Пьер Леметр

Змеи в ее голове

Моим племянницам Ларе, Кате, Ванессе и Виолетте — с любовью

Посвящается Паскалине

Pierre Lemaitre

LE SERPENT MAJUSCULE

Copyright © Éditions Albin Michel — Paris, 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© М. И. Брусовани, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Предисловие

Читатели довольно часто спрашивают меня, собираюсь ли я однажды «вернуться к триллеру, к так называемому нуару». Обычно я отвечаю, что это маловероятно, — иными словами, я совершенно убежден, что не вернусь. Однако на меня производит тягостное впечатление тот факт, что я собираюсь уйти без предупреждения. То есть ни с кем не простившись. А это не в моем духе.

Это объясняется тем, что с нуаром я расстался, сам того не желая. «До свидания там, наверху» — это не что иное, как исторический детектив. Он принял скверный оборот, однако развернул меня к литературному проекту о XX веке, который продолжает воодушевлять меня и отдалять от нуара.

Этот вопрос (то, что я, не простившись, расстался с этим жанром) продолжает огорчать меня, тем более что к концу трилогии Les Enfants du désastre[1] я приладил «Словарь влюбленных в детектив» (изд. Plon), который в некотором роде усилил мое сожаление.

Тогда я вспомнил о написанном в 1985 году романе, который еще никогда не отправлял ни одному издателю. Вскоре после его завершения в моей жизни начался сложный период. Когда он закончился, все уже было совсем не так, как прежде. Тот роман оказался слишком далеким от меня. И попал в ящик, чтобы больше никогда из него не выйти.

Однако составление «Словаря влюбленных» показалось мне отличным поводом этот роман перечитать.

Я столкнулся с несколькими приятными сюрпризами. Это довольно сумеречный роман, и я был удивлен, что в нем уже присутствует определенное количество сюжетов, мест и типов персонажей, которые я разовью впоследствии.

Действие книги происходит в 1985 году, в счастливом времени уличных телефонов-автоматов и карт автомобильных дорог, когда писатель мог не опасаться, что его история станет невозможной из-за мобильного телефона, навигатора, социальных сетей, камер наблюдения, системы распознавания по голосу, ДНК, централизованных цифровых картотек и так далее.

За мной закрепилась репутация автора, который дурно относится к своим персонажам, и уже с первого романа этот упрек, на мой взгляд, оправдан. Читатель не всегда легко сносит страдания персонажа, к которому привязался. Впрочем, в жизни ведь это случается, верно? Друг, в течение нескольких минут унесенный инфарктом, товарищ, сраженный нарушением мозгового кровообращения, родственник, ставший жертвой дорожного происшествия, — в этом нет никакой справедливости. С чего бы романисту быть деликатнее, чем сама жизнь? Но то, что мы принимаем от жизни, мы не всегда готовы простить сочинителю. Потому что у него-то был выбор сделать иначе… А он этим выбором не воспользовался.

По-моему, в детективном жанре эта критика менее обоснована, чем во всех прочих. Именно в нем вполне предсказуемо обнаружить преступление и кровь, так что чересчур чувствительные могут выбрать другое чтение. И все же для некоторых читателей жестокость сюжета должна «держаться в определенных границах». Лично я убежден, что читатель ждет крови, смертей — иными словами, несправедливости — и что по своей реакции он просто определяет собственную неспособность повстречаться с ней.

Итак, вот мой первый роман.

Как обычно бывает в подобных случаях, принципиальный читатель будет судить о нем со всей строгостью, а дружелюбный — с благожелательностью. Перечитав его, я обнаружил множество недостатков, и когда пришла пора подумать о публикации, встал вопрос о том, насколько серьезную правку мне предстоит внести.

В 1946 году в предисловии к переизданию своего романа «О дивный новый мир» Олдос Хаксли писал: «Но бесконечно корпеть над изъянами двадцатилетней давности, доводить с помощью заплаток старую работу до совершенства, не достигнутого изначально, в зрелом возрасте пытаться исправлять ошибки, совершенные и завещанные тебе тем другим человеком, каким ты был в молодости, безусловно, пустая и напрасная затея»[2]. «Дефекты его как произведения искусства существенны; но, чтобы исправить их, мне пришлось бы переписать вещь заново…» — признается он далее.

То же самое мог бы сказать и я.

Так что мне показалось наиболее верным представить читателям роман приблизительно в том виде, в каком он был написан. Я исправил несколько пассажей, которые затрудняли понимание. В остальном же внесенные мною изменения чаще всего носят характер косметический, но ни в коем случае не структурный.

«Черный» роман — нередко циркулярный: повествовательный цикл замыкается на себе самом.

А потому я счел достаточно логичным, чтобы моим последним опубликованным «черным» романом стал… именно первый, мною написанный.

П. Л.

Соседка:

— Я думаю, она алкоголичка. Видал, как у нее дрожит губа?

Сосед:

— Ее трясет. Наверное, она во власти Зла. Должно быть, в голове у нее змеи.

Жерар Обер. Конфликт[3]

* * *

5 мая 1985 года

Матильда нетерпеливо постукивала по рулю указательным пальцем.

Вот уже больше получаса автомобили на трассе исполняли медленный вальс, а она все еще находилась в десяти километрах от тоннеля Сен-Клу. Движение замерло на долгие минуты, затем внезапно горизонт освободился, и прижатый к барьерному ограждению «Рено-25» сунулся влево и поехал: шестьдесят, семьдесят, восемьдесят… а потом снова резко остановился. Эффект аккордеона. Она еще поборется. Кстати, она приняла все меры предосторожности: выехала сильно заранее, как можно дольше оставалась на шоссе и решилась съехать на платную автотрассу только после того, как навигатор сообщил, что там нет пробок.

— И все это ради того, чтобы вляпаться в подобное дерьмо…

Обычно Матильда говорит скорее красиво, она не из тех, кому хочется казаться вульгарной. Только наедине с собой она может допустить грубость, просто для разрядки.

— Надо было поехать в другое время…

Ее удивляло собственное легкомыслие. Еще никогда она не поступала столь непредусмотрительно. Опоздать в такой день! Матильда ударила по рулю кулаком; она была страшно зла на себя.

Матильда придвинула кресло поближе к рулю, потому что у нее короткие руки. Ей шестьдесят три года, она маленькая, толстая и тяжелая. Глядя на ее лицо, можно догадаться, что прежде она была хороша собой. Даже очень хороша. На нескольких фотографиях времен войны это необыкновенно изящная и очень чувственная девушка с гибкой фигурой и светлыми волосами, которые обрамляют смеющееся лицо. Теперь, разумеется, все увеличилось: подбородок, грудь, задница, однако она сохранила голубые глаза, четко очерченные губы и некую гармонию в лице, напоминающую о ее былой красоте. Если со временем ее тело стало дряблым, то к остальному, то есть к деталям, Матильда по-прежнему была внимательна: роскошная дорогая одежда (на это у нее есть средства), еженедельный визит к парикмахеру, профессиональный макияж, а главное, самое главное — руки с великолепным маникюром. Она может пережить появление новых морщин, упорно прибывающие килограммы, но не стерпела бы неухоженных рук.

Из-за избыточного веса (нынче утром весы показали семьдесят восемь килограммов) она страдала от жары. Дорожная пробка — это настоящая пытка. Матильда ощущала, как по ложбинке между грудями стекают струйки пота, — наверняка и ляжки совсем мокрые. Она нетерпеливо ждала, когда движение восстановится, чтобы воспользоваться сквознячком, который ворвется в опущенное окно и освежит ее лицо. Возвращение в Париж оказалось столь же мучительным, как и проведенные у дочери в Нормандии выходные; это было почти невыносимо. Они непрестанно играли в карты. Ее зять, этот придурок, непременно хотел посмотреть по телевизору Гран-при «Формулы-1», а в довершение всего в субботу подали маринованный порей, и Матильда потом всю ночь его переваривала.

— Надо было уехать вчера вечером.

Она бросила взгляд на приборную доску с часами, и с ее губ снова слетело бранное слово.

На заднем сиденье поднимает голову Людо. Это крупный годовалый далматинец с глупым взглядом и нежным сердцем. Время от времени он открывает один глаз, смотрит на тяжелый затылок своей хозяйки и вздыхает. Он не всегда полностью доверяет ей: у нее частенько меняется настроение, особенно в последнее время. Сначала все шло хорошо, но сейчас… Нередко ему случается схлопотать пинок под ребра, и он никогда не знает за что. Но он пес компанейский, из тех, что привязываются к хозяйке и не меняют своих взглядов даже в дурные дни. Просто он немножко остерегается ее, особенно когда чувствует, что она взвинчена. Сегодня как раз такой случай. Видя, как она дергается за рулем, он предусмотрительно ложится и притворяется мертвым.

С тех пор как Матильда выехала на трассу, она вот уже в двадцатый раз мысленно прикидывает путь до авеню Фоша. По прямой она была бы там меньше чем через пятнадцать минут, но остается тоннель Сен-Клу, а это настоящее бедствие… Ни с того ни с сего она вдруг разъяряется на весь мир, а в особенности на дочь, которая вообще ни при чем, но это соображение Матильду не останавливает. Каждый раз, приезжая к дочери, она испытывает смертельное отвращение при виде этого по-мещански нелепого деревенского дома. Зять возвращается с тенниса, широко улыбаясь, с небрежно наброшенным на шею полотенцем, как в телевизионной рекламе. Когда дочь занимается садом, можно подумать, будто это Мария-Антуанетта в Малом Трианоне. Для Матильды это зрелище — постоянное подтверждение того, что ее дочь умом не блещет, иначе с чего бы она вышла за такого идиота… Да к тому же американского. Но главное — идиота. Короче, за американца. К счастью, детей у них нет, и Матильда всерьез надеется, что ее дочь бесплодна. Или он. Неважно, кто из них, потому что она даже вообразить не осмеливается, что за детишки у них могли бы получиться… Мерзкие рожи, гаденыши. Матильда любит собак, а детей ненавидит. Особенно девочек.

— Я несправедлива, — говорит она себе, однако на самом деле так не думает.

Это из-за пробок. В те дни, когда она работает, все примерно так же: нервозность, нетерпеливость, окружение, да еще прибавьте к этому дорожное движение по выходным… А если бы пришлось перенести на следующее воскресенье? Она может сколько угодно размышлять об этой работе, но не видит никакой иной возможности, кроме нынешнего воскресенья. Недельное опоздание… такого с ней еще не бывало.

А потом неожиданно, никто бы не понял, с чего вдруг, очередь из автомобилей внезапно рассасывается.

Необъяснимым образом «Рено-25» проносится через тоннель Сен-Клу и в считаные секунды выскакивает на окружную дорогу. Заметив, что движение по-прежнему плотное, но автомобили едут, Матильда чувствует, как ослабевает напряжение в теле. У нее за спиной с облегчением вздыхает Людо. Матильда жмет на газ и выходит из ряда, чтобы обогнать плетущуюся перед ней машину, но тут же возвращается на место, вспомнив, что здесь полно полицейских радаров. Не делать глупостей. Она предусмотрительно встраивается в средний ряд за чудовищно дымящим «пежо» и улыбается: затаившаяся в Воротах Дофина морда радара внезапно направляет луч на левый ряд, который Матильда только что покинула.

Ворота Майо, авеню Великой Армии.

Матильда избегает кругового движения по площади Звезды, сворачивает направо и спускается к авеню Фоша. Она снова спокойна. Двадцать один тридцать. Она приехала чуть-чуть раньше. Как раз то, что нужно. А ведь была на волосок от опасности. И еще не может прийти в себя. Возможно, удача — составляющая таланта, поди знай. Она сворачивает в боковую аллею, останавливается на пешеходном переходе, выключает двигатель, но оставляет зажженными габаритные огни.

Вообразив, что он уже дома, Людо на заднем сиденье вскакивает и начинает поскуливать. Матильда поднимает глаза к зеркалу заднего вида:

— Нет!

Она произносит это резко и безапелляционно, не повышая голос. Пес тотчас снова ложится, бросает на нее скорбный взгляд и, подавив вздох, закрывает глаза.

Тогда Матильда надевает очки, висящие у нее на шее на тоненькой цепочке, и роется в бардачке. Оттуда она достает какой-то документ, который собирается в очередной раз изучить, когда в нескольких десятках метров дальше отъезжает автомобиль. Матильда спокойно занимает освободившееся место, снова глушит двигатель, снимает очки, откидывается на подголовник и тоже закрывает глаза. Какое чудо, что она наконец здесь и вовремя. Она обещает себе впредь быть предусмотрительней.

На авеню Фоша царит полный покой, — должно быть, здесь очень приятно жить.

Матильда опускает стекло. Теперь, когда машина неподвижна, дышать в ней становится тяжеловато, пахнет далматинцем и по́том. Хочется под душ. Позже. В зеркале заднего вида она видит вдали мужчину, выгуливающего свою собаку по боковой аллее. Матильда испускает тяжелый вздох. Там, на авеню, стремительно мчатся малочисленные в этот час автомобили. Воскресенье. Высокие платаны едва трепещут. Ночь будет душная.

Хотя Людо спокойно лежит на месте, Матильда оборачивается к нему и, наставив на пса указательный палец, приказывает:

— Лежать, не шевелиться, ясно?

Он покоряется.

Она отворяет дверцу, хватается обеими руками за кузов и с трудом выбирается из машины. Надо бы сбросить вес. Юбка задралась и смялась на ее огромной заднице. Она привычным жестом тянет за подол. Обойдя машину, открывает пассажирскую дверь, достает тонкий дождевик, надевает. Легкий теплый ветерок лениво колышет у нее над головой высокие деревья. Слева приближается мужчина с собакой; это такса, она обнюхивает колеса и натягивает поводок. Таксы Матильде нравятся, у них славный характер. Мужчина улыбается ей. Вот так порой завязываются знакомства: у обоих собаки, вы говорите о собаках, сходитесь. Тем более что мужчина с собакой еще очень даже ничего, ему от силы полтинник. В ответ Матильда тоже улыбается и вынимает правую руку из кармана. Заметив пистолет «дезерт игл» с глушителем, мужчина резко останавливается. Верхняя губа Матильды рефлекторно хищно приподнимается. В долю секунды ствол направляется мужчине в лоб, но тут же падает, и Матильда стреляет ему в гениталии. В изумлении он таращит глаза — информация еще не поступила в мозг; он сгибается пополам, наконец морщится и без единого звука валится на землю. Матильда с трудом переворачивает тело. Между ногами у него расплывается коричневое пятно и медленно растекается по тротуару. Мужчина так и остается с открытыми от неожиданности и ошеломительной боли глазами и ртом. Матильда наклоняется и пристально разглядывает его. Он не умер. На лице Матильды можно было бы прочесть странную смесь удивления и удовлетворения. Как у толстого ребенка, с восхищением обнаружившего невиданное насекомое. Она не сводит глаз со рта, из которого короткими волнами изливается омерзительно пахнущая кровь. Кажется, Матильде хочется что-то сказать, от нервного возбуждения у нее дрожат губы и чуть подергивается левый глаз. Она приближает ствол оружия, приставляет его прямо к середине лба лежащего человека и издает что-то вроде хрипа. Похоже, глаза мужчины вот-вот вылезут из орбит. Матильда внезапно передумывает и стреляет ему в горло. От выстрела голова словно бы отделяется от шеи. Матильда с отвращением отступает. Сцена длится не больше тридцати секунд. Тут она вспоминает об оцепенелой от страха, напряженной и перепуганной таксе на поводке. Собака поднимает на нее одурелый взгляд и тоже получает пулю в голову. От выстрела половины таксы как не бывало, а то, что осталось, — это просто рваный кусок мяса.

Матильда оборачивается, оглядывает авеню. Все по-прежнему спокойно. Автомобили невозмутимо проносятся мимо. Тротуар пуст, как подобает тротуару в квартале богачей среди ночи. Матильда садится в машину, кладет оружие на пассажирское сиденье, включает зажигание и спокойно трогает с места.

Она с предосторожностью выезжает с боковой аллеи на авеню в сторону окружной дороги.

Людо, которого разбудил звук двигателя, поднимается на ноги и кладет голову на плечо Матильды.

Она снимает одну руку с руля, чтобы погладить морду далматинца, и ласково говорит:

— Хороший мальчик!

На часах двадцать один сорок.

* * *

Когда инспектор Васильев закончил свою работу, на часах было двадцать один сорок. В кабинете попахивало потом. Единственное преимущество вечерних дежурств в уголовном розыске заключалось в том, что за это время он мог составить отчеты, которые давно был должен сдать комиссару Оччипинти: тот их требовал, но никогда не читал. «Сделайте мне обобщение, старина», — говорил шеф, горстями поглощая арахис. При одной мысли об этом запахе Васильеву становилось тошно…

Он, можно сказать, толком не пообедал и теперь мечтал открыть себе баночку… «Баночку чего?» — задумался он и мысленно заглянул в кухонный шкафчик. Горошек, зеленая фасоль, тунец в масле, посмотрим… Он не гурман и не обжора. Бывало, он невозмутимо признавался: «Я не люблю есть». Присутствующие, кто бы то ни был, тотчас начинали восклицать: «Невероятно! Как можно не любить есть?» Это ошарашивало всех, словно какая-то аномалия, антиобщественное поведение. Даже антипатриотическое. Васильев преспокойно продолжал двенадцать месяцев в году питаться мясными консервами, крыжовенным джемом и сладкими напитками; его желудок все терпел. Такая диета кого угодно превратила бы в толстяка, а вот он уже десять с лишним лет не прибавлял ни грамма. Вдобавок он имел преимущество: не приходилось мыть посуду. У него на кухне не водилось никакой утвари — только мусорное ведро и столовые приборы из нержавейки.

Однако баночка консервов, не важно, с каким содержимым, отступила на второй план в очередности его дел, потому что прежде ему было необходимо съездить в Нейи, чтобы навестить господина де ла Осрей.

— Он много раз просил, чтобы вы приехали, — сказала сиделка. — Видимо, он чем-то очень расстроен.

У нее сильный камбоджийский акцент. Ее зовут Теви; это молодая женщина невысокого роста, наверное, лет тридцати, чуть полноватая, на голову ниже Васильева, но, похоже, это ее не смущает. Она уже с месяц заботится о Мсье. Гораздо услужливее и любезнее, чем предыдущая, — та была приветлива, как тюремная дверь…

Да, приятная девушка. Васильеву прежде не представлялось случая по-настоящему с ней поговорить, ему не хотелось выглядеть, как… ну, вы понимаете…

— Видите ли, когда у тебя вечернее дежурство, всякий раз не знаешь, когда оно закончится… — оправдывался он.

— Да, у нас то же самое, — ответила Теви.

В ее голосе не было упрека, однако Васильев был из тех, кто постоянно чувствует себя в чем-то виноватым. Теви работала в очередь с другой сиделкой, но чаще дежурила она; впрочем, ему так и не удалось вникнуть в их расписание: по телефону почти всегда отвечает она, и встречает его, когда он наведывается к Мсье, тоже она.

— Перезвоните, когда закончите, — добавила Теви. — Я вам сообщу, стоит ли еще ехать…

Что означало: на ногах ли еще господин де ла Осрей и не слишком ли он устал. Старик много спал, и моменты бодрствования были непредсказуемы.

Поскольку в двадцать один сорок пять пришел коллега Майе, чтобы сменить Васильева, больше никаких отговорок не оставалось: значит, в Нейи.

Васильев был достаточно труслив, чтобы прибегать к уловкам, но слишком честен, чтобы придумывать оправдание.

Он нехотя надел куртку, погасил свет и понуро вышел в коридор, утомленный сегодняшним дурацким днем.

Васильев. Рене Васильев. Звучит по-русски, потому что это и правда по-русски. Фамилия досталась ему от отца, высокого крупного мужчины с густыми усами, который навечно застывшим взглядом пристально смотрит из овальной рамки, помещенной в столовой на почетном месте — над буфетом. Папашу звали Игорь. Он соблазнил мамашу 8 ноября 1949 года и умер спустя три года, день в день, доказав таким образом, что он человек точный и пунктуальный. В течение этих трех лет он водил такси по всем парижским улицам, сделал мамаше маленького Рене, а потом как-то вечером, после пьянки со своими вусмерть напившимися русскими коллегами, которые умели плавать не лучше, чем он, упал в Сену. Его с трудом вытащили из воды, и он умер от сокрушительной пневмонии.

Вот почему фамилия Рене — Васильев.

Васильева зовут Рене, потому что мамаша хотела почтить своего отца — так что инспектор носит имя и фамилию двоих людей, с которыми никогда не был знаком.

От папаши он унаследовал рост (193 см), а от мамаши худобу (79 кг). От отца он получил высокий лоб, широкую грудь, тяжелую походку, светлые глаза и массивную челюсть. От матери — определенную склонность к флегматичности, неисчерпаемое терпение и непоколебимую порядочность. Кстати, что довольно забавно: с виду он крупный, нескладный, костистый, но внутри у него как будто бы пустота — наверняка это от отсутствия мускулатуры.

Лысеть он начал, едва ему стукнуло двадцать. Пять лет спустя выпадение волос прекратилось с тем же коварством, с каким началось, оставив у него на макушке круглый облезлый пустырь — последнее свидетельство битвы, которую все эти годы вела его мать при помощи мазей, сырых яиц с уксусом и других чудодейственных средств. Васильев с невозмутимым спокойствием вытерпел этот решительный бой, в котором мамаша считала себя победительницей. Теперь это был тихий и упорный тридцатипятилетний мужчина. После смерти матери он жил один в квартире, которую прежде занимал вместе с ней и частично переделал, но не слишком. Что же до того малого, что осталось ему в наследство от семьи, то можно честно сказать, что, вообще-то, ничего хорошего. Кроме морского свитера и оловянной фляги, предназначенной для водки, на память о себе папаша оставил ему только господина де ла Осрей, которого Игорь — задолго до знакомства с мамашей — исправно возил утром, днем и вечером, почти как личный шофер. После смерти папаши расчувствовавшийся господин де ла Осрей решил выплачивать маленькому Рене стипендию, в которой очень нуждалась мамаша. Таким образом, в память о своем любимом такси возлюбленный благодетель субсидировал обучение Рене до получения им юридической лицензии и диплома об окончании Национальной школы полиции[4]. Господин де ла Осрей слыл бездетным (это следует проверить…) и не имеющим родственников (если это и не так, то они ведут себя очень скромно, Васильев никогда не видел у Мсье никого из них). Его имущество перейдет государству, которому он верой и правдой служил сорок три года в качестве префекта какого-то департамента (Эндр-и-Луара? Шер? Луара? Рене никогда не удавалось вспомнить), после чего воротился в министерство и возвел Игоря Васильева в ранг элитного водителя, то есть того, который возит элиту.

Прежде Рене размышлял, не было ли чего между мамашей и господином де ла Осрей, потому что, сами посудите, сыну таксиста ренту не выплачивают! В детстве он частенько воображал себя тайным сыном своего благодетеля. Но достаточно было вспомнить о том, как они с мамашей входили к нему в дни визитов, как робко, испуганно, но с чувством явного, сознательного достоинства мамаша здоровалась с Мсье, чтобы отвергнуть всякую мысль об этом. Что, кстати, даже немного обидно, потому что вдруг вся тяжесть долга, если таковой имелся, пала на одного Рене, который теперь не мог даже разделить его с мамашей.

