведущую к ангару. Там вот-вот должен появиться Артур.

Тут она приняла мгновенное решение. Подтянула моторку, прыгнула внутрь, пробралась в длинную узкую рубку и заползла как можно ближе к носу. Скорчившись, как зародыш, она лежала, слушая волны, ударявшие в борта лодки.

Через несколько минут Эллен услышала шаги на лестнице и почувствовала рывок, когда Артур потянул за причальный канат и взошел на борт. Лодка закачалась — и тут же в рубку была брошена почтовая сумка. Повезло, что это было единственным грузом, который он сегодня взял. Ей не хотелось бы делить тесное пространство с массой канистр со спиртом. Но такой груз в дневное время он с собой не брал.

Взревел мотор, и лодка начала вибрировать. Выхлопные газы проникли в рубку, и Эллен зажала рот и нос. Потом мотор, фыркнув, заглох, и Артуру пришлось заводить его снова. Шум мотора нарастал, затихал, снова нарастал и затихал. Артур выругался. Мотор страшно взревел, но с места они не сдвинулись. Казалось, Эллен задохнется от газов. Ей пришлось откашляться; к счастью, звук мотора заглушил эти звуки.

Теперь все наладится. Через секунду Артур вырулит из заполненного выхлопными газами лодочного ангара, и они окажутся на чистом морском воздухе. А после, попрыгав по волнам, как по кочкам, шкипер протянет руку за почтовой сумкой и покинет лодку; она же вылезет из своего неудобного укрытия и окажется в Гётеборге.

Но, посреди приступа кашля, мотор вдруг снова заглох. Эллен пыталась сдержать себя, но ничего не вышло. Ее легкие громко пытались освободиться от ядовитого дыма.

Тут она почувствовала, как крепкие руки схватили ее и вытащили на сиденье.

— Ты чего? С ума сошла? — рявкнул Артур.

В тусклом свете из щелей в стене она разглядела его лицо. Оно было напряженным — и выражало презрение. Это был совсем не тот Артур, веселый, озорной молодой человек, которого она видела раньше. Эллен считала Артура и Иона единственными приличными мужчинами на острове. А теперь оба они отвернулись от нее…

— Артур… пожалуйста, возьми меня… в город, — выдавила она из себя в промежутках между спазмами.

— Идиотка. — Он фыркнул. — Вылезай отсюда сейчас же, чтобы я мог наконец отплыть.

Эллен сидела на скамье, куда он ее вытащил.

— Пожалуйста, Артур! — снова попросила она.

Поискала письмо под блузкой, но прежде чем ей удалось его достать, он схватил ее и посадил на борт. Держа одной рукой лодку, другой отпихнул ее.

— Пошла вон! Сейчас же!

Эллен споткнулась на каменной платформе, вынула письмо и протянула шкиперу.

— Отправь его.

С подозрением взглянув на конверт, Артур не взял его.

— Я твои письма больше не отправляю.

— Прошу тебя! — Она подалась к нему и помахала конвертом.

Резким движением Артур схватил его и положил в карман кителя.

— Пусть пока полежит, — сказал он. — Возможно, на него захочет взглянуть шеф.

— Нет! — в ужасе завопила Эллен. — Не отдавай его Хоффману!

— Посмотрим.

На этот раз мотор завелся сразу. Артур не торопясь вывел лодку из ангара и сквозь арку. Эллен услыхала, как взревел мотор, и лодка умчалась, а в ангар ворвались волны и с шумом разбились о каменные стены.

* * *

— Железные клетки, — произнес Хоффман. — Я уже рассказывал о них?

Он сидел в кожаном кресле, накинув на плечи плед. Хотя оба окна были открыты, вся комната пропахла рвотой. Может быть, накануне вечером он выпил слишком много вина или коньяка… Под глазами у него красовались темные круги.

— Нет, не думаю, что вы о них упоминали, — ответила Эллен.

— Это было после крыс, — пояснил он. — Я говорил про крыс?

— Да, о них вы рассказывали вчера.

— Я ничего не помню о том, что было между крысами и железными клетками, — пробормотал Хоффман. — Они сказали, что там, внизу, я обезумел.

Эллен заметила, что он перешел к рассказу от первого лица.

Хоффман надолго замолк, глубоко и шумно дыша, и она подумала, уж не заснул ли он.

Но вскоре послышался его голос. Он говорил медленно и с остановками, словно во сне.

— После тьмы, грязи и крыс наступил новый ад, белый и чистый. В огромном зале с множеством мужчин, одетых в белые ночные рубашки и лежащих в кроватях, вокруг которых высились выкрашенные белой краской железные клетки, прикрученные к полу. Одни лежали как мертвые, другие кричали и бились в решетки клеток. Врачи шли по натертому до блеска полу между клетками и говорили о нас, но никогда с нами. Клетки отпирались, лишь когда нам надо было мыться. Но это означало не гигиену, а пытку. Моим единственным желанием было умереть. Однако когда я пытался покончить с собой, перестав есть, они связали меня, засунули в горло шланг и ввели молочную смесь. Сам я заставил многих людей мучиться, но при этом позволял своим жертвам умереть. Часто быстро. Иногда медленно. В конце концов они умирали. Но заключенные и пациенты психушек не должны умирать. Их мучают — но оставляют в живых. Чтобы топить их, а потом приводить в себя затрещинами и инъекциями; чтобы запирать в отвратительных комнатушках, и они теряют там разум, лишенные возможности получить свободу через смерть. Если б санитаров и врачей судили по тем же законам, что и остальных, все они оказались бы за решеткой…

Печатая, Эллен думала о письме, которое забрал Артур. Не утихла ли его злость, пока он плыл вчера в город? Опустил ли он письмо в почтовый ящик? Артур казался порядочным человеком…

Хоффман говорил, а в комнате становилось все темнее и холоднее.

Эллен знала, что часто делает ошибки. «Соберись, — сказала она себе. — В печатании твое спасение. Надо продолжать, пока не приедет полиция. Как у Шехерезады в «Тысяче и одной ночи». С той лишь разницей, что сказку рассказываешь не ты».

— Извините, что прерываю, — сказала она еще через полчаса, — но нельзя ли зажечь лампу? Мне почти не видно клавиши.

Хоффман, вздрогнув, посмотрел на нее, словно забыл, что она находится в комнате.

— Конечно, мне следовало об этом подумать…

Он тяжело поднялся, подошел к письменному столу, неся на плечах плед, словно мантию, и неловкими движениями зажег керосиновую лампу.

— Так лучше? Ты не мерзнешь?

Он снял с себя плед и укутал им плечи Эллен. В теплую ткань впитался затхлый запах немытого мужского тела, и девушка вздрогнула.

— Спасибо, но мне не холодно, — сказала она, сняла плед и отдала обратно, заметив при этом, что его рубашка грязная и мятая, как будто он в ней спал.

— Может быть, хочешь сделать перерыв? — спросил Хоффман и снова набросил плед себе на плечи.

— Нет, не надо.

Хоффман вернулся к своему креслу. Он двигался с большим трудом, чем обычно, будто резко состарился с прошлого вечера. Свет лампы не доходил дотуда, и Эллен едва могла его видеть. Он был просто голосом из тьмы.

Она почувствовала облегчение, когда напольные часы пробили восемь и из-за двери послышался голос Катрин. Хоффман встряхнулся.

— Уже так много времени?

Он пошел открывать дверь, а Эллен быстро вынула бумагу из каретки.

На пороге появилась Катрин, бледная, как полотно. Когда она ставила поднос на стол, руки ее тряслись так, что тарелка зазвенела о серебряную крышку. Эллен никогда не видела ее такой нервной.

Хоффман стоял молча, скрестив рули на груди под пледом и следя за движениями Катрин. Вдруг он вытянул руку — плед при этом взметнулся, как крыло — и вцепился ей в волосы. Потянул ее голову назад, так что ей пришлось встретиться с ним взглядом.

— Что это ты собираешься мне подавать? — тихо спросил он. — Такой же вкусный ужин, как вчера?

Катрин попыталась вывернуться, но Хоффман держал крепко. Глаза ее метались в ужасе, как у испуганной лошади. Притянув ее к себе, он прижал ее лицо к своей груди под пледом.

Эллен медленно пошла к двери. Хоффман повернулся к ней и коротко произнес:

— Спасибо, Эллен.

Катрин сдавленно всхлипнула.

Эллен секунду поколебалась, держась за ручку двери. Хоффман тихонько качал Катрин из стороны в сторону, словно младенца.

Эллен вышла и постояла в коридоре за закрытой дверью, прислушиваясь. Ей слышался голос Хоффмана, тихий, бормочущий. Плач стихал. Вот Хоффман что-то сказал, и Катрин односложно ответила с деланым смешком. Критический момент, похоже, прошел.

Эллен отошла от двери и быстро двинулась к лестнице.

* * *

На следующий день ветер стих. Было ясно и прохладно. Чайки с криком кружили над островом. Море оставило на берегу кучи морской травы и пузырящейся пены.

Эллен сидела на ступенях крыльца фру Ланге и чистила картошку, когда открылась дверь в соседний домик. Оттуда выбежал один из рыжих близнецов. Второй, как обычно, появился секундой позже, будто они были связаны одной веревкой. Догнав брата, он набросился на него, как в борцовском поединке. К ним быстро подошел Рубен. Он разнял дерущихся, привычно надавал обоим тумаков и вернулся в дом.

— Они совсем бешеные, когда нет Катрин, — пробормотал он, проходя мимо Эллен. — Кстати, ты ее не видела?

Девушка подняла взгляд от ведра с картошкой.

— Катрин? Со вчерашнего вечера — нет. А она не на кухне персонала?

Рубен покачал головой.

— Вчера она не пришла домой после работы у шефа.

Он пошел к себе и закрыл дверь.

Двойняшки ревели и ругались; вскоре они снова затеяли драку, плюясь и шипя, как дикие коты.

Эллен почувствовала комок в животе. Оставив картофельные ведро, она поднялась к Иону. Тот брился перед маленьким настенным зеркалом над комодом. После ссоры в пещере они почти не разговаривали.

— Катрин пропала, — сказала Эллен.

Он опустил бритву и повернул к ней намыленное лицо.

— Пропала?

— Да. Рубен сказал, что она не пришла домой от Хоффмана вчера вечером.

Ион сполоснул бритву над раковиной.

— Что нам делать? — спросила Эллен.

— А что тут сделаешь? Она, может быть, скоро придет домой…

Тон у него почти безразличный, подумала Эллен.

— Сегодня вечером я не пойду к нему, — решительно сказала она.

— Тогда Хоффман пришлет сюда Модде и Вилле. А они не станут с тобой цацкаться. Это будет что-то посильнее той плюхи, которую я тебе дал.

— Ну нет, я туда не пойду!

Ион снова повернулся к ней. Было такое впечатление, что все это его забавляет.

— Ты думаешь оказать сопротивление Хоффману? Я сделал это, когда был здоровым сильным парнем. А теперь посмотри, что со мной. — Он показал бритвой на свою больную ногу.

— Что же мне делать?

— Что угодно, кроме как сопротивляться. Пусть он решает. Он любит принимать решения. Плевать он хотел на деньги от контрабанды водкой. Плевать ему на то, что он никогда не вернется к нормальной жизни. Пока у него есть власть, он доволен. И это касается всего, любой проклятой мелочи в здешней жизни. Так что, бога ради, не сопротивляйся. Сделай как Мэрта. Я презирал ее, когда она стала подстилкой Хоффмана, и наговорил многое, о чем сейчас жалею. Но она оказалась умной — и поэтому выжила.

Эллен смотрела на него с ужасом.

— Ты имеешь в виду, чтобы я тоже стала… — Она замолчала.

— А кто же иначе? Думаешь, он соблазнился бы моей мамашей? Или бабами из вдовьего домика? Или старухой Сабиной? Теперь, когда Катрин пропала, ты — единственная молодая женщина на острове.

28

— Мы обнаружили двести литров спирта в десяти ящиках в курятнике Панамы-Бенгтссона, — сказал довольный комиссар Нурдфельд, — накрытых соломой, поверх которой лежали только что снесенные яйца.

— Бедный парнишка! — вздохнул Нильс. — Грести на лодке с тяжелым грузом от верфи Варвет-Кюстен до поселения подбирал…

— И лишиться всего на следующий день… — Нурдфельд ухмыльнулся, достал потухшую сигарету из пепельницы, зажег ее и медленно покачал головой. — Да, печально. Парень еще мелкий, так что позднее им займется Комиссия по делам несовершеннолетних. Но Бенгтссон находится в предварительном заключении, и его дело будет рассматриваться полицейским судом в четверг. Надеюсь, мы сможем из него что-нибудь вытащить. До сих пор он оставался таким же глухонемым, как его сын. Но у нас есть свидетельские показания шкипера лодки, выгружавшего водку. Вы уверены, что это он? Было же темно. И вы малость выпили… — Нурдфельд наклонился вперед над письменным столом и впился взглядом в Нильса.

— Я узнал его. Кепка с козырьком…

Комиссар раздраженно махнул сигаретой.

— Половина жителей шхер носит кепки с козырьком. Вы видели, какой фирмы?

— Нет, конечно. Но я узнал его по телосложению и движениям.

Нурдфельд хмыкнул.

— А лодка? Вы видели, какой она модели?

— Нет, было слишком темно. Но я уверен, что это в ней я плыл в Бронсхольмен. Не так много найдется похожих лодок.

— Хм… Да, если есть такая быстрая лодка, как та, что на карантинной станции, то есть и искушение для ее шкипера. Скорее всего, он делает то же, что и другие в шхерах, — отправляется к какой-нибудь плавучей базе в международных водах… Надо осмотреть ту лодку; может быть, найдем какие-то следы. Но это непросто. Мы не знаем, в какое время шкипер обычно прибывает в город, и нам нужно разрешение доктора Кронборга на посещение острова.

— Мне надо было брать его с поличным, — с сожалением сказал Нильс.

— Глупости. Вы были в одиночестве, безоружны и не при исполнении. Это было бы безумием. Большинство контрабандистов — безобидные любители, но не все. Вы сами сказали, что у одного из них был револьвер. Вы можете его описать?

Нильс дал описание.

— А грузовик?

— Выглядел жалко. Вымазан красноватой глиной. Регистрационный номер начинается на О22. Две последние цифры были не видны.

Нурдфельд вздохнул.

— Но, — продолжил Нильс, — если это был тот же автомобиль, что чуть не наехал на Мольгрена, то последние цифры семь и три.

— Что-то я не понял…

— Дорожного констебля Мольгрена чуть не задавил наглый водитель грузовика. Машина была такой грязной от красноватой глины, что он смог разглядеть лишь последние цифры номера — семерку и тройку. А может быть, восьмерку, Мольгрен не был уверен. Но я — за тройку. Потому что номер О2273 зарегистрирован за грузовиком марки «Форд», а владеет им фирма «Перевозки Юханссона» в районе Хюлтманс-Хольме.

Комиссар Нурдфельд просиял.

— Отлично, Гуннарссон! Этот факт заслуживает проверки. Точно. Возьмите с собой двоих. И табельное оружие.

* * *

Хюлтманс-Хольме был довольно новым районом города. Расположение между рекой и железнодорожной станцией ветки Бергслагсбанна сделало его базой для всех возможных видов транспорта. Здесь находились склады многих предприятий, здесь стояли хранилища угля и леса, мастерские и фабрики.

Машина полиции свернула с длинной, прямой улицы Мортен Краков на перпендикулярную улицу.

— Вот здесь, — сказал Нильс.

Констебль в форме затормозил у высокого забора.

— Заверните за угол и встаньте там, — распорядился Гуннарссон.

Полицейский сделал, как ему было велено, и Нильс вышел.

— Подождите здесь, — предложил он. — Хочу сначала сам осмотреться. Я позову вас, если понадобится.

Забор огораживал большой двор, выложенный булыжником, и несколько построек — сараев для лошадиных повозок, перестроенных под гаражи. На дворе стояли грузовик и две почтовых машины поменьше. Грузовик был крупнее, чище и новее, чем тот, что Нильс видел на верфи Варвет-Кюстен. В его кабину собирался влезть молодой мужчина — но остановился, когда Нильс помахал ему.

— Эй! Постойте! Я ищу Исидора Юханссона.

— Шеф в конторе, — ответил мужчина, кивая в сторону двери подальше.

Он сел в грузовик, завел мотор и выехал через ворота.