Господин де ла Осрей был богат и наверняка даже более того, но у него было невыносимо тошнотворное дыхание, и этот смрад обволакивал Рене по два часа в месяц в тот день, когда мамаша возила его в Нейи, чтобы выразить признательность возлюбленному благодетелю. Теперь Мсье было восемьдесят семь лет. Его зловонное дыхание уже практически не имело никакого значения по сравнению с еженедельными мучениями Рене: теперь ему было тягостно видеть, как Мсье стареет и стремительно теряет интерес ко всему.

Васильев прошел через кабинет Майе. Все спокойно, ничего нового. Он бы охотно задержался еще немного, но все-таки следовало решиться и отправиться в Нейи — раз уж надо, то хоть поскорее отделаться.

Его остановил телефонный звонок.

Майе весь обратился в слух. Оба взглянули на настенные часы, которые показывали двадцать один пятьдесят восемь. Убийство прямо посреди авеню Фоша. Позвонивший коллега задыхался, то ли от волнения, то ли потому, что бежал к телефону.

— Морис Кантен! — выкрикнул он.

Указывая на часы, Майе издал радостный вопль. Двадцать один пятьдесят девять! Васильев на дежурстве до двадцати двух, так что это его дело! Рене прикрыл глаза. Морис Кантен. Даже если вы не часто сталкиваетесь с CAC 40[5], вы все же имеете представление, о чем речь. Гражданское строительство, цементные заводы, нефть — что еще, Васильев точно не знал. Крупный французский предприниматель. В финансовых журналах его называли «президент Кантен». Как он выглядит, Васильев не помнил. Майе уже набрал номер комиссара.

Даже по телефону казалось, что Оччипинти что-то жует. Так оно и было: комиссар прекращал жрать, только когда спал или разговаривал с начальством.

— Кантен! Твою ж мать!

До чего тяжелый человек этот комиссар…

Он прибыл на авеню Фоша едва ли на две минуты позже инспектора и уже наэлектризовал всех своей тревогой, нервозностью, манерой метаться туда-сюда и раздавать направо и налево нелепые приказы, которые у него за спиной тут же спокойно отменял Васильев.

Росту в Оччипинти метр шестьдесят три, но он полагает, что этого недостаточно, и носит подпяточники. Это человек, для которого человечество делится на тех, кем он восхищается, и тех, кого ненавидит. Он поклоняется Талейрану, чьи афоризмы старательно цитирует из сборника высказываний, книг Андре Кастело или номеров «Ридерз дайджест». Дни напролет он горстями жрет из кулька арахис, фисташки или кешью, что довольно трудно выносить. А самое главное — он совершеннейший кретин. Из тех ничтожных и лицемерных чиновников, которые всем обязаны своей глупости и ничем — таланту.

Они с Васильевым друг друга ненавидят.

С тех пор как они работали вместе, Оччипинти был одержим идеей пригнуть Васильева, потому что находил его слишком высоким. Хотя инспектор был не из тех, кто причиняет беспокойство кому бы то ни было, его начальника одолевали навязчивые идеи, так что он с самого начала ухитрялся подложить Васильеву свинью. Подобно всем злопамятным людям, Оччипинти обладал острой интуицией на то, что могло бы не понравиться другому, и поручал Васильеву все, что вызывало у того ужас. Поэтому Рене удалось отхватить несметное количество изнасилований с последующим убийством (или наоборот). В результате он сделался настоящим специалистом по этой части, что позволило комиссару спихивать на него все подобные дела, ссылаясь на его высокую компетентность в этой области. Васильев ко всему этому относился философски. Можно было бы с уверенностью сказать, что на своих плечах он держит всю тяжесть мира. «Поэтому он сутулится», — утверждал Оччипинти.

На авеню Фоша между ними на мгновение наступило перемирие. Перед телом — точнее, перед тем, что от него осталось. Они всякое видали, но сейчас оба были под впечатлением от зрелища.

— Тут тяжелая артиллерия, — бросил комиссар.

— На мой взгляд, сорок четвертый «магнум», — ответил Васильев.

Этот калибр может остановить бегущего слона. Повреждения в области таза и горла представляли сложную задачу для только что прибывших специалистов криминалистической бригады.

Васильев пребывал в сомнениях.

Способ убийства говорил в пользу преступления страсти: без весомых причин по яйцам не стреляют. То же можно было сказать и о пуле в горле — такое не каждый день встречается. Да еще такса… Выстрелить в упор… Здесь просматривалось явное ожесточение, яростное желание истребить, свидетельствующее о жажде мести, об исступлении… Однако место, время и использование глушителя (никто ничего не слышал, выгуливавшая собаку соседка случайно обнаружила тело) скорее указывали на предумышленное убийство, холодное, спланированное, почти профессиональное.

Криминалисты делали фотографии. Неизвестно, кто предупредил репортеров, но те уже прибыли со своими аппаратами и вспышками, а один держал камеру; приехало телевидение с явно боевитой журналисткой. Комиссар заглотил горсть фисташек — что поделаешь, наверняка нервы.

— К ним пойдете вы, — сказал Оччипинти, который выставлялся перед камерами, лишь когда видел в этом выгоду. — Только поосторожней, без глупостей!

Васильев отправил коллег опросить свидетелей, если таковые имеются, что было бы удивительно.

Затем прибыл судья, и Васильев под шумок попытался смотаться. Но судья окликнул его, и Васильев вернулся.

Они не были знакомы. Судья отдавал приказания. Это был молодой человек, который с опаской поглядывал на зевак и репортеров, сгрудившихся перед ограждением под охраной двух мундиров.

— Как можно меньше информации! — сказал судья Васильеву.

В этом все были единодушны. Кстати, это будет несложно, поскольку, кроме личности покойного, и сказать-то особо нечего.

Взять на себя семью придется судье и комиссару — повсюду кипела работа. Васильеву достались самые сливки: криминалисты и бригада, которой было поручено обследовать окрестности и опросить свидетелей, если таковые имеются…

Васильев был фаталистом, поэтому подошел к журналистке, которая вот уже битый час махала ему рукой, пытаясь привлечь его внимание.

Все дела, даже неприятные, имеют завершение.

Наконец вернулись все бригады — в основном ни с чем, — криминалисты собрали свое оборудование и унесли тело, мощные прожекторы были выключены, и авеню опять погрузилась во тьму. Майская ночь снова вступила в свои права, было уже поздно, двадцать три тридцать. Васильеву удалось избежать пытки Нейи — уже плюс. Для очистки совести он набрал номер сиделки, чтобы пообещать, что приедет завтра.

— Можете приехать сейчас, — ответила она. — Мсье проснулся и будет рад вас видеть.

Вот ведь бывают же дни, которым конца не видно!

* * *

Поскольку Анри Латурнель когда-то руководил подпольной организацией Сопротивления на юго-западе Франции, в глаза его называли «командир», а за глаза — «этот командир». Семидесятилетний мужчина, сухой и даже несколько бесчувственный, как бывает в старости с эгоистами и фанатиками, но также и с людьми, которым довелось пройти через множество испытаний и выйти из них закаленными. Под расстегнутым воротом сорочек он носил шелковые фуляры. Его совершенно седые волосы и повадки командующего батальоном в индийской армии, если прибавить их к прозвищу «командир», придавали его личности нечто упадническое, как у тех разорившихся дворянчиков, которые считают последние су в роскошных отелях и к которым тамошние служащие обращаются «господин граф», исподтишка пихая друг друга локтями. Тем не менее никто не считал достойным насмешек этого старика с лицом, состоящим из острых углов, этакой маской решительности и непоколебимости. Командир одиноко жил в фамильном доме близ Тулузы и, вопреки представлениям, не увлекался ни лошадьми, ни гольфом, никогда не употреблял спиртного и был неразговорчив. Многие люди по отношению к возрасту испытывают одну и ту же проблему: они или отказываются признавать годы и становятся трогательными, или горделиво выставляют их напоказ и тогда выглядят нелепыми. Анри Латурнель безусловно относился ко второй категории, но был сдержан, что делало его менее гротескным, чем прочие. Просто несколько старомодным.

Сидя в кресле перед телевизором, он держал в руках большую черно-белую фотографию мужчины лет пятидесяти и ждал полуночных новостей. Та же самая фотография висела на экране со времени анонса последнего информационного выпуска. Затем мощные прожекторы ослепительным светом пробуравили ночную тьму и показали тротуар авеню Фоша. Журналисты прибыли вскоре после полиции. Кинооператоры успели установить свою аппаратуру и безостановочно снимали специалистов-баллистиков, которые, суетясь, как официанты в ресторане, торопливо делали замеры и со вспышкой фотографировали тело покойного. Так что припозднившийся телезритель получил право на несколько изображений, всегда сенсационных: труп, словно в спешке брошенный смертью, показное целомудрие при укрытии тела пластиковой простыней, затем последующая его эвакуация, носилки на колесиках, которые подкатили прямо к машине «скорой помощи», и наконец, сухой щелчок захлопываемой задней двери. Последний акт. Занавес. Объективы камер с удовольствием задержались на кровавом пятне, которое заканчивалось тонкой струйкой в водосточном желобе. Тактичность, секрет которой известен только прессе.

Мигалки окрашивают голубым фасад и окна здания. Журналистка с телевидения подводит итоги преступления, о котором нечего сказать, кроме следующего: на пороге своего парижского дома только что убит Морис Кантен, глава международного концерна и влиятельный человек. Здоровенный верзила — инспектор уголовного розыска невнятно промямлил несколько слов. Анри терпеливо ждал, он был встревожен.

Можно вообразить множество самых разных причин для такого преступления и сказать, что, увы, наверняка найдется с десяток людей, желающих смерти столь известного человека, однако пока все, что можно сказать, содержалось в одной-единственной фразе: Морис Кантен был убит, когда возвращался после вечерней прогулки со своей собакой. Способ, которым было совершено преступление, представлялся столь же оскорбительным, как и само убийство. Нет никакой необходимости ждать результатов вскрытия, чтобы понять, что в Мориса Кантена было выпущено несколько пуль: одна — в нижнюю часть живота, другая — в самое горло, отчего он в прямом смысле почти потерял голову. Если добавить к этому, что его собака тоже стала жертвой убийцы, получив неслабую дозу свинца в морду, можно предположить, что здесь очевидно присутствует что-то личное. В данном случае убийство равносильно истреблению. Чистого преступления не бывает, однако некоторые пахнут ненавистью больше, чем другие.

Командир вздохнул и прикрыл глаза. «Вот дерьмо», — подумал он. А это было совсем не в его правилах.

* * *

Матильда только что поела сардин. Разумеется, она не имела права, но это награда, которую она даровала себе за успешно выполненное задание. Она всегда успешно выполняет задания. Теперь она смотрела телевизор и подбирала из банки остатки масла. Она сочла, что в жизни этот тип выглядел лучше, чем на фотографии в телевизионных новостях. Во всяком случае, до тех пор, пока не вмешалась она. Матильда сожалела, что недостаточно сказали о его таксе, — можно подумать, там, на телевидении, собаки вообще никого не интересуют!

Она тяжело поднялась со стула и, пока на экране крупным планом показывали следы крови на тротуаре, прибрала на своем краю стола.

Покинув авеню Фоша, она проехала по мосту Сюлли — своему любимому. Она знает все парижские мосты — не осталось ни одного, с которого за последние три десятилетия она не выбросила бы в воду пистолет или револьвер. Даже после заданий в провинции; она никогда не говорила об этом Анри. Вот такая у нее причуда. Матильда с улыбкой покачивает головой. Эта женщина охотно умилялась собственным маленьким странностям, — можно подумать, она их лелеяла. Так вот, даже после заданий в провинции, вопреки правилу, которое требовало, чтобы доверенное ей оружие было выброшено как можно скорее, она всегда привозила его в Париж. Чтобы бросить в Сену. Потому что это приносит мне счастье! Не стану же я, черт возьми, расставаться со своим талисманом ради идиотского правила, установленного каким-то лысым стариканом! То же самое касалось инвентаря. Она отказывалась работать с мелким калибром, который, на ее взгляд, хорош только для буржуазных драм и семейных разборок. А добиться крупного калибра оказалось не так-то легко — ей прямо-таки пришлось сражаться с отделом снабжения; похоже, руководство было в нерешительности. «Либо так, либо никак!» — сказала Матильда. А поскольку она ценный кадр, руководство уступило — и правильно сделало! У Матильды никогда не бывает осечек, она работает чисто, без промахов. Сегодняшний вечер был исключением. Фантазией. Разумеется, она могла бы действовать с более дальнего расстояния, нанести меньше повреждений и выпустить всего одну пулю. Просто не знаю, что на меня нашло. Если ее спросят, она именно так и ответит. Впрочем, это не важно, главное — этот тип мертв, верно? Это даже преимущество, если подумать! Теперь полиция пойдет по ложному следу. А это отводит подозрения, работает на безопасность клиента! Так она и скажет! А что насчет собаки? У Матильды не было никаких затруднений с объяснением: вы представляете себе горе бедной таксы, вынужденной жить без своего обожаемого хозяина? Уверена, если бы песика спросили, он бы предпочел тоже уйти, чем остаться одному и умирать от тоски. Тем более в семье, которую он не выбирал, где никто его не любит, в которой только и думали бы, как поскорее сдать его в собачий приют! Вот! Так она и скажет.

Значит, нынче ночью это был мост Сюлли.

Чтобы припарковаться, она нашла местечко на улице Пулетье и привычно пошла в своем легком плаще прогуляться по мосту, а потом облокотилась на перила, чтобы бросить «дезерт игл» в воду.

Тут Матильду посетило сомнение: она его бросила или только подумала, что сделала это?

Ладно, не важно, пора спать.

— Людо!

Пес неохотно поднялся, потянулся и последовал за ней к двери, которую она приоткрыла. Он подошел, поднял морду.

«Какое же все-таки чудо», — сказала себе Матильда.

Заросли туи справа отделяли ее владения от сада мсье Лепуатевена. Она считала его придурком. Так часто бывает с соседями, думала она. Почему-то ей всегда попадаются придурки, и этот не исключение. Лепуатевен… Одна фамилия чего стоит…[6]

Осознав, что рука машинально теребит в кармане клочок бумаги, она вытащила его на свет. Почерк ее. Координаты цели на авеню Фоша. Вообще-то, она не должна ничего записывать. Когда она следит за кем-то, чтобы составить план действий, надо все хранить в голове — таково правило. Руководство запрещает что-либо записывать. Ладно, пойду на небольшую сделку с законом, сказала она себе, ничего особо опасного. Не пойман — не вор. Она скомкала бумажку, поискала, куда бы ее выбросить. Придется сделать это потом. Большой сад дремал. Матильда любит этот дом, она любит этот сад. Правда, немного обидно, что она давно живет здесь одна, но так уж вышло. Подобные мысли так или иначе привели ее к Анри. Командиру. Да ладно, сейчас не время жалеть себя.

— Людо!

Пес возвратился, Матильда заперла за ним дверь, на ходу подхватила пистолет с глушителем, который, приехав, выложила на стол. Она выдвинула ящик кухонного стола, но там уже покоился девятимиллиметровый «люгер-парабеллум». Лучше положу в обувную коробку, подумала она. Она выключила свет, поднялась в спальню и открыла гардеробную. Бог ты мой, что за бардак! Раньше она умела наводить порядок, а теперь… Точно как в кухне: прежде все было чисто, надраено, нигде ни пятнышка. А теперь — Матильда и сама это прекрасно знает — она распустилась. Пройтись с пылесосом — это еще туда-сюда, но на остальное у нее не хватает усердия, энергии. А вот пятна она ненавидит. Жирные, кофейные. Разводы. Этого она не выносит, но мытье стекол стало для нее настоящим мучением. Впрочем, она их больше не моет. Если она не положит этому конец, ее конура скоро превратится в… Матильда гонит от себя эту противную мысль.

В первой коробке обнаружился «уилди-магнум», во второй — парабеллум «ЛАР Гризли», еще дальше — пара бежевых туфель, которые она больше никогда не наденет — у нее теперь опухают ноги и подобные штуковины с ремешками сверху чертовски больно давят. Она бросила туфли в корзину. Чтобы запихать «дезерт игл» в коробку, надо снять глушитель. В доме наверняка полно оружия — по правде сказать, ей это ни к чему. Так же, как наличные деньги, — она засунула в гардеробную здоровенный пакет, когда-то это казалось необходимым, но ни разу не пригодилось. Ее могут обокрасть; следовало бы положить всю наличность в банк.

Когда Матильда чистила зубы, она вновь увидела себя на мосту Сюлли.

Ах, если бы она не выбрала свою деревню, как бы ей нравилось жить в том квартале! Средства бы у нее нашлись, учитывая то, что есть на ее счете в Лозанне. Или в Женеве, она уже и забыла. Нет, в Лозанне. Да какая разница! Неожиданно она вспомнила об оставшейся у нее в кармане бумажке — завтра разберется. Хотя нет, Матильда порой вольничает с правилами, но не будет рисковать понапрасну. Она заставила себя спуститься. Людо свернулся клубком на своей лежанке. В какой одежде эта проклятая бумажонка?.. Матильда шарила в плаще и ничего не находила. В домашней куртке! Она наверху. Матильда снова поднялась по лестнице — тяжеловато. Вот куртка. И бумажка! Она опять спустилась, подошла к камину, чиркнула спичкой и сожгла свою записку.

Теперь все в порядке.

Она снова поднялась к себе в спальню и улеглась в постель.

По вечерам она читает три строчки и засыпает.

Чтение и я — вот и пара.

* * *

Теви открыла дверь прежде, чем Васильев позвонил.

— Он будет рад вас видеть.

Она совершенно счастлива — можно было бы поклясться, что это ее он навещает. Васильев извинился, что приехал так поздно. Она только еще раз улыбнулась. У нее говорящая улыбка.

Обычно по вечерам квартира погружена в несколько тягостный полумрак. От входной двери виден лишь длинный коридор, в который выходят темные комнаты, а в конце свет в спальне Мсье. Васильеву казалось, что вся жизнь здесь сведена к одному этому помещению, где слабо мигающая, когда ее видишь издалека, лампа только и ждет, чтобы погаснуть. А стоило пройти этот коридор, начиналась настоящая мука.

Нынче ночью он не заметил ничего подобного.

Теви осветила почти все комнаты. Это выглядело не то чтобы очень радостно, но все же вполне терпимо. Рене пошел за сиделкой по коридору. В дальней спальне слышались голоса…

Теви остановилась и обернулась к Васильеву:

— Я поставила ему телевизор. Иногда для него дойти до гостиной — целая история…

Это было сказано доверительным тоном, как бы в шутку.

Спальня изменилась. В ногах кровати был установлен телевизор, на одноногом столике букетик цветов; книги и журналы Мсье аккуратными рядами выстроились на стеллажах, а сложенные газеты лежали справа от кровати. Лекарства (целая аптека) теперь были не выставлены на круглом столике, а скрыты принесенной из малой гостиной японской ширмой… Казалось, изменился даже сам Мсье. Прежде всего, он проснулся, что в такое время случалось не так уж часто. Посвежевший, аккуратно причесанный, он сидел, опершись спиной о груду подушек и положив руки поверх простыни. При виде входящего Васильева Мсье улыбнулся:

— А, Рене, ну вот и ты наконец…

В его голосе не прозвучало никакого упрека, только облегчение. Подставив старику лоб для поцелуя, Рене не ощутил — еще один сюрприз — столь знакомого ему зловонного дыхания. Пахло… Да ничем не пахло, гигантский прогресс.

Телевизор был включен. Мсье указал на стул подле себя, и Васильев, прежде чем сесть, поискал взглядом, куда бы положить пальто. Теви подхватила пальто и унесла.

— Ты не слишком часто приходишь…

Разговор с Мсье быстро превращался в ритуал. Из года в год ритм беседы задавали одни и те же фразы. В ней будет «Ты неважно выглядишь», затем «Не спрашивай меня о здоровье, рассказ затянется слишком надолго», «Ну и что новенького в полиции Республики?» и наконец «Не хочу тебя задерживать, малыш Рене, с твоей стороны и так очень мило, что ты заглянул, общество старика…» и так далее.

— Ты неважно выглядишь, малыш Рене.

Ну да, и это тоже, он всегда говорил «малыш Рене», даже когда к шестнадцати годам его протеже вымахал до метра восьмидесяти восьми.

— Как вы себя чувствуете?

В последнее время Мсье стал меньше жаловаться. С появлением новой сиделки он начал больше двигаться. Он старел, но выглядел не таким больным, как прежде. Вошла Теви с уставленным чашками и стаканами подносом и предложила ромашку, минеральную воду или «что-нибудь более… бодрящее?». Иногда она сомневается в некоторых словах и тогда произносит их с вопросительной интонацией. Васильев отказался, махнув рукой.

— Почти полночь, — сказал Мсье. — Время преступлений.

Это была постоянно повторяющаяся шутка Мсье, но сейчас она оказалась очень уместной, потому что своими скандальными титрами начинался ночной выпуск новостей.

Первым номером был Морис Кантен.

Рене сидел на стуле справа от Мсье, Теви — слева. Идиллическая картинка.

Когда лицо Рене, столь же смущенное, как при его появлении в квартире, возникло на экране, Теви взглянула на него. И улыбнулась. Рене повернулся к Мсье. Тот спал.

* * *

— Я приготовила лапшу. Азиатскую.

Рене уже собирался уходить, когда она предложила подогреть еду.

— Не знаю, любите ли вы…

Неподходящий момент, чтобы рассказывать о своем отношении к пище.

— По правде сказать, я…

Так что они поужинали за круглым столом в большой гостиной, устроили что-то вроде пикника.

Она была поражена, увидев лицо Рене на экране. Почти польщена.

— Вам поручено серьезное расследование!

Васильев улыбнулся. Определение напомнило ему о матери, для которой существовали музыка и серьезная музыка, кухня и высокая кухня, писатели и великие писатели. Вот настал и его черед оказаться в сонме великих.

— Ну, понимаете…

Ему хотелось выглядеть скромным, каким он и был на самом деле. Но он не мог помешать себе блеснуть, покрасоваться без особых затрат.

Сиделка оказалась гораздо более хорошенькой, чем он думал. Ее смеющиеся глаза подчеркивали сочный чувственный рот. Она была несколько полновата или скорее… — Васильев подыскивал слово — уютна, пришло ему в голову.

Она забавно, как-то даже насмешливо рассказывала о своем путешествии на судне из Камбоджи вместе с родными, о лагере беженцев, о непризнанных дипломах, о необходимости заново сесть за парту. «А французский язык, который я учила дома, был мало похож на здешний».

Они, сами не зная почему, говорили тихо, как в церкви, чтобы не разбудить Мсье. Васильев старался есть аккуратно, а это ему не всегда легко давалось.

— По-моему, он в хорошей форме, — сказал Рене.

Это прозвучало скорей как комплимент, чем как оценка. Теви не обратила внимания или сделала вид, что не поняла.

— Да, в последнее время он хорошо себя чувствует. Сам попросился выйти из дому. Знаете, он еще хорошо ходит. Мы гуляем в парке. Проводим там два часа, если погода позволяет. Ах да, я же вам не сказала: мы были в кино!

От этого известия Васильев пришел в полное изумление.

— Как вы… Автобус, метро?

— Ах нет, для него это было бы слишком долго. Я отвезла его на машине. Мой «Ами-шесть»[7] выглядит не лучше, чем Мсье, — думаю, они примерно одного возраста, — но подвеска еще в порядке, а для него это самое главное. Мы смотрели… Ой, простите!

Она прыснула в кулак.

— И что же?

— «Назойливый полицейский»…[8]

Они рассмеялись.

— Так вот, ему очень понравилось. Он сказал, что уже больше десяти лет не был в кино. Это правда?

— Не знаю, правда ли, но вполне возможно.

— Конечно же, он уснул, не дождавшись конца, но я думаю, это был хороший день. А позавчера мы ходили в…

Сиделка и впрямь говорила слишком много.

Провожая его к дверям, она сообщила:

— Мое имя, Теви, означает «та, которая слушает». Не похоже, я знаю…

6 мая 1985 года

По телефону голос у мадам вдовы Кантен был не слишком располагающим. Тщательная артикуляция, снисходительная интонация, изысканный лексикон — словно это не телефонный разговор, а демонстрация культурного уровня мадам.

Голосу соответствовал и вестибюль дома. Ковер начинался прямо от тяжелой входной двери. Верх чистоты — здесь не пахло мастикой, как в буржуазном жилище. Перешагнув порог, Васильев увидел величественную лестницу с медными полосками и лифт, резную деревянную кабину которого следовало бы отнести к историческим памятникам. В комнате консьержки за стеклом появился какой-то человек и молча уставился на посетителя. Атмосфера в здании была напряженной. Здесь всегда так или потому, что это дом покойника? Васильев успел заметить в комнате консьержки буфет в стиле Генриха II, покрытый салфеткой стол со стоящими на нем цветами и в нескольких шагах от него — маленького мальчика, который перестал играть с кошкой, когда отворилась дверь. Васильев не стал дожидаться лифта и поднялся по лестнице.

Горничная, довольно высокомерная особа вследствие мимикрии, часто встречающейся среди прислуги, которая в конце концов становится похожа на своих хозяев, долго разглядывала Васильева через приоткрытую дверь, прежде чем впустить. Это была невысокая, иссохшая к своим пятидесяти годам женщина с недоверчивым взглядом. Васильев представился и вдобавок протянул свое удостоверение, которое горничная тщательно изучила, после чего неохотно пригласила его войти и велела «ждать здесь».

Богатая квартира. Видна разница между зажиточностью и привычкой к комфорту. Дизайнер не навязывал свой вкус, потому что здесь дизайнером было время, культура обитателей, фамильная меблировка, монаршие подарки, привезенные из путешествий сувениры… На стенах в рамках под стеклом — не репродукции, а подлинники. Васильев подошел поближе к одной акварели, узнав на ней гавань Онфлёра. Подпись ничего ему не сказала. Сюжет напомнил ему многое, и он разволновался, уловив в манере этой картины безмятежность акватории, странным образом нарушаемую угрозой, которая, казалось, исходит от мрачности домов с крышами из плоской черепицы. Голос мадам вдовы вырвал его из этих размышлений.

Было заметно, что эта красивая сорокалетняя женщина с самого детства ни в чем не знала недостатка, особенно в почитании. Продуманный макияж, твердая поступь, впечатление, будто она слегка торопится, — такая манера поведения свойственна вежливым людям, которые терпеливо вас выслушивают, однако имеют дела поважней. Васильев машинально пригладил покоробившиеся лацканы куртки и кашлянул (это была мужская версия жестов, которые производила мамаша при появлении господина де ла Осрей).

Мадам вдова внимательно изучала инспектора: на голову выше ее, но плечи сгорбленные, костюм фабричного производства, да вдобавок не первой свежести. Она протянула ему руку: «Здравствуйте, инспектор» (никакого «господин») — и двинулась перед ним в гостиную, размеры которой, как показалось Васильеву, в три раза превосходили общую площадь его квартиры. Она устроилась на диване, а ему указала кресло, и он осторожно присел на краешек.

Мадам вдова наклонилась, открыла ларчик, вынула сигарету, прикурила ее от настольной зажигалки и тут вдруг заметила, что не предложила закурить своему посетителю. Она молча указала на ларчик, движением руки Васильев вежливо отказался. Он чувствовал себя представителем фондовой биржи.

Мадам вдова вела себя скорее как мадам с большим стажем, нежели как новоиспеченная вдова.

— Что я могу сделать для вас, инспектор?..

— Васильев.

— О, простите, я забыла.

— Прежде всего примите мои искренние со…

— Прошу вас, в этом нет необходимости.

Она выпустила дым через нос и изобразила любезную улыбку, которая, едва возникнув, мгновенно исчезла с ее губ.

— Ваш муж…

— Мой супруг.

Васильев не видел особой разницы.

— Наш союз был деловым, основанным на капитале и налоговых обязательствах, так что это мой супруг. Муж — это совсем другое. Он владел предприятиями гражданского строительства, у моего отца имелись цементные заводы. И три дочери. Впрочем, для моего отца это было одно и то же. Первая вышла за гражданское строительство, вторая — за речное судоходство и портовые доки, чтобы транспортировать и складировать строительные материалы. Последняя сочеталась с банком «Креди иммобилье», чтобы финансировать гражданское строительство.

Васильев довольно плохо разбирался в женщинах, хотя с несколькими все-таки встречался, но теперь напрасно рылся в памяти: ему не удавалось вспомнить ни одной, хотя бы отдаленно похожей на эту, овдовевшую вчера вечером.

— Думаю, вам хотелось бы больше узнать о жизни моего супруга. И разумеется, о моей…

— То есть…

— Я предлагаю сэкономить ваше время. Очень скоро вы обнаружите существование любовниц моего супруга. Что касается моих возлюбленных, на сегодняшний день в количестве трех, могу представить вам их список, чтобы избежать потери времени, оплачиваемого налогоплательщиками.

— Мне кажется, вы… довольно скептически относитесь к мсье Кантену, или я ошибаюсь?

Мадам вдова раздавила в пепельнице сигарету и прикурила следующую. Васильев продолжал:

— Однако способ, которым он был убит, наводит на мысль о какой-то истории страсти, понимаете?

— Прекрасно понимаю. Вы размышляете о мотиве супружеской измены и, безусловно, спросите, есть ли у меня… алиби, вы ведь так это называете?

— Мы ограничимся беседой о распорядке дня.

— Так вот, в то время, когда мой супруг был застрелен возле нашего дома, я с многочисленными друзьями находилась в секс-клубе фетишистской направленности «Нельская башня». Кстати, прелестный вечер, из тех, какие хотелось бы проводить почаще. Много мужчин, очень мало женщин. Мы закончили очень поздно. Мое пребывание в этом заведении может быть прослежено до всех необходимых подробностей, я там хорошо известна, это, если можно так сказать, мой второй дом.

Нисколько не смутившись провокационными откровениями мадам вдовы, Васильев достал блокнот.

— Чтобы избавить налогоплательщиков от лишних расходов, — сказал он, — не могли бы вы, прежде чем мы отправимся за подтверждением в это заведение, составить для меня список ваших друзей? Это было бы очень любезно с вашей стороны.

Мадам вдова просто кивнула, что довольно сложно было интерпретировать.

— Господин инспектор, мне ничего не известно про обычный способ убивать людей, и я не знаю, что вы находите особенно страстного в том, как убили моего супруга, но если я могу позволить себе…

Она на мгновение замялась, а возможно, хотела произвести впечатление.

— Ну разумеется, — подбодрил ее Васильев, — приветствуется все, что может оказаться полезным.

— Очень скоро вы столкнетесь с запутанным клубком связей, мутных жульнических афер, очевидно подозрительных доходов — и все это будет сведено к самой совершенной финансовой правдоподобности. Через очень короткое время карточки с именами лиц, питающих к моему супругу достаточно устойчивую ненависть для того, чтобы убить его, покроют стены вашего кабинета. Готова поспорить, что тогда вы иными глазами взглянете на то, как он умер, и обнаружите в этом больше ярости, нежели страсти.

— Понимаю.

Мадам вдова развела руками: и все?

В ответ Васильев недовольно поморщился — честное слово…

Мадам дала себе труд проводить его по коридору до входной двери. Это был неожиданный и запоздалый знак внимания, призванный сгладить впечатление от знакомства, которое, на ее взгляд, произошло не совсем так, как следовало бы.

— Насчет ваших друзей из «Нельской башни»: могу ли я получить список сегодня вечером? — спросил Васильев.

* * *

Командир взял пальто и клетчатую фуражку и вывел машину из гаража. Стояла хорошая погода, но он был в дурном расположении духа. Он плохо спал, то есть еще меньше, чем обычно. Он проехал километров двадцать до деревни, носящей странное название Монтастрюк, и остановился возле телефонной будки в двух шагах от ратушной площади. Набрал номер, дождался второго гудка, повесил трубку и вышел из кабины.

В этом месте департаментская автодорога идет вдоль небольшой долины Жиру — ручья, который бахвалится тем, что на картах региона фигурирует как река. В лесистых окрестностях освещенные зоны чередуются с прохладными тенистыми участками, где почти всегда темно. Похоже, дорогой пользуется лишь горстка завсегдатаев. Это один из любимых маршрутов командира, и в те редкие случаи, когда он может позволить себе здесь проехать, он сожалеет, что приберег этот путь для особых обстоятельств. Сейчас как раз такой случай…

Он свернул к Белькастель, остановился возле телефонной будки на въезде в деревню, взглянул на часы и сделал несколько шагов. Раздался звонок. С некоторым раздражением он констатировал, что регламент соблюден не точно. Да, на три минуты раньше — это уже не точное соблюдение регламента. Но он не в том положении, чтобы делать замечания.

— Да…

— Мсье Буржуа?

Надо думать, этот псевдоним придумал не командир.

— Я боялся, что ошибся.

— Нет-нет, вы набрали правильный номер.

Ну вот, ритуал соблюден. Первый залп прозвучал без задержки:

— Что это за работа?

— Не всегда все проходит, как предполагалось.

— Сделано не чисто. А нам нужна чистая работа. Я бы предпочел не напоминать вам об этом.

Командир не ответил. Издалека, с другой стороны площади, до него доносилась музыка, знакомая мелодия, которая навеяла какое-то воспоминание. Он тряхнул головой, чтобы его прогнать.

— Вы гарант заданий, которые вам поручены, — продолжал голос в трубке. — Но вам известны обязательные условия. В случае брака подключаюсь я.

За свою жизнь командиру доводилось сталкиваться с самыми разнообразными трудными ситуациями. Он отмечал, что чем напряженнее была ситуация, тем большее безразличие он испытывал. Его разум анализировал каждую деталь, фиксировал малейшее отклонение, изменяющее контекст, и во всех случаях он сохранял спокойствие. Он был человеком хладнокровным.

— Вы хотите, чтобы я подключился? — спросил голос.

— Нет, я выступаю гарантом исполнителя.

Он позвонил Матильде рано утром. Еще одно нарушение регламента. В данный момент упорядоченная жизнь командира пошла вразнос.

«Нет, нет, Анри, ты меня не разбудил. Говори!»

Она была счастлива слышать его. Еще один сюрприз.

«Какая-то проблема?»

Вопрос вывел Анри из себя.

«А ты как думаешь?»

Тон был холодный, резкий. Несколько секунд Матильда молчала.

«Ну не будешь же ты делать из этого историю!»

Она избрала шутливый тон.

Черт возьми, подумала она, я совершила глупость, ну и что теперь? А вслух добавила:

«Но ведь никакой трагедии, Анри, верно?»

Она покопалась в памяти, ничего не всплыло. Лучше было оставить инициативу ему.

«Я требую чистой работы!» — сказал командир, отдавая себе отчет в том, что повторяет слова своего шефа.

Чистой — что бы это значило? Казалось, на какой-то миг они оба задались этим вопросом.

Я что-то пропустила, подумала Матильда. И решилась:

— Это не что иное, как небольшой промах, Анри, такое больше не повторится…

Командир внимательно прислушивался к ее голосу, стараясь уловить малейший нюанс. Матильда действительно была удручена. Предоставить ей преимущество сомнения?

«Но зачем ты это сделала?» — наконец спросил он.

Матильда улыбнулась: легкая усталость, которую она уловила в его голосе, означала, что он передумал отчитывать ее. Уф…

«Бывают такие дни, Анри. Со всеми случается».

Воспользовавшись кратким молчанием, она добавила:

«Ты мне никогда не звонишь, да знаю, знаю! Протокол… Ладно, ты никогда мне не звонишь, но в тот единственный раз, когда ты это делаешь, ты звонишь только для того, чтобы меня упрекать… Согласись…»

Что вы на это скажете? То есть он не должен был звонить. Теперь настал его черед ощутить внезапную усталость. Не говоря больше ни слова, он повесил трубку.

— Ладно, — произнес голос в телефоне. — Мне было бы неприятно перезванивать вам по этому поводу.

— Я вас прекрасно понимаю, — согласился командир.

На обратном пути дорога вдоль Жиру показалась ему гораздо спокойнее, чем он сам.

А Матильда спустилась, открыла дверь собаке, сварила себе кофе. Этот звонок огорчил ее. За что Анри может ее упрекнуть? Наверное, за «дезерт игл»… Вероятно, размышляет, избавилась ли она от оружия, как ей следовало сделать.

Она улыбнулась. Тебе прекрасно известно, Анри, что на обратном пути я всегда перехожу Сену по одному мосту! С чего бы вдруг я поступила иначе?

* * *

Дело повсюду занимало первые полосы. Поскольку ответственность за преступление взяли на себя лишь крошечные, не известные полиции группки, расследование было направлено на связи жертвы. Жизнь Мориса Кантена обсуждали все кому не лень, и предсказание мадам вдовы представлялось совершенно точным. Клубок его сделок и связей поражал своей запутанностью; количество операций, в которых он имел интересы или выступал посредником, было поистине несметным.

Комиссар Оччипинти, поначалу уверенный, что в руках у него наконец-то появилось дело, которое выведет его на министерскую орбиту (цель, воплощавшая его мечту о власти), незамедлительно был отброшен самыми разными, никогда не объясняющими свои позиции экспертами в сторону от налоговых, доверительных, биржевых и промышленных расследований, обыкновенно завершающихся на политическом уровне.

Убийство произошло в мае. Накануне сезона отпусков комиссар Оччипинти стремился только к одному: поскорее избавиться от этого довольно дурно пахнущего дела.

Васильев был изгнан в конце первой недели, посвященной столь же изматывающим, сколь и бесплодным допросам огромного числа сотрудников, секретарей, помощников, советников и заместителей президента Кантена. Чиновники, которые отодвинули инспектора на задний план, не церемонились: Васильев не обладает твердым характером. Он ни на что не жаловался.

Самые секретные службы Республики раскинули свои сети и пришли к одному и тому же заключению, а именно: речь идет о контракте, и никто никогда не разберется до конца в этой истории. Вскоре она будет классифицирована и подшита вместе с делами покончивших с собой при неправдоподобных обстоятельствах министров Республики и префектов, убитых прямо посреди улицы в городах, раздираемых на части местными мафиозными группировками. В подобных историях, встречающихся гораздо чаще, чем кажется, нередко приходится подолгу дожидаться, прежде чем случайно обнаружится какая-то улика, позволяющая добраться до исполнителя преступления. Это оказывается не столь полезным, как хотелось бы, поскольку след, как правило, тут же и обрывается, а заказчик преспокойно продолжает спать сном праведника. Мнение широкой публики — как всегда, послушной девочки — соглашается как с неожиданностью, так и с неведением. Ее призывают другие срочные проблемы. Сменит ли Платини клуб? Удастся ли Стефании выйти замуж за своего избранника?

Однако для прессы это дело по-прежнему остается обременительным. С одной стороны, журналисты склоняются к тому, чтобы попастись на нем (убит крупный предприниматель, это как преступление в оскорблении величества, отказываться жалко); с другой — сказать-то о нем нечего. Подобные обстоятельства никогда не останавливают настоящего журналиста, однако все-таки трудно поддерживать огонь, который так и норовит потухнуть. В прессе неоднократно появляются заголовки вроде такого: «Правда о деле Кантена», однако без серьезных доказательств. Этот тип, который и при жизни слыл не слишком покладистым, post mortem[9] проявлял себя еще менее сговорчивым.

Довольный тем, что оказался вне игры, Васильев всегда с интересом читал материалы, посвященные Морису Кантену, потому что видел труп этого человека. Несмотря на годы практики, такие вещи по-прежнему волновали инспектора — он был человеком чувствительным.

Тогда он был далек от того, чтобы вообразить, будто эта тайна вскорости постучится в его дверь, и представить себе, какой ворох трагических последствий повлечет за собой такой поворот.

5 сентября 1985 года

Молодая женщина сильно нервничала. Она слишком громко и слишком часто смеялась. Она была очень худа. Констанция. Тридцати лет. В ее поведении чувствовалось что-то странно мужское — такое часто можно заметить в девушках, побывавших в тюрьме. Сотрудница учреждения наблюдала, как она сражается с капотом, который не желал закрываться. А Натан следил за этой сценой, не выражая никаких эмоций и не отвечая на смешки и гримасы Констанции. Он сохранял сдержанность, был почти холоден, он повидал немало подобных учреждений, это был тертый калач. Констанция только что купила детское автомобильное кресло и не знала, как к нему подступиться.

— Давайте я вам помогу, — предложила сотрудница.

— Нет, я сама справлюсь!

В спешке она ответила резко, почти неприязненно.

Сотрудница согласно кивнула: ну-ну…

А это было не так-то просто. Склонившись к заднему сиденью, Констанция потянула ремень, поискала место закрепления, процедила что-то сквозь зубы, попробовала с противоположной стороны, потом еще раз; разумеется, это полный идиотизм, но если она не справится, значит она плохая мать. Она уже неоднократно чувствовала это по куче других поводов, и почти всегда, честно говоря, только потому, что не успела научиться. Вот ведь парадокс: она почти пять лет ждала этого момента, но не смогла сделать ничего, чтобы к нему подготовиться. За это время много чего могло произойти. Пока она надрывалась, пытаясь закрепить низ кресла в стальных пазах заднего сиденья, Натан видел только ее обтянутую штанами с узорами крепкую попку и слышал, как она чертыхается. Неожиданно Констанция обернулась, чтобы взглядом извиниться перед сотрудницей и попутно улыбнуться ребенку, который безучастно стоял позади. В правой руке у него болталась фигурка Грендайзера[10], с которой он не знал, что делать. Он не ответил на ее призыв и продолжал смотреть на нее пристально и отстраненно, почти равнодушно. Или даже злобно, Констанция не знала, но уж точно не приветливо. Потрясенная холодностью ребенка, она вернулась к своей задаче; ничего, это нормально, они ведь еще совсем не знают друг друга.

Натана отобрали у нее, когда ему было всего полгода. Тогда Констанция ударила инспектрису из социальной службы, которая пришла проверить их жилищные условия. Девятидневный запрет на работу. Поскольку ребенок родился от неизвестного отца, а Констанция уже немного побывала в заключении там и сям, власти тут же отняли у нее сынишку и запретили видеться с ним; она обращалась к судье, умоляла, но досье у нее было длинное, и хотя она и надела рубаху с длинными рукавами, чтобы никому не демонстрировать синих вен на руках, это никого не обмануло. Натан был помещен в первое заведение, затем в приемную семью, она даже не имела права навещать его и не знала, где он находится. В течение полугода она осаждала органы опеки, чтобы вернуть себе сына. Была внимательна ко всему, отвечала на анкеты, опросники, ходила на собеседования, соглашалась сдавать анализы мочи и крови; это свелось к постоянным уловкам, потому что ей так и не удалось завязать с наркотой. В тот период она жила с Самосом — она так никогда и не узнала, как его звали на самом деле. Потом была касса аптеки на улице Лувенны; за это она схлопотала пять лет. Забавно, но это придало ей силы. Присутствие Натана теперь витало над ней, словно целительное дуновение. Благодаря этому ей удалось завязать, она смогла воспротивиться влиянию сокамерниц, которые и в заключении торговали наркотиками. Хотя ей это было совсем не по нраву, она предпочла спать с Моной, главной смотрящей в тюрьме, и благодаря ей обрела относительный покой. Время от времени она получала известия о Натане, иногда даже фотографию — и все вызывало у нее слезы. Мужиковатую Мону это трогало, она делала вид, что они по-прежнему вместе, но больше ничего не требовала от Констанции, так что они стали почти подружками, насколько это возможно в подобном месте. Через три года Констанция получила условно-досрочное освобождение. Шесть месяцев испытательного срока, без малейшего шанса забрать Натана. Она вернулась в департамент Сена-и-Марна, ей пришлось дважды сменить жилье, она познакомилась с одним или двумя типами, но, несмотря на это, не подсела снова на наркоту. Единственной целью ее жизни стало доказать, что она заслуживает, чтобы ей вернули сына. В конце концов она нашла квартиру по приемлемой цене и с комнатой для малыша. У Констанции не было никакого образования, так что она подрабатывала прислугой и ходила за покупками, отказавшись от всякой оплаты по-черному: ей нужны были договоры найма, счета, квитанции, чтобы иметь возможность все подтвердить, ничего нелегального, ничего, а это чертовски тяжкая задача, когда ты в самом низу социальной лестницы. Когда пришли инспекторы, она показала им только что заново выкрашенную детскую, кроватку и все такое, шкаф, одежки и даже игры. Пришлось снова сдавать анализы мочи и крови, и она, как стойкий и примерный солдат, сделала все, что от нее требовали.

Ей очень помогло агентство «Хатцер» по найму на временную работу. Мадам Филиппон. Ее растрогала ситуация и сила воли молодой женщины. Все клиенты были очень довольны. Надо сказать, что Констанция вкладывала в работу все свое исступление, все свое упорное стремление вернуть себе Натана. Это стало ее навязчивой идеей.

И наконец ее усилия были вознаграждены.

Судья вынес вердикт.

Констанция могла забрать Натана.

Ей нужно будет проходить проверки, заполнять анкеты и новые опросные листы, терпеть внезапные визиты, но она получила право поехать за сыном. И оставить его себе.

Она принесла в агентство по временному найму цветы, недорогой букетик, но мадам Филиппон, которая купила игру для малыша Натана, расплакалась от ее поступка: у нее внук примерно такого же возраста…

Под взглядами сотрудницы и ребенка Констанция упрямо пыталась закрепить кресло. Она купила его с рук, такие штуки довольно дороги. И теперь размышляла, не нагрели ли ее, не продали ли недоукомплектованное кресло, — может, в нем чего-то недостает, и при мысли о том, что без этого чертова кресла она не получит права уехать с Натаном, ей стало не по себе, ее охватил панический ужас.

— Вы точно не хотите… — отважилась снова спросить сотрудница.

Готовая разрыдаться Констанция посторонилась, и та очень любезно все сделала.

— Смотрите, надо подвести ремень под кресло и… Держите, просуньте руку сюда, нет, поглубже, давайте, сейчас вы нащупаете небольшой выступ. Нащупали? Если вы на него надавите, то услышите щелчок. Попробуйте.

Констанция попробовала, и у нее получилось. Она снова стала хорошей матерью.

Она заговорщицки подмигнула Натану, который и глазом не повел. Он ведь не знает ее, эту девушку, а уж он стольких самых разных людей повидал, с чего бы он вдруг разулыбался ни с того ни с сего. Тут нужен повод.

В багажнике, куда Констанция поставила его чемодан, Натан увидел что-то в подарочной упаковке. Он был уверен, что это для него, и задумался, скоро ли она решится отдать это ему. Едва приехав за ним, она сунула ему Грендайзера, такую штуку, которая его никогда не интересовала; он ничего не сказал, однако ему не терпится от нее избавиться. Хорошенькое дело, если и в пакете что-то подобное…

Его усадили в детское кресло, он не сопротивлялся. Констанция вообще не знала, что надо делать.

— Спасибо за…

Сотрудница улыбнулась:

— Не забудьте пристегнуть ему ремень безопасности.

Вот черт!