Нильс постучал в указанную дверь. Грубый голос предложил ему войти. В комнате с вертикальными балками и стенами из неструганого дерева за столом сидел мужчина с телефонной трубкой в руках. У него была крупная квадратная голова с голой макушкой.

— Сожалею, — произнес он в трубку, — но мы не можем взять перевозки на ближайшую неделю. Мы полностью загружены.

Он положил трубку и повернулся к Нильсу.

— Вы ведь слышали, что я сказал клиенту, так? — Он показал на телефон. — Мы не мо…

— Я из полиции, — прервал его Нильс. — Дело касается одного из ваших грузовиков, «Форда» с номерным знаком О2273.

— Ага, значит, вы нашли эту рухлядь… И где она стояла?

— Мы не нашли грузовик. А вы почему спрашиваете?

— Потому что он украден, ясное дело, — раздраженно ответил Исидор Юханссон. — Я решил, что вы его нашли.

— Что же вы не заявили о краже? Мы никакого заявления не получали.

Мужчина пожал плечами.

— У меня полно других дел, кроме того, чтобы бегать по полицейским участкам. Потому что большинство пропавших автомобилей все равно отыскивают. Есть же такие, кто «одалживает» грузовик, когда он им нужен, вместо того чтобы обращаться в фирму по перевозке. Они едут туда, куда им надо, а потом, когда заканчивают дела, бросают машину. Иногда попадаются такие приличные люди, что пригоняют машину обратно и ставят здесь, во дворе, ночью. Типа, мы ничего не заметили… Но этот «Форд» они могут оставить себе — с ним одни проблемы… А зачем же вы пришли сюда, если не нашли грузовик?

— Боюсь, его использовали при совершении преступления.

Исидор Юханссон изумленно выпучил глаза.

— Вы имеете в виду другое преступление, не автомобильный угон?

— Именно.

Юханссон, казалось, задумался.

— Да, да… Думаю, если кто-то может угнать машину, то может совершить и другое преступление. Начинают с мелочей, а кончают по-крупному. Так что сначала грузовик… а кто знает, что потом? — Он вздохнул и развел руками.

Со двора доносился шум мотора. Перевозчик быстро поднялся, нагнулся над низким подоконником и выглянул наружу. Когда тот проходил мимо, Нильс увидел, что он коренастый и кряжистый; ходил враскачку, широко расставив ноги.

— Вы не возражаете, если я похожу, осмотрюсь здесь вокруг? — спросил Гуннарссон.

Юханссон удивленно оглянулся.

— Здесь? В моей фирме?

— Да. Это часть расследования. Буду вам благодарен.

— Хорошо. Только побыстрее. Мне еще многое надо сделать.

Надев шерстяную кепку, он взял связку ключей со стены.

Они вышли во двор, куда только что въехал грузовик фирмы «Крайслер». Двое мужчин прошли мимо, держа в руках крепежные ремни.

— Что вы хотите осмотреть?

— Всё, — ответил Нильс.

Юханссон зло хмыкнул. Он отпирал и запирал гаражи, грохая двойными дверями с такой силой, что сотрясались наружные стены. Три гаража оказались пусты. В четвертом стоял «Крайслер», похожий на тот, что остановился во дворе. Нильс открыл дверцу и взглянул внутрь. Затем забрался на платформу-прицеп, осмотрелся и спрыгнул вниз.

— А там что такое? — спросил он, показывая на пару домиков в другом конце двора.

— Мастерская и склад. Хотите там тоже посмотреть? — пробормотал перевозчик, закрывая дверь гаража.

В пристройке лежали инструменты, запасные части, крепежные ремни и тому подобное. Нильс принюхался к воздуху, но почувствовал лишь запах машинного масла.

— Ну как, всё? — спросил Юханссон, нетерпеливо позвякивая связкой ключей.

Тут снова послышался шум со двора. Выпустив клубы выхлопных газов, туда заехал грузовик и остановился рядом с «Крайслером». Когда гарь рассеялась, Нильс узнал грузовик с верфи Варвет-Кюстен.

— Смотрите-ка, — произнес он. — Наверное, вора замучили угрызения совести, и он решил вернуть обратно украденное…

Но Исидор Юханссон не выглядел обрадованным оттого, что получил обратно машину. Он нахмурился и недовольно замахал водителю. Мотор снова завели, и грузовик быстро выехал обратно через ворота.

Нильс достал свисток и подал несколько пронзительных сигналов, кинувшись за грузовиком. Когда он выбежал на улицу, из-за угла выскочила полицейская машина и затормозила рядом с ним. Гуннарссон запрыгнул на заднее сиденье и крикнул констеблю за рулем:

— Жмите за тем грузовиком!

Констебль, склонившись над рулем, нервно оглядывался. Грузовик исчез. Но темное облако выхлопных газов разоблачающе указывало на один из переулков.

Они свернули туда, а когда выехали на улицу Гуллбергс-Страндгата, увидели грузовик, на полной скорости несущийся на запад вдоль причала. Догнав его, полицейские пристроились сразу за ним. Грузовик трясся и петлял, выпуская выхлопные газы, превращавшиеся в дымовую завесу перед ними. У пристани Лилла-Боммен он притормозил перед левым поворотом. Но этого оказалось недостаточно. Не успев совершить маневр, он оказался у края причала и продолжил движение — сначала в воздухе, а затем в воде.

Полицейская машина резко затормозила, и они выскочили.

— Господи, — произнес констебль, посмотрев на затягивающий машину водоворот.

В данном случае Мольгрен был не прав, подумал Нильс. Скорее всего, водитель грязного грузовика не игнорировал его стоп-сигнал: он просто не мог остановиться, потому что у машины были дрянные тормоза.

На пристани собралась группка людей, напряженно следивших за водной поверхностью.

— Вон он! — вдруг крикнул кто-то и показал пальцем на баржу с углем, пришвартованную метрах в десяти.

На ней буквально повис шофер грузовика, держась одной рукой за борт и подняв голову над водой, как бегемот. Должно быть, он выбрался из кабины и проплыл под водой. Мужчина вел себя тихо и не делал попыток ни забраться на баржу, ни плыть к берегу. Возможно, надеялся остаться незамеченным, пока полиция не уберется восвояси.

— Сдавайся и вылезай из воды! — крикнул Нильс. — Помощь нужна?

На барже появились два здоровяка. Они наклонились над бортом, вытащили незадачливую жертву ДТП и доставили на пирс, где констебли крепко подхватили его под руки с двух сторон.

— Наденьте на него наручники, — приказал Нильс.

Шофер злобно смотрел на него из-под свисавших сосульками прядей волос, пока его руки заводили назад. Взгляд его был вызывающим и презрительным.

Нильс был абсолютно уверен, что именно этот человек угрожал Калле Клинке револьвером на верфи Варвет-Кюстен.

* * *

Полицейский автомобиль остановился у отделения угрозыска на улице Спаннмольсгатан. Задержанный шофер клацал зубам.

— Дайте ему сухую одежду — и под замок, — приказал Нильс.

Констебли повели шофера через заднюю дверь, а Гуннарссон двинулся к главному входу. Он был доволен. Теперь у них есть целых два звена в цепи контрабандистов. Кто-нибудь из задержанных наверняка заговорит.

На входе его окликнула фрекен Брикман из регистратуры. Перегнувшись над своей стойкой, она тихо произнесла заговорщицким тоном:

— Вас дожидается дама, старший констебль. Я сказала, что вас нет, но она хотела поговорить именно с вами и ни с кем другим.

Нильс улыбнулся про себя. Стало быть, Эллен устала от работы прислугой…

— Вы разрешили ей пройти в мою комнату? — Он постарался придать своему голосу строгий и даже недовольный тон.

— Да. Здесь такая толкучка сегодня… — ответила фрекен Брикман, кивнув в сторону общей комнаты, где была выгородка для бродяг и пьяниц. Оттуда слышались шум и ругань. — Неподходящее место для дамы, — заметила она, скорчив гримасу. — Так что я взяла на себя смелость разрешить ей подождать в вашей комнате.

— Вы правильно сделали.

Нильс поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступени, напоминая себе, что над Эллен не надо насмехаться. Никаких колкостей насчет избалованных девушек из среднего класса. Никаких «ну что я говорил». Вместо этого сказать, что он радовался ее письмам, и извиниться за то, что был так лаконичен. Улыбаясь, он открыл дверь и вошел в комнату.

И остановился на пороге, уставившись на посетительницу.

Там сидела вовсе не Эллен. Аккуратно одетая молодая дама в облегающем шерстяном костюме; спина прямая, руки лежат на сумочке, стоящей на коленях. Поля бархатной шляпки украшены спереди булавкой с камешками.

Она поднялась, сняла перчатку и протянула руку.

— Здравствуйте, старший констебль. Извините, что пришла без приглашения, но мне случилось быть в городе, и я хотела воспользоваться этим и встретиться с вами. Я уже давно хотела поговорить. Ваша визитная карточка была со мной все эти дни.

— Моя визитная карточка? — переспросил Нильс. — Не думаю…

Но тут он ее узнал.

— Мэрта! Я видел вас у сестры Клары в приюте для женщин.

Она смущенно улыбнулась и опустилась на стул.

— Тогда я не хотела вас видеть. Просто была не в состоянии. Нервы не выдерживали, понимаете ли… Но теперь мне лучше. Сестра Клара и сестра Беата так помогли мне… Я получила работу у одной дамы в Вэнерсборге, она зубной врач. Знаете ли вы, что существуют женщины — зубные врачи? Она пользуется большим спросом, ведь все знают, что у женщин мягкие руки. Я отвечаю на телефонные звонки, записываю в журнал на прием и оформляю оплату. Сначала я не верила, что справлюсь, но это оказалось несложно. Приемная находится в ее доме, там же живу и я. Мне очень хорошо.

— Я вижу, Мэрта. Вы стали совсем другой.

Покраснев, она глянула на сумочку на своих коленях.

— Я стала прежней девушкой, старший констебль, той, какой была до того, как он меня сломал, — произнесла она тихим, но твердым голосом.

Нильс понял, что лучше подождать ее рассказ, прежде чем задавать вопросы. Он сел на свой стул за письменным столом и поощрительно улыбнулся.

— Я рад, что вы здесь.

— Сначала я совсем не хотела сюда идти. Хотела просто забыть прошлое. Но затем подумала, что, возможно, кто-то другой занял мое место и подвергается тому, через что прошла я. И тогда я поняла, что мой долг — найти вас и рассказать об этом.

Она помолчала, словно подбирая слова. Затем серьезно посмотрела ему в глаза и продолжила:

— То, что вы видели, когда посещали карантинную станцию, не было взаправду. Это был просто театр.

Ee слова заставили его вздрогнуть. Именно такое ощущение было у него тогда — театр…

— А что же тогда взаправду?

Мэрта глубоко вдохнула — и начала рассказывать историю столь ошеломляющую и отвратительную, что Нильс счел бы ее фантазией, если б эта девушка не была такой спокойной и собранной и не смотрела столь ясным и твердым взглядом. Старшим констеблем овладел леденящий страх.

— Мой поезд уходит через полчаса, и мне пора идти, — закончила Мэрта. — Но запомните: тот мужчина — не человек, он монстр!

Глаза ее вдруг наполнились слезами, она быстро поднялась и, кивнув на прощание, вышла.

В кошмарном рассказе Мэрты была одна фраза, которая, казалось, и сейчас висела в воздухе. Я подумала, что, возможно, кто-то другой занял мое место…

29

— Осталось немного, милочка. Вероятно, закончим сегодня вечером. Или завтра… Посмотрим.

Было уже девять вечера; Эллен печатала без передышки с шести часов. Никто не должен прерывать их ужином, приказал Хоффман. Он был не голоден.

— Желудок у меня не вполне в порядке. Впрочем, требуется кое-что посильнее, чтобы вывести меня из строя.

Все окна были закрыты. Она ощущала остатки вчерашнего неприятного запаха, но время от времени улавливала что-то еще — то ли какой-то другой запах, то ли некие флюиды… Эллен не могла понять, что именно. Идя по персидскому ковру, она почувствовала, как что-то хрустнуло у нее под ногой, и, когда Хоффман зажег свет, увидела что-то блестящее… и большой осколок стекла возле бюро. Что-то разбили, но подмели не слишком тщательно.

Сегодня Хоффман говорил об острове. О своем положении «заключенного и правителя». О докторе Кронборге, «единственном человеке, когда-либо понимавшем, кто я такой». Цвет лица у него был более свежий, чем вчера, а голос — сильнее. Время от времени он делал паузу и закрывал глаза, казалось, роясь в своей памяти. Во время одной из таких пауз Эллен быстро оглядела комнату. Ее взгляд задержался на окне. Парчовая гардина цвета охры висела как-то косо, словно ее частично сдернули вниз с крючков, нарушив симметрию. Пол под ней темнел большим пятном с неровными краями.

Хоффман поднял глаза и продолжил монотонным голосом:

— Наконец я стал тем, кем мне было предназначено стать: королем в своем собственном королевстве. Королем Чумного острова. — Он чуть ухмыльнулся, довольный своей формулировкой. — Я получил все, что только мог пожелать. Но у меня не было моего инструмента. Я не знал, где он. Уже много лет я его не видел, но помнил его конструкцию в мельчайших подробностях и смог сделать чертежи. Я положился на контакты Модина. Тот передал чертежи механику, сделавшему новый инструмент за хорошие деньги. Мастер был очень искусен, и даже несколько улучшил оригинал. Результат оказался потрясающим. Этот инструмент… как его описать? Открой вон тот шкаф, Эллен.

Она отошла к высокому шкафу красного дерева и вопросительно посмотрела на Хоффмана. Тот поощрительно кивнул, и она открыла двойные дверцы.

— Полка прямо перед твоим носом. Там, да. Возьми его.

Трясущимися пальцами Эллен подняла странный предмет.

— Положи на письменный стол.

Она быстро положила его рядом с пишущей машинкой, словно это был горячий противень из духовки.

— Садись. Ну? Теперь видишь? — спросил Хоффман из своего кресла. — Как бы ты его описала?

— Металлический обруч, — неуверенно сказала Эллен, — с тонкой металлической проволокой.

— Хорошо. А еще?

— Ручка. Рукоятки.

— А между ними?

Она разглядывала предмет и думала.

— Какая-то… механическая конструкция. Винты, колесики и пружинки.

— Точно. Ты понимаешь, как работает этот инструмент?

Эллен молчала. Она рассказала не обо всем, что видела. Потому что, кроме инструмента, страшного самого по себе, было нечто, напугавшее ее еще больше, — коричневые засохшие пятна, покрывавшие обруч и часть механизма.

— Это не так сложно. — Хоффман резко поднялся и встал вплотную к Эллен, держа инструмент перед собой, как болторез. — Когда рукояти сжимают, колесики начинают крутиться, затягивая винты и натягивая струну. Видишь? Таким образом достигается гораздо большее давление, чем если пользуешься только руками. Простая механика. Когда струна доходит до вот этой выемки в колесике, высвобождается храповик, чтобы колесико не могло вращаться назад. Похоже на тот механизм, что используют в опускающихся шторах. Потом затягиваешь от выемки к выемке…

Эллен услышала, как колесико снова щелкнуло, а металлическая струна натянулась сильнее.

— А потом отпускаешь вот тут.

Большим пальцем Хоффман нажал на маленький рычажок. Что-то в механизме задребезжало, струна ослабла, и металлический обруч раздвинулся.

— Это мое изобретение, — гордо произнес он. — Гениально, правда? Но нужно действовать быстро и неожиданно. Без колебаний.

И прежде чем Эллен успела понять, что происходит, Хоффман широким движением взмахнул механизмом, словно сачком, над ее головой. Она ахнула, почувствовав, как холодный металлический обруч коснулся ее ключицы и крюком обхватил шею.

— Затягивать надо сразу же, — продолжал Хоффман у нее за спиной. — Хочешь обезвредить жертву как можно быстрее — сжимай как можно сильнее. Но если хочешь, чтобы она страдала, — сжимай медленнее. Правда, тут есть риск: если жертва — мужчина, нужно сначала позаботиться о том, чтобы он был связан и не смог вырваться. Но для женщин это не нужно. Важно все время находиться за спиной жертвы; нельзя допустить, чтобы она могла перехватить инструмент. Я сожму еще чуть-чуть, чтобы ты почувствовала, как это работает…

Он что-то сделал за ее спиной, и она снова ахнула, почувствовав острую проволоку на горле.