Констанция нырнула в салон, схватила ремень, протянула его перед Натаном. Для этого ей пришлось склониться над ним, и они впервые оказались так близко друг к другу. Это продлилось совсем недолго, и оба поняли, что это ключевой момент, но не знали, как следует поступить. Констанция крупным планом видела его серо-карие глаза, каштановые волосы, растущие низко надо лбом, такие тонюсенькие… Он был так прекрасен, что ей стало страшно. Натан ощущал запах Констанции — духи, которых он не знает, какие-то девчачьи штучки, слегка сладковатые. Ему очень понравилось, но он не подал виду.

Путешествие прошло не слишком хорошо. Триста километров в машине до Мелёна.

— Сейчас остановимся и съедим пиццу, хочешь?

Но Натан предпочел бы «Макдак». Она говорила об их жизни, обо всем, что они будут делать теперь, когда они снова вместе. Навсегда. Но ребенок только критиковал: купленные ею конфеты, диски, которые она выбрала… Когда к полуночи Констанция прибыла в Париж, нервы у нее были на пределе. Вдобавок она поняла, что забыла отдать ему подарок, так и оставшийся в багажнике.

А вот Натан добрую часть пути только об этом и думал.

Когда они добрались до дому, он уже спал глубоким сном.

Констанция с удовольствием представляла, как они впервые окажутся в своей квартире. Она воображала, как Натан войдет в свою комнату, увидит мебель, игрушки, — а он крепко спал у нее на руках. Ему следовало бы сходить в туалет, почистить зубы. Если он этого не сделает, значит я плохая мать. Но она просто раздела его и укрыла одеялом, так что он даже не проснулся. До чего же утомительной была дорога! Ни от кого другого она не стерпела бы и десятой доли. Иногда было просто невыносимо, эта история с пиццей, с гамбургером… Констанция упрекнула себя за это. Ребенок имеет право… Именно это говорил ей судья, когда она требовала, чтобы ей вернули сына.

Уже поздно. Завтра они целый день будут вместе, она все распланировала: кино, пикник, но теперь она во всем сомневалась.

Констанция откупорила бутылку бордо. Как же она устала…

* * *

Теперь Васильев приходил два раза в неделю. Господин де ла Осрей продолжал говорить ему: «Ты не слишком часто приходишь…» Теви хихикала в кулачок. А Рене неловко оправдывался. Тем летом столбик термометра иногда поднимался очень высоко, и Теви приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы проветривать дом, чтобы Мсье — который, впрочем, ни на что не жаловался — легче дышалось. «Мы часто ходим в парк, — рассказывала Теви. — Мсье очень нравится читать там новости». Васильев уже давно не видел у Мсье такого количества газет. Прежде весь его кабинет был ими завален, затем интерес к ним прошел, а теперь вернулся.

Если взглянуть со стороны, Васильев был удивлен тем, какое место занимает молодая сиделка в этой квартире. Все свидетельствовало о ее присутствии: новые подушки, порядок в спальне Мсье, а еще — новые лампы. «В этой гостиной вообще невозможно было что-нибудь увидеть, вы согласны?» И амулеты. Совсем немного, но — Теви со смехом признавала это — она очень суеверна. Она окружала себя множеством самых разных фетишей, это сильнее ее. Так что коробочки с бетелем в форме птичек, позолоченные дарохранительницы, головы апсар[11] или керамические копии головы Авалокитешвары из храма Плаосан[12] совсем заслонили коллекцию Мсье: бронзовые статуэтки XIX века, алебастровые пепельницы и деликатно-фривольные гравюры. Предрассудки Теви забавляли Рене и развлекали Мсье. Например, ей не особенно нравилась эта квартира. Не то чтобы она была неудобной, но на лестнице нечетное количество ступенек, «а это приводит в дом призраков». Теви и сама смеялась над своими суевериями, что не мешало ей в них верить. Однажды вечером — Рене уже не мог припомнить, с чего вдруг они коснулись этой темы, но начал точно не он — Теви заверила его, что мужчине никогда не следует спать с женщиной, у которой выбрит лобок: «Это верный путь к серьезным проблемам». Рене покраснел, а она нет.

Когда зашел разговор о деле Мориса Кантена, Теви убежденно сказала, что тот наверняка не умер бы, если бы согласился нанести на тело сакральные татуировки.

— Не уверен, что татуировки могут быть надежной защитой от сорок четвертого «магнума», — рискнул возразить Васильев.

— А вот об этом, Рене, вы ничего не знаете!

Он спросил, задумывалась ли она о том, чтобы защитить себя сакральной татуировкой. Теперь покраснела она, так что Рене не знал, куда деваться… С тех пор наличие татуировок где-то на теле Теви не на шутку волновало его. Он не мог заставить себя не думать о том, что они должны быть расположены в каком-то сокровенном месте, и это всерьез его будоражило.

Они называли друг друга по именам, но оставались на «вы».

Они разговорились о Морисе Кантене не потому, что в его деле появились какие-то новости, а потому, что господин де ла Осрей когда-то был с ним знаком.

— Дело было в «Жокей-клубе», за ужином, уж не помню, по какому случаю… Презабавный человек. Он бесконечно долго рассказывал нам про сафари, в котором даже не участвовал…

Визиты Васильева подчинялись ритуалу, во многом обязанному Мсье, но также и Теви. Оба были чрезвычайно привержены постоянству, привычке, установленному порядку. Сперва за рюмочкой чего-нибудь они болтали о пустяках, затем ели лапшу или овощной суп, после чего усаживались за большой стол в гостиной и играли в «желтого карлика»[13]. Теви выигрывала чаще других. Рене предполагал, что она жульничает; он никогда не пытался проверить, но ему даже нравилось, что она плутует. Когда это было незаметно, он позволял ей выиграть, а она очень радовалась, потому что победа доказывала справедливость ее предрассудков и верований.

В тот вечер Мсье вернулся к делу Мориса Кантена.

— Я уже давно им не занимаюсь, — сказал Рене.

— Еще одна история, преданная забвению, — произнес Мсье.

— Преданная забвению, — повторила Теви. Мысленно она всегда отмечала новые для нее выражения: повторение помогало их запомнить. Затем она пыталась использовать их, что не всегда бывало уместно, и Рене с извиняющейся улыбкой ее поправлял, а Теви никогда не обижалась.

После партии в «желтого карлика», когда Мсье засыпал, они оставались вдвоем в гостиной и болтали, так что, бывало, Рене уходил довольно поздно.

— Благодаря Мсье, — сказал Васильев, — вы знакомы с моей семьей на все сто, но никогда ничего не рассказываете мне о своей.

— Это не слишком интересно.

Однако Рене ждал продолжения, и молодой женщине пришлось добавить:

— Я хотела сказать, все совершенно банально… Семья есть семья. В Камбодже или во Франции это всегда почти одно и то же, верно?

Она явно не хотела распространяться на эту тему, вновь заговорила о Мсье, о нынешней партии в «желтого карлика», и это напомнило Васильеву, что он хотел кое-что предложить.

— Я тут подумал… — сказал он. — Может, как-нибудь вечерком мы могли бы сфотографироваться все вместе, что скажете?

— Сфотографироваться?

— Да, чтобы сохранить воспоминание об этих вечерах Мсье. Чтобы потом, когда… Ну, вы меня понимаете…

— О нет! — ответила Теви.

Вид у нее был такой возмущенный, что Васильев забеспокоился, уж не оскорбил ли он ее чем-нибудь.

— Сфотографироваться втроем — нет, это невозможно! Это приносит несчастье. Если мы это сделаем, один из нас троих вскоре умрет!

Оба подумали об одном и том же — о возрасте Мсье, — и их разобрал безудержный смех. Это был отличный вечер. Впрочем, все вечера были приятными, если не считать того, что два раза в неделю Рене ел что-то другое, а не консервы и быстрозамороженные продукты.

Когда Теви провожала его к дверям, Васильев осмелился:

— Скажите, Теви… Мсье не заговаривается?

А поскольку Теви нахмурилась, услышав незнакомое выражение, он покрутил указательным пальцем у виска.

В тот вечер дважды, когда речь заходила о Морисе Кантене, Мсье говорил, словно только что вспомнил:

— Знаете, я ведь прежде был с ним знаком. Как-то мы встретились за ужином в «Жокей-клубе». Он бесконечно долго рассказывал нам про сафари, в котором даже не участвовал…

Теви тоже об этом вспомнила. Однако не сказала Рене, что заметила у Мсье и множество других признаков. Она ограничилась тем, что снова хихикнула, прижав кулачок к губам.

— Да, иногда слегка «заговаривается»…

Уходя, Васильев наклонился и поцеловал ее в щеку.

* * *

Еще с прошлого мая, после катастрофического дела Кантена, Анри Латурнель был по-прежнему сильно озабочен состоянием Матильды. Разумеется, он ей не перезвонил и ничего о ней не знал, как обычно и бывало, но на сей раз это его почему-то очень беспокоило. Отсутствие контакта — в порядке вещей, таково правило; а контакт — исключение. Однако его печалило, что он ничего не знает. Что-то с ней не так? Что-то могло усложнить работу? Разумеется, его беспокоил не только этот вопрос, но и сама Матильда.

Он не решался признаться себе, но все это давалось ему очень нелегко. Насколько сильно он ее любил? Он погрустнел еще больше. Он страстно любил ее. Но всегда издалека.

1941 год. Матильде девятнадцать, она прелестна. Ничего общего с той некрасивой толстухой, в которую она превратилась.

В Сопротивление ее привел Кудрей, товарищ, которого потом очень быстро убили. Анри, только что создавший сеть Имоджин, давал ей небольшие задания: отнести чемодан, отследить адрес, передать сообщения; она хорошо зарекомендовала себя.

В 1941 году под видом медсестры она сделала все от нее зависящее для удачного побега троих товарищей, арестованных тулузским гестапо. Она отличалась поразительным хладнокровием, ничто не могло испугать ее.

И вот наступил тот день 1942 года, когда сеть по большей части была разрушена по причине одной из тех досадных случайностей, в которых никто не виноват, но которые уничтожают личный состав. Анри помнил этот роковой день, когда уцелевшим пришлось мобилизоваться, чтобы остановить внезапный мощный успех немецкой разведки. Необходимо было действовать быстро, очень быстро, изъять документы, предупредить товарищей, предотвратить утечку информации, организовать транспортировку оружия, информировать смежные сети, во всем соблюдать полнейшую секретность… В тот день Матильда сотворила чудо. Занятый по горло Анри поручил ей проверить, находится ли под наблюдением гестапо склад оружия. Точно восстановить события ему удалось только гораздо позже, когда страшная угроза миновала. Матильда на месте обнаружила поблизости от хранилища скрытое наблюдение. Они вдвойне рисковали: видеть, как склад будет захвачен, или же быть арестованными при попытке его защитить. У них была одна-единственная машина. Немецкая разведка сработала быстро, однако подкрепление, необходимое для организации засады, еще не прибыло. Тогда Матильда позвала Роже, славного парня, настоящего бандита, который на своем пустом грузовике, развозившем овощи и фрукты, примчался так скоро, как только мог. Меньше чем за двадцать минут они с Матильдой перегрузили в фургон все содержимое склада. «Малышка не произнесла ни слова, вот так вот!» — с восхищением рассказывал Роже. Они уехали по главной улице. Какое-то мгновение Роже сомневался, стоит ли на нее выруливать, — там как раз находился автомобиль наблюдения. «Она была чертовски уверена в себе…» Но ничего не произошло. «Я паниковал…» Та машина не стронулась с места. Только спустя полчаса прибывшее немецкое подкрепление обнаружило на переднем сиденье двух убитых агентов, которым было поручено наблюдение за складом.

Анри не оценил этой инициативы. Тем более что ответные действия последовали очень быстро. Однако ему пришлось согласиться, что склад спасен. Он так и не научился справляться с этой бухгалтерией войны. Но с тех пор стал смотреть на Матильду другими глазами. Зато она оставалась все той же: спокойной, немногословной, хорошенькой — Анри до безумия хотел ее. Они непрестанно флиртовали, их пальцы соприкасались, но ничего не происходило. Анри интересно было бы знать, как она живет, однако она мало что рассказывала. Он не мог сопоставить образ этой хрупкой и гибкой, как цветок, девушки с убийством двоих мужчин в автомобиле. Он постоянно размышлял об этом, но не хотел спрашивать ее: боялся ответов. Должно быть, она забралась на заднее сиденье, убила первого ударом ножа в горло, а потом зарезала второго… А может, она действовала двумя ножами, по одному в каждой руке? Воспользовалась ли она своим обаянием, чтобы приблизиться к ним?

Потом, много позже, были другие ситуации, произошло много всякого, эпизод с Герхардом… Красивый парень, ариец чистой воды, уверенный в себе, фанатик до мозга костей… «Позвольте мне…» Он уже был в чудовищном состоянии, и товарищи, которые им занимались, отказались. «Позвольте мне…» Они находились в сарае, вдали от всего, пора было уходить, следовало избавиться от этого немца до наступления ночи. «Позвольте мне…» Уверенный, не терпящий возражений голос Матильды. Ни тени сомнения. Анри дал слабину — он согласился. Потребовал только, чтобы с ней остался вооруженный мужчина. Таково было его условие. Остался Жиль — Анри вспомнил его имя. Остальные ушли, оставили их, Герхарда и Матильду, наедине. «Ты можешь зайти к моим родителям? Чтобы они попусту не волновались».

Анри зашел к доктору Гаше, ему открыла жена доктора, он их успокоил — они ему доверяли.

Спал он плохо. На следующее утро, встревоженный, он появился первым, на рассвете. Товарищ из охраны дремал на сене у начала дороги — автомобиль Анри разбудил его.

— Он мертв, — доложил товарищ.

Выглядел он оглоушенным, наверняка от усталости.

— Где Матильда?

Ни слова не говоря, Жиль указал на сарай. Анри бросился туда, рывком распахнул дверь, Матильда проснулась.

— Ты напугал меня, — сказала она, поднимаясь.

Она одернула юбку, словно выходила из-за стола. Она протянула ему лист бумаги, он узнал ее почерк. Судя по черным следам у нее под ногтями, воды там не было, колодец давно пересох. «Здесь все», — сказала она. Два имени, дата, место, с десяток слов. Он прошел в глубину сарая, там светила подвешенная к балке на шнуре лампочка. Земля возле стола была влажной, она впитала много крови. К тому же распростертый солдат был белым, выпотрошенным, как рыба. Анри стошнило. Все пальцы рук и ног грудой валялись в ведре, должно быть служившем для дойки коров, когда ферма еще существовала. Вместе с глазами, яичками и чем-то еще, чего ему не удалось опознать.

— Я смертельно устала, можешь попросить Жиля проводить меня?

Она была здесь, она улыбалась. Она ждала похвал? Нет, не этого она хотела. Она собрала свои вещи, обернулась и посмотрела на Анри. Это лицо отпечатается в его памяти и будет возникать перед ним всякий раз, когда что-то вот-вот должно будет произойти между ними. Это не было лицо уставшей женщины — это было лицо женщины… удовлетворенной.

Во дворе Жиль признался Анри:

— Я ушел… Я не мог больше это слышать, понимаешь? — оправдывался он.

— Ну что, пошли? — спросила Матильда.

Жиль опустил глаза и направился за сарай, к своей спрятанной машине. Матильда поцеловала Анри в щеку и пошла прочь. Эта фигура совратила бы и святого.

После в группе ничто уже не было как прежде.

Матильда была… Анри пытался подыскать слово. Когда речь шла о той Матильде, времен войны, слов требовалось немало.

История с двумя прирезанными солдатами порядком поразила товарищей, но ночью Матильда в компании сержанта окончательно парализовала сеть. С тех пор бойцы четко разделились на тех, кто категорически отказывался с ней работать, и тех, кто перед ней преклонялся и был ей безгранично предан. Она была призраком и тайной советчицей, музой и талисманом, богиней и дьяволом. Тогда Анри особенно поразило то, что многие мужчины стали желать эту женщину. Уступала ли она их ухаживаниям? Никто не похвастался.

Никто не знал, кто такая на самом деле эта Матильда. Другого Герхарда никогда больше не случилось, но, если требовалось убить солдат или коллаборационистов, она всегда была тут как тут. Как будто это ее законное право. При этом она отдавала предпочтение холодному оружию. «Не так заметно, не так шумно», — говорила она.

Там, где была кровь, была Матильда.

А потом…

В 1947 году Матильда вышла замуж за доктора Перрена. Великолепная церемония… После чего Анри и Матильда потеряли друг друга из виду. В 1951 году он получил сообщение о рождении Франсуазы. Они с Матильдой должны были увидеться в Лиможе, где она преподавала французский язык, но ничего не вышло, а потом все прекратилось — такова жизнь. В 1955 году они вместе получали медаль из рук министра.

И встретились спустя пять лет, на похоронах доктора Перрена. Народу было полно, Анри потерялся в толпе, но Матильда издали заметила его, подошла и пожала руку, как старому товарищу. В образе достойной вдовы Матильда была неотразима. Анри подсчитал: ей тридцать восемь. Она никогда не была такой красивой, такой привлекательной, черный цвет великолепно ей шел. Несколько недель Анри спрашивал себя, признается он наконец или нет. А что, если у нее кто-то есть? Десятки раз он снимал трубку, чтобы позвонить ей, брался за ручку, чтобы написать, но всякий раз отказывался от своего намерения. Честно говоря, Матильда пугала его.

В то время Анри много путешествовал. Он искал и нанимал специалистов, которых сам называл «отбросы общества»: бывших вояк, вышедших в тираж отставных легионеров, замешанных в прибыльных преступлениях, — а для него это представляло большую трудность, потому что найти хорошего профессионала было почти невозможно. Всегда присутствовал какой-то дефект, мало встречалось людей по-настоящему продуктивных, на которых можно было положиться.

И вот в 1961 году ему в голову пришла идея. Он сам не понял, как это произошло, — это было озарение. Гениальный ход. Кто мог бы стать лучшей соратницей, чем зажиточная вдова с неоспоримым прошлым участницы движения Сопротивления? Он приблизил ее, отчего она прослезилась. Первое задание. Великолепно. Руководство в восторге. Тогда они почти перестали видеться — элементарная предосторожность, секционирование. Матильда поняла.

Время от времени они переговаривались из телефонов-автоматов. Задания следовали одно за другим, по три-четыре в год, но не реже. Некоторые за границей.

Иногда она брала с собой дочь Франсуазу, оставляла ее в отеле возле бассейна, отправлялась всадить пулю в голову женщине, нагнувшейся, чтобы поднять ключи от машины, и возвращалась — всегда элегантная, с покупками и подарками, которые она повезет в Париж.

За двадцать лет они встретились три раза. Анри неизменно оставлял эти встречи на волю случая, как если бы случай имел какое-то значение в его жизни. Они повидались в Париже в 1962 и 1963 годах — это был сложный период, следовало урегулировать новые правила. «Расставить все по местам», как сказало руководство. Его представители хотели рассмотреть всех исполнителей, они снова взялись за досье своих сотрудников, кое-кого из них Анри больше никогда не увидит. Зато с Матильдой все прошло как по маслу…

В следующий раз они встретились в 1970-м. Матильда была в расцвете своих пятидесяти лет. Она сохранила гибкую фигуру и эту свойственную только ей походку: талия слегка подается вперед вслед за шагающей ногой; в этой манере двигаться было что-то необъяснимо текучее. Они поужинали в «Бристоле». Матильда сияла. Она по-прежнему оставалась для Анри неисчерпаемой тайной. Еще позавчера она была во Франкфурте — срочное задание, нельзя было терять ни секунды, тройной тариф, клиент напуган, ладно, им немедленно займутся. За дело взялась Матильда. Она вошла в гостиничный номер. Их было трое: мужчина и две женщины. Три выстрела за три секунды; четыре минуты спустя она уже покинула отель, а оружие и державшая его перчатка лежали в мусорной корзине на ресепшн.

— Так я же поехала на лифте! — сказала она Анри, которому хотелось знать, как ей удалось беспрепятственно выйти из здания. — Ведь не думаешь же ты, что я бы на шпильках стала спускаться пешком с пятого этажа!

Матильда искренне рассмеялась, она была неотразима. Для Анри это был великий день. Никогда еще он не испытывал такого острого ощущения, будто вот-вот наконец что-то произойдет, что они сейчас объяснятся… А вот и нет. Когда она села в такси, чтобы ехать домой, Анри почувствовал, что силы оставили его. Это было пятнадцать лет назад.

И чем больше Матильда старела, тем совершеннее казалась эта отговорка.

Матильда стала грузной и медлительной, зрение у нее сильно ухудшилось, с первыми признаками жары она начинала потеть, вела машину, сидя в полуметре от ветрового стекла, и напоминала все что угодно, только не то, кем она была на самом деле.

Не вызывающей подозрений.

До недавнего времени.

Тут мысль Анри, словно маятник, вернулась к делу Кантена: это был несчастный случай? Что она и подтвердила довольно туманными аргументами. Или же это была трудность… скорей организационного характера? Это опасение не отпускало его. Через несколько дней должен был поступить контракт на новое задание. В Париже. Он сомневался, поручать ли его Матильде. Сейчас он впервые сомневался.

* * *

Матильда — мечтательница. Иногда, если позволяет погода, она достает садовое кресло и усаживается на крытой террасе перед входом в дом. Как старушка, говорит она сама себе. Она смотрит на деревья парка, на прямую аллею, ведущую к ограде.

Погрузившись в свои мысли, она может сидеть так целыми часами, до наступления вечера. Какого черта я делаю?.. У нее есть еще одна причина находиться здесь и ничем не заниматься: ее недомогание во второй половине дня. Всю обратную дорогу из Парижа ее тяжелое лицо дергалось от тика, раздражение на нем сменялось меланхолическим выражением, а потом без всякого перехода грустный и подавленный вид мгновенно вытеснялся насмешливой гримасой. Это зависело от того, думала ли она об Анри, ее дорогом Анри, о работе, которую он скоро должен ей поручить (до чего же тяжело ждать вот так, ничего не делая), или о беспорядке в доме, который она покинула, не прибрав в нем: он превратился в настоящий бедлам, надо бы мне как-нибудь пошевелиться, да уж ладно… Она заказала прислугу в агентстве Мелёна. Милая женщина, эта идиотка, попросила ее подробно описать, что ей надо сделать.

— Уборку в доме, вы вообще понимаете, о чем я говорю?

Той оказалось недостаточно, требовались уточнения.

— Вы когда-нибудь делали уборку у себя дома? — спросила Матильда. — Так вот, это то же самое, что у вас, только у меня…

Наверное, этот разговор измучил ее. Покидая агентство, она была совершенно взвинчена.

Милая женщина дала ей адрес девушки, которая живет недалеко и ищет работу.

— Она умеет делать уборку?

— Все умеют делать уборку.

— Возможно, но есть те, кто умеет, но не хочет этого делать. Вот я, например. И у меня нет никакого желания связываться с кем-то вроде меня.

Милая женщина вздохнула:

— Это одинокая молодая женщина, очень усердная и бодрая, и ей нужна работа…

Ее звали Констанция Как-то Там. Матильда уже забыла, как они договорились, кто из них должен позвонить.

Она все еще была взвинчена, когда остановилась на парковке супермаркета, и тут вдруг ее охватила страшная усталость. Ноги стали ватными, силы внезапно покинули ее. Когда она выходила из машины, дурнота расплющила ее, как цветок. Она посмотрела на снующих по проходам людей с набитыми товаром тележками, но эти картинки дошли до нее совершенно искаженными. Ей понадобилось ненадолго опереться на крыло своего автомобиля и подождать, пока не отступит дурнота. Потом на смену боли в сердце пришла печаль, и она подумала, что сделает покупки позже, в другой раз, а теперь лучше вернуться домой. Оказавшись в салоне машины, почти у себя дома, она немного успокоилась и двинулась в сторону «Ла Кустель». Это название захотел дать их владению ее муж, потому что так назывался другой дом, где он провел часть своего детства. Тогда Матильде не понравилось это имя, не говоря уже о том, что ее раздражало стремление доктора Перрена непрестанно привязывать все к былым воспоминаниям. Она уступила, потому что на самом деле это не имело никакого значения. Разве что теперь это название, которое ей по-прежнему не нравится, почти никто, кроме нее, не произносит. Даже ее дочь редко употребляет его — нельзя сказать, чтобы она очень любила этот дом; впрочем, она вообще ничего не любит, а уж ее муж — и того меньше, для него все, что не американское…

И вот теперь день заканчивался. Матильда сидела в кресле-качалке на террасе. Лежащий у ее ног Людо громко храпел.

Она считала на пальцах. Уже четыре месяца никаких вестей от Анри, он так ей ничего и не поручил. Хорошо, июнь, июль и август обычно пустые, все-таки работа у нее в основном сезонная… Нет, это не так. Матильда покачала головой: нет, по правде говоря, это всегда бывает периодами. Три месяца ничего не делаешь, а потом тебе поручают два задания, почти одно за другим. Значит, это будет сейчас, все же в сентябре… Не сердится ли Анри, вот в чем вопрос. Может, он только делал вид, будто что-то не так? Она уже подзабыла причину его недовольства — это было так давно, ей вспоминается только его несколько резковатый голос в телефонной трубке. И почему он не приехал повидать ее? Она была бы так рада встретиться с ним, с дорогим Анри. У них столько прекрасных общих воспоминаний… Анри был полной противоположностью ее мужа. Мужа она никогда не хотела, они занимались «этим» просто потому, что так полагалось, и помимо того, что он это делал по-дурацки, тут был вопрос чувственности — у них не ладилось. Они превосходно понимали друг друга, его смерть очень огорчила ее, как если бы она потеряла друга своей юности. И все. Зато Анри она желала неистово. Стоило ему пожать ей руку, как она мгновенно всем телом ощущала его прикосновение. Матильда никогда ему об этом не говорила. Она дочь врача, из буржуазной семьи — женщине не пристало делать подобные признания мужчине. А он, разумеется, из-за своего положения… Он был руководитель, командир, он командовал! Не станет же он овладевать женщиной, товарищем по оружию, между двумя взрывами…

А потом, после войны, жизнь вошла в свое русло…

И все же он мог бы догадаться, что она помирает со скуки, и дать ей немного поработать!

Неблагодарный, вот ты кто, Анри!

— Мадам Перрен?

Я не прошу тебя достать мне луну с неба, просто дай мне какую-нибудь работу! Чтобы я могла быть полезной! Ты-то наверняка разъезжаешь, отдаешь приказания, у тебя есть дело, мог бы позаботиться и о других, особенно о своей старушке Матильде! Она не так уж и сдала, как ты думаешь! И еще могла бы тебя удивить!

— Мадам Перрен!

Матильда подняла голову.

Этот дурак Лепуатевен, ее сосед. Его дом справа, всего метрах в сорока. Из-за разделяющей их живой изгороди они не могут видеть друг друга, поэтому время от времени он по-соседски заглядывает к ней под благовидным предлогом: занести каких-нибудь овощей со своего огорода. Матильде они совершенно ни к чему, однако она любезно принимает соседские дары и при первой же возможности выбрасывает в помойку. Как он себе представляет, этот болван, — что я буду делать с двумя килограммами кабачков…

Она узнала его силуэт за изгородью: тучный приземистый мужчина, из тех, что потеют. Одно только воспоминание о его влажной ладони уже вызывало у Матильды отвращение. Она знаком пригласила его войти. Он толкнул калитку, замок которой был сломан уже целую вечность. Надо бы починить, но Матильде и без того есть о чем думать. Людо проснулся, заметил чье-то присутствие и, уже подрагивая в предвкушении того, как он сейчас бросится навстречу пришедшему, поднялся на ноги. У него добрый нрав, он никуда не годится как сторожевой пес.

— Людо! — раздался резкий окрик Матильды.

Если бы она позволила, он бросился бы к Лепуатевену, стал бы лизать ему руки — только этого не хватало! Людо снова послушно улегся.

Матильда смотрела, как сосед приближается к ней с ивовой корзиной в руке. Вот ведь напасть.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил?

— Я отдыхала. Чудный вечер, не правда ли?

— Да. И безветрие. Здесь салаты, — сказал он, ставя корзину на пол.

Ну да, что за идиот, я прекрасно вижу, что это не свекла…

— Как это мило с вашей стороны, — улыбаясь ответила она.

Это был мужчина лет пятидесяти, с каштановыми усами, спокойный, как пенсионер, который досрочно прекратил работать. Она мало что о нем знала, ей было совершенно на него плевать.

Они побеседовали о погоде.

Матильде хотелось бы поговорить, да только не с Лепуатевеном, это так скучно! Погода, радости сельской жизни, счастье иметь собаку… Как-то вечером он стал распространяться о немецкой овчарке, которая была у него в течение тринадцати лет. Подробно рассказал о ее параличе, недержании… Когда он дошел до истории о том, как отправился к ветеринару, чтобы усыпить собаку, на глазах у него выступили слезы. Стоило тащиться к ней ради такого разговора, вполне мог бы остаться у себя дома.

Матильда долгие пятнадцать минут терпела весь этот вздор, но с наступлением вечерней прохлады мсье Лепуатевен решил, что пора домой.

— Вы не рассердитесь, если я не буду вас провожать? — спросила Матильда.

Он обожал такие ситуации — они позволяют улыбнуться, выглядеть галантным мужчиной, понимающим подобные вещи.

— Вы шутите, мадам Перрен! Ни в коем случае! — И он разразился звонким смехом. — Можно подумать, я дороги не знаю!

Он исчез за калиткой, сделав прощальный взмах рукой, на который Матильда не ответила.

Не понимаю я этого человека… У нее не было никаких претензий к нему, но эта его угодливость — за таким поведением зачастую что-то скрывается, какая-то темная сторона… Не буду ему доверять, решила она.

— Людо, домой!

Псу не надо было повторять дважды. Матильду вдруг пробрал озноб, она немного помедлила на пороге — все из-за этого кретина Лепуатевена, он хочет ее смерти, иначе и быть не может.

Прежде чем подняться в спальню, она поискала очки. Она вовсе не любительница чтения, но, если не прочтет на ночь хоть четыре строчки, не может уснуть. Она нашла их в ящике комода. Вместе с бумажкой, которую расправила. И от радости сердце у нее забилось сильнее.

— О, спасибо, Анри! Какой же ты милый! Ага, выходит, ты не забыл своей старушки Матильды, да?

Она стала читать. Почерк был ее, но Матильда не помнила, чтобы писала это, а поскольку она не имела права делать записи, то отбросила эту мысль… Она была так взволнована, что ей пришлось присесть в кресло. Она включила лампочку на круглом одноногом столике и прочла: «Констанция Манье, бульвар Гарибальди, 12». Это в Мессене, захолустье возле Мелёна, почти предместье. Потому-то Анри и дал ей эту работу, ведь это недалеко от нее, он не хочет, чтобы кто-то приезжал издалека, наверняка из-за лишних расходов…

Хорошо, она довольна.

— Людо, ко мне!

Пес медленно подошел, она погладила его по голове, и тогда он доверительно положил морду ей на колени.

— Хорошая собачка… Мы с тобой скоро поработаем, мой мальчик. Анри поручил нам одно дело. После большого перерыва, ты понимаешь?

Матильда успокоилась. Она хотела, чтобы на сей раз Анри был доволен, чтобы не звонил ей потом со своими невнятными упреками, в которых черт ногу сломит.

— Эй, Людо, мы же хорошо сделаем свою работу, верно?

6 сентября 1985 года

Ее разбудил шум драки. Выстрелы. С сильно бьющимся сердцем она вскочила с постели, рывком распахнула дверь. Натан сидел перед телевизором. Действующие лица косили друг друга из пулемета. Она не смогла сдержаться:

— Что еще за…

Она удержала слово, но не движение. Схватила пульт, мгновенно наступила тишина. Натан посмотрел на нее. Она спала в трусиках и короткой футболке. Неприлично. Она бросилась в спальню, натянула длинный свитер, стало еще хуже, слишком сексуально, но ей не хотелось опять переодеваться, и она так и осталась стоять, пристально глядя на него.

— Прежде чем включать телевизор, надо спрашивать!

— У кого?

— У меня!

— Мне было скучно…

— Ну и что? Ты не мог немного подождать, пока я не встану?

— А во сколько ты встаешь?

Констанцией овладело сомнение. Она бросила взгляд на часы. Вот черт, половина одиннадцатого, она что, не слышала будильник? В комнате повисло осуждающее молчание.

— Я купила тебе кое-что на завтрак…

Она вошла в кухню. Коробка с хлопьями осталась на столе. Натан позавтракал, вымыл посуду, вытер ее и убрал; она не знала, что говорить. Он смотрел в пол. Надо что-то сказать.

— Ты умылся? Пойдем, я тебе покажу…

Она отвела его в ванную, показала, где лежит мыло, где полотенце, она широко улыбалась, она вновь воодушевилась — ну да, этот ребенок произвел на нее впечатление.

— Я справлюсь, — произнес он, чтобы успокоить ее.

Она закрыла за собой дверь, сделала глубокий вдох. И увидела, что в окна лупит дождь. А она наметила зоопарк и пикник, вот бестолочь.

* * *

Это предместье представляло собой пустырь с торчащими на нем рядами зданий. Газоны больше напоминали сдутые автомобильные покрышки. В течение дня там стояли автомобили: машины у людей были, а вот работы не было. Так что люди ремонтировали машины, чтобы хоть чем-то заняться. Вот почему, если еще прибавить дилеров, на улицах постоянно толпился народ, которому больше нечего было делать, кроме как смотреть, кто приехал, кто уехал, кто паркуется. Для Матильды это усложнило наблюдение, особенно с ее новеньким «Рено-25», который привлекал внимание. Поэтому она довольствовалась тем, что, сделав вид, будто заблудилась, проехалась по кварталу. И осмотрелась на местности. Единственный укромный наблюдательный пост — какая-то улица на углу бульвара Гарибальди, где жила ее жертва.

С раннего утра зарядил дождь, поэтому на улицах было малолюдно и спокойно; просто придется время от времени включать вентиляцию, чтобы не запотевали стекла.

Матильду что-то беспокоило. Это было далеко не первое ее задание, но ей еще никогда не приходилось работать с такой целью. Эта Констанция была девушка лет тридцати, худая, даже тощая, в которой Матильде виделись замашки лесбиянки. Хотя у нее есть малыш, так что вряд ли.

Она жила в социальном доме, расположенном в квартале безработных, лавчонок с изрисованными граффити металлическими ставнями и дешевых мини-маркетов… Совсем не тот тип цели, с какими она обычно имела дело. С другой стороны, подумала Матильда, каждый имеет право умереть, так почему бы не эта молодая женщина. Но, выслеживая свою цель, выбирая момент или угол, место и так далее, она никогда не упускала случая поразмыслить над тем, почему ее жертва стала предметом контракта. В случае этой Констанции речь наверняка идет о наркотиках, о дилере, возможно о сексе.

Как бы то ни было, чтобы ее убрать, кто-то тратит такие деньги, каких этой девице, похоже, хватило бы, чтобы прожить как минимум полгода; так что причина наверняка имеется.

* * *

Дождь нарушил ее план. А плана «Б» у нее не было.

Констанция дала слабину (плохое начало) и, пока приводила себя в порядок, позволила Натану смотреть телевизор. Утро прошло быстро, дождь не прекратился.

И тогда она неожиданно опустила руки. Нервы были на взводе.

В полдень она сообщила:

— Я думала после зоопарка устроить пикник на природе. Но…

Оба посмотрели в окно.

— Поедим дома, вот и все.

Она решительно принесла на стол бумажные пакеты с фруктами, завернутые в фольгу бутерброды, пачки чипсов, большую бутылку кока-колы. И поскольку она больше не стремилась понравиться Натану, предложение было благосклонно принято.

— Ничего страшного, — сказал он. — К тому же я зоопарк…

— А, так ты тоже?

Завернуть бутерброды в фольгу оказалось дурной затеей: хлеб сделался дряблым, влажным, жевать его — одно мучение, вот ведь беда.

Они поели, сидя напротив друг друга и обмениваясь незначительными фразами. Несмотря на неудачу с бутербродами, все складывалось не так уж плохо. Натан уничтожил пачку чипсов. Он показался ей ужасно милым, и она улыбнулась.

— Почему ты смеешься?

— Потому что… я вот думаю, оставишь ли ты мне чипсы…

— Ой…

Он поспешно протянул ей то, что осталось от пачки, по-настоящему огорчился, принялся извиняться. И все же размышлял, как же они проведут сегодняшний день.

— Может, в кино? — предложила Констанция.

Натан просто кивнул: ладно. В субботнем выпуске телевизионных новостей сообщили репертуар ближайших кинозалов.

— Как насчет «Бесконечной истории»?[14]

Натан спросил:

— А «Гремлинов» нет?

Констанция поискала в списке. Нет, сейчас нет… Тогда пусть будет «Бесконечная история», посмотрим.

— Хорошо, — сказала Констанция, — раз днем мы идем в кино, хорошо бы мне сбегать купить чего-нибудь на ужин…

Она разговаривала сама с собой и топталась на месте, не в силах принять решение:

— Я не возьму тебя с собой за покупками, чтобы ты не промок под дождем.

Было видно, что она колеблется. Натан вопросительно смотрел на нее.

— Только вот оставлять тебя одного — это…

Она хотела сказать, «не очень правильно». Разве ребенка такого возраста оставляют одного в квартире? Дождь продолжал стучать в стекла. Или в такую погоду его пешком тащат с собой в супермаркет?

— Да мне все равно, могу и остаться, — успокоил ее Натан. — Только если мне нельзя будет смотреть телик…

Его слова рассмешили обоих.

Когда она выходила из квартиры, Натан сказал:

— Пикник был суперский…

Похоже, он говорил искренне. Казалось, он хотел добавить что-то еще. Констанция чувствовала, что вот-вот сдастся. Она собралась было обнять его, но передумала. Она знала, что сейчас не стоит, еще не пора… Натану понадобится время, это должно исходить от него. Есть столько причин не делать этого, она так страдает от нестерпимого желания прижать его к себе! Сколько недель, месяцев, лет она ждала этого мгновения, которое пока не наступило. Она даже задохнулась. Но ей было страшно все испортить. Констанция снова овладела собой, сделала вид, будто он сказал какую-то банальность, но милую.

— Да, получилось вкусно.

— Особенно чипсы…

Они улыбнулись друг другу.

Выйдя на лестницу, Констанция ощутила такую эйфорию, какую не испытывала с тех пор, как… Какую не испытывала никогда.

* * *

По правилам Матильде следовало бы позвонить в отдел снабжения. Но она решила подождать. Сначала ей было необходимо отделаться от своего железа. Дома у нее целая куча оружия, которое — она уже не помнит, по каким причинам, — не закончило свои дни в Сене. Оно там, в коробках, в ящиках, не проходит и трех дней, чтобы она не наткнулась на новое. Матильда выбрала «уилди магнум», которым пользовалась, наверное, года два или три назад, — ей очень нравится этот прекрасно сбалансированный пистолет с красивой деревянной рукоятью. Ствол у него длинный, что делает его немного громоздким, но вещь уж очень красивая; разумеется, именно потому она его и сохранила. К тому же это крупный калибр, как она любит.

И все-таки она спрашивала себя, не домработница ли эта Констанция Манье.

Разве ей не следовало позвонить Анри, чтобы уточнить?

Была в этой истории какая-то неувязка.

В случае крайней необходимости существует особый номер, на который можно оставить сообщение. Матильда его знает. Анри всегда сразу перезванивает.

Она включила дворники, порылась в карманах в поисках бумажки, нашла ее, совершенно мятую, с трудом разобрала почерк — нет, похоже, это та самая.

Матильда чувствовала себя в дурацком затруднении. Ей не удавалось поверить в то, что — она это знает — на самом деле было очевидно.

Бесспорно. Ее цель четко обозначена, однако ее не отпускало сомнение.

И в этот самый момент там, в конце улицы, появилась девушка.

На ней нейлоновый плащ, очень легкий, она прижимает его к себе, потому что не только льет сильный дождь, но еще и дует порывистый ветер.

Матильда не колеблется и доли секунды.

Она выбирается из машины, обходит ее, она уже промокла до нитки. Открывает пассажирскую дверцу, наклоняется, шарит в бардачке. Когда она распрямляется, молодая женщина уже поравнялась с ней, но она идет быстро, с низко опущенной головой. Ей приходится шагнуть в сторону, чтобы не наткнуться на открытую дверь, она вдруг поднимает глаза на пожилую полную женщину, у которой нет ничего, чтобы защититься от ливня, но резко останавливается при виде дула пистолета, которое кажется ей очень длинным. Подумать об этом она уже не успеет.

Матильда почти в упор стреляет ей в сердце.

С прилипшими ко лбу мокрыми волосами, в облепившей тело одежде, Матильда возвращается в машину.

Меньше чем через тридцать секунд она трогается с места.

Кто-то подбегает, прикрывая голову газетой, и кричит, заметив распростертое на тротуаре тело и стекающую в водосточный желоб кровь…

Матильда выезжает на главную улицу по направлению к «Ла Кустель». Протирает запотевшее ветровое стекло тыльной стороной ладони.

— До чего же осточертел этот дождь…

8 сентября 1985 года

Прежде чем покинуть кабинет, Васильев открыл тоненькую папку с делом семьи Тан. Это фамилия Теви.

За ее недомолвками в разговоре о родных он уловил не только застенчивость: в них чувствовалось и замешательство. Что, по сути, он о ней знал, кроме того, что она медсестра, сиделка, живет где-то в районе станции метро «Порт-де-ла-Шапель» и имеет допотопный «Ами-6»?

Тогда он докопался до документов иммиграционной службы.

Если Теви присутствовала там лишь в форме чисто административных данных (прибытие во Францию, прошение о подтверждении дипломов, запись в университет и так далее), то двое ее братьев были хорошо известны полиции. Родившиеся в 1958 году близнецы неоднократно подвергались арестам. Они руководили довольно мелкой сетью торговли наркотиками, но два года назад заинтересовались рынком проституции. Убогие гопники, ожесточенные своей иммигрантской участью и жаждущие обрести место под солнцем.

Васильев понял, почему Теви не испытывает особого желания рассказывать о них флику Рене…

Приезжая в Нейи, Васильев всегда бросал взгляд на припаркованный перед домом автомобиль Теви. Потрепанный кузов потускнел, все в нем отдавало ветхостью. На зеркале заднего вида болталась флуоресцирующая фигурка Будды, а передние и задние сиденья были покрыты азиатской тканью. Автомобиль напоминал жертвенник.

— Ваш «ами» столкнулся с автобусом? — спросил Васильев, когда Теви открыла ему дверь.

— А, да…

Она на мгновение задержала его:

— Обещайте, что не станете ругать Мсье!

Рене слегка растерялся.

— Подождите!

Теви уже направилась в гостиную, и Васильеву пришлось ее догонять.

— Он-то какое отношение к этому имеет?

Некоторое время Теви переминалась с ноги на ногу, а потом решилась:

— Я вам не говорила, потому что… В общем… Он захотел попробовать.

— Что попробовать? Порулить?!

— Он показал мне права!

— Выданные когда?

— В тридцать первом году. Немного устаревшие, верно. Но это законно!

— Где он… вел машину? На улице?

— Ну, сперва по аллеям парка.

— Там же играют дети!

Васильев был в бешенстве.

— Да, но в школе в это время шли уроки! К тому же я постоянно держала руку на тормозе. Чуть в сторону — и хоп! — я тормозила.

Она понизила голос, склонилась к его плечу:

— Вам я могу сказать: поначалу это было ужасно…

— Поначалу… Подождите… Он что, по-прежнему водит машину?

— Он делает большие успехи. Я хотела преподнести вам сюрприз, чтобы он как-нибудь повез нас с вами… Но…

Васильев ждал продолжения.

— По правде говоря, он не готов. Не уверена, что он мог бы проехать по городу за рулем, мне это представляется очень… рискованным.

Васильев опешил.

— Он попал в аварию?

— Нет! Он только зацепил бетонный столбик на углу улицы, ничего серьезного, вы же не станете его за это ругать. Он оплатил ремонт, мне надо только найти время, чтобы отвезти машину в мастерскую, вот и все…

Васильеву было крайне необходимо поговорить с Теви, но она уже убежала.

Даже Мсье заметил, что Рене стал приходить чаще, и прекратил журить его за редкие визиты. Теперь он только говорил: «А, вот и ты, малыш Рене, мне это приятно…»

Поступки Теви и Мсье тревожили Рене еще и потому, что у него складывалось ощущение, будто дело идет к концу. Во время обеда (азиатского, здесь питались только так) снова вспомнили Мориса Кантена, потому что в вечернем выпуске телевизионных новостей показали посвященный ему сюжет.

— Видать, странный он был субъект…

Эпизод с «Жокей-клубом», похоже, полностью испарился из памяти Мсье, как и само имя Мориса Кантена.

Потом во время игры в «желтого карлика» Мсье стал пропускать по два хода, вообще не делая ставки, или ставить дважды за один ход. Это было не бог весть что, но подобная забывчивость могла развиваться. Поначалу Рене улыбался Теви, которая тоже замечала. Потом он перестал улыбаться, просто старался играть с увлечением, однако тревожился, и это было видно. Они смотрели вечерние новости, и когда Мсье задремал, именно Теви взяла инициативу в свои руки:

— Да, он забывается немного чаще, чем прежде. Потому-то я еще даю ему порулить. В скором времени многое уже будет невозможно…

Васильев это понимал.

— Есть ведь и еще что-то, верно?

Теви кивнула, но ее сдерживала профессиональная тайна. В любом случае Рене не испытывал никакого желания узнать больше. Вдобавок он чувствовал, что его одолевает посторонняя мысль, а он не знает, что с ней делать.

Увидятся ли они еще с Теви, когда Мсье уйдет?

* * *

Божественный сюрприз: весточка от Анри!

И правда, сюрприз, а их не так уж много! Контракт на Констанцию выполнен превосходно, в рекордный срок, так что Анри должен быть удовлетворен. Поэтому дает ей новую работу!

Это была открытка с видом Парижа, отправленная из Парижа. Эйфелева башня. Ни текста, ни подписи, только марка и штемпель, датированный вчерашним днем.

Матильда по дорожке возвращается к террасе от висящего у калитки почтового ящика. До чего же она рада! Она рада работать, еще бы, все любят работать, к тому же она уверена, что Анри больше на нее не сердится.

Мсье Лепуатевен целыми днями торчит на своих грядках, возле изгороди, по пути она слышит, как он кричит: «Здравствуйте, мадам Перрен!» Она остерегается этого типа, как чумы, но сегодня она чувствует в себе некую игривость, так что пусть уж его: «Здравствуйте, мсье Лепуатевен!» — голос у нее звонкий, веселый…

Людо ходил вместе с ней и теперь резвится возле изгороди. Его привлекает присутствие мсье Лепуатевена. Может, тот чем-то подкармливает пса, когда меня нет поблизости? Интересно чем? Этот сосед какой-то мутный, неясный, она с самого начала не чувствует его.

— Ко мне, Людо!

Она продолжает свой путь к террасе.