— Чувствуешь? А я ведь только чуть дотронулся до ручки… Так?

— Да, — прошептала Эллен, и движение гортани заставило ее почувствовать нестерпимое давление металлической струны.

Ее жизнь до и после были зачеркнуты в один момент. Она всецело находилась на острие мгновения. От секунды к секунде. От вдоха до вдоха.

Хоффман снова сделал какое-то движение у нее за спиной, и Эллен пронзил ужас. Но тут она почувствовала, как давление ослабло; проволока обвисла и упала ей на грудь.

— Не бойся, я не собираюсь ранить твою изящную шейку, — сказал Хоффман.

Он провел пальцем по ее скуле и остановился под подбородком. Эллен сидела совершенно неподвижно, закрыв глаза, с колотящимся сердцем. Хоффман повернул ее голову к себе.

— Ты красивая женщина. Почему ты приехала на остров?

Эллен попробовала ответить, но у нее так пересохло во рту, что не удалось издать ни звука. Хоффман наклонился к ней.

— Не говори ничего, — прошептал он ей в ухо. — Я знаю, почему ты здесь. Я ждал тебя.

Она почувствовала его колючую бороду, когда Хоффман поцеловал ее в висок.

Тут он осторожно поднял металлический обруч с обвисшей проволокой и положил на письменный стол.

— Ну, вот. Теперь тебе будет легче описать.

— Что описать? — выдавила она.

— Инструмент. Как он выглядит. Как его используют. Как он ощущается. Опиши своими словами.

По щекам у Эллен внезапно потекли слезы. Зажав рот руками, она пыталась успокоиться, но все ее тело сотрясалось от рыданий.

— Ну-ну, — произнес Хоффман, кладя руку ей на плечо. — Вдохни глубоко несколько раз. Посмотри на меня. Вдох. И выдох.

Он нагнулся, положил ее руку себе на грудь и показал как. Эллен сделала несколько прерывистых вдохов.

— Хорошо, — похвалил Хоффман. — А теперь печатай. Не можешь? Забыла свои ощущения? Хочешь испытать их еще раз? — Он кивнул в сторону инструмента.

— Нет! — крикнула Эллен. — Я напечатаю…

Она села, как их учили в институте Ремингтона: спина прямая, плечи опущены, ступни на полу, а пальцы в стартовой позиции над кареткой. Удивительно, но само положение тела придало ей мужества. Бросила взгляд на мерзкий инструмент рядом с машинкой — и стремительно затрещала по клавишам.

Хоффман достал очки из нагрудного кармана, надел их и с любопытством нагнулся над ней.

— Замечательно, — похвалил он, читая текст. — А чувства жертвы?

В следующей фразе Эллен описала их одним словом «отвратительные».

— Хм, — задумчиво произнес Хоффман. — А ведь ты пережила лишь каплю того, что испытывает реальная жертва. Но не забыла ли ты кое-что в описании инструмента? Посмотри еще раз… — Он чуть придвинул инструмент к лампе.

— Вы имеете в виду вон те пятна? Их тоже описать?

— Ты должна описать то, что видишь.

Эллен напечатала.

— Ты не знаешь, что это?.. Ну умная девушка вроде тебя не теряется в догадках. Ты ведь знаешь, правда?

Она не ответила. Взгляд ее непроизвольно переместился на перекошенную гардину и большое темное пятно на полу.

Хоффман озабоченно погладил бороду.

— Ты видишь кровь. Я попытался здесь прибраться, но тебе нужно будет помочь мне с генеральной уборкой. Вчера ночью тут был ужасный беспорядок. Эта тощая бабенка оказалась сильнее, чем я думал. Но она была глупа — не такая умная, как ты, Эллен. Oна попыталась меня отравить. Не знаю, что за дрянь она положила мне в пищу — возможно, что-нибудь из запасов Сабины… А может, ей удалось залезть в медицинский шкаф доктора в чумной больнице… Как бы то ни было, от этого мой желудок взбунтовался. Я выжил — но кто знает, что ей взбрело бы в голову в другой раз? Я просто был вынужден избавиться от нее.

Хоффман был возмущен. Он сделал несколько кругов по ковру, остановился и откашлялся.

— Итак, на чем мы остановились? Я имею в виду перед описанием инструмента?

Эллен смотрела на текст сквозь туман слез. Вытерев глаза, она попыталась собраться.

— Ваша встреча с доктором Кронборгом. Ваши беседы на побережье. Он сделал вас королем в своем королевстве, — суммировала она.

— Не сделал. Он считал, что я здесь король! — поправил Хоффман, стукнув кулаком по ладони, и резким тоном продолжил: — Он знал, как и ты, Эллен, знала. Что никто не может посадить меня в тюрьму, взять надо мной верх или посмеяться надо мной. Потому что это мой остров, и мужчины здесь мои, и женщины здесь мои. Я награждаю тех, кто ведет себя хорошо, и наказываю тех, кто непокорен. И я никогда не покину остров! — вызывающе крикнул он. — Я повидал мир, и этого с меня достаточно. Я жил в роскоши и достатке, и я жил взаперти, как зверь. Но теперь я останусь здесь до конца своих дней, а когда умру, меня бросят в море, как моряка. Ни гроба, ни могилы, ни склепа. Ты записала, Эллен? Это важно.

— Да, ни гроба, ни могилы, ни склепа, — повторила она.

Хоффман кивнул.

— Доктор Кронборг знает о моих пожеланиях, Артур тоже, и если ты меня переживешь, то увидишь, как они будут выполнены. А со мной умрет и весь остров. Все лишатся своих домов и работы. Доктор говорит, что военные заберут все, но я уверен, что они пробудут здесь недолго. Такой небольшой островок ничего не значит для современных вооруженных сил. Скоро он станет полностью безлюден. Дома разрушатся, огороды зарастут. Деревья повалит ветер, земля распылится. Остров станет тем, чем был в самом начале: утесом в море, на котором появляются лишь тюлени и морские птицы. Но пока я жив, живет и остров!

Речь его закончилась театральным жестом. Несколько секунд Хоффман стоял, окаменев, с высоко поднятой головой и вытянутой рукой, словно ему самому было нужно усвоить мощную суть сказанного. Потом глубоко вздохнул и опустил руку.

— Ты все успела? — спросил он другим тоном, словно актер, внезапно выходящий из образа.

— Я думаю, да, — ответила Эллен.

Твердым шагом Хоффман подошел к ней, надел очки, нагнулся и прочитал текст на бумаге, заправленной в машинку. Что-то буркнув, распрямил спину. Затем схватил ее за плечи и развернул конторский стул к себе с такой силой, что Эллен чуть на свалилась. Она инстинктивно подняла руку, готовясь к вспышке его злобы, но, к ее удивлению, Хоффман внезапно упал перед ней на колени.

— Подумать только, что ты появилась! — Он смотрел на нее сияющими глазами. — Я сразу понял, что ты не такая, как все. Что ты знала. Твои маленькие руки… — Он потянулся к ее левой руке и осторожно взял ее. — Твой взгляд, когда ты подавала мне… Помнишь? Почтительный, восхищенный, чуть испуганный…

Эллен настороженно смотрела на него. Внезапная мягкость в голосе удивила ее.

Осторожно, будто фарфоровую вещицу, Хоффман исследовал ее руку: тыльную сторону кисти, ладонь, пальцы.

— Моя королева, — произнес он с легким вздохом и прижал ее ладонь к своим губам.

К замешательству Эллен, он опустил голову ей на колени и положил сверху ее руку. Она смотрела на его бороду и шевелюру, словно на звериную шкуру, покрывавшую ее колени. Убрать ладонь она не осмелилась. Не ждет ли Хоффман, что она станет гладить его по голове? И почему он назвал ее королевой? Почему не убил, когда затянул проволоку вокруг ее шеи?

Жалобно скуля, Хоффман терся щекой о ее бедро. Эллен сидела, словно окаменев. Скулеж перешел в стон; он вжал голову ей в колени, словно пытаясь проникнуть между ее бедрами. Эллен напрягла ноги, пытаясь вытолкнуть его. Она поняла, что ее ожидало. Текст готов, и он не нуждается больше в ее машинописи. Теперь ему нужно ее тело. Воспользоваться, надругаться — а затем, попользовавшись, убить ее. Как он поступил с Катрин и той девушкой, которую нашли за дровяным сараем; как поступил бы с Мэртой, если б той не удалось сбежать.

Хоффман приподнял ее юбку, покрывая бедра страстными, влажными поцелуями и одновременно возясь с резинками чулок. Эллен почувствовала его горячее дыхание и неожиданное жжение в правом бедре. Вот ужас — он впился в нее зубами!

— Хотите, чтобы я разделась? — выдавила она.

— Да! — задыхаясь, пробормотал Хоффман и поднял к ней свое одутловатое лицо; глаза его горели, волосы растрепались.

На мгновение, безумное мгновение, Эллен почувствовала что-то вроде сочувствия. У него никогда не было настоящих отношений с женщиной, подумала она. Править или подчиняться — вот и все, что он знает.

— Отвернитесь, — строго приказала она. — И оставайтесь на коленях. Я скажу, когда можно будет смотреть.

Хоффман неохотно оставил ее бедра и на коленях повернулся вокруг своей оси, так что оказался к ней спиной. Он весь дрожал от предвкушения.

Эллен поднялась. Немного пошелестела юбкой у него за спиной, одновременно потянувшись за инструментом на письменном столе. Быстрым движением схватила его и накинула Хоффману на шею.

Она слушала его объяснения, как в тумане, но сейчас каждое слово ясно проявилось в ее памяти. Возможно, потому, что ее вынудили все записывать.

Хочешь обезвредить жертву как можно быстрее — сжимай как можно сильнее.

Она сжала рукояти так сильно, как только могла, будто собиралась перекусить невероятной толщины ветку в саду их дома в Леруме.

Хоффман крутился, хрипел и махал руками. Его очки болтались на одном ухе, и, когда он тряхнул головой, свалились, улетев на другой конец комнаты.

Важно все время находиться за спиной жертвы; нельзя допустить, чтобы она могла перехватить инструмент.

Хоффман попытался приподняться, но сильный пинок Эллен заставил его снова упасть на колени. Она так напряглась, что мышцы рук задрожали, а пальцы побелели. Послышался щелчок, когда струна прошла первую выемку. Хоффман судорожно сглотнул.

Да, это был действительно эффективный инструмент.

Но мускулы шеи у Хоффмана оказались мощными, как у зверя. Сколько Эллен ни сжимала рукояти, ей не удавалось перевести струну к следующей выемке. Руки болели от напряжения. Сколько же она выдержит?

Хоффман ухватился за ее юбку, рванул; треснула ткань. «Мне нельзя падать», — промелькнуло в голове у Эллен. Вцепившись в инструмент мертвой хваткой, она ужом крутилась у него за спиной. «Мне точно нельзя оказаться лицом к нему!» На ковре под ними хрустело разбитое стекло.

Она как можно громче позвала на помощь. Слышал ли кто-нибудь ее? Фру Ланге? Капитан Рапп? Но был уже поздний вечер, и фру Ланге давно ушла из кухни, а капитан Рапп, вероятно, крепко спал, накачавшись виски. Да и что они сделали бы против Хоффмана? Кричать значило просто попусту тратить силы. Она просто должна держаться. Не ослаблять хватку. Но скоро сил у нее не останется. Мышцы рук дрожали, и она несколько раз чуть не споткнулась о порванную юбку.

Метания Хоффмана чуть ослабли. Не начала ли истощаться его нечеловеческая сила? Он повернул к ней лицо, и Эллен увидела налитые кровью белки его глаз, вывалившийся язык и кровь, идущую изо рта. В следующий миг он с грохотом свалился на пол и потянул ее вслед за собой.

Эллен боялась, что потеряет хватку, но поняла, что ее руки так крепко застыли на ручках инструмента, что она не могла пошевелить пальцами, даже если б захотела.

Хоффман, как безумный, крутился из стороны в сторону, ползая по ковру; на секунду поднялся на четвереньки — и снова свалился на пол. Эллен следовала за всеми его рывками, как львица, вцепившаяся когтями в спину буйвола. Она чувствовала бешенство, какого раньше не испытывала.

Постепенно его движения становились все слабее, и наконец он остался неподвижно лежать на боку, а тяжело дышащая Эллен свалилась позади него. Его жилетка и рубашка были влажными от пота. Она не знала, был ли он мертв, без сознания или притворялся. В любом случае сил у нее больше не было. Она поднесла к себе ладони с пальцами, скрюченными, как когти, и встала на ноги.

Огромная спина Хоффмана дрогнула; тот захрипел и трясущейся рукой начал искать на ощупь отпускной рычажок.

Эллен схватила пальто, бросилась из комнаты и побежала по темному коридору. Если Хоффман сможет снять с себя инструмент, он, без сомнения, убьет ее. Не быстро обезвредит, а убьет медленно и мучительно.

Надо бежать. Но куда? Эллен ни на кого не могла рассчитывать — ни на фру Ланге, ни на Иона, ни на Артура.

Она успела миновать половину лестницы вниз, когда услышала, как дверь наверху открылась и по коридору загрохотали тяжелые шаги.

30

Одним из первых наставлений, которое комиссар Нурдфельд дал Нильсу, когда тот стал старшим констеблем, было никогда не беспокоить комиссара дома. Если только дело не было действительно чрезвычайным.

Частная жизнь комиссара была священна и скрывалась завесой молчания. Ничто из происходящего на работе не должно было проникать домой — и ничто, происходящее внутри дома, не доходило до его коллег по службе. С помощью одного-двух обрывочных разговоров Нильс с течением времени смог собрать по кусочкам картину семейной жизни Нурдфельда. Жена его страдала от болезни, названия которой никто не знал. Она заболела вскоре после женитьбы, и с годами ей становилось только хуже. Теперь она в основном лежала в постели и нуждалась во всесторонней помощи. Когда Нурдфельд был занят на работе, о ней заботилась сестра, ведущая также все хозяйство. Когда комиссар приходил домой, то брал заботы о жене на себя. Он никогда не участвовал в вечеринках и не уезжал в отпуск. Если коллега, не знакомый с обстоятельствами, интересовался, как прошел его отпуск, он получал прохладный уклончивый ответ, а если кто-то был настолько глуп, что спрашивал, как дела у его жены, то наказывался весьма неприятным расписанием на месяц с самыми мерзкими дежурствами.

Но то, о чем рассказала Мэрта, можно было считать «чрезвычайно серьезным» делом, подумал Нильс, постучав в дверь кабинета комиссара и поняв, что тот уже ушел домой.

Он нерешительно поднял трубку и продиктовал телефонистке домашний номер телефона комиссара. После нескольких гудков наконец послышался раздраженный голос:

— Да? В чем дело?

— Добрый вечер, комиссар. Говорит старший констебль Гуннарссон. Прошу прощения за беспокойство. Я знаю, как вы строги с…

— Ближе к делу, болтун. У тебя должна быть крайне важная причина для звонка мне домой.

Откуда-то издалека донесся женский голос: «Герман! Герман! Кто это?» А вслед за этим — голос Нурдфельда, приглушенный, словно он отвернул голову от трубки, и такой мягкий, какого Нильс у него никогда раньше не слышал:

— Не волнуйся, милочка, я сейчас иду.

Затем комиссар снова заговорил в трубку, теперь гораздо суровее:

— Что там, новая мировая война? Или задержанные подняли мятеж и подожгли участок? И приставили вам нож к горлу?

— Нет, комиссар. Но Хоффман, оказывается, на свободе! Он годами свободно перемещается по острову, правит им, насилует и избивает прислугу!

— Ага, вот как… И от кого вы слышали эту чушь?

— От человека, раньше работавшего на карантинной станции.

— Какого человека?

— От прислуги, которая плыла в той же лодке, что и я, когда возвращался с острова, если вы помните об этом. Ее зовут Мэрта.

— От прислуги? — рявкнул комиссар Нурдфельд. Казалось, ему трудно дышать. — Не пора ли прийти в себя, Гуннарссон? Вы тратите рабочее время на то, чтобы слушать сплетни прислуги?

— Я считаю Мэрту весьма достоверным источником. То, что она рассказала, очень серьезно, и я считаю, что нам надо как можно быстрее отправиться на Бронсхольмен.