Открытка означает, что завтра к полудню ей следует быть в телефонной будке. Всего изображений пять: какой-нибудь памятник, люди, улица или авеню, картинка сепией в стиле ретро или гора с видами в разных ракурсах. Определенному сюжету на открытке соответствует определенная телефонная будка поблизости от дома Матильды.

Она резко останавливается. Памятник — это какая будка?

В которую она ходила по поводу того типа с авеню Фоша? А по поводу Констанции? Вылетело из головы; ну ничего, вернется.

Но воспоминание не возвращалось. День прошел в размышлениях. Матильда составила список пяти будок, но ей не удалось обнаружить хоть какую-нибудь связь с открытками — она не прослеживалась. Поначалу Матильда встревожилась: неужто я теряю память? Да нет, что за идиотизм, просто она давно не работала, потом получила довольно-таки трудный контракт (одна эта дорога на авеню Фоша, такой стресс…). Любой на ее месте впал бы в подобное состояние. Нет, дело не в этом. Наступил вечер, затем ночь. Матильда уснула и пробудилась с мыслями о парижских памятниках. Она кладет возле себя список телефонных кабинок, все путается у нее в голове, она гасит свет, но спустя час вновь зажигает его и все вертится в постели.

Утром, утомленная бессонницей, она пила кофе на кухне.

— Ну-ка, оставь меня в покое!

Людо вновь благоразумно улегся в свою корзину; Матильда даже не подумала открыть ему дверь, чтобы он вышел по своей надобности. Это рискованно, он вздохнул.

— Замолчи!

Матильда пыталась сосредоточиться.

Разумеется, это бесполезно: она провела такую ночку, что не способна думать сразу о двух вещах.

Людо заскулил.

— Заткнись!

По правилам она должна быть в будке в полдень, обнаружить за телефонным аппаратом записку с данными, выучить их, порвать бумажку, положить на то же место. Вот и все. Если она не может прийти туда к двенадцати, следующая встреча назначена на восемнадцать часов в той же будке. Если же Матильда не пришла и записка осталась нетронутой, задание аннулируется, то есть передается кому-то другому.

Людо поднялся со своего места и теперь скулит у входной двери. Этот пес раздражает Матильду.

— Ты что, не понимаешь, что бесишь меня?

Она подошла, и он, опустив голову, отступил на два шага.

— Ладно, давай, только оставь меня в покое!

Она открыла дверь — пес стремительно выскользнул наружу и побежал писать на газон. Матильда по-прежнему была погружена в свои размышления. Будки довольно далеко одна от другой. Она сверилась с картой. Их расположение образует большой квадрат, в центре которого находится ее дом, — это приличное расстояние. Она принялась на скорую руку строить план: приехать в первую будку, скажем, без десяти. Ей неизвестно, в какое время «почтальон» положит записку, но явно незадолго до полудня. Так что без десяти выглядит резонно. Она подсчитала: если ехать быстро, за двадцать минут она доберется до второй кабины. Первая на десять минут раньше, вторая — на десять минут позже: легко исполнимо. Если она начала не с той будки, значит не повезло. Ей придется являться на следующую встречу, прибегать к той же уловке, непременно снова ехать быстро, рискуя попасть в аварию…

С чего начать? Ей надо выбрать две будки. Какие именно?

Садясь в машину, она все еще не приняла решение.

Вперед, в Бастидьер. В двадцати километрах от ее дома.

Она прибыла на место без двадцати двенадцать, слишком рано. Если «почтальон» находится где-то поблизости, чтобы наблюдать и забрать записку, когда Матильда с ней ознакомится, это осложнит ситуацию. Поэтому она сделала круг по деревне, отъехала от нее и возвратилась к будке. На часах было без десяти двенадцать. С бешено колотящимся сердцем она вышла, готовая снова сесть в машину и на всех парах мчаться к… Она сняла трубку, сунула руку за аппарат и… записка была там! Повезло с первого раза! Это знак судьбы! Спасибо, Анри! (Она его расцелует.) Матильда сунула записку в карман, возвратилась в автомобиль, развернула бумажку, глядя прямо перед собой, сделала вид, что запоминает, хотя на самом деле вслепую записывала данные к себе в блокнот достаточно крупным почерком, чтобы потом суметь прочесть. Наконец снова взяла записку и сделала вид, что прекрасно закрепила все в памяти. Выходя из машины, она чувствовала себя бодрой, — еще немного, и она блаженно разулыбалась бы. Она вошла в будку, сняла трубку, якобы стала набирать номер и ждала ответа, а сама в это время засунула разорванную записку за аппарат, после чего повесила трубку и села в машину.

Обычно в этот день ей следовало позвонить в отдел снабжения, но она предпочла воспользоваться тем, что было у нее под рукой, чем куда-то бежать: они всегда доставляют все очень далеко от ее дома, в самые невозможные места.

Вернувшись к себе, она поискала, что у нее есть. Ишь ты, «дезерт игл», похоже, давненько не был в употреблении, а ведь это прекрасный инструмент и хорошо делает свою работу.

На кухонном столе она увидела свой блокнот, куда крупными корявыми буквами записала: «Беатриса Лавернь, Париж XV, улица Креста, 18».

* * *

Не каждый день мелёнской бригаде выпадало заниматься таким убийством. Здесь друг друга убивали, как в любом другом месте, но преступность базировалась в зонах, отчетливо ограниченных скоплениями домов, которые можно было опознать по уровню безработицы, превышающему средний по стране, и по плотности иммигрантского населения, что позволяло другим кварталам не ощущать себя захваченными. Короче говоря, это был самый обыкновенный уголок Франции. А потому здесь случались сведения счетов между соперничающими бандами, стычки между торговцами наркотой, но чтобы тридцатилетняя девушка была ликвидирована посреди улицы из сорок четвертого «магнума» — с таким полиции приходилось сталкиваться нечасто.

На столе были разложены все имеющиеся данные.

Комиссар, крупный мужчина предпенсионного возраста, рассматривал фотографии жертвы. Одну за другой — антропометрические снимки, сделанные перед ее первой посадкой. Хорошенькая, худенькая, видно, что с характером. А вот другие: по всему видать, что она не исправилась, похоже, тут замешана наркота. И наконец, ее тело на тротуаре, очень плохие фотографии. Разумеется, была сделана попытка защитить место преступления брезентовыми тентами, но лило так, что пока полиция прибыла на место, пока приступила… Тут еще ветер внес свою лепту, брезент сорвало, криминалистам пришлось работать на скорую руку. Если дело дойдет до суда, управление может заартачиться, но пока об этом нет речи.

В настоящий момент старого комиссара интересовало оружие. Явно крупнокалиберное, тяжелое, из редких.

Документы девушки оказались у нее в сумке, мальчонку обнаружили перед телевизором, и он был удивлен появлением фликов в форме. Его взяла на себя молодая женщина из бригады; она увела его, все ему рассказала, и он расплакался. Его передали в социальную службу, ему придется вернуться в учреждение, которое он только что покинул… Что такого натворила эта Констанция, чтобы ее пристрелили вот так, прямо посреди улицы? А если это сигнал, то кому? Она была зарегистрирована в агентстве по найму на временную работу, возглавляемом некой мадам Филиппон, которая залилась слезами. Она утверждала, что девушка исправилась, что завязала не только с наркотиками, но и с нездоровыми связями, и все, чего она хотела, — это вернуть своего малыша. Вот ведь история…

Но что-то в этом деле не клеилось.

Тогда комиссар отложил документы в сторонку и приказал своей бригаде продолжать расследование и опросить все подразделения на предмет способа и орудия убийства: крупный калибр, прямо в сердце, — может, кому-то это что-нибудь напомнит? Как знать…

11 сентября 1985 года

Матильда всегда носит свои инструменты с собой, даже при слежке. Что в случае с этой Констанцией очень пригодилось: обнаруживаешь объект и сразу делаешь свою работу. Не всегда это так уж просто. Бывает, цель надо преследовать долгие дни, Матильде это не слишком нравилось. С возрастом она стала нетерпеливой, все должно идти как по маслу. На тот случай, когда рекогносцировка требует времени, более десяти дней, существует протокол для информирования отдела кадров. Это сложновато, и Матильда не уверена, что помнит, как это делается. Не то чтобы ей изменяет память, просто с ней давно не случалось ничего подобного. Авеню Фоша, ровно неделя, от воскресенья до воскресенья. Эта Констанция Как-то Там, кратчайший срок — ясно, что Анри на седьмом небе от счастья. С Лавернь она тоже не собирается медлить.

Красотке года двадцать четыре. У папаши водятся денежки. Эта ее раскованная походка, манера делать шопинг… У нее в сумочке есть деньги и золотая банковская карта, которой она тычет направо и налево… И живет она в очень милом квартале…

Матильда целых три дня ходила за ней по пятам, выслеживала, поджидала. Занятия в университете еще не начались, так что девчонка этим пользовалась. Бассейн, шопинг, бег трусцой… Что-то мне кажется, она не особенно старательно пишет свой курсовик.

Постоянная слежка, долгие часы ожидания, когда надо все фиксировать, все анализировать, все проверять, выматывают Матильду. Каждый день эта девица носится по Булонскому лесу. Она оставляет свой «остин купер» на парковке, разогревается, очень внимательно следя за тем, чтобы все видели, какая у нее великолепная задница; затем приступает к пробежке, которая продлится добрых два часа. Матильда не может проследить ее маршрут в поисках подходящего места, придется взяться за это по-другому.

Жизнь Лавернь представляется ей совершенно неинтересной. Матильда не знает, кто настолько осерчал на нее, что даже заказал ее смерть, но она этого человека понимает: девица невыносима, даже вредна. Так что я ее укокошу.

Только вот к концу второго дня Матильда все еще не нашла решения, позиции, которая позволила бы ей упредить свою жертву, выгодное место, где встать. Все вполне привычно, разве что руководство не просто так назначает первый срок через десять дней… Однако наутро третьего дня события принимают для Матильды хороший оборот. Она спешила поскорей разделаться с этим заданием, чтобы получить следующее, поинтереснее. Следуя за автомобилем девицы по парижским улицам — действие происходило в Пятнадцатом округе, — она размышляла о понятии «интересное дело». Неожиданно «остин» свернул на наклонный пандус парковки торгового центра. Встревоженная Матильда двинулась за ним до второго уровня и затормозила, увидев, как далеко впереди девица паркуется метрах в десяти от выхода для пешеходов, к лестницам и лифтам. Матильда тотчас же осознала, что ей представился великолепный случай. Еще нет десяти, парковка почти пуста. Через несколько мгновений, поставив машину, девица выйдет и по проходу между автомобилями направится к дверям. Тут-то Матильда ее и примет. Она припарковалась в противоположном углу — никто не попросил ее проехать немного вперед или подвинуться. Едва увидев девицу, она тронется с места, выедет ей навстречу и окажется рядом с ней еще до того, как та дойдет до выхода. Матильда уже схватила свой «дезерт игл», зажала его между ляжками, опустила окно с пассажирской стороны, через которое будет стрелять, и наклонилась, чтобы открыть бардачок и достать оттуда глушитель.

С этого момента события станут разворачиваться для Матильды стремительно и примут очень дурной оборот. Потому что она недостаточно хорошо рассчитала время, которое потребуется девице Лавернь, чтобы выйти из машины и оказаться у двери. А Матильде еще необходимо надеть очки, накрутить глушитель, убрать в багажник то, что не должно оставаться на виду в салоне, и так далее. Тем временем девица Лавернь взяла сумку, хлопнула дверцей и, прежде чем Матильда успела взять глушитель, уже уверенно шагала по центральному проходу.

Матильда, вдавив в пол педаль газа, на первой скорости срывается с места, двигатель ревет, девица Лавернь смотрит на слишком быстро приближающуюся машину и, не спуская с нее глаз, отскакивает в сторону.

Оказавшись рядом, Матильда резко тормозит, так и не успев привинтить глушитель.

Девица, оцепеневшая при виде этой женщины, которая выпростала руку из пассажирской двери и целится в нее из внушительного пистолета, который кажется ей огромным, как скалка, не успевает больше ни о чем подумать, потому что получает пулю в низ живота и падает на цементный пол между двумя автомобилями. Жуткий грохот выстрела отражается от бетонных колонн, очень низкий потолок ускоряет распространение шума, и кажется, будто парковку приподняло землетрясением.

Такое попадание, в область гениталий, крайне болезненно, кишки вываливаются наружу, на спасение никакой надежды, но это не убивает. Так что Матильда открывает дверцу, срывается с места и с пистолетом в руке обходит машину, чтобы закончить работу вторым выстрелом — в горло, — и грохот присоединяется к эху первого выстрела, еще не стихшему.

И в этот момент раздается вопль.

Такой пронзительный и резкий, что даже Матильда теряет самообладание. Он идет оттуда, справа, Матильда поворачивается — из автомобиля в соседнем ряду вышла женщина лет пятидесяти. Она стала свидетельницей сцены и только теперь осознаёт, что произошло.

Она смотрит на Матильду, но не слишком долго, потому что та мигом стреляет ей прямо в сердце.

Задыхаясь, Матильда снова усаживается в машину, бросает пистолет под сиденье, мотор, который она не заглушила, взвывает, она под визг шин срывается с места и резко сворачивает вправо, чтобы выехать из подземной парковки. Не встретив других машин, ее автомобиль поднимается на первый уровень. Тут Матильда притормаживает, закрывает окна; она снова мадам вдова Перрен, шестидесяти трех лет, выезжающая с парковки, чтобы добраться до дома.

* * *

Говорят, будто дьявол таится в деталях, но при условии, что ты в это веришь. Удача тоже. А удача полиции была в том, что охранник парковки той торговой галереи оказался человеком порядка, да вдобавок еще и хладнокровным. Сначала он услышал один хлопок, затем второй и, наконец, третий. Никакого сомнения: это были выстрелы из огнестрельного оружия. Когда он собирался перекрыть выход и пойти взглянуть, что случилось, по внутренней линии ему позвонил молодой коллега и прерывающимся, взволнованным голосом сообщил, что на втором уровне только что убили женщину. Охранник нажал на кнопку, завыла сирена. Он разъединился с коллегой, набрал телефон полиции, а затем перекрыл выезд перед первыми автомобилями, водители которых, увидев, что он прихватил тяжелую связку ключей и куда-то побежал, не успели и рта раскрыть.

В этой очереди была и машина Матильды. Двое водителей впереди нее распахнули дверцы: вы не знаете, что происходит? Никто не знал. Матильда тоже высунулась в дверь. Она слышала взрывы? Как будто баллоны с газом, нет, это маловероятно, сказал кто-то, это больше похоже на выстрелы из ружья… «Из ружья?!» — вытаращив глаза, вскрикнула Матильда.

В это время охранник бегом спустился по бетонированному пандусу. И на втором уровне обнаружил плавающую в собственной крови женщину. Вокруг уже собралась небольшая толпа.

— Здесь еще одна! — крикнул его коллега.

Охранник бросился к нему и, обнаружив вторую женщину, чье тело с развороченной грудной клеткой распростерлось между двумя автомобилями, с трудом подавил приступ тошноты.

Он кинулся к металлическому шкафу с надписью «Инвентарь».

— Помоги-ка мне, — крикнул он молодому коллеге.

Им потребовалось меньше двух минут, чтобы достать красно-белые складные металлические заграждения, которые обычно служат для ограничения зоны проведения работ. Охранник приказал молодому парню встать на стражу и никого не пропускать. «Ни под каким предлогом». Этот человек знал, что делает. Он бросился в другую сторону. По всей парковке разносились яростные гудки, на всех уровнях автомобили выражали свое недовольство от невозможности не то что выехать, но даже тронуться с места. Добежав до заграждения на выезде, старший охранник мысленно прикинул количество скопившихся машин — около двадцати. Сейчас прибудет полиция. Он вошел в свою будку и взялся за работу с того самого места, на котором ее прервал. Оплачивающие парковку автомобилисты спрашивали, что случилось, вроде бы слышались выстрелы, нет? Охранник отвечал уклончиво; сейчас было важно ликвидировать затор, да побыстрее, вот в чем срочность…

Полиции понадобилось немного времени, чтобы прибыть к парковке, но машине «скорой помощи» было не добраться до места, потому что повсюду без движения стояли рядами и непрестанно сигналили автомобили. Криминалисты на месте уже делали фотографии, начали опрашивать людей…

* * *

«Скорая» надолго не останется, это не ее работа; когда осмотр места происшествия завершится, на смену ей приедет труповозка.

Оказавшись наконец возле охранника, чтобы оплатить парковку, Матильда спрашивает:

— Что случилось?

— Убийство на втором уровне!

— Не может быть! Какой ужас!

— Да, ужас… Четыре пятьдесят, мадам…

* * *

В состоянии крайнего возбуждения, близкого к экстазу, Оччипинти с криком: «Шевелитесь, сейчас начнется резня!» — ворвался в кабинет Васильева. И в воодушевлении впихнул себе в пасть сразу две пригоршни пекана. С тех пор как пять месяцев назад ему официально было поручено дело Мориса Кантена, все кому не лень посетили его, если только не оттоптались на нем: секретные службы, общий отдел, министерство внутренних дел, органы юстиции, политики, тайные агенты, и каждый приходил со своим мнением, своими комментариями и в конечном счете пригвождал Оччипинти к позорному столбу за отсутствие результатов. И вот теперь у него в руках снова была ниточка: убийство на парковке в Пятнадцатом округе. Тот же тип оружия чрезмерно крупного калибра, что и в случае Кантена, тот же способ (одна пуля в область таза, другая — в горло); судья полагал, что совпадения служат основанием для того, чтобы отдел Оччипинти поспешил на место.

Им не потребовалось и двадцати минут, чтобы прибыть туда, где уже вовсю работали криминалисты. События на парковке произошли полтора часа назад, трупы только что увезли, но над впитавшимися в цемент пятнами крови полицейские протянули комиссару сделанные поляроидом моментальные снимки обеих жертв.

Оччипинти заглотил горсть арахиса.

— Хорошо, — со вздохом произнес он.

Непонятно, к чему это относилось: к фотографиям или к земляным орехам.

Судья ухватил его под локоть, и они отошли на несколько шагов от челяди.

Васильев услышал: «очень чувствительно», «я могу ошибаться» и «действовать быстро». Рутина. Он отступил в сторонку, попытался представить себе ситуацию. Начал он с молодой женщины, упавшей возле двери для пешеходов. Если судить по снимку, стреляли из очень крупного калибра и с очень близкого расстояния. Он вернулся. По его мнению, стрелок находился на противоположной стороне прохода.

В нескольких шагах отсюда, какая же дикость. Эти женщины были вместе? Нет, наверняка нет.

Васильев осмотрелся: полицейские пытались удалить зевак. Наиболее вероятно, что стрелок или стрелки пришли пешком и ушли так же. Возможно даже, что они воспользовались дверью запасного выхода, которую достаточно толкнуть изнутри. Приехать в автомобиле на парковку, чтобы прикончить двоих человек, — это чистое самоубийство: не иметь твердой уверенности, что сумеешь выбраться, подвергать себя риску быть схваченным там еще с оружием, которое будет обнаружено, если станут обыскивать машины.

Так что его мнение: один или два стрелка, прибывшие и ушедшие пешком.

Сумки обеих женщин дали возможность определить их личности. Беатриса Лавернь, двадцати трех лет, студентка факультета права. Раймонда Орсека, сорока четырех лет, продавщица в обувном магазине торговой галереи. Все свидетельствовало о том, что она оказалась здесь случайно. Васильев задумался, почему необходимо было прийти на парковку торговой зоны, чтобы убить студентку факультета права.

Первые прибывшие коллеги провели стандартную процедуру опроса свидетелей, но в подобном месте, где люди постоянно входят и выходят, собрать информацию практически нереально.

Васильев оставил перешептывающихся судью и комиссара и поднялся к будке оплаты. Там после прохода автомобилей через кассу полицейские в форме продолжали переписывать их номера и данные водителей.

Разумеется, это было совершенно бесполезно, лучше бы они оказывали помощь в другом месте, но Васильев не имел полномочий им об этом говорить.

Он вошел в будку оплаты, где священнодействовал начальник охраны. Казалось, этот пятидесятилетний мужчина состоит из сплошных прямых углов: лицо, плечи, ладони.

— Кто-нибудь может вас сменить? — спросил Васильев.

— Сейчас нет, но я вас слушаю.

Инспектор уселся на единственный имеющийся стул, а охранник продолжал принимать талоны и давать сдачу.

— Где вы были, когда раздались выстрелы?

— Здесь.

— Сколько было времени?

— Десять часов две минуты. (У вас нет десятки?) Время отмечается на талонах, так что неизбежно…

— Вы не заметили ничего странного, когда спустились?

— Тачки, вот и все. Это то, что обычно видишь на парковке… (Шесть пятьдесят, мадам, спасибо.)

Васильев не понял, было ли это шуткой.

— Вы закрыли въезд?

— Конечно!

Если был только один стрелок, то очень возможно, что, несмотря на риск оказаться запертым здесь, он приехал на машине… А значит, был одним из первых, кто покинул парковку. Если ему удалось уехать до прибытия полиции, что более чем вероятно, мы его точно потеряли.

— Здесь нет камер наблюдения?

— Вроде бы нет, это слишком дорого. Начальство считает, что ему все очень дорого, даже наши зарплаты. (Восемь шестьдесят, спасибо.)

— Почему вы сняли заграждения? Вы не могли подождать, пока мы приедем?

На сей раз охранник прервал свою деятельность и развернулся к инспектору:

— Если бы я не открыл выезд, очередь из машин вытянулась бы вдоль всех проходов по всем уровням. И тогда все пандусы к выходам вдруг одновременно оказались бы заблокированы. И тогда кое-кто попытался бы выбраться через въезды. И тоже оказался бы заблокированным. И к приезду полиции вся парковка была бы обездвижена, и потребовалось бы почти два часа, чтобы раскупорить все это, и в ожидании, когда они смогут отсюда выбраться, водители побросали бы свои тачки и пришли бы поглазеть на то, что здесь происходит. И тогда…

— Хватит, хватит!

Охранник поднял руку — ну, это как вам угодно — и вернулся к своей работе:

— Девять пятьдесят, итого десять, мадам.

— И тогда, — бросил Васильев, — убийца решил воспользоваться этим, чтобы удрать до прибытия полиции.

— Если так (девять и десять, хорошего дня, мсье), то он может быть здесь.

Не выпуская из рук талона, он подтолкнул к Васильеву список автомобилей с указанием марки, типа, цвета, номера и заметок в последней колонке: «нос», «окуляры», «пучок».

Васильев опешил:

— Это еще что?

— Отличительная черта, если есть. (Ровно десять, спасибо, мадам.) Здоровенный рубильник, очки с толстыми стеклами, идиотская прическа — что-то в этом роде. Чтобы легче было вспомнить, когда вы вызовете меня на ковер. (Восемь, девять и десять, хорошего дня, мсье.)

Васильев пробежал список глазами и вслух прочел: «Старая толстуха». Не слишком любезно. Но полезно. Он решил рискнуть.

— Спасибо, — бросил он, выходя из будки.

— Служба, — ответил охранник. — Девять восемьдесят, спасибо, мадам.

* * *

Дом восемнадцать по улице Креста оказался пузатым зданием, возведенным в конце XIX века. Кариатиды в потемневших от черного дыма набедренных повязках удерживали на фасаде отяжелевшие от голубей балконы. Пол в подъезде был тщательно натерт воском. Справа находилась комната консьержки, оттуда пахло стряпней на сливочном масле.