— Но вы там уже были, Гуннарссон! Вы что, забыли? Там все в порядке, вы же сами сказали. Хватит уже глупостей на сегодня! И я предупреждаю вас: не звоните мне больше из-за каких-то бабьих фантазий. До свидания! — проревел Нурдфельд и швырнул трубку.

* * *

На следующее утро Нильс попробовал снова поговорить с шефом. В восемь часов он постучал в дверь, разделяющую их комнаты, но ответа не последовало. Гуннарссон слышал, как комиссар ходит по своему кабинету, поднимается со стула, снова садится, звонит по телефону и напевает себе под нос. Нильс подождал, снова постучал — но с тем же результатом. Он слышал, как констебли стучали в другую, наружную, дверь, и после подозрительного «кто там?» их впускали. Всех, кроме Нильса.

Однако ближе к одиннадцати его преступление, похоже, было прощено, и шеф снова смилостивился. Но, когда Нильсу было позволено войти, Нурдфельд хотел говорить только о контрабанде.

— Теперь послушайте, что я выяснил, пока вы сидели и слушали бабьи сплетни. Шофера грузовика, которого вы вчера задержали, зовут Иван Юханссон, он — брат владельца транспортной фирмы Исидора Юханссона. Привлекался несколько раз: кражи, нанесение телесных повреждений, то да се… Теперь он, очевидно, подвизался в контрабандном бизнесе и убедил своего ранее не судимого брата помочь с транспортом. Вы видели ящики в кузове, прежде чем машина оказалась в воде?

— Нет, там было пусто.

— Хм… — Нурдфельд почесал затылок. — Когда Ивана обыскали, при нем был бумажник, полный промокших купюр. Похоже, он продал весь груз спирта сразу после того, как они с братом получили его на верфи Варвет-Кюстен. Но где же его разбавляют и разливают по бутылкам? На территории транспортной фирмы?

— Непохоже, — сказал Нильс. — Обычно, когда разливают чистый спирт, надолго сохраняется запах алкоголя. Но я там ничего не почувствовал, и бутылок с воронками тоже не видел. По моему мнению, спирт был разлит по бутылкам и готов к продаже, уже когда его оставили на верфи Варвет-Кюстен. Калле Клинка пил его без проблем.

— Это ни о чем не говорит. Калле Клинка пьет без проблем и древесный спирт.

— Но я понюхал его, и запах был как у обычной водки.

Нурдфельд задумчиво кивнул.

— Конфискованное у Панамы-Бенгтссона тоже было разбавленным спиртом в бутылках, — сказал он. — Нам следует поговорить со шкипером с карантинной станции, если именно его вы видели… Я отправлю пару констеблей в штатском подежурить у пирса, где он обычно причаливает. Это Деревянный пирс, не так ли?

Комиссар поднял трубку внутренней связи и отдал приказ. Не успел он закончить, как позвонил телефон внешней связи. Чертыхнувшись, Нурдфельд положил одну трубку и взял другую.

Нильс ждал, что будет дальше, — продолжат ли они вскоре разговор, или этот звонок окажется важным, и комиссар сделает ему знак выйти… Вначале казалось, что ничего страшного не случилось, и Нильс опустился на стул. Но затем выражение лица Нурдфельда изменилось; глаза его расширились, а пальцы сжали трубку. Нильс поднялся, но шеф сделал ему знак сесть обратно.

— Где? — спросил он. — А, знаю, где это… Да. До свидания.

После чего положил трубку и повернулся к Нильсу с озабоченным выражением лица.

— Я только что получил донесение, что утром рыбаки выловили труп. Молодая женщина. Похоже, пробыла в воде недолго.

Он замолчал и поморщился. Затем продолжил грубым, раздраженным голосом, как будто что-то мешало ему произносить слова:

— Горло было перерезано особым образом. Вы знаете, Гуннарссон, что я имею в виду. Гарроту. Тело обнаружили вблизи Бронсхольмена.

31

Нильс напряженно смотрел на каталку с трупом, которую толкали два санитара в белых халатах. Когда они подошли ближе, он увидел контуры тела под простыней. Оно было худое и не слишком длинное. Внутри у него все похолодело.

Санитары подвезли каталку под лампу, где уже ждал судебный врач Хедман. Врач бросил взгляд на комиссара с Нильсом и начал сдвигать простыню. Нильс весь сжался.

— Сами видите. Такая же рана, как и в прошлый раз, — сказал доктор Хедман.

Облегчение было таким сильным, что Нильс шумно выдохнул. Судебный врач удивленно посмотрел на него.

Женщина на каталке была совершенно не похожа на Эллен. Лицо худое и усыпанное веснушками на носу и щеках, словно Млечный Путь; волосы светло-рыжие. Только после осознания этого факта Нильс перевел взгляд на страшную рану вокруг шеи.

— Но это рана хуже прежней, — продолжал судебный врач. — Сонная артерия перерезана. Я чуть подправил шею, но в любом случае женщина почти обезглавлена.

— Было сделано больше, чем требовалось, чтобы убить ее? — спросил Нурдфельд.

— Определенно.

Комиссар что-то бормотал себе под нос, рассматривая труп. Затем повернулся к Нильсу.

— Вы так странно выглядели сейчас, Гуннарссон… Знаете, кто она?

— Нет. Не припомню, чтобы видел ее на карантинной станции.

— Ее нашли неподалеку от Бронсхольмена, но это ничего не значит. Ее могли сбросить в море и подальше, а тело отнесло течением. Она могла с таким же успехом оказаться около острова Винга или где-нибудь еще…

— Да, конечно, — согласился Нильс. — Но если она с Бронсхольмена, то я знаю человека, который может ее опознать.

Через сорок пять минут из полицейской машины возле морга вышла Виола Викторссон. Она была приятно удивлена. Нильс подошел к ней, вежливо поздоровался и произнес:

— Как хорошо, что вы смогли приехать, фрекен Викторссон. На этот раз речь идет о неизвестной покойной женщине. Вы не поможете нам еще раз?

Виола не имела ничего против. Стуча каблуками, она прошла в зал, где раньше опознала своего брата.

Когда они вошли, судебный врач подтянул простыню к подбородку, чтобы не была видна рана на шее, и подал Виоле знак приблизиться.

Нагнувшись, та несколько секунд смотрела на лицо убитой, затем повернулась к комиссару Нурдфельду.

— Это Катрин, — не колеблясь, сказала она. — Она повзрослела… Я не видела ее с тех пор, как покинула остров. — Снова повернулась к покойнице. — Катрин Матссон. Мы были одноклассницами — в то время, когда на острове еще была школа. Настоящая сорвиголова. Любила запирать меня в туалете. Но, — вспомнила она с торжеством в глазах, — я отплатила ей, дав такую оплеуху, что она влетела в железные перила на школьной лестнице. Видите шрам над бровью?

Она показала пальцем на лицо Катрин.

— У нее много старых повреждений, — заметил судебный врач. — Все ее тело…

Нурдфельд предостерегающе поднял руку.

— Позже, доктор.

— Отчего она умерла? — с любопытством спросила Виола.

— Причина смерти пока не установлена, — ответил Нурдфельд за доктора. — Мне кажется, мы увидели то, что было необходимо, доктор Хедман.

Судебный медик натянул простыню на лицо покойной и помахал санитарам. Комиссар повернулся к Виоле:

— Благодарим вас, фрекен Викторссон. Вы нам очень помогли.

— О, пустяки. Я охотно услужу, если моя помощь еще понадобится, — с готовностью произнесла она.

— Надеюсь, что не понадобится, — поморщившись, сказал Нильс.

— Позвоните, если будет нужно. Меня подвезут обратно на фабрику?

— Разумеется, — заверил Нурдфельд. — Полицейская машина, на которой вы приехали, ждет у входа.

* * *

— Странная женщина, — заметил комиссар, когда они ехали обратно в отделение.

— Действительно, — согласился Нильс.

Затем они сидели молча на заднем сиденье полицейской машины, погруженные каждый в свои мысли, поглядывая в окно на желтую листву, трамваи и людей, спешащих куда-то под мелким дожем. Нильс был напряжен, бледен и сжимал кулаки на коленях.

Автомобиль остановился, и они вышли.

— Идемте в мою комнату, — приказал Нурдфельд.

— Сначала мне надо позвонить, — сказал Нильс. — Я скоро приду.

Он ринулся вперед, преодолел лестницу, перепрыгивая через две ступени, и ворвался в свой кабинет. Не снимая пальто и шляпу, поднял телефонную трубку и продиктовал номер телефона инженера Гренблада в Леруме.

Ответила мать Эллен. Нильс представился другом девушки, назвав вымышленное имя.

— Эллен на курсах кройки и шитья в Сконе, — радостно сообщила мать. — Мы ждем ее в четверг.

Трубка внезапно показалась сделанной из свинца.

— А-а… Понятно. До свидания, госпожа Гренблад.

Значит, Эллен не вернулась в дом родителей, и от нее не было вестей уже три недели…

Даже не постучав в дверь, старший констебль зашел к комиссару Нурдфельду. Внутри сидели двое детективов в штатском.

— А, вот и вы, Гуннарссон. Эберг и Хельстрём схватили шкипера у Деревянного пирса, — пояснил он. — Вы, надеюсь, посадили его в обезьянник?

— Да, комиссар, — ответил констебль Эберг.

— Значит, вы нашли в лодке контрабандный спирт?

— Нет, комиссар.

Нурдфельд выглядел удивленно.

— Тогда почему вы его задержали? Нельзя же сажать в кутузку шкипера Королевского медицинского управления по неподкрепленному подозрению. Доктор Кронборг вас за это не похвалит.

— Мы нашли кое-что другое, комиссар. Кровь. Задержанный утверждал, что это рыбья кровь. Но ее там было многовато для рыбы. К тому же она свежая.

Нурдфельд наморщил лоб.

— Интересно… Хорошая работа, Эберг. И вы тоже, Хельстрём. Конфискуйте лодку и передайте кровь на анализ судебным химикам. Сильно он сопротивлялся, когда вы его брали?

— Вообще не сопротивлялся. Выглядел усталым.

— Я его сам допрошу. На этом спасибо.

Комиссар обернулся к Нильсу, стоявшему, поскольку все стулья был заняты.

— Камеры начинают заполняться, — заметил он довольно. — Теперь у нас есть шкипер, шофер грузовика и Бенгтссон. Интересно, что мы узнаем на допросе…

— Да, комиссар, — вмешался констебль Эберг. — Есть еще кое-что.

— Да?

— Вот это мы нашли в его внутреннем кармане.

Он нагнулся над письменным столом и протянул конверт.

Нурдфельд бросил взгляд на внешнюю сторону конверта, взял нож для бумаги и вскрыл. Оттуда достал еще один конверт и был готов вскрыть и его, но остановился.

— Похоже, это вам, Гуннарссон, — удивленно произнес он.

— Мне?

— «Старшему констеблю Гуннарссону», — прочитал комиссар. — Держите.

Нильс подошел к столу и взял конверт. Сердце его подпрыгнуло, когда он увидел почерк. Нурдфельд протянул ему нож для бумаги. Не обращая на него внимания, Нильс разорвал конверт, достал письмо и с нарастающим ужасом прочел его. Закончив, он поднял голову — и встретил вопросительные взгляды.

— Не поделитесь с нами его содержанием? — спросил Нурдфельд.

— Это от Эллен Гренблад, журналистки и моего друга. И… — он бросил на комиссара вызывающий взгляд, — моего неофициального тайного агента на Бронсхольмене. Я ей доверяю на сто процентов. Прочтите сами.

Он протянул письмо Нурдфельду и с нетерпением ждал, когда тот все прочтет.

— Нам надо немедленно ехать на Бронсхольмен, комиссар.

Нурдфельд озабоченно кивнул.

— Я позвоню доктору Кронборгу и спрошу…

— К черту Кронборга! — закричал Нильс. — Его тоже надо посадить за решетку. Но это может подождать. Сейчас надо спешить. Это письмо датировано несколькими днями тому назад. Может быть, уже поздно…

— Для Катрин Матссон точно поздно, — сурово произнес Нурдфельд.

— Надо ехать немедленно! — повторил Нильс. — И взять с собой нескольких вооруженных констеблей. Отправимся на катерах портовой полиции. Таможню тоже подключим. Похоже, мы нашли последнее звено в цепи контрабандистов.

Он говорил громко и решительно, стуча при этом кулаком по ладони. Констебли-детективы с удивлением смотрели на него.

— Вы тут что, отдаете приказания, Гуннарссон? Собираетесь возглавить боевую флотилию? — спросил Нурдфельд.

— Если вы, комиссар, меня не поддерживаете, я поеду туда один. Даже если придется украсть катер! Или просто отправиться туда вплавь.

Нурдфельд достал свои карманные часы и покачал головой.

— Надо подождать до завтра. Остаток дня посвятим подготовке. Я поговорю с начальником полиции. Отправляемся завтра на рассвете.

32

Когда таможенные и полицейские морские катера покидали Гётеборгский порт, было еще сумрачно. Туман, следовавший за ними до южных шхер, наконец ослабил свою хватку, и перед ними простерся пролив Каттегат, сине-черный, как листовое железо, качавший их на длинной и нудной зыби.

Нильс почувствовал, как скамья под ним сначала провалилась, а затем снова прижалась к заднице. Портовые катера полиции имели низкую осадку и не были предназначены для открытого моря. Поверхность воды оказалась так близко, что у Гуннарссона появилось ощущение, будто он сидит в гребной лодке.

Через борт хлестнула мощная волна. Нильс протер глаза от соленой воды и бросил взгляд на констебля Эберга, сидевшего напротив. Тот тряхнул мокрыми волосами и рассмеялся, подавшись вперед, что-то сказал, но его голос потонул в шуме мотора, гуле волн и криках чаек. Поверх всего этого разлетался странный звенящий звук, исходивший, казалось, от далекого острова и усиливавшийся по мере их приближения. Собственный голос острова, притягивавший их, как песня сирен…

Это, конечно, было игрой воображения. Когда они вошли в залив, утесы под серым небом стояли безмолвно и дремотно. Моросил дождь. Они пришвартовались у причала перед больничными зданиями. Нильс и констебль Эберг выпрыгнули на берег; из рубок катеров вылезли другие полицейские, как в штатском, так и в форме. Все они, включая таможенных служащих, собрались на причале.

— Там, наверху, дом коменданта, — сказал Нильс, показывая пальцем. — Хоффман живет в квартире врача на втором этаже.

— Отлично. А пока мы будем его брать, вы открывайте лодочный ангар, — приказал комиссар таможенникам.

Нильс возглавил полицейских, направившихся к дому шефа. Несколько карантинных охранников появились со стороны больничных корпусов и поспешили к ним. Они попытались преградить дорогу, но отступили, увидев направленные на них пистолеты.

Полицейские подошли к дому и поднялись на второй этаж. Они приготовились взламывать дверь в квартиру врача, но та была не заперта, и они вошли. Через минуту стало ясно, что помещение пусто.

Спускаясь вниз по лестнице, полицейские встретили перепуганного старика, одетого в кальсоны, майку и капитанскую фуражку.

— Доброе утро, капитан Рапп, — сказал Нильс, опуская пистолет. — Вы меня помните? Я из полиции, а все эти люди — мои коллеги. Мы ищем Хоффмана, заключенного. Вы не знаете, где он?

Шеф карантина нервно кусал нижнюю губу.

— Доктор ничего не сказал о визите, — промямлил он.

— Мы не нуждаемся в его разрешении, — произнес комиссар Нурдфельд. — Вы знаете, где Хоффман?

— Хоффман, — произнес капитан Рапп, шныряя глазами влево и вправо, — он в своей камере, в корпусе для обследований.

— Он вас обманывает, — заверил Нильс.

— Посмотрим, — вмешался Нурдфельд. — Мы с вами идем туда, Гуннарссон. Остальные обыскивают дом шефа и другие постройки. — Затем повернулся к капитану Раппу: — Проводите нас в корпус для обследований. Или, пожалуй, — добавил он, бросив взгляд на кальсоны и шлепанцы шефа, — мы сами его найдем.

В комнате охранников на первом этаже больницы для обследований сидели двое охранников; когда зашли полицейские, они быстро поднялись. Нурдфельд приказал им показать камеру Хоффмана.

Все это в точности повторяло первое посещение Нильсом больницы. Они пошли по лестнице, и на каждом этаже охранник вынимал связку ключей и открывал новую дверь.

И вот они оказались в узком проходе с дверцей в стене. Охранник открыл дверцу, и Нильс и Нурдфельд приникли к решетке. Они заглянули в холодный больничный зал, оборудованный под камеру. Серый утренний свет проникал внутрь сквозь высоко прорубленное окно. На кровати лежал крупный бородатый мужчина в лохмотьях. Он спал, лежа на боку и подложив одну руку под голову.

— Ага, — коротко отреагировал Нурдфельд.

— Разбудите его, — приказал Нильс охранникам. — Скажите ему сесть, чтобы мы убедились, что это он.

— Хоффман! Просыпайся! К тебе пришли, — крикнул охранник.

Мужчина пошевелился, приподнялся на локте и сонно посмотрел на них.

— Сядь, — приказал охранник.

Гигант с трудом сел и тупо огляделся вокруг.

— Это он? — спросил Нурдфельд.

Нильс кивнул.

— Значит, тогда всё? — спросил Нурдфельд.

Гуннарссон не ответил, разглядывая мужчину на кровати.

— Был ли он заперт все время, с тех пор как я был здесь в последний раз? — спросил он охранника.

— Да, ясное дело, — заверил охранник.

Нурдфельд бросил на Нильса мрачный взгляд. Охранник снова закрыл дверцу.

Когда они прошли мимо закрытых дверей и снова оказались в комнате охранников, старший констебль сказал:

— Я хочу поговорить с прислугой, работающей здесь на кухне. Ее зовут Эллен Гренблад.

— Спросите в столовой, — ответил один из охранников. — Я могу показать, где это.

— Я пока схожу в складское помещение и посмотрю, не нашли ли что-нибудь таможенники, — предложил Нурдфельд. Он был спокоен и собран, но Нильс снова почувствовал его колючий взгляд.

На кухне в столовой Гуннарссон увидел пожилую женщину с прямой спиной и волосами, забранными в пучок, на вид внушающую доверие. Услышав вопрос Нильса, она окаменела.

— Эллен Гренблад?.. Она уволилась. Проработала здесь совсем недолго.

— А где она сейчас?

— Откуда мне знать? Уехала в город… Не всем подходит здешняя работа. Извините, мне нужно следить за кашей.

Она повернулась к плите и стала помешивать в большом казане.

Нильс вышел из столовой. Дождь перестал. Воздух был насыщен влагой и пах солью.

Внизу у пирса двери складского помещения были уже открыты. Он зашел внутрь.

Нурдфельд стоял посреди просторного склада и наблюдал за работой таможенников, ползавших под прилавками для распаковки и светивших фонариками по темным местам. Вдоль стен уныло располагались пустые складские полки. Полиция появилась здесь слишком поздно…

Нильс осмотрелся. И впрямь отличное место для хранения спирта. Карантинная станция была словно создана для контрабандистов. Удаленный причал, способный принимать большие суда. Складские помещения прямо у причала. Прилавки для распаковки, отлично приспособленные для разбавления и розлива по бутылкам, при этом нет никакой нужды в привлечении для этого людей из города. И, наконец, быстрая моторная лодка, отправлявшая бутылки на материк небольшими партиями.

— Есть какие-нибудь следы? — крикнул Нурдфельд. Голос его отозвался эхом от стен.

Один из таможенников поднялся и покачал головой.

— Ничего, комиссар. Все чисто.

— Слишком чисто, — заметил Нильс и провел рукой по одному из распаковочных прилавков. — Вот уже несколько лет к ним не заходили никакие торговые суда. Не должно ли было здесь собраться немного пыли?

— И спиртом не пахнет, — добавил таможенник и профессионально принюхался. — Но какой-то запах есть. Может, плохое вино… Очень плохое.

Нильс вспомнил первое письмо Эллен.

— Уксус, — сказал он. — Эти проклятые чистюли выскоблили все следы и залили склад уксусом.

Они вышли наружу; двое охранников закрыли за ними двери. Нильсу показалось, что он заметил довольное выражение на их лицах.

Комиссар Нурдфельд собрал полицейских вокруг себя на причале. Никто из них не нашел ничего интересного в зданиях карантинной станции.

— Значит, так. Операция закончена, — решительно заявил Нурдфельд; лицо у него покраснело. — Всем сесть на катера.

Таможенники, похоже, приняли такое же решение. Они уже заняли места в своем катере, взревел мотор, и их главный отдал честь с палубы. Распрямив спину, Нурдфельд ответил на приветствие, одновременно прошипев Нильсу:

— Чего стоила гётеборгским налогоплательщикам эта небольшая прогулка в шхеры, не хочу и думать. Но мне точно придется узнать об этом от начальника полиции.

Полицейские заполнили места в трех портовых полицейских катерах на сиденьях и в рубке. Нильс и Нурдфельд были единственными, кто оставался на причале.

— Ну? Вы что, не собираетесь на борт? — спросил Нурдфельд.

— Я не уеду с острова, пока не найду Эллен, — ответил Гуннарссон.

— Но нам же сказали, что она уехала домой!

Нильс покачал головой.

— Она не уехала домой. Вчера я говорил с ее матерью.

— Ну, значит, она поехала куда-то в другое место! Не все же она рассказывает своей матери. Или вам… Что касается баб, то вы поразительно наивны. Я знаю, что у вас были отношения с этой девицей и что вы надеетесь вернуть ее. Но нельзя же позволить бабьим капризам определять работу полиции!

— Это не капризы. Вы читали письмо, найденное у шкипера.

— Да; оно изобиловало преувеличениями, было драматично и отчаянно… Хорошо, даже если десятая часть из него являлась правдой, у нас были причины все проверить. Мы это сделали — и теперь отбываем домой.

— Комиссар, мы готовы отплыть, — крикнул один из полицейских.

— Идем, — ответил Нурдфельд.

Полицейский завел мотор.

— Поезжайте, — заявил Нильс. — А я останусь до тех пор, пока не найду Эллен.

— Боже мой, Гуннарссон, вы упрямы, как осел… Как вы попадете домой? Моторка карантинной станции конфискована, а ее шкипер сидит в обезьяннике.

— Это мое дело, — сказал Нильс.

Вид у комиссара был такой, будто он собирался сорваться. Но вот Нурдфельд поднял голову, и взгляд его переместился куда-то в сторону. Нильс обернулся.

По лужайке быстро шел молодой человек. Настолько быстро, насколько позволяла хромота. У него были лохматые темные волосы; расстегнутая рубашка развевалась на ветру.

— Подождите! — запыхавшись, крикнул он и помахал рукой.

— Вы кто такой? — раздраженно спросил Нурдфельд.

— Ион Ланге. Я слышал, что вы… — Парень был вынужден согнуться чуть ли не пополам, чтобы восстановить дыхание. — Я слышал, что вы спрашивали про Эллен. Она жила у нас.

— Мне сказали, что она отсюда уехала, — произнес Нильс.

Молодой человек решительно покачал головой.

— Это неправда. Вы говорили с моей матерью, а она солгала вам. Эллен не уезжала. Но она пропала.

— Что вы имеете в виду?

— Когда я спустился на кухню, плита была холодной, а Эллен всегда разжигала ее, как только вставала. Сейчас я был в столовой и разговаривал с матерью. Эллен не было дома всю ночь. Мы за нее беспокоимся.

— Почему вы не сказали об этом никому из полицейских? — воскликнул Нильс. — Они же обошли все домики…

— Я только что проснулся. Я сплю крепко. — Ион выглядел расстроенным.

Нильс презрительно хмыкнул. Молодой человек стоял близко от них, и, даже не обладая нюхом таможенника, можно было почувствовать тошнотворный запах перегара.

Глаза его заморгали от солнечного света, лицо перекосилось от отчаяния. Он схватил Нильса за руку и умоляюще закричал:

— Помогите нам! Помогите нам покончить со всем этим!

Гуннарссон выдернул руку.

— А вы сами знаете, где она может быть? — спросил он.

— Похоже на то.

— Где?

— Я могу показать. Но туда надо идти.

Нильс бросил взгляд на Нурдфельда.

— Я тоже пойду, — сказал комиссар. — Этот человек меня заинтересовал. Подождите! — крикнул он полицейским на катерах. — Или сойдите на берег, если хотите. Мы еще не закончили.

* * *

Около получаса они шли через мокрые утесы и поникший вереск. Их проводник шагал впереди метрах в двадцати качающейся походкой, подтягивая правую ногу, как непокорную ношу. С тех пор как они покинули территорию станции, он не произнес ни слова.

— Неприветливые тут места, — пробормотал Нурдфельд, оглядевшись в сероватом тумане. — Долго он еще собирается идти?

Нильс вспомнил, как они ходили здесь с доктором Кронборгом. Тогда еще было лето; море сверкало на солнце, а утесы казались красивыми. Сейчас все было мрачным.

— Мы уже скоро придем, — сказал он. — Остров не такой большой.

— Этот Ион Ланге, похоже, одержим Эллен не меньше вас, Гуннарссон. Интересный тип, правда?.. Во всяком случае, мы, похоже, нашли здесь своего человека. Тогда наша поездка хотя бы окажется не напрасной… Но как этот хромой может идти так быстро? Куда он так торопится?.. Ну, кажется, пришли.

Ион остановился у густого кустарника, обернулся и посмотрел на них.

— Как я и думал, — тихо сказал Нурдфельд. — Он ведет нас прямо к цели.

В следующий миг молодой человек пропал из виду. На расстоянии казалось, что он зашел прямо в гущу ветвей — и исчез.

Наверху, в сером небе, с криком летали чайки. Нурдфельд, склонив голову набок, хмуро смотрел на них.

— Поздравляю. Скандинавские грифы… Они чувствуют падаль. Мне кажется, вам не надо идти дальше, Гуннарссон. Я знаю, что у вас к ней личные чувства…

Но Нильс не слушал. Не дожидаясь Нурдфельда, он побежал по тропинке к кустарнику, перепрыгивая через трещины, взбираясь по неровностям, и, наконец, пробрался через узкий проход в боярышнике.

Спустившись, он увидел Иона Ланге в пещере, полной высоких отцветших растений. Дальний конец был прикрыт брезентом.

Позади Нильс услышал пыхтение и брань. Раскрасневшийся Нурдфельд появился рядом с ним в тот момент, когда Ион сдернул брезент.

Когда Нильс увидел, что скрывал брезент, он судорожно задышал.

Эллен неподвижно лежала в позе зародыша, с закрытыми глазами; руки ее обхватывали плечи, а воротник пальто был поднят, словно она хотела защититься от холода… или от опасности?

Гуннарссона парализовало чувство вины. Зачем он позволил ей ехать сюда? Почему так скупо отвечал на ее письма? Она, должно быть, думала, что ему на нее наплевать… Неужели вот такое последнее впечатление осталось у Эллен от него?

— Я вас предупреждал, Гуннарссон, — произнес Нурдфельд, кладя руку ему на плечо. — Идите на карантинную станцию и приведите сюда несколько констеблей. Не думаю, что вам надо здесь быть. Я останусь.

— Нет. Именно здесь я и должен быть, — твердо сказал Нильс. — И уже давно.

Поскользнувшись на куче камней, он рванул вперед и через секунду оказался у дальнего конца пещеры.

Хромой наклонился над Эллен. Он протянул руку и осторожно погладил ее щеку. Она вздрогнула, села и с ужасом посмотрела на него.

— Это я, Эллен, — тихо сказал Ион. — И еще пара полицейских; они спрашивают о тебе.

Нильс оттолкнул Ланге и встал перед ней на колени. Она посмотрела на него, будто очнувшись от кошмара, не понимая, что реально, а что нет.

Он притянул ее к себе. Тело девушки было мягким, как у тряпичной куклы, и чуть пахло уксусом.

— Эллен, любимая, прости меня, — прошептал он ей в ухо.

— Ты получил письмо, которое я послала с Артуром? — пробормотала она в складку его пальто, пока он осторожно качал ее на руках. — Получил?

— Да-да, получил, Эллен. — Нильс гладил ее по голове и спине. — В конце концов получил.

— Ага, любовная драма, — произнес Ион Ланге у них за спиной.

Нильс понятия не имел, что тот имел в виду. Эллен поднялась. Кроме стертых ног, других повреждений у нее, похоже, не было.

— О-о, — пробормотала она, глядя на свои ладони так, будто видела их первый раз в жизни. — Мне почти удалось прикончить его, но сил не хватило. — В ее взгляде снова появился страх. — Где он?

— Мы займемся Хоффманом, — заверил Нильс. — Не беспокойся.

Сверху послышалось громкое покашливание.

— Хватит миловаться, Гуннарссон. Забирайте девушку и выходите.

33

— Мне нужны кое-какие объяснения от вас, господин Ланге, — сказал комиссар Нурдфельд Иону, когда все трое выбрались из зарослей боярышника. — В частности, почему вы держали юную даму под брезентом в скале.

— Держал? Я сама туда заползла, — обиженно сказала Эллен. — Эта пещера — единственное место на всем острове, которое не видно из башни. Я искала его не меньше часа в полной темноте. Нужно было найти его прежде, чем рассветет.

— Я так и думал, что ты направишься сюда, — заметил Ион.

— Вам обоим надо многое объяснить, — пробормотал комиссар.

Они вернулись на карантинную станцию — Нурдфельд и Ион впереди, Эллен и Нильс чуть позади.

Ион оказался гораздо более разговорчивым, чем раньше. Он подтвердил и дополнил ту отрывочную историю, которую комиссар уже знал из письма Эллен. На этот раз Нурдфельд от нее не отмахнулся, однако до сих пор не избавился от сомнений.

— Если все обстоит так, как вы говорите, господин Ланге, мы, разумеется, должны забрать отсюда Хоффмана. Нам надо расследовать все.

* * *

Внизу у карантинной станции нетерпеливо ожидали полицейские. Некоторые расселись на скамейках у чумной больницы, прислонившись к стене на манер, свойственный полицейским, а пара других пошли на берег залива с северной стороны и теперь пускали «блинчики» по воде, как в детстве. Хуже всего с дисциплиной дело обстояло у портовых полицейских. Они стояли под яблонями у дома шефа и обчищали ветки.

— Боже мой! — устало произнес Нурдфельд. — Ну и ворье! Ни на минуту их не оставишь…

— Они голодны, комиссар, — заметил Нильс.

— Да уж, эта мрачная ведьма на кухне обедом нас точно не угостит…

Нильс бросил взгляд на Иона Ланге, надеясь, что тот не слышал комментария Нурдфельда.

Комиссар подошел к одному из констеблей на пирсе, сунул руку в его нагрудный карман и достал свисток в футляре на шнурке. Дал длинный сигнал, чтобы привлечь всеобщее внимание, и показал пальцем на лужайку возле дома шефа. Когда все собрались, он встал перед ними, обняв Эллен за плечи.

— Это фрекен Гренблад. Она и господин Ланге дали нам новую информацию о Хоффмане. Это значит, что наши планы изменились. Прежде всего фрекен Гренблад должна надежно охраняться. Констебль Хельстрём пойдет с господином Ланге к его дому и заберет ее вещи. Старший констебль Рам проводит ее к катеру и отвезет в участок уголовного розыска. Проследите, чтобы у фрекен Гренблад были теплая одежда и питье. И возьмите у нее свидетельские показания, прежде чем отправить на машине к родителям.

Эллен неуверенно посмотрела на Нильса. Тот кивнул, и она последовала за покровительственно выглядевшим Рамом вниз, к катерам.

Нурдфельд тем временем продолжил:

— Эберг и Берхардссон пойдут со мной и старшим констеблем Гуннарссоном; попробуем еще раз навестить Хоффмана. Остальные ждите здесь. И когда я говорю «ждите», то имею в виду не воровство яблок, пускание «блинчиков» по воде или другие игры. Мы не на пикнике. Будьте готовы.

— Готовы к чему, комиссар?

— К полицейской работе. Если вы еще помните, что это такое.

В дежурном помещении корпуса для обследований сидели вахтеры, склонившись над шахматной доской. Они удивленно посмотрели на вошедших полицейских.

— Отведите нас снова к Хоффману, — потребовал Нурдфельд.

Охранники неуверенно хмыкнули. Один из них поднялся.

Повторилась та же процедура с лестницами, топотом сапог, звяканьем связкой ключей и отпиранием дверей, пока они не подошли к камере Хоффмана. Охранник протянул руку, чтобы отодвинуть дверцу окошка, но Нурдфельд остановил его.