Васильев предъявил полицейское удостоверение кругленькой и чистенькой пятидесятилетней женщине, пребывавшей в явном восторге оттого, что снова кому-то понадобилась. «С ума сойти, до чего им хочется поговорить», — подумал он, тяжело шагая за консьержкой.

— Я как услышала об этом по радио, так чуть с ума не сошла! Вот ведь несчастье… Такая красивая девушка. И вдобавок скромная! Никогда никаких историй! Я видела ее по утрам, изредка — по вечерам, я ложусь рано. Она всегда здоровалась.

Васильев ничего не ответил, и она спросила себя, случалось ли парню такого идиотского вида когда-нибудь кого-нибудь арестовать. Однако отперла дверь и тоном агента по недвижимости произнесла:

— Вот здесь у вас гостиная, спальня направо. Очень светлая и…

— Очень хорошо, спасибо.

Консьержка попереминалась с ноги на ногу, сомневаясь, какую тактику выбрать, но в конце концов решила принять чопорный вид и направилась к двери:

— Ну да ладно, не буду больше вам мешать и…

— Спасибо, — прервал ее Васильев, — мадам?..

— Труссо. Мадлена Труссо, — добавила она, заходясь звонким смехом. — Согласитесь, что для консьержки…[15]

— Умора, — закончил разговор Васильев, как можно осторожней закрыл дверь и глубоко вздохнул.

В жилище недавно умерших царит особая тишина — тягучая тяжелая неподвижность, которую встречаешь только там и, вероятно, уносишь с собой. Ему казалось циничным, непристойным, что можно вот так запросто зайти к женщине, куски которой покоятся в холодильнике морга.

И правда, квартира светлая. В старинных зданиях это редкость, подумал он, взять хотя бы его собственную. В гостиной было три окна, и Васильев понял, что две квартиры объединили в одну. Меблировка современная, то есть не новейшая, а соответствующая возрасту дома. Обитая однотонной зеленой тканью гостиная точно, но без души, гармонирует с белой мебелью и очень светлым ковром из шелка-сырца. Безделушек мало, но подобраны они со вкусом. С дорогостоящим вкусом. Васильев открыл шкаф возле входной двери и обнаружил там внушительный набор спортивной одежды: шорты, футболки, обувь, тренировочные костюмы, головные повязки и теннисные ракетки. Однако на парковке она бежала недостаточно быстро…

Он подошел к стеллажам и бросил взгляд на литературные предпочтения мадемуазель Лавернь. Труайя, Дефорж, Ковен, мемуары Жана Пиа, коллекция изданий France Loisirs[16]. Он бегло просмотрел диски: Ален Сушон[17], музыка из кинофильмов. Он обнаружил скрытый за раздвижными дверцами цветной телевизор и последний номер телевизионной программки «7 дней». Кроме этого — пустые пепельницы, журналы и впечатляющую коллекцию аперитивов на любой вкус.

Спальня. Очень женская, благоухающая духами, с заполненными нижним бельем ящиками, а в рамках под стеклом — фотографии работы Дэвида Гамильтона[18]. Присев на кровать, Васильев некоторое время рассматривал эти утонченные, шелковистые декорации; затем поднялся и направился в ванную. Никаких сюрпризов. Лосьоны, туалетная вода, кремы для лица, какие-то пенки. Но что-то не складывалось. Он вернулся в гостиную и, ссутулившись, принялся кружить по комнате, шаря взглядом по стенам, по коллекции выстроившихся рядком на стеклянной этажерке фарфоровых слоников. Это место казалось ему странно пустым и безликим. Уборка была сделана великолепно, все на месте. В оборудованной всем необходимым кухоньке он обнаружил посуду, основные продукты, несколько сервизов на две персоны с разными узорами. Приблизительно так он представлял себе апартаменты в каком-нибудь роскошном отеле, где никогда не останавливался. С комфортом для всех, предназначенным всем нравиться.

Он наткнулся на фотографии девушки, где она выглядела гораздо привлекательней, чем на моментальных снимках, сделанных на парковке.

У нее было красивое лицо с тонкими чертами и ровным рядом белоснежных зубов. Он совсем не так представлял себе студентку факультета права. Кстати, а где книжный шкаф, издания Dalloz[19], письменный стол, рабочая картотека? Тогда он решил перевернуть все — это заняло полчаса. В конце концов он обнаружил картинки, явно не предназначенные для того, чтобы иллюстрировать курсовую работу: фотографии обнаженной мадемуазель Лавернь в томной позе, с приоткрытым ртом, бедра слегка раздвинуты, груди торчком. А в левом нижнем углу, белым по черному фону — ее имя и номер телефона.

Васильев отложил пачку фотографий. Он был из тех людей, для которых размышления представляются неестественной деятельностью, требующей энергии и оставляющей морщины на лице. Он вообразил себе жизнь этой девушки, свидания, необходимые предосторожности, переходящие из рук в руки деньги, клиентов…

Казалось, квартира доказывает, что малышка Лавернь принимала на дому. И, судя по роскошному району, ее клиентура должна вращаться в высших кругах, а ее услуги — стоить дорого…

* * *

Мадам Труссо услышала шаги инспектора и обернулась. И правда, он выглядит полным идиотом.

— Я могу пойти запереть?

— Можете.

Затем, не спросив разрешения, он тяжело опустился на стул и принялся разглядывать консьержку. «Какой бесцеремонный, право! — подумала она. — Сразу видно». Этот флик представлялся ей старым облезлым псом. Наверняка из-за того, что уже лысеет.

— Дорогая мадам, — начал он в своей страшно медлительной манере, — вы хорошо знали мадемуазель Лавернь…

— О, не то чтобы… я вам уже говорила, я не занимаюсь… — начала было она, но умолкла, увидев, что инспектор вдруг распрямился. Неожиданно он показался ей огромным старым псом. И не таким уж простым.

— Мадам Труссо, я выгляжу немного по-идиотски, да-да, не спорьте, я знаю, что выгляжу идиотом, но я умею отличить шлюху от студентки факультета права.

Рот консьержки приоткрылся, она вдруг страшно разволновалась, так что даже покраснела до корней волос.

— И я никак не могу поверить, что чередование визитеров, которое неизбежно сопутствует работающей на дому профессионалке, проходит абсолютно незамеченным. Мне представляется, что каждую субботу вы получали свое вознаграждение. Однако я, возможно, ошибаюсь — в таком случае прошу простить, что обидел вас.

Лицо консьержки из обольстительно розового сделалось подчеркнуто карминовым. Васильев уже стоял в дверях.

— А если я не ошибаюсь, вы придете в комиссариат, чтобы подробно рассказать нам обо всем этом, верно?

* * *

Насыщенный день. Какая история на этой парковке…

Мне следовало по-другому взяться за это… Вечное мое нетерпение. Слишком уж я порывиста. Наверное, Анри, иногда я слишком легко завожусь, но свою работу я делаю, этого ты отрицать не можешь. Конец девице Лавернь! Все прошло как по маслу. И я выскажу тебе свое мнение: это не так уж плохо, потому что она была мерзкая шлюха. Вот черт, мост Сюлли! Надо выбросить «дезерт игл»! Ну что же, приеду завтра! Заметано, Анри, но сейчас я немножко устала… Кстати, ты видел пункт оплаты на парковке? Я его прошла без труда. Это была твоя великая идея: твоя Матильда, не вызывающая подозрений! Да, знаю, там оказалась какая-то тетка, признаю, она меня застала, программа ее не предусматривала, но ты же слыхал, как она орала! Ты слыхал, Анри? Она заслуживала того, чтобы заставить ее приглушить звук? Что это еще за тетка, которая принимается орать прямо людям в уши, у тебя что, не появилось желания отвесить ей оплеуху, а? Да, разумеется, я нормально отреагировала, ты же не станешь устраивать целую историю из-за пустяков!

Матильда, похоже, простыла, потому что ей никак не удавалось согреться, хоть она и включила в машине отопление. Ей не терпелось принять ванну.

Но это будет не сразу. Ее пес соскучился. Три дня ей приходилось оставлять его в саду, так что еще от ворот (я должна работать, никто не будет платить мне ни за что ни про что, как этому придурку Лепуатевену, я не вышла на пенсию после государственной служ… хорошо, да, немножко, ах, ты меня запутал, Анри!) она увидела ямы, которые далматинец вырыл на лужайке.

Не то чтобы она слишком дорожила этим садом, но Людо, если ему позволить, за полгода превратит парк в поле для маневров. Матильда была слегка раздражена. Тем более что единственное ее желание — полежать в ванне.

С этими дождями в последние дни, с этой слякотью и лужами Людо стал грязным, как свинья… Он прекрасно знал, что наделал глупостей, эти собаки такие уморительные, вот он зажал хвост между задними лапами, весь как-то съежился, опустил уши… Пугливо жмется к входной двери. Матильда разозлилась, рявкнула на него. Иногда они только так и понимают, с ними нельзя оставаться логичной, это ничего не дает. Положительный эффект гнева заключается в том, что это уводит тебя от каждодневного мрака, — это как островок в океане неприятностей. Теперь все закончилось, пес улегся под живой изгородью. Он спрятал голову, ему не по себе.

Когда стемнело, она уселась в кресло-качалку, продолжая укорять себя. Я и правда слишком вспыльчива… Прошедший днем дождь омыл небо, вернулось вечернее тепло, но очень скоро погода станет суровее, уже сентябрь.

Мне надо на мост Сюлли. Или куда-то еще. На Новый мост? Александра III? Ладно, какая разница, просто следует все делать правильно.

Придется найти садовника, чтобы закопать все эти ямы. Если будет не слишком холодно, до зимы трава успеет снова вырасти — никакой трагедии.

— Мадам Перрен!

О нет, только не он!

— Да!

Она видит, как он идет по дорожке в своих резиновых сапогах; сейчас он еще пустится в метеорологические рассуждения: дождь — это хорошо для сада, вот, например, у меня в огороде…

— Что же вы никогда ко мне не заглянете, мадам Перрен!

— Да, — говорит Матильда. — Я постоянно обещаю себе заглянуть, а потом… ну, вы же знаете, что это…

Он поднимает руку; да, он знает, что это:

— Это груши.

Матильда находит, что этот фрукт в совершенстве подходит такому кретину.

— О, груши? — восхищенно произносит она.

Полная корзина; они все в черных точках; она ощупывает одну — твердая, как камень. Значит, фрукты, погода, сад. И больше сказать нечего, как обычно.

— Вы видели по телевизору, что произошло на прошлой неделе в Мессене? — спрашивает Лепуатевен.

— Нет, а что там случилось? Вечно я ничего не знаю! Так что же произошло в Мессене?

— Молодая женщина, прямо посреди улицы. Убита. Никто ничего не видел. Ужасно, не правда ли?

— Но кем убита?

— Неизвестно, мадам Перрен! Ее обнаружили на тротуаре возле бульвара Гарибальди — вы представляете, где это?

— Не особенно…

— Не важно. В любом случае в нее выпустили много пуль!

— Боже мой!

— Я вот предполагаю, что это сведение счетов; наркотики, проституция — всякое такое, это уже стало привычным. Но, в конце концов, мадам Перрен, вот так вот приходить убивать людей в двух шагах от нашего дома — разве это дело?

— Увы, мой бедный мсье Лепуатевен.

Он доволен, что она назвала его по имени. Аж взбодрился, соседушка.

— Да, и это еще не все…

Он оборачивается, видит Людо, который по-прежнему лежит возле изгороди.

— Ну хотя бы он не в обиде.

— Он наказан. Взгляните…

Матильда указывает на лужайку справа. Лепуатевен, который поначалу не обратил внимания, обнаруживает ужасную картину.

— Боже мой!

Для этого Лепуатевена сад и в самом деле много значит, так что, увидев повсюду ямы, он, разумеется, приходит в страшное расстройство.

— Это он сделал? — все еще в состоянии шока спрашивает сосед.

— Если не он, значит вы…

— Я? Ха-ха-ха! Вы меня обижаете!

Он смущен ответом Матильды. Он не понимает почему, но от ее шутки ему становится не по себе. Тем более что она без единого слова продолжает пристально смотреть на него. Он опять бросает взгляд на собаку:

— Если дать им волю…

Дальше он не знает, что и сказать, поэтому как-то неопределенно машет рукой и направляется к калитке. Дорожка кажется ему долгой, Матильда видит, как тяжело и немного неуверенно он шагает. Он чувствует, что за ним наблюдают. Упирающийся ему в спину взгляд Матильды тревожит его.

Когда калитка закрывается, а Лепуатевен возвращается к себе, Матильда наконец решается. Опираясь обеими руками о подлокотники, она поднимается с кресла-качалки.

— Ко мне, Людо, домой!

Ей кажется, что в сумерках она различает, как пес дрожит возле изгороди, но не встает. Обиделся, это уже не в первый раз, такой уж у него характер, если ты думаешь, что я буду упрашивать… Матильда размышляет: не станет ли он снова рыть ямы в саду, если она не загонит его в дом? Нет, он засыпает, как только становится темно, и просыпается только с первыми лучами зари.

Она снова смотрит на собаку через застекленную дверь. Отсюда ей видны только задние лапы пса. Где-то в глубине души она совсем не удивлена, что он не желает возвращаться: она подозревала, что так и будет. Он упрямый — далматинцы все такие, невероятно упертые…

На самом деле пес не идет домой, потому что у него, спрятанного под изгородью, больше нет головы. Она лежит в нескольких сантиметрах от него и едва держится на окровавленной шейной артерии, не поддавшейся кухонному ножу, который описал окружность вокруг всего горла и отрезал голову, как ломоть деревенского хлеба.

12 сентября 1985 года

Дела шли все хуже и хуже, и виноват в этом был он. Зачем он уступил и дал Матильде новое задание? Во имя чего? Над этим следовало бы хорошенько подумать, но сейчас не время. Надо сосредоточиться на новостях, которые передают по радио.

Бойня в Пятнадцатом округе Парижа.

Стрельба на парковке торгового центра.

Убиты две женщины, одна из них работала продавщицей в обувном магазине. Другую звали Беатриса Лавернь, двадцати трех лет, училась на факультете права.

Однако главная сенсация заключалась не в этом. Анри слушал внимательно, и от каждой фразы у него все сильнее сжималось сердце:

«Обе женщины были убиты в упор из оружия „магнум“ крупного сорок четвертого калибра. Кстати, по мнению экспертов научной полиции, именно из этого оружия, „дезерт игл“, в мае был застрелен президент Морис Кантен. Существует ли какая-то связь между двумя этими делами? Какие отношения могут быть установлены между юной студенткой факультета права и одним из крупнейших французских предпринимателей? Любовная история? Однако эта гипотеза не отвечает на кардинальный вопрос: кто был заинтересован в том, чтобы убить Мориса Кантена и Беатрису Лавернь с интервалом в пять месяцев?..»

Новости стремительно опережали командира.

Анри мог бы поинтересоваться в отделе снабжения, какое оборудование запросила Матильда, но это означало бы признаться руководству, что он узнаёт о событиях из новостей, что само по себе нехорошо, да вдобавок уже и не новость… Слишком поздно.

У Матильды наверняка были свои причины. Да, последнее задание она выполнила несколько сумбурно, но ведь она успешно справилась со многими другими…

Ей придется дать объяснения, иначе никак. Руководство очень скоро проявит свою волю и потребует, чтобы Матильда была выведена из игры.

Ему непременно следовало встретиться с ней и поговорить.

Уходя, Анри прихватил из тайника свой самозарядный маузер калибра 7,65 мм.

Анри предпочитал классику.

* * *

Васильев закончил чтение статьи, в которой убийства Мориса Кантена и Беатрисы Лавернь связывались между собой.

Он не спрашивал себя, как из полиции произошла утечка информации, — достаточно было видеть, как хорохорится Оччипинти, со злобной рожей пожирая фисташки. Чувствуется, что он отомстил за себя.

На первой полосе газеты была помещена фотография Беатрисы Лавернь. Один из тех снимков, что Васильев обнаружил у нее дома, — читателям нравится читать о смерти таких девушек.

В Париже лил дождь — Васильев осознал это, только когда вышел из своего кабинета. Он бросил взгляд на низкое небо. В руке он по-прежнему держал сложенную вдвое газету и теперь воспользовался ею, чтобы прикрыть голову и добежать до метро. Дождь над Сеной не лишен поэзии. Сам не понимая почему — наверное, потому, что воздух был все еще теплым, только слегка посвежело, — Рене миновал ближайшую станцию и двинулся дальше вдоль набережной. Мысли путались у него в мозгу. У меня в голове завелись змеи, подумал он. Именно во множественном числе, потому что их было много.

Первая — толстый, немного ленивый червь по имени Оччипинти. Из тех, что прячутся по углам и питаются всякой дрянью. Эти наносят удар исподтишка и требуют своего места под солнцем, чтобы продолжать бездельничать. Мерзкая тварь, гадкое отродье. Такой задушит, как только перестанет нуждаться в Рене.

Тряхнув головой под промокшей газетой, Васильев подумал о другой змее, той, что мокла сейчас над ним, на помещенной на первую газетную полосу фотографии, — об очаровательной змейке с улицы Креста; теперь она мертва, но прежде, сладострастно и призывно извиваясь под материнским оком консьержки Труссо, ползала по лестнице, отчего у клиентов рождались эротические мысли, которые возносили на седьмое небо представителей крупной буржуазии и преуспевающих промышленников… Чертов бордель…

Змейка, что еще совсем недавно красовалась в эротических позах и лучилась улыбкой, в настоящий момент покоилась в морозильной камере морга, и в теле у нее зияли дырки размером с футбольный мяч. А ее многократно размноженное изображение было выставлено на обозрение усталой к вечеру Франции и расползалось от воды над головой этого большого мокрого пса Васильева, который все шагал, не решаясь спуститься в метро.

Как если бы он шел навстречу другой змее, что в какой-то норе — может, где-нибудь в гостиничном номере — начищала до блеска свой арсенал и копила яд.

Васильев абсолютно не доверял стратегии комиссара Оччипинти, состоявшей в том, чтобы неожиданно представить дело широкой публике и тем самым выманить змею из ее логова. Если тот слил прессе информацию, то скорее не в интересах следствия, а из навязчивого желания восстановить контроль над ситуацией: кто только уже не вытер об него ноги, а он так до сих пор ничего и не понял. Эта змея-убийца не пошевелится, пока вновь не почувствует необходимость. И разумеется, не дождь и не раскисшая фотография Беатрисы Лавернь заставят ее покинуть свое укрытие и показать свой заостренный язычок.

Сейчас она затаилась где-то в щели и, свернувшись кольцами, безмятежно переваривала свою жертву, поджидая, когда закончится ливень и настанет пора появиться снова.

А когда она выйдет, в газете опять появится заголовок, а в чьем-то животе — большая дыра. Потому что у этой большой змеи странные привычки: она испытывает особую неприязнь к маленьким змейкам промежности, она специально впрыскивает свой яд прямо туда; это большая змея, которой не нравятся маленькие. Она вовсе не из тех, кто всадит пулю в лоб, нет — настоящая змея пошлет вам две пули точно в центр тяжести, будь вы мужчина или женщина, не важно. Тут понадобился бы психиатр.

Васильев с сомнением покачал головой под газетой. Он вообразил себе приведенных к присяге профессионалов, которые составляют портрет стрелка из крупнокалиберного оружия в виде гремучей змеи, объясняя эту роковую тенденцию раздирать людей пополам наличием у него серьезных сексуальных проблем, трудным детством, какими-то заболеваниями половой системы. И полагают, что таким образом он уничтожает себя. Все это могло бы быть верным, но никак не способствовало расследованию. Удивленный тем, что решился наконец войти в метро, Васильев выбросил промокшую газету в урну. Голова его была полна змеями, которые вдобавок оказались посланцами потустороннего мира.

И в этот момент Васильев ощутил где-то в глубинах своего подсознания что-то вроде ужаса мрачного молчания господина де ла Осрей между партиями в «желтого карлика», когда под конец вечера старик направлялся в спальню, к своей постели. И увидел себя, подставляющего лоб для поцелуя этих холодных губ, и этого пожилого человека, который с нетерпением ждет, чтобы другая змея, тоже большая, окончательно сжала свое холодное кольцо вокруг его горла.

Надо полагать, Васильев не оптимист. Скорее это сгусток печальных мыслей, сильнейшего ощущения полной неразберихи. Он чувствовал себя несчастным от осознания собственного бессилия, от понимания того, что все потихоньку катится по наклонной плоскости, что он не знает, откуда это взялось, — у него складывалось впечатление, будто подходит к концу то, начала чего он даже не видел.

Рядом с ним в руках пассажира, поглощенного кроссвордом, колыхалась на первой полосе мятой газеты сложенная вдвое грудь Беатрисы Лавернь. Реклама на стенах метро выставляла напоказ множество таких же беатрис, довольных своим дезодорантом, своими женскими журналами, своим нижним бельем и распродажами в центральном универмаге.

* * *

Мадам вдова закурила сигарету.

Она уже знала, как выглядит молодая покойница, чье изображение было напечатано на первой полосе всех газет, но такова процедура: он должен был ей показать.

Он достал из внутреннего кармана фотографию. Беатриса Лавернь, с разведенными бедрами, придерживающая ладонями груди. Мог бы проявить такт и прикрыть низ, чтобы показать только лицо, но он полагал, что это равноценная реакция на ее провокацию во время их последнего разговора. Кстати, она это прекрасно поняла и сделала вид, что нисколько не смущена.

— Я обязан спросить, знаете ли вы эту особу.

Мадам вдова положила фотографию на низкий столик.

— Нет. Фотография этой особы появилась во всех газетах — если бы я ее знала, я предупредила бы вас…

— Нам неизвестно, была ли эта особа знакома с вашим мужем — я хотел сказать, с вашим супругом. Однако сходство между… Они были убиты из одного оружия, так что, понимаете ли…

— Инспектор, думаю, мы с вами оба могли бы сэкономить время. Я знала не всех любовниц своего супруга, и, говоря «не всех», я не считаю самых признанных. Эта мне никого не напоминает, но я полагаю, она совершенно в его вкусе. И странным образом похожа на всех, чьи фотографии ваши коллеги с большей или меньшей деликатностью уже приносили мне на протяжении последних месяцев. Мой супруг имел много… знакомств.

— Да, расследование это показало, однако нас кое-что огорчает. Среди его, как вы изволили выразиться, «знакомств» не было ни одной профессионалки.

Мадам вдова раздавила едва закуренную сигарету.

— Инспектор, президент Кантен был самым обыкновенным мужчиной. Соблюдал приличия, сознательно относился к своим обязанностям, но не имел обыкновения сопротивляться своим желаниям. Он умер в пятьдесят четыре года, то есть в том возрасте, когда мужчины перестают нравиться женщинам, которые по-прежнему нравятся им. А он был человеком прагматичным. Если бы он умер десятью годами позже, соотношение профессионалок и любительниц наверняка имело бы обратную величину.

— Понимаю…

Фотография Беатрисы Лавернь осталась лежать на низком столике. Васильев смотрел на это лицо, как на детские картинки-загадки, где среди листвы спрятана волчья морда. Рене размышлял свойственным ему способом, позволяя мыслям следовать в том порядке, в каком они появляются. Но на ум ничего не приходило. В ватной тишине квартиры, где, вероятно, за дверьми неслышно, как японские танцовщицы, скользила прислуга, прошло не меньше минуты. Эта держащаяся на расстоянии женщина, это пронизанное полнейшей бесстрастностью жилище… Внезапно ему остро захотелось оказаться в другом месте, в настоящем. Интересно, она сделалась распутницей, чтобы досадить мужу? Или, может быть, она рассматривает любовь как индивидуальную тренировку, а секс — как коллективный спорт?