— Откройте дверь.

— Открыть дверь в камеру? — переспросил охранник. — Но у меня нет разрешения…

— Вы что, оглохли? Открывайте!

Нильс потер ухо. Нурдфельд стоял совсем рядом, а его командный голос отличался особой громкостью. Гуннарссон предпочел бы, чтобы они не заявляли о своем возвращении столь явно, ибо не хотел давать Хоффману ни секунды на подготовку.

Трясущимися руками охранник отпер дверь камеры.

— Сами заходите, — сказал он, — а я должен закрыть дверь снаружи, пока вы там.

Нурдфельд засунул руку под пальто и вытащил из кобуры «браунинг». Другие полицейские сделали то же самое. Все вошли.

Снаружи было слышно, как охранник гремит связкой ключей, а потом раздался щелчок, когда за ними закрылась дверь.

Хоффман сидел на кровати, свесив ноги, одетый в невероятно грязные лохмотья. Шарф, несколько раз обкрученный вокруг его шеи, был почти черным от грязи. Но безвольная поза и бессмысленный взгляд исчезли. Огромное тело казалось напрягшимся и готовым к борьбе, а направленный на них взгляд сочился злобой. С близкого расстояния полицейские заметили то, чего не было видно через окошко: белки его глаз были кроваво-красными, как у монстра.

— Доброе утро, Хоффман, — сказал комиссар Нурдфельд. Не получив ответа, огляделся. — Просторный у вас номер в этом курортном отеле… Подозреваю, что вам он нравится. Вы, кажется, были недовольны комнатами в других местах? Считали их слишком тесными, не так ли? Слишком темными? Я помню, что они вызывали у вас бурный протест, и вас перебрасывали из одного места в другое, но вы нигде не чувствовали себя как дома. Однако теперь здешний отель закрывается. Пора снова перебираться. И, к сожалению, в будущем придется привыкать к пространству поменьше. — Он сочувственно улыбнулся, повернулся к констеблям и сказал: — Наденьте на него наручники.

Хоффман порывисто поднялся.

— Ну-ну. Спокойно, — сказал Нурдфельд и наставил на него пистолет.

Констебль Эберг достал наручники и сковал руки Хоффмана за спиной.

Нильс подошел к нему, заглянул в налитые кровью глаза и одновременно опустил руку в правый карман брюк мужчины. Ему было противно подходить к этому человеку так близко и рыться в его грязной одежде, но, к своему облегчению, он сразу нашел то, что искал.

— Можно и в тюрьме хорошо посидеть, если есть свой ключ, верно?

Правая рука Хоффмана инстинктивно дернулась, но наручники не позволили ему выхватить ключ из рук Нильса. Нурдфельд взял кусочек металла и поднес к свету, падавшему из высоко расположенного окна.

— Хм, — пробормотал он. — Неужели одного ключа достаточно, чтобы открыть все замки?

— Да, если во всех дверях замки одинаковые, — ответил Нильс. — Вы ничего не заметили, когда охранник открывал их? Он устроил целое представление с той огромной связкой ключей — гремел ею, притворялся, что ищет нужный… но пользовался одним и тем же ключом. А у Хоффмана был дубликат. Он зашел в камеру перед тем, как мы пришли, предварительно закрыв за собой все двери. А дождавшись нашего отъезда, отпер бы их и снова вернулся бы к себе в квартиру в доме шефа. Так он делает каждый раз.

Нурдфельд нахмурился и посмотрел на гиганта перед собой.

— Но откуда вы узнали, что мы появимся, Хоффман? — спросил он. — Наше прибытие не оглашалось.

Хоффман открыл рот и попытался что-то сказать, но издал лишь хрипение и с гримасой боли замолчал.

Нильс помнил, что ему рассказывала Эллен, когда они возвращались на карантинную станцию. Теперь он понял, что темные пятна на шарфе, намотанном на шею, были не просто грязью, а засохшей кровью. Сейчас липкий шарф размотался, и горло обнажилось.

— Красный шарф! — вскричал пораженный Нурдфельд.

Рана была не такой глубокой, как у убитых Хоффманом людей. Но повреждение оказалось достаточным для того, чтобы повредить ему гортань и лишить возможности говорить.

Теперь полицейские могли зайти за перегородку, где, по словам охранников, стояло поганое ведро Хоффмана. Но никакого ведра Нильс не увидел. Вместо него там стоял большой морской гроб.

Пока Нурдфельд осматривал рану Хоффмана, Гуннарссон открыл его. В гробу лежала одежда — костюм с жилеткой и рубашка, все отличного качества. Нильс понял, что здесь, скорее всего, только что лежали грязные лохмотья. Хоффман использовал гроб как склад костюмов для смены ролей.

Под одеждой лежал странный предмет. Гуннарссон осмотрел его, но сперва не понял, что это. Подняв его, он заметил металлическую струну, проходившую в двух канавках вдоль стального обруча и спускавшуюся вниз, замыкая какой-то механизм.

— Похоже, мы нашли орудие убийства, — крикнул он.

Все вместе во главе с ним спустились по лестницам корпуса для обследований, и каждую дверь старший констебль открывал ключом, найденным в кармане у Хоффмана.

У выхода из больницы их ждали остальные полицейские вместе с группой охранников и другими обитателями острова. Хоффман шел между двумя констеблями, расправив плечи и глядя прямо перед собой.

— Шеф! — испуганно закричал один из охранников. — Не оставляйте нас!

Пожилая женщина с шалью на голове начала громко причитать, качая головой.

— Вы забираете от нас Хоффмана! Теперь всему конец! — ныла она.

Хоффман смотрел на них с достоинством, как король на своих подданных. Попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вылетел какой-то сухой клекот.

Немного дальше Нильс увидел Иона Ланге с матерью. Они стояли рядом на тропинке, ведущей к столовой, и наблюдали за происходящим на расстоянии.

Хоффмана отвели к пирсу. Увидев два катера портовой полиции, он утратил самообладание; его охватила дикая злоба. С налитыми кровью, широко открытыми глазами он стал метаться, издавая при этом хриплые звуки и вой. Троим крупным констеблям приходилось прикладывать все силы, чтобы удержать его.

— Принесите кандалы! — крикнул комиссар Нурдфельд.

Один из полицейских появился из рубки катера со старомодными железными, обтянутыми кожей кандалами. После тяжелой борьбы с пинающимся и плюющимся Хоффманом констебли ухитрились надеть их на его ноги и переправили убийцу на борт.

Комиссар сделал знак к отправлению, и полицейские попрыгали в катера. Поскольку третий катер портовых полицейских уже отплыл с Эллен, в двух оставшихся было тесновато. Нильс и Нурдфельд сели напротив друг друга на скамьях. Связанный Хоффман лежал на палубе у их ног. Он крутился и рычал, в углах его рта собиралась пена.

Наконец оба катера отчалили, а жители Бронсхольмена стояли на пирсе и кричали им. Из-за шума мотора было трудно расслышать, что именно, но Нильсу показалось, что они кричали: «Хоффман! Хоффман!»

Пленник у их ног, казалось, услышал это. Он замолк и теперь лежал неподвижно, прижавшись щекой к палубе и еле заметно улыбаясь.

Катера вышли из залива и двинулись дальше в море. Яркий свет пронзал облачное небо на западе. Остров становился все меньше и меньше, пока наконец не исчез в дымке.

Нильс и комиссар рассматривали Хоффмана, лежащего между ними. Пленник закрыл глаза и приоткрыл рот, словно окончательно сдался; казалось даже, что он заснул. Тонкая белая струйка пены из уголка его рта сбегала на палубу. Полицейские посмотрели друг на друга понимающими глазами, щурясь от солнца, — два уставших охотника, везущие домой добычу.

— В камере вы задали Хоффману вопрос, — сказал Нильс. — Я могу ответить вместо него. Он знал, что мы должны приехать, поскольку видел нас с наблюдательной башни. Как только рассвело, Хоффман пошел туда высматривать Эллен. К счастью, она спряталась в единственном месте, не видимом оттуда. Заметив, что наши катера приближаются, Хоффман ударил в морской колокол и предупредил всех на острове. Эллен слышала колокол из своего тайника. Она решила, что это призыв охранникам искать ее. Но этот звон был сигналом о вторжении чужаков. Я и сам слышал его, потому что ветер дул с той стороны.

— По местам, представление начинается, — прокомментировал Нурдфельд.

— Примерно так.

Хоффман, по-прежнему с закрытыми глазами, качался туда-сюда вместе с лодкой, как огромное дитя в люльке.

— Куда его теперь отправят? — спросил Нильс.

— В «Укрепленный павильон» в Сэтере, самое надежное в стране место заключения чокнутых преступников.

— А разве он не был там раньше?

— Был. Но с тех пор меры безопасности усовершенствовались. С момента, как была введена новая система изоляции, никому не удалось бежать. Каждая камера герметически запирается… В порту Хоффмана ожидает подготовленный спецвагон, в котором его отправят до места. В Сэтере есть железнодорожная колея, идущая прямо на территорию больницы.

Нильс понял, как много работы и ресурсов задействовал комиссар в этом деле. И как он был разозлен, когда полиция выяснила истинное положение Хоффмана на Чумном острове.

Волнение на море усилилось. Нильс схватился за поручни. С другого катера донеслись крики и смех, когда сидящих на скамьях полицейских окатило водой.

— Хорошо, что не штормит сильнее, — сказал Нильс, — а то в этом корыте недолго и перевернуться… Интересно, такое уже случалось?

— У вас что, морская болезнь, Гуннарссон? — с улыбкой поинтересовался Нурдфельд.

— Нет, я с детства привык к морю.

— Тогда, может быть, съедим по бутерброду?

— А где мы их возьмем? — удивился Нильс.

Комиссар подмигнул, нагнулся, пошарил рукой под скамьей и вытащил аптечку. Поставив ее рядом с собой на скамью, ослабил ремешки и откинул крышку.

— Садитесь рядом, Гуннарссон, — предложил он, похлопав по скамейке.

Нильс перешагнул через тело Хоффмана и сел рядом с Нурдфельдом.

— Берите.

Старший констебль взял завернутый в пергамент бутерброд. Тот оказался с вареным яйцом. В животе засосало — весь день Нильс ничего не ел.

— Спасибо, комиссар, — пробормотал он. — Отличные бутерброды… Жена делала?

— Свояченица, — ответил Нурдфельд, и Нильс вспомнил, что хозяйством у комиссара занимается свояченица. — Неплохо бы к этому и чашку кофе, а?

Дальнейшее заняло не более нескольких секунд. Когда комиссар начал откручивать крышку термоса, катер завалился на другой бок, и термос выпал из его рук. Это Хоффман бросился к борту катера — так подскакивает только что пойманная рыба. Скованный по рукам и ногам, благодаря наклону катера и силе плечевых мускулов, он перевалился на скамью, где только что сидел Гуннарссон, затем за борт и, наконец, с плеском исчез в воде.

Нильсу и комиссару пришлось самим напрячь все силы, чтобы удержаться в лодке во время этого неожиданного происшествия. Когда катер выправился, они с секунду сидели как оглушенные, уставившись на палубу и не в состоянии понять, что произошло. Термос катался туда-сюда по дну, намокшие бутерброды плавали в пролитом кофе.

Тут Нурдфельд крикнул во всю силу легких:

— Повернуть обратно, черт побери!

Но катер уже успел уйти сильно вперед, прежде чем удалось докричаться через шум мотора до полицейского у штурвала. Тот стоял к ним спиной и воспринял весь этот шум как реакцию на слишком сильную волну. Теперь он медленно повернул обратно и поплыл широкими кругами.

— Где это было? — крикнул он.

Заслонившись от солнца ладонями, Нильс и Нурдфельд посмотрели на катящиеся волны, а затем вопросительно друг на друга.

— Понятия не имею, где он вывалился, — произнес Гуннарссон. — Но в наручниках и кандалах он, понятное дело, камнем пошел на дно.

Из рубки с тревогой на лицах выглядывала пара констеблей.

— Что случилось, комиссар?

Катер все еще ходил кругами. Другое полицейское судно продолжило свой путь и было сейчас близко от входа в южные шхеры.

— Хоффман бросился за борт, — глухо произнес Нурдфельд.

— Господи! Как же это случилось?

Комиссар не ответил.

— Обследуем дно? — спросил кто-то.

— Это невозможно, — ответил портовый полицейский, — здесь слишком глубоко.

— Что же тогда делать?

Нурдфельд обвел взглядом поверхность воды. Солнце прорывалось сквозь облака и меняло цвет морской воды с тускло-черного на сверкающе-синий. Отраженный водой свет резал глаза.

— Ничего, — бесцветным тоном ответил комиссар. — Он утонул.

34

— Остановите, пожалуйста, здесь, — попросила Эллен.

— Я довезу вас до места. Это приказ комиссара.

— Спасибо, но я лучше выйду здесь.

Ее родителям не нужно видеть, как она подъезжает в полицейской машине.

Старший констебль Рам, затормозив, бросил взгляд на большие деревянные виллы и сельскую обстановку.

— Ладно. Мне все равно, — согласился он.

Затем остановился и вынул из машины ее саквояж. Эллен поблагодарила и пошла к дому, преодолев оставшуюся часть пути в гору пешком. Последний раз, когда она здесь проходила, все тонуло в зелени; сейчас листва поредела, а преобладающими цветами стали желтый и оранжевый.

И как здесь было тихо! На острове воздух полнился звуками. Ветер. Крик морских птиц — почему они всегда кричат более уныло и жалобно, чем другие птицы? И этот постоянный приглушенный аккомпанемент моря, глухой, монотонный, проникающий сквозь стены домов и в подкорку мозга до тех пор, пока не перестаешь о нем думать… Только теперь Эллен поняла, что теперь все это исчезло.

Она открыла калитку в родительский сад и пошла по дорожке, усыпанной гравием. С облегчением обнаружила, что входная дверь заперта — и никто не открыл, когда она позвонила. Достав ключ из тайника под верандой, Эллен открыла и вошла. На нее пахнуло запахом дома, узнаваемым и неописуемым, который появляется, только когда дом пуст, и пугливо исчезает, когда его обитатели возвращаются.

Комнаты купались в золотисто-медовом послеполуденном свете — словно на старой фотографии. Мебель, шторы, пианино и безделушки — все ощущалось одновременно хорошо знакомым и чужим, словно она уезжала на несколько лет, а не на шесть недель. Радости от возвращения домой Эллен не чувствовала — только страшную усталость.

Причалив в городе вместе с портовыми полицейскими, она была доставлена в отделение угрозыска, где о ней позаботилась фрекен Брикман, предложив кофе и бутерброд в комнате отдыха личного состава. Затем ее допросил старший констебль Рам. Эллен отвечала на его вопросы односложно. Он понял, что она очень устала, и сказал, что они могут продолжить в другой день, а затем отвез ее в Лерум. Рам и слушать не хотел, что она может поехать поездом.

Должно быть, она проспала бо́льшую часть пути. Ей снился отвратительный сон, в котором Эллен задыхалась под заплесневевшим брезентом, пока звонил морской колокол и приближались тяжелые шаги. Старший констебль Рам похлопал ее по плечу, твердо и нежно, словно она была старым любимым псом, и Эллен проснулась, тяжело дыша, кажется, даже закричав, и очень смутилась. Они уже проехали Ионсеред; рядом с ними раскинулось озеро Аспен, окруженное крутыми лесистыми горами и мягкими облаками.

Эллен пошла в ванную комнату на втором этаже и открыла кран. Пока ванна наполнялась теплой водой, внесла саквояж в свою комнату, распаковала его и сняла одежду. Потом вернулась в ванную и залезла в горячую воду. Опустилась как можно глубже, оставив на поверхности только лицо. С полчаса она лежала совершенно неподвижно и бездумно. На кафельной стене плясали тени от листвы вяза, растущего у дома. Когда вода стала остывать, Эллен спустила ее часть, вновь открыла кран с горячей водой и опять погрузилась под воду. В пустом мозгу начали появляться мысли. Тени листвы и шум льющейся воды сделал их невесомыми, колышущимися, как подводные растения.

Что она за женщина? Год назад Эллен сказала бы, что является типичной представительницей «новых женщин», современной, опытной как в профессиональной, так и в личной сфере, нацеленной на карьеру журналистки. Затем она стала ученицей в школе домоводства и готовила себя к буржуазному браку. А теперь… кто она теперь?

Эллен вынула руки из воды и посмотрела на них. «Кожа прямо как шелковые перчатки», — сказала ей фру Ланге, когда они встретились впервые. Теперь она была шершавая, как наждачная бумага; небольшой след от помолвочного кольца полностью исчез. На тыльной стороне кистей виднелись похожие на дождевых червей вены, как у пожилых женщин, а ладони покрылись мозолями.

Эллен чувствовала слабость, а еще ноющую боль на внутренней стороне правого бедра — там ее укусил Хоффман. Синяк скоро пройдет. Она не хотела больше смотреть на эту часть тела, пока не почувствует, что он исчез.

С ее рук стекала вода. Где-то вдалеке слышался шум проходящего в долине поезда.

Она была на волосок от того, чтобы убить человека. Если б она была чуть-чуть сильнее и смогла передвинуть металлическую струну на следующую выемку в механизме, то стала бы убийцей. Она действовала в рамках самозащиты, ни один суд не осудил бы ее. Но собирался ли Хоффман действительно убить ее? Этого она не знала.

И ею двигал не страх. Страх ослаблял, делал руки мягкими, а разум — покорным, это она теперь знала. Сила появилась от злости. Она набросила орудие смерти на шею Хоффмана, потому что была совершенно разъярена. И она должна признать, что в этой ярости скрывалось некое удовольствие. Ей чудился голос Хоффмана, рассказывавшего, как он избивал своего мучителя на школьном дворе. Он назвал это упоением. «Тот, кто хоть однажды пережил такое возбуждение, никогда его не забудет. Он захочет испытать его снова».

Что за дверь открылась внутри нее?

Эллен оставила эту мысль.

Тут она услыхала звуки внизу. Входная дверь захлопнулась, и из прихожей донеслись голоса родителей.

Эллен вылезла из ванны, надела халат и пошла к ним.

35

— Да, такой вот Хоффман, — сухо произнес комиссар Нурдфельд, прочитав рапорт Нильса об их операции на Бронсхольмене и о ее бесславном окончании.

Он положил бумагу в папку и повернулся к Гуннарссону, сидящему с другой стороны письменного стола.

— А теперь у нас есть задержанные, которыми надо заняться. Бенгтссон, разумеется, словоохотлив, как камень. Но Иван Юханссон понемногу мягчает. Я с ним немного поговорил утром… Противный тип. Сначала все отрицал — мол, ничего он не знает ни о какой контрабанде спирта, и нога его не ступала на верфь Варвет-Кюстен. Когда я сказал, что у нас имеется свидетель, он хмыкнул и спросил, доводилось ли мне говорить с кем-нибудь из тех полоумных старых алкашей, что часто ночуют там. Юханссон, конечно, думал, что Калле Клинка настучал на него, и был уверен, что показания алкаша не произведут впечатления на суд. Когда же узнал, что свидетель — полицейский, сначала не поверил. Но потом стал чуть больше склоняться к сотрудничеству…

— Рассказал ли он что-нибудь, чего мы еще не знаем? — спросил Нильс.

— Немного. Он знал Эдварда Викторссона и в курсе, что тот делал большие деньги на контрабанде спирта. Но Эдварду стало сложно поспевать со всеми поставками в рестораны, для него их было попросту слишком много. И вот Иван, угодливый малый, предложил свою помощь и идею использовать транспортную фирму брата. Эдвард принял его предложение, но информацию выдавал с большой осторожностью. Иван знал, где и когда надо забрать и передать груз, но не больше того.

— А как ему платили?

— А вот это интересно. Лично Эдвард ему не платил. Иван должен был пойти в кондитерскую в центре города и сесть за стол с чашкой кофе. За другим столиком должен был сидеть господин со свернутой газетой. Согласно инструкциям Эдварда, Ивану нужно было подойти и попросить просмотреть газету, а когда он ее получал, господин уходил. Внутри газеты лежали деньги — плата за услуги.

— Он не оставил какого-нибудь описания того господина?

— Аккуратно и хорошо одетый. Седая бородка. Очки.

Нильс поднял брови.

— Доктор Кронборг?

— Очень может быть.

— А Артур, шкипер с карантинного острова? — спросил Гуннарссон. — Его вы тоже допросили?

Комиссар недовольно кашлянул.

— Нужно понимать, что можно успеть сделать за одно несчастное утро, а что нельзя, — сказал он и добавил с лукавым блеском глаз: — Я думал, мы могли бы сделать это вместе, Гуннарссон.

— Разумеется, комиссар, — согласился Нильс, радуясь доверию Нурдфельда.

— Хочу посмотреть, как он отреагирует на заключение судмедэксперта о крови на катере. Это оказалась человеческая, а не рыбья кровь.

— Он знает, что Хоффман мертв?

— Да, я сказал ему об этом вчера. Мне кажется, это должно подготовить его к допросу. Иначе он не осмелится хоть звук издать.

* * *

Сообщение о результатах анализа крови никак не отразилось на лице Артура.

Когда шкипера ввели в комнату для допросов, Нильс едва узнал его. Полностью раздавленный человек с запавшими глазами, съежившийся на стуле, не имел ничего общего с тем загорелым, жизнерадостным молодым человеком, которого Нильс помнил по своей первой поездке на остров.

— Значит, вы признаёте, что у вас на катере был раненый человек? — спросил Нильс.

Артур кивнул, не поднимая головы.

— Может быть, мертвый человек?

Шкипер опять кивнул.

— Можете рассказать, что произошло?

Артур беспокойно огляделся, потом снова опустил взгляд. Тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Нурдфельд откинулся назад, предоставляя Нильсу возможность продолжить.

— Оставим пока это, — сказал тот и дружелюбно продолжил: — Расскажите нам об Эдварде. Вы с детства были приятелями, так?

— Да, — произнес Артур столь тихо, что его едва было слышно.

— А потом Эдвард переехал в город? Когда?

— Когда нам обоим было по шестнадцати лет. Он получил работу посудомойщика в ресторане.

— Но вы поддерживали контакт?

Артур ответил коротким кивком.

— Когда вы начали заниматься контрабандой?

— Через несколько лет после того, как он переехал. Это выглядело довольно невинно. Мы делали то же, что и многие другие на островах. Ходили к плавучим базам…

— На границе территориальных вод?

— Да. Покупали импортный спирт. Эдвард разбавлял его и продавал ресторану, в котором работал. Небольшое количество. Зарабатывали мы немного, но могли сходить развлечься, когда я бывал в городе. Без этого заработка такое было бы нам не по карману.

— А когда перешли к большим партиям?

— Когда на острове появился Хоффман. Ну когда доктор выпустил его из больницы для обследований и тот перебрался в дом шефа. Когда он стал новым шефом. Все на острове знали про мой с Эдвардом приработок. Когда Хоффман узнал об этом, он позвал меня в дом шефа и рассказал о своих планах. Он хотел развернуться. Еще в Чикаго он работал на одного контрабандиста, да и здесь, в Швеции, на некоторых дельцов, так что знал, что надо делать.

— А что надо было делать? — спросил Нильс.

— Хоффман не интересовался единичными закупками с плавучих баз. Он хотел получать весь корабельный груз прямо с водочного завода в Германии на склад карантинной станции.

— И он мог организовать такое с острова?

— Доктор Кронборг занимался всеми контактами на базе своей частной практики в городе. А также финансовой частью. Он убедил Медицинское управление купить быстрый катер, а я доставлял на нем в город разбавленный спирт небольшими партиями. На быстрой «Эйре» я мог оторваться от любого таможенного катера и причалить где угодно. Никому и в голову не пришло бы мешать катеру с эмблемой Медицинского управления на носу. «Экстренная медицинская помощь», — мог бы сказать я, если б спросили. Когда спирт оказывался на материке, им занимался Эдвард и развозил его по ресторанам.

— И Панаме-Бенгтссону?

— Да, у Эдварда были всевозможные покупатели. В основном рестораны. Он носился как белка в колесе, чтобы всюду успеть. Партии были огромными, и он мотался по всей Западной Швеции.

— Ему помогала фирма перевозки Юханссона, так?

— Это было уже в конце. Раньше Эдвард все делал один. Ему хорошо платили, и он мог покупать отличную одежду. Он был помешан на одежде. — На губах Артура появилась легкая улыбка. — А доктор позаботился о том, чтобы Эдвард обзавелся автомобилем получше и собственным гоночным катером. Их он тоже любил. Но постепенно Эдвард понял, что все это мелочи. Он узнал, что доктор купил себе большое поместье с охотничьими угодьями недалеко от города Бурос, куда приглашал своих приятелей по бизнесу. Эдвард делал грубую работу, а доктор сидел за письменным столом и сорил деньгами. Это все больше и больше раздражало Эдварда.

— А вы сами? Вам хорошо платили за работу? — спросил Нильс.

Артур пожал плечами.

— Я получал немного наличными. Остаток откладывался на счет, которым занимался доктор. Якобы существует фонд для всех жителей Бронсхольмена… Но у меня был отдельный счет, так сказал доктор. Я собирался взять деньги позже. — И застенчиво добавил: — У меня есть подружка на острове Брэне; работает в лавке, где я обычно покупаю сигареты. Она позволяла мне пользоваться телефоном, чтобы быть в контакте с Эдвардом и доктором. Раньше Брэне казался таким далеким… но на «Эйре» туда добираешься в момент. Шхеры словно ужались. Я собирался завязать с контрабандой и забрать деньги со счета, когда мы поженимся. Может, через год… — Он грустно улыбнулся сам себе.

— А какие планы были у Эдварда? — спросил Нурдфельд.

— Он не хотел, чтобы его деньги находились на счету у доктора. Хотел забрать их, постоянно требовал финансовый отчет и считал, что его доля должна быть такой же, как у доктора. Тот наладил связи с водочным заводом в Гамбурге и обеспечивал транспортировку оттуда морем — зато Эдвард выстроил всю сеть клиентов и следил за продажами. Он трудился как каторжный. И, ясное дело, был недоволен. Не только из-за денег. Доктор обращался с Эдвардом и мной как с идиотами. Типа, мы ничего не поняли бы в бухгалтерии, даже если б просмотрели отчеты. В моем случае это было верно — я бы ничего там не понял. Но Эдвард научился тому-сему, когда перебрался в город. Он был способным предпринимателем — так он, во всяком случае, считал сам — и терпеть не мог, когда доктор напоминал, откуда он родом. Угрожал доктору пойти в полицию и разоблачить его как контрабандиста…

— Но тогда он и себя разоблачил бы? — вставил Нурдфельд.

— Да, но доктору было что терять — намного больше, чем Эдварду. Репутацию, медицинскую практику, приятелей по бизнесу… Он был опутан всем этим по рукам и ногам, как нитями паутины. Эдвард получил бы максимум несколько месяцев тюрьмы, а потом мог бы начать все заново где-нибудь в другом месте.

— И как, угрозы подействовали? — спросил Нильс.

— Поначалу Эдвард так и думал. Его позвали на встречу с доктором и Хоффманом, чтобы «обсудить новые условия», или что-то в этом духе. Эдвард был горд, как петух. Он считал, что поднялся на новую ступень, потому что встретится не только с доктором, но и с Хоффманом. Последний велел мне забрать Эдварда и доктора на пирсе у ресторана «Лонгедраг».

— Вот как, — отреагировал Нурдфельд. — Так они из ресторана пошли прямо к катеру?

— Да. Они отлично поужинали и оба были в отличном настроении. Доктор похлопал Эдварда по плечу и сказал, что они были «трогательно единодушны в том, что были не единодушны», или что-то в этом духе. Теперь они собирались предоставить Хоффману решить проблему наилучшим образом. Никто из них не догадывался, как будет выглядеть это решение…

Он замолчал.

— А что потом?

Артур закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Затем продолжил, спокойно и с закрытыми глазами, словно воспроизводил скрытую внутри картину:

— Мы поплыли на Бронсхольмен. Был прекрасный, совершенно спокойный летний вечер; мы причалили при заходе солнца. Я, как обычно, зашел в лодочный ангар под чумной больницей. Хоффман ждал в приемной доктора на втором этаже — там мы обычно встречались, когда приезжал Эдвард. Тот не хотел, чтобы его видели на острове; близких у него там уже не было, и он старался, чтобы о его участии в спиртовой афере знали как можно меньше людей.

Хоффман сказал, что к нему наверх должен подняться только Эдвард, а доктор и я должны были ждать на катере. Доктор немного забеспокоился, но Эдвард, конечно, напустил на себя важности и пошел в приемную, а мы остались в лодке. Прошло примерно минут двадцать; за это время в лодочном ангаре стало довольно темно. Вдруг наверху открылся люк, и вниз упал луч света. Я очень удивился. Никогда раньше я не видел этот люк открытым, да вообще не знал о его существовании. Затем снова стало темно, когда отверстие чем-то закрылось. Послышались жуткий скрип и скрежет, и вниз была спущена старая люлька для трупов.

— Люлька для трупов? — переспросил Нурдфельд.

— Носилки из парусины, вроде гамака, — пояснил Артур. — Раньше заразных пациентов клали в люльку и поднимали наверх, в приемный покой. Ее не использовали уже лет сто. Я вообще не думал, что эта старая лебедка еще работает. Мы с доктором сидели, словно парализованные, и смотрели, как парусина с грузом опустилась на пассажирскую скамью катера. Из люка снова пошел свет, и мы увидели Эдварда, с открытым ртом и выпученными глазами, на парусине у ног доктора. Вокруг шеи у него шла тонкая красная линия, как у фарфоровой фигурки, у которой голову сначала отломали, а затем приклеили. Посмотрев наверх, я увидел в проеме люка Хоффмана. «Выбросьте его в речной протоке возле подбирал», — скомандовал он и снова закрыл люк, так что опять стало темно.

— А почему именно у подбирал? — спросил Нильс.

Артур развел руками.

— Понятия не имею. У Хоффмана не спрашивают почему. Может быть, из-за того, что Эдвард и Панама-Бенгтссон слегка повздорили…

— О чем?

— О чем-то обыденном… Количество ящиков, или процент разбавки алкоголя, я точно не знаю. Последнее, конечно, вряд ли, поскольку наш продукт всегда был высшего качества. Но такие, как Панама-Бенгтссон, всегда недовольны. Хоффман об этом знал, а он не любил ссоры. Наверное, хотел подвести Бенгтссона под обвинение в убийстве. И одновременно избавиться от Эдварда, ставшего в тягость… А еще ему удалось запугать меня и доктора, что его, конечно, развлекло.

— И вы сделали, как он сказал?

Артур изумленно посмотрел на Нильса.

— Конечно! Против Хоффмана не пойдешь. Мы засунули тело Эдварда в рубку и поплыли к городу, затем вверх по течению Севеона к поселению подбирал. Заглушили мотор и последний отрезок пути толкали лодку багром. Остановились в зарослях ивы. Была ночь, но сквозь ветви мы видели слабый свет огней из поселка и слышали плач младенца. Я порадовался плачу, поскольку из-за него собаки нас не слышали. Мы вытащили Эдварда из рубки. Доктор впал в истерику и верещал: «Кидай его, кидай, быстро, быстро!» Но мне хотелось как-то с ним попрощаться. Я достал шарф и попытался прикрыть его ужасную рану. Он же был моим другом…

Голос прервался. Артур закрыл лицо руками, его плечи вздрагивали.

— Это был кошмар, — простонал он, — что-то немыслимое… Я только потом все осознал. Мне пришлось быть хладнокровным, иначе я не справился бы. Я позаботился и о том, чтобы ощупать его карманы — нет ли там бумажника или чего-то еще, что помогло бы легко его опознать, — но Хоффман уже побеспокоился об этом. Доктор продолжал бубнить свое «кидай его, кидай его». И мы его выкинули. Младенец в поселке подбирал все еще кричал, но собаки услышали всплеск и начали лаять. Я завел мотор и уплыл как можно быстрее, хотя было темно.

— Но кровь, которую мы нашли на катере, была не Эдварда, ведь так? — спросил Нурдфельд. — Она была более свежей.

Артур, стиснув зубы, кивнул.

— На следующее утро я тщательно отмыл его кровь. А та, что вы обнаружили, принадлежит женщине по имени Катрин. Раньше она была женщиной Хоффмана, и он с ней очень плохо обращался… Впрочем, так он обращался со всеми женщинами. Принуждал их к сожительству, бил… Когда Мэрта сбежала, он захотел снова получить Катрин, хотя и отдал ее в жены одному из карантинных охранников. Когда она об этом узнала, то сказала своему мужу, что сделает что угодно, лишь бы снова не быть женщиной Хоффмана. При случае она собиралась использовать крысиный яд Сабины…

Артур замолчал, глядя перед собой пустыми глазами. Нурдфельд и Нильс ждали. Затем он глубоко вздохнул и продолжил:

— На днях ночью в мой дом постучали. Открыв, я увидел Хоффмана. На его рубашке и руках была кровь. Он сказал, что я должен разбудить охранника Модина и что мы должны пойти в квартиру Хоффмана в доме шефа. Мы с Модином пошли туда — и обнаружили на полу Катрин в луже крови. Хоффман рассказал, что она пыталась его отравить. Нам он приказал забрать труп и избавиться от него. Завернув тело в покрывало с кровати, мы перенесли его на катер. Она была… — Артур сглотнул, — очень жестоко замучена. Я знал Катрин всю жизнь, но не был с ней так близок, как с Эдвардом. И все же избавиться от нее было намного тяжелее. Я не мог сохранять спокойствие. С Эдвардом я словно впал в сон; теперь же все было реальностью. И когда я увидел Катрин, то и случившееся с Эдвардом стало реальным. Внезапно я вспомнил каждую секунду, когда его спускали в лодочный ангар и когда мы выбрасывали его за борт у селения подбирал. Я был просто вне себя. Едва смог завести мотор. Модде дал мне пару пощечин и приказал взять себя в руки. Я проплыл немного в море и выбросил ее за борт, совсем недалеко от Бронсхольмена и без груза. Лодку я не помыл. Когда приплыл в город на следующий день, на причале меня ждали полицейские. Я почувствовал облегчение, когда они меня схватили.

Он засмеялся и покачал головой.

— Да, звучит странно, но это так. Было таким облегчением узнать, что Катрин нашли и предадут земле… А когда мне сказали, что Хоффман мертв, я заплакал от радости. Я сижу под арестом — а чувствую себя свободным.

* * *

— Бедный парень, — произнес Нильс, когда Артура увели в камеру на другом конце двора. — Надеюсь, он сможет сохранить деньги у себя на счете, чтобы начать новую жизнь, когда отсидит срок.

— Да, если этот счет вообще существует… На этого доктора я не стал бы полагаться, — заметил Нурдфельд. — Надо его немедленно брать, пока он не сбежал. У нас есть свободная камера?.. Иначе придется подсадить его в обезьянник к другим подонкам.

Он взял свое пальто, а Нильс зашел в свой кабинет.

— Надеюсь, он не в курсе нашей вчерашней облавы на Бронсхольмене, — крикнул Нурдфельд сквозь открытую дверь.

— Не думаю, — ответил Нильс, появившись на пороге в пальто и шляпе. — На острове нет телефона. Артур и моторная лодка — единственные связующие нити между жителями острова и миром, а они в наших руках. У них есть, конечно, старые рыбацкие лодки, но, я думаю, они останутся на своих местах еще какое-то время.

— Те, на острове, совершенно растерялись без своего главаря. Мечутся, как муравьи, когда расшевелили их муравейник, — пробормотал Нурдфельд. — Ну, пошли…

36

Доктор Кронборг мыл руки над раковиной. Когда Нильс и комиссар Нурдфельд зашли в приемную, он увидел их в зеркале.

— Доктор, я сказала им подождать! — возмущенно крикнула медсестра.

— Спасибо, сестра. Я займусь этими господами, — произнес доктор, не прерывая свои гигиенические действия.

Нурдфельд встал за ним.

— Ну что, руки уже чистые, доктор?.. Отлично. Нам надо поговорить.

Кронборг посмотрел на него в зеркало. Вид у него был недовольный, но он хранил спокойствие, словно Нурдфельд был обычным пациентом, пожаловавшимся на такие нудные симптомы, как чесотка, дрожь или газы. Затем начал оттирать ногти маленькой щеточкой под струей воды. Наконец он заговорил, и его голос прозвучал преувеличенно четко, будто доктор отдавал важный приказ:

— У вас, комиссар, какие-то особо грубые манеры. Я охотно помогаю вашему расследованию чем могу; мне кажется, я это уже продемонстрировал. Но правила хорошего тона предполагают звонить и договариваться о визите. — Он встряхнул кистями, стряхивая воду. — Вы не можете вламываться вот так в мою приемную. Я собираюсь пожаловаться на ваше поведение начальнику полиции.

Он в последний раз осмотрел ногти и стал тщательно вытирать руки отглаженным льняным полотенцем.

— Разумеется, — согласился Нурдфельд. — Возможно, начальник полиции зайдет к вам в камеру поздороваться, если у него найдется для этого время. Но, к сожалению, мне кажется, что вам придется удовольствоваться нами. Вы арестованы, доктор.

Доктор Кронборг мгновенно обернулся.

— А пока вы будете обживать камеру, мы проведем обыск здесь, в приемной, и у вас дома. Вы, похоже, человек скрупулезный, так что, я надеюсь, ваши бумаги в порядке. Вероятно, вы учли каждый эре и каждую канистру со спиртом.

Рот доктора открывался и закрывался — интенсивно, но беззвучно, как будто он пробовал новую пищу и раздумывал, проглотить ее или выплюнуть. Затем он повесил полотенце, открыл дверь в регистратуру и крикнул:

— Сестра, скажите пациентам, что прием на сегодня закончен. Затем можете идти домой. — Повернулся к полицейским и спокойно продолжил: — Вы можете подождать, пока уйдут пациенты и медсестра? И я очень надеюсь, что вы не собираетесь воспользоваться наручниками. Хотите поместить меня в камеру — пожалуйста; клаустрофобией я, к счастью, не страдаю. Разумеется, перед уходом я должен позвонить своему адвокату.

Он подошел к письменному столу, поднял телефонную трубку и продиктовал номер.

— Могу я поговорить с адвокатом Фретслером?.. Вот как… Попросите его позвонить доктору Кронборгу, как только он появится. Это очень важно.

Доктор положил трубку и повернулся к полицейским.

— Его ожидают с минуты на минуту. А пока я позвоню в Медицинское управление. Я отвечаю за Бронсхольмен и своего тамошнего пациента.

— Можете не спешить, — отозвался комиссар. — На Бронсхольмене в вас больше не нуждаются. Ваш пациент мертв.

Только теперь спокойствие покинуло лицо доктора. Челюсть его отвалилась, и он уставился на полицейских.

— Расскажите ему, — попросил комиссар Нильса.

Тот рассказал все, а когда закончил, доктор, кивнув с серьезным видом, сказал:

— Он предпочитал умереть, чем снова оказаться за решеткой. И такая смерть была для него наилучшей. Ему хотелось, чтобы его тело было отдано морю. Мысль о гробе была ему невыносима. Вы ведь не собираетесь искать его на дне?

— Это невозможно, — сказал Нильс. — Там, где он упал, очень глубоко.

— Хорошо. Это я ему обещал. Никакого гроба. Он был, знаете ли, особый человек. Очень талантливый. Невероятно интересный собеседник. Но его психика повредилась в детстве. Например, он три дня просидел в доменной печи. Его интерес к книгам оказался способом залечить эту рану. Будь у него возможность учиться, он, возможно, стал бы совершенно другим человеком. Выдающимся ученым… Или просто чудаком, отшельником, полностью живущим в мире книг и никому не мешающим… — Доктор печально покачал головой. — Существование взаперти делало его лишь хуже и озлобленнее. Так в нем вскармливалось чудовище.

— А затем вы выпустили чудовище на волю, — заметил Нильс.

— Я надеялся, что свобода улучшит его состояние.

— Ничуть. Он продолжал калечить и убивать.

Доктор Кронборг вздохнул.

— Он обладал колоссальной потребностью в контроле. Конечно, она уходит корнями в детство. Если кто-нибудь шел против него, наказание было безжалостным. И он обладал сильным либидо. Непреодолимым, — произнес доктор с оттенком восхищения в голосе. — К сожалению, с примесью насилия. Такова была его натура. Но он также мог быть великодушным. Устраивать щедрые пиршества, делать дорогие подарки…

— Говорят, он инвестировал деньги, полученные от контрабанды, в фонд, который должен обеспечить жителей Бронсхольмена после его смерти, — заметил комиссар. — Очевидно, именно вы им занимаетесь… И много ли денег в этом фонде?

Доктор слегка покраснел.

— Нет. Последнее время на бирже было неспокойно…

— А существует ли вообще такой фонд? Или же вы сами завладели всеми деньгами? Чтобы приобрести поместье и картины Бруно Лильефорса? И не от жадности ли вы решили избавиться от Эдварда Викторссона, когда он потребовал свою долю?

Доктор откашлялся, но его прервал телефон. Он схватил трубку, как утопающий хватается за спасательный круг. После непродолжительного разговора положил трубку и повернулся к полицейским.

— Можем продолжить разговор в отделении. Адвокат Фретслер будет там. Сейчас я ничего больше сказать не могу.

37

Фрекен Брикман быстро прижала к груди книгу и посмотрела наверх. Но, увидев, что к ее стойке подошел старший констебль Гуннарссон, расслабилась.

— Ой, вы меня так напугали! Вы всегда так тихо подходите… Уже закончили на сегодня?

— Да, на сегодня достаточно преступлений и бед, — произнес Нильс. — Но вам, фрекен Брикман, похоже, всегда мало… Что у вас сейчас? Что-то захватывающее?

Он кивнул на книгу, которую она держала перед собой, захлопнутую, но с пальцем вместо закладки.

— Ага, — ответила фрекен Брикман. — Но я так жду следующего Лео Брандера… Интересно, что у него будет к Рождеству.

Нильс слегка откашлялся.

— Я слышал, он перестал писать.

— Да что вы говорите?.. Как ужасно! Но, может быть, это всего лишь слухи?

— Может быть… — Гуннарссон глянул на обложку книги. — «Агата Кристи», — прочел он. — Но уж она-то хороша.

— Недурна, — согласилась фрекен Брикман, — но в сравнении с Лео Брандером… ну немного тихоня.

— Наверное, вы правы, — согласился Нильс. — Всего доброго, фрекен Брикман.

Он приподнял шляпу, прошел в дверь и взял свой велосипед.

Осень всецело вступила в свои права. Холодный ветер поднимал волны в канале и срывал желтые листья с лип на улице Эстра-Хамнгатан.

В воздухе пахло всеобщим исходом. Первое октября было днем, когда заканчивались многие контракты на аренду, и горожане массово переезжали с места на место. Констебль Мольгрен и его коллеги были загружены регулированием движения перегруженных автомобилей (для людей побогаче) и лошадиных повозок (для тех, кто победнее). Под вечер появлялись самые бедные — те, кто перевозил свой скарб на тачках. Из одного края города в другой тянулись караваны перевозчиков, и осенние сумерки милостиво скрывали кучи заношенных пожитков. Для транспортных фирм этот день был что рождественская суматоха для магазинов, и фирма Юханссона оказалась бы в хорошем выигрыше, если б ее владелец не сидел за решеткой.

Когда Нильс пришел домой, на кухонном полу возле входной двери лежало письмо. Этот почерк произвел на него обычный эффект — забившееся сердце и теплое ощущение внизу живота. Он открыл конверт, сел на кухонный стул и начал читать.

38

Дорогой Нильс!

Спасибо за письмо. Я прочла его на скамейке у озера. Оно было поразительно длинным для тебя.

Твое описание смерти Хоффмана вызвало у меня странные и противоречивые чувства. Замешательство. Облегчение, что он навсегда исчез. (У меня были кошмары насчет того, что он сбежал и появился здесь, рядом!) И другое облегчение — что не я была причиной его смерти. Знаешь, я была близка к этому. Умопомрачительно близка. Еще несколько дней мытья полов, таскания ведер с водой и ящиков с продуктами — и моим рукам хватило бы сил.

Вот уже три дня как я дома. Много гуляла, читала, болтала с мамой и папой. Они так обрадовались, придя домой и обнаружив меня здесь, поскольку не ждали меня раньше четверга! Я сказала, что так соскучилась по дому, что выехала раньше с курсов кройки и шитья в Винслеве. Мама испекла яблочный пирог, накрыла стол в гостиной праздничной скатертью, и мы все вместе пили кофе.

Затем папе захотелось хоть немного возместить свои затраты на те самые курсы. Он принес жилет и попросил меня зашить порванную подкладку. Я весь вечер провозилась с этим проклятым жилетом. Папа изумился результату. Он сказал, что если это все, чему я научилась за шесть недель, то он не станет рекомендовать курсы кройки и шитья в Винслеве никому из дочерей своих друзей.

Как хорошо, что Мэрта получила работу у женщины — зубного врача в Веннерсборге! Я ее никогда не встречала, но так много о ней слышала, что, мне кажется, я ее знаю. Когда я читала твое письмо, мне так захотелось поговорить с ней… У меня, конечно, нет ее телефонного номера, но много ли женщин-дантистов в Веннерсборге? Телефонистка на Веннерсборгской телефонной станции сразу поняла, о ком я говорю. Ответила Мэрта — приветливо и профессионально, настоящая секретарша. Я сказала ей, что работала прислугой на кухне в Бронсхольмене, когда она уехала. А потом немного рассказала, что там произошло, что Хоффман мертв и что карантинную станцию закроют. Тут ее профессиональный голос осекся, и она облегченно заплакала в трубку. Еще Мэрта много спрашивала об Ионе. Она сказала, что если он решит переехать в Веннерсборг, то она знает работу, которая подошла бы ему. У зубной врачихи большой сад, и ей нужно, чтобы кто-то им занялся.

Я думала и о других жителях острова, как у них сложится жизнь. Ты написал, что Медицинское управление собирается предложить им работу на материке — например, нянечками в больницах, вахтерами… Некоторым будет трудно приспособиться. Но большинство сможет.

Как я понимаю, меня вызовут на допрос и пригласят свидетелем на предстоящем процессе. Надеюсь, что избегу упоминания в прессе. (Если я и хотела бы, чтобы мое имя появилось в газете, то под статьей, а не внутри.)

Георг приезжает из Южной Америки не раньше чем через две недели. Тогда он собирается пригласить меня на ужин в «Гранд Отель Хаглунд». Хорошо, что у меня есть эти две недели… Мне надо о многом подумать.

Лучше всего мне думается во время прогулок. Я могу ходить часами. Осенью здесь так красиво! Листья осин падают на меня, как золотой дождь. По утрам над озером поднимается туман, воздух тих и мягок. Щеки становятся влажными, и не ясно, от тумана или от слез, — но это неважно…

Твой добрый друг

Эллен

Комментарии автора

Те, кто станет искать Бронсхольмен на карте, не найдут его. Но подальше в Гётеборгских шхерах, на острове Кэнсе, есть карантинная станция. Она и послужила прототипом обстановки в романе. Последний пациент был там в 1918 году. В 1920-х годах станцию упразднили, и она не использовалась до 1935 года, когда стала учебной базой моряков.

Чумная больница и другие строения остались лишь в памяти людей. Остров до сих пор используется моряками и является запретной военной зоной.

Примечания

1

Сэвил-роу — улица в Лондоне, на которой исторически расположены самые модные и дорогие ателье по пошиву мужской одежды.

2

Гётеборг праздновал 300-летнию юбилей в 1921 г.

3

«Оддфеллоуз» — международный нерелигиозный орден, изначально зародившийся в Англии в середине XVIII в. (в Швеции — с 1884 г.) и отстаивающий гражданские свободы и промышленно-торговые льготы для общества в целом.

4

Брюно Андреас Лильефорс (1860–1939) — шведский живописец-анималист, портретист и пейзажист.

5

Карл Улоф Ларссон (1853–1919) — знаменитый шведский художник, считающийся одним из самых значительных живописцев своей страны.

6

Т. е. до 37 км/ч.

7

Окуривание серой применялось как эффективное средство дезинфекции в случае распространения чумы.

8

Гальюнная фигура (носовая фигура) — украшение на носу парусного судна; устанавливалась на гальюн (свес в носовой части судна).

9

До свидания! (фр.)

10

Снюс — разновидность жевательного табака.

11

Нурдстан — район Гётеборга.

12

Имеется в виду знаменитый немецкий писатель Э.Т.А. Гофман, чья фамилия пишется и произносится как Hoffmann, т. е. Хоффман.

Content

Мари Хермансон
Чумной остров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Комментарии автора

Примечания