— Я бы не хотела торопить вас, инспектор, но не хотите ли вы спросить меня о чем-то еще?

После короткого колебания он распрямился. Извинился, что побеспокоил ее; он глубоко опечален, но это не важно, она прекрасно понимает, она тоже огорчена, что не может еще чем-то помочь, и надеется, что «в один прекрасный день расследование закончится». Она лягнула посетителя именно в тот момент, когда протянула ему руку, давая понять, что он может ею располагать.

А потом — поди знай, с чего вдруг, — когда Васильев уже собирался переступить порог, его посетило желание сказать больше:

— Ваш супруг и мадемуазель Лавернь были убиты не только из одного оружия, но и одним способом. Барышня сперва получила пулю в область гениталий. Когда кого-то хотят убить, соблюдают все предосторожности, чтобы остаться незамеченным, делают все быстро, используя оружие разумного калибра; крайне редко в половые органы стреляют пулей, способной свалить носорога.

Васильев машинально глянул на висящую на стене в прихожей акварель и спокойно продолжал, как если бы просто размышлял вслух:

— Потому что если в низ живота стреляют такой пулей, повреждения выглядят очень зрелищно, но смерть не наступает мгновенно. Наверняка именно по этой причине убийца затем послал обоим вторую пулю в горло. В обоих случаях часть головы была снесена, осталось только несколько лохмотьев мышц, чтобы она не оторвалась от тела. Пули такого типа вызывают серьезные повреждения. Особенно при стрельбе в упор, вы только вообразите себе: огромные дыры! Если говорить о мадемуазель Лавернь, так ее тело было практически раскромсано на три части: нижнюю, среднюю и верхнюю. Это довольно грубо, если вы позволите мне так выразиться.

Он взглянул на вдову:

— Но я вам уже надоел со своими подробностями; не стану больше вас беспокоить.

— Вы меня не побеспокоили, инспектор.

Она произнесла это сдавленным голосом.

Спускаясь по лестнице, Васильев знал, что одержал довольно подлую победу, да и в чем? Он сам себя ненавидел, когда действовал таким образом.

* * *

Васильев не предупреждал, что вечером собирается нанести визит Мсье, то есть Теви. Он прекрасно понимал, что ездит туда теперь не только ради своего бывшего покровителя, но в значительной степени ради его сиделки, и это его смущало. Он чувствовал себя предателем. Рене никогда не был особенно ловок с женщинами, но «это» всегда случалось, хотя он не слишком надеялся. Поэтому приятное чувство, которое он испытывал в присутствии молодой женщины, имело для него привкус греха.

Обычно, уходя, он говорил: «До четверга?» или «До вторника?»

Он всегда задавал Теви этот вопрос, хотя она всякий раз отвечала: «Да, конечно…» Как будто она у себя дома, а вовсе не у Мсье, а Васильеву не требуется согласие старика, чтобы нанести этот визит.

В последнее воскресенье, покидая Нейи, он просто сказал: «До скорого». Когда он не знал, что делать, в голове у него что-то переклинивало. Неужели так трудно сказать молодой женщине, что…

Так вот, после визита к вдове Кантен он вдруг принял решение отправиться в Нейи.

И поехал домой, в Обервилье.

Чтобы прихорошиться.

По правде говоря, сейчас он был не более хорош, чем час назад, но хотя бы ощущал себя чистым. Из дома он позвонил и справился о Мсье. Пригласит ли его Теви приехать? Он надел синий костюм, нарядный, который хранил для важных случаев — в последний раз это были похороны коллеги, убитого наркодилером под окружной дорогой.

Вопрос прозвучал совершенно неожиданно:

— Может, у вас найдется время заехать сегодня вечером, Рене?

В ее голосе он не услышал ожидаемых жизнерадостных, безмятежных ноток.

— Что-то не так?

— Скажем, лучше не становится, и бывают…

— Что?

— Трудные моменты…

И вот он уже в такси. Ему следовало бы переодеться: в таком наряде вид у него довольно нелепый.

Приехав в Нейи, он машинально поискал глазами «Ами-6» с мятым крылом.

Наконец Рене позвонил в дверь — таков ритуал, с той только разницей, что Теви увидела его в костюме, но ничего не сказала и просто отступила, чтобы его впустить. Он вопросительно взглянул на нее.

— У него провалы в памяти… Это произошло внезапно. Он вдруг перестал понимать, кто он. Не узнает меня — правда, делает вид, что все в порядке, но я-то прекрасно вижу, что он пытается вспомнить, а у него не получается. Я сказала ему, что вы приедете, только вот не знаю, понял ли он.

И правда, Мсье кивнул, как будто пришел врач, с которым он еще не знаком. Когда Рене привычно подставил ему лоб, старик не знал, как реагировать. Он блаженно улыбался, но ему явно было не по себе. Тогда Рене уселся возле него, и вот так, бок о бок, они стали смотреть телевизор, что для Васильева было довольно мучительно. Да еще этот костюм… Приди он сюда с наковальней в руках, он не чувствовал бы себя нелепее, несуразнее.

Теви сказала, что ей надо согреть суп и приготовить салат с креветками, а Рене ответил, почему бы и нет, он не голоден, но что еще делать. Мсье не произнес ни единого слова.

Похоже, Мсье даже ничего не слышал. В течение всего вечера он так и не придет в себя.

Около одиннадцати он принялся искать, куда ему идти спать, — он забыл, где находится его спальня. Теви указала ему дорогу; он был растерян, тих, встревожен и ступал, будто на цыпочках.

Внезапно он обернулся к Васильеву и проговорил: «Спокойной ночи, малыш Рене». Тот пришел в замешательство.

До конца вечера Васильев с Теви молчали больше обыкновенного.

— Знаете, он не всегда такой… Например, сегодня утром он разговаривал совершенно нормально.

Ей хотелось, чтобы ее слова прозвучали успокаивающе, но ничего не вышло.

— А потом он вспоминает, что было?

— Когда Мсье приходит в себя, я чувствую, что он очень смущен. Говорит, сейчас что-то произошло, но он точно не знает, что именно.

Они надолго умолкли.

— Если станет еще хуже, — наконец заговорила Теви, — наверняка придется… Ну, вы понимаете…

Васильев прекрасно понимал, а потому вдруг решился:

— Но все-таки я вас еще увижу?

И Теви мгновенно ответила:

— О да, Рене, думаю, да…

13 сентября 1985 года

Против номера каждого автомобиля в списке имелся комментарий — всего одно слово, какая-то деталь, всякий раз точно подмеченная. Редко приятная, но точная. Васильев надеялся, что, если они кого-нибудь арестуют, охранник окажется столь же полезен при опознании, к которому он подготовился, составив свой список.

Тридцать три машины — с ума сойти, сколько пропускает одна парижская парковка.

Они с коллегами поделили имена из списка и приступили к допросам. Если водители не могли прибыть к полицейским, те сами ехали к ним, иногда по месту службы. Из всей бригады только им троим было дано это задание, его выполнение займет много дней, а это полнейшая безответственность, потому что они впустую потеряют время.

Первые тринадцать свидетелей в один голос сказали одно и то же. Они слышали хлопки, взрывы, выстрелы — термины варьировались, однако показания оставались прежними: ничего не видел, ничего не понял, после обо всем узнал из газет.

Васильева заинтриговали две строчки.

В одной была записана иностранная машина. Голландская.

Водитель вернулся в Утрехт, они связались с голландскими коллегами, что оказалось не так-то просто: здесь никто не говорит ни по-голландски, ни по-английски, там никто не знает французского, вот и ведите после этого международное расследование! Вдобавок они еще не выяснили, что этот тип делал в Париже и по какой причине в десять утра оказался на парковке в Пятнадцатом округе. Через пару дней узнают… Может быть.

Во второй строчке — женщина. «Старая толстуха — размалеванная», записал охранник. Васильева заинтриговало не столько это упоминание, сколько призыв ко всем подразделениям, брошенный пятью часами раньше 8 сентября мелёнской бригадой в связи с убийством прямо посреди улицы некой Констанции Манье. Применение оружия крупного калибра взбудоражило коллег из департамента Сена-и-Марна, и их можно понять, ведь если оружие такого размера начинает болтаться по району, обеспечение безопасности превратится в еще один вид боевого искусства.

Убийства на парковке тоже были совершены из крупного калибра, напомнил себе Васильев. Не слишком убедительно, постановил Оччипинти (он явно пребывал в дурном расположении духа — без арахиса он сам не свой).

Но кое-чего Васильев ему не сказал: в списке есть одна автомобилистка, которая живет в трех километрах от места, где была убита девушка. Комиссар наверняка ответил бы, что сотни человек живут поблизости от места какого-нибудь преступления.

Инспектор просто был всерьез встревожен тем обстоятельством, что живущая так близко от места преступления женщина присутствовала на парковке спустя неделю, когда были убиты две другие женщины.

Полиция не поддерживает столь дружеских отношений со случайностью, как сама жизнь. Поэтому задача следователя заключается в том, чтобы быть недоверчивым.

Васильев ни с кем не говорил о своем подозрении лишь потому, что описание этой женщины слишком уж мало подходило под его выкладки: шестьдесят три года, вдова, орден Искусств и литературы, медаль за участие в Сопротивлении…

Вот почему он объявил своим коллегам, что сам ею займется, но считает это простой формальностью — ему вовсе не хотелось выглядеть идиотом.

* * *

Анри прилетел первым самолетом и в аэропорту взял напрокат автомобиль. В одиннадцать он миновал Мелён и через двадцать минут был перед «Ла Кустель», припарковался и заглушил двигатель. Посидев некоторое время в машине, он вышел и направился к калитке, где висел колокольчик на короткой цепочке. Там он замялся — в последний раз. По дороге он мысленно перебирал, что ему известно, что не известно, что он опасается узнать, и в тот момент, когда он, вообразив появление Матильды, собирался позвонить, его охватило предчувствие непоправимого. Сделав глубокий вдох, он дернул цепочку.

Он уже хотел снова позвонить, когда наконец на другом конце прямой дорожки в проеме двери возникла Матильда. Она с сомнением склонила голову, не уверенная в том, что увидела, а затем ее лицо озарила широкая улыбка, и он услышал, что она произнесла:

— Бог мой, да ведь это Анри!

Можно было подумать, что она разговаривает с кем-то другим. Надеюсь, она одна, подумал Анри. Он видел, как она подхватила шаль и, вздрогнув, накинула на плечи.

— Открыто, Анри, входи!

Она осталась на террасе и смотрела, как он приближается своим спокойным и уверенным шагом, как всегда, элегантный; на нем темно-синий пиджак, а платочек в кармане гармонирует с клубным галстуком, высший класс, до чего красивый мужчина… Однако тут же в мозгу Матильды замигал сигнал опасности. Плотнее стягивая шаль на груди, она размышляла, зачем он приехал, — это так не вяжется с протоколом. Необходима какая-то очень веская причина, чтобы он прибыл сюда, без предупреждения, без официального повода. По мере приближения к Матильде Анри видел, как на ее лице промелькнули все эти мысли, ее тревога, вопросы, а когда он уже подошел совсем близко, она вдруг вспомнила про лежащий в ящике кухонного стола девятимиллиметровый «люгер-парабеллум».

— Ах, Анри, как же мне приятно…

Он остановился у крыльца террасы и улыбнулся.

— Прости, что приехал с пустыми руками.

Да уж, было бы удивительно…

— Да что уж там! Может, поднимешься, обнимешь меня?

Анри входит на террасу и надолго заключает ее в объятия. Матильда прячет голову у него на груди, а он думает, что, если бы был вооружен, она бы это почувствовала. Однако Анри хитрец, у него в рукаве всегда есть запасной козырь.

— Как ты добрался?

— На самолете. А потом арендовал машину. Оставил ее вон там, чтобы тебя не скомпрометировать.

Она рассмеялась: скомпрометировать меня!..

Он обеими руками стиснул ее плечи и поверх ее головы через стеклянную дверь увидел кухню, коридор направо, а слева — окно, собачью лежанку (осторожно, собака!).

— Матильда, у тебя что, есть собака?

— Бедняжка, он вчера умер…

У нее вдруг изменился голос — Анри мог бы поклясться, что она сейчас разрыдается.

— Это сосед, — сказала она. — Он ее отравил.

Анри нахмурился: почему он так поступил?

— Пес никогда не лаял, — продолжала Матильда, — был паинькой, мой любимый, ты представить себе не можешь…

Он обернулся к саду и увидел испещряющие лужайку ямы.

— Ну да, ну да…

— О, это ничего, все молодые собаки так делают! Но не убивать же пса за то, что он вырыл яму!

Анри был поражен. Сосед отравил собаку, потому что она выкопала ямы на лужайке, которая ему не принадлежит? Он даже немного растерялся, но Матильда встряхнула его:

— Давай, не стой здесь, входи!

Она развернулась и направилась в кухню.

— Сделать тебе кофе?

— Да, пожалуйста, я…

Доставая чашки, Матильда болтала без умолку, и в ее голосе слышалось почти девическое возбуждение.

— Ну до чего же мне приятно, Анри, ты просто не представляешь! Все эти годы не вспоминать о Матильде! Да-да, я знаю, что говорю, ты сбросил меня, как старый сапог!

Говоря про «все эти годы», она была права… Их последняя встреча состоялась пятнадцать лет назад — они ужинали в каком-то парижском ресторане. С тех пор Матильда растолстела, ходит гораздо тяжелее, чем прежде. Кажется, она даже стала ниже на десяток сантиметров, зато раздалась вширь. Лицо у нее тоже как-то обвисло, шея дряблая. А вот взгляд остался прежним — все таким же прекрасным, невероятно светлым и прозрачным.

«Даже сидя, Анри сохраняет свою элегантность», — подумала Матильда. Обстоятельства встречи были довольно странными, однако он улыбался, держался очень дружелюбно и без напряжения, хотя, как знать, что́ это предвещает.

Матильда налила кофе, и они устроились в кухне. Она было подумала предложить ему перейти в гостиную, но здесь лучше: ящик справа, прямо у нее под рукой.

— Ну ладно, скажи-ка мне: ведь ты вылез из своей норы не для того, чтобы попить моего кофейку?

— Разумеется, Матильда. Ты же знаешь, приехать сюда — это нарушить все правила. Но, сама понимаешь, мы с тобой не похожи на…

— На кого?

— Не похожи на других. Мы старые друзья.

— Ну и?..

Анри подул на свой кофе, посмотрел в сторону, потом снова перевел взгляд на Матильду:

— Авеню Фоша…

— Что авеню Фоша? Ты о чем?

— Меня по-прежнему интересует, что там произошло…

— Но мы ведь об этом уже говорили. Почему тебе так нравится возвращаться к старым историям?

Позвякивала ложечка, которой она нервно крутила в чашке.

— Потому что ты хотела успокоить меня, но по-настоящему так и не объяснила, по какой причине поступила именно так.

Матильда склонилась над своей чашкой. Она мгновенно вспомнила того типа, его лицо было ей знакомо — оно постоянно мелькало в журналах, по телевизору. Она как будто снова увидела проспект и его, медленно идущего к ней по тротуару, и у него…

— Все из-за собаки.

— Из-за собаки…

— Да. Собака хотела остановиться, а хозяин тянул за поводок, он тащил ее, представляешь, Анри, изо всех сил, маленького хорошенького кокера, и…

— А разве не таксу?

— А, ну да, прости, таксу.

Матильда попыталась представить себе ту собаку, но вызвать воспоминание не удалось, так что она продолжала:

— Меня это взбесило, ты же знаешь, как я люблю животных, это было сильнее меня.

— В таком случае зачем было истреблять и собаку?

Она едва не плакала.

— Я сразу вообразила, Анри, что ее ждет. После смерти хозяина собачка была бы несчастной.

Анри взглянул на нее: ну да, понимаю. Не вызывать подозрений. Он повернул голову в сторону террасы и сада:

— У тебя здесь чертовски хорошо! Так спокойно…

Ой-ой-ой, когда Анри выдает что-нибудь такое, это редко бывает добрым знаком…

— Ты сама занимаешься садом или нанимаешь кого-нибудь?

— Хватит болтать ерунду, Анри, что у тебя еще?

— Та история на парковке… Руководство в ярости, и их можно понять…

Матильда опустила голову; лицо залилось краской раскаяния.

— Ты явился, чтобы избавиться от меня, да, Анри?

— Да никогда в жизни, Матильда! Просто я должен все объяснить руководству, а мне плохо представляется, как бы я обсуждал это с тобой по телефону, поэтому и предпочел встретиться и спокойно поговорить. Но начнем с того, что ты мне еще не рассказала, как твои дела.

Она поднялась со стула, подошла к кухонному столу, оперлась на него.

— Не стану от тебя скрывать, Анри, — старость меня достала.

— Это общая участь.

— Только вот понимаешь, твой вид свидетельствует о том, что мужчины подвержены ей меньше, чем женщины…

Оба улыбнулись.

— Можно? — спросил Анри, указав на кофеварку. И, не дожидаясь ответа, налил себе еще кофе. — Не хочется тебе с этим надоедать, Матильда, но по договору была одна цель, а не две…

— Меня застукали, понимаешь!

Эти слова она выкрикнула. Не для того, чтобы придать им убедительности, а от облегчения, что вспомнила, как было дело. А раз так, она расскажет все подробно. Именно при помощи конкретных, достоверных деталей она сможет убедить Анри.

Он внимательно слушал. И вправду, довольно убедительно.

— …что эта тетка принялась орать, сама не знаю, откуда она взялась, просто невероятно! И тогда я развернулась и…

Он больше никогда не поручит ей ни одного задания, ей теперь недостает необходимого хладнокровия, она всех поставит под удар, нет, это невозможно. Ей следует прекратить эту работу. Но это профессия, в которой никто не выходит на пенсию. Руководство потребует, чтобы он взял Матильду на себя.

Это дело нескольких часов.

Если они смогут этого избежать, подумал Анри, ей придется немедленно убраться отсюда.

Он уже не понимал, насколько это хорошая новость; он размышлял, как она к этому отнесется.

Потому что ему тоже придется уехать.

За те десятки лет, что Анри занимался этой работой, он успел все организовать — это было главное, фальшивые документы, деньги в офшорной зоне. Придется сказать Матильде правду и быть готовым к худшему. Объяснить: «Я предусмотрел свое бегство, Матильда, но и твое тоже. Нам скоро надо будет вместе уехать».

— …и тогда я решила, что подниматься пешком в торговую галерею — полный идиотизм, лучше разыграть козырную карту: быть Матильдой Перрен. Так что я тронулась с места и…

Он подготовил все это еще пятнадцать лет назад и обновил паспорта, когда они закончились. «Мы оба уедем, — скажет он ей, — но ты не беспокойся, нам вовсе не обязательно оставаться вместе!» И это правда. Выбравшись из этой переделки, каждый будет жить, как хочет. Возможно, она пожелает устроить свое существование по-другому… Это вполне понятно…

Когда Матильда закончила свои объяснения, он кивнул — он прекрасно понимает: стечение неудачных обстоятельств.

Она чувствовала, что рискует. Если ей удалось его убедить, он оставит ее в покое, если нет — руководство разъярится, и тогда… Матильда покачала головой: не хочется даже думать про такие ужасы.

Она обратила внимание, что он молчит.

— И еще одно, Матильда… Ты помнишь, что в протоколе сказано относительно оборудования?

— Ты что, Анри, держишь меня за дуру? Разумеется, помню!

Матильда опять принялась мучительно соображать — она вообще перестала понимать все эти истории про оружие в коробках, в Сене, про мост Сюлли, про Новый мост, про ящики… Если он снова станет задавать ей вопросы, она откроет тот, к которому сейчас прислонилась задницей, и влепит старику Анри в лоб две пули — это должно привести его мысли в порядок.

— Тогда скажи мне, — продолжал он, — почему один инструмент был использован в двух разных заданиях?

Матильда вздохнула, вернулась к столу, села и взяла руки Анри в свои. Какие же они теплые, она всегда восхищалась его широкими ладонями с красивыми венами… Так о чем я? Ах да.

— Анри, мне надо тебе кое в чем признаться.

— Я тебя слушаю.

— Я знаю, что это может показаться неожиданным, но таков закон серийности.

Анри кивнул — пусть говорит, подождем, посмотрим, как она выпутается.

— С твоей точки зрения это выглядит забавно, но, уверяю тебя, это правда: я забыла! Тот тип с авеню Фоша со своей миленькой собачкой привел меня в такое расстройство, что я оставила инструмент в машине, а заметила это только назавтра, так что это забывчивость.

— Закон серийности?

— Ну да! Сперва я позабыла избавиться от оружия, потом тетка принялась орать на парковке — так всегда и бывает: годами все идет хорошо, а потом вдруг все летит к чертям. Но с этим покончено — я имею в виду закон серийности. И знаешь почему?

Анри покачал головой: нет.

— Потому что ты приехал, Анри. — Она улыбнулась. — Ты даже представить себе не можешь, как мне хорошо оттого, что я тебя вижу, что снова обрела тебя! Благодаря тебе я понимаю, что буду работать с новой силой. О, Анри…

Ее голос дрогнул, она через стол протянула к нему руки. Обволокла его своим взглядом.

— Я ведь тебе никогда не говорила… как я тобой дорожу. А вот теперь могу сказать, потому что мы оба постарели и…

Она замялась, губы у нее дрогнули. Анри было очень не по себе. Она крепко сжала его ладони в своих, и в этом мгновении было нечто душераздирающее.

— Не знаю, могу ли я тебе сказать, Анри…

— Что сказать, Матильда?

И у него тоже изменился голос — он сам его не узнаёт. Прекрати, говорит он себе, мы становимся смешными.

— Нет, — сказала Матильда, — это было бы смешно… Признаваться в любви, в нашем возрасте…

Волшебное мгновение пришло и ушло.

На самом деле их жизнь развивалась по выверенному сценарию и вся была соткана из недомолвок и пропущенных свиданий.

А потому все стало возможно. Отказ сделать признание открывает отходной путь.

— Хотя, — снова заговорила она, — ты ведь пришел спросить с меня отчет и высказать упреки, но…

— Вовсе нет, Матильда…

— …но когда ты бываешь мной доволен, ты тоже мог бы мне об этом говорить! О девушке из Мессена ты вообще ничего не сказал, даже не упомянул! Но согласись, тебе редко приходилось видеть так быстро и так чисто выполненные задания! А ведь это было непросто, знаешь ли, шел такой ливень!

Она почувствовала, как напряглись его руки. Анри подался к ней: теперь он слушал ее со вниманием, которое буквально заворожило ее, — ах, ну наконец-то, он признает мои достоинства!

— А, ну да, и правда, та девушка из…

Он не был уверен, что правильно расслышал название… города или чего там? И отстранился на благоразумное расстояние.

— Расскажи вкратце, мне не терпится услышать.

— Я так перепугалась, Анри, ты не представляешь!

— Говори…

Он широко улыбнулся.

— Вообрази, я чуть было не прибегла к процедуре верификации! Ты будешь смеяться… В последний момент меня охватило сомнение. Да-да, уверяю тебя. Это предместье, кишащее мелкими наркоторговцами, эта тощая, как палка, девица… Я сказала себе: нет, Матильда, ты рискуешь свалять дурака, она не может быть твоей целью. Однако у меня была записка, я проверила, уф… Как я перепугалась!

— О да, представляю!

Он улыбнулся, без всякого напряжения. Сунул руку в карман и вытащил пачку сигарет. Он выкуривает две в день. Он задал Матильде немой вопрос: можно?

— Итак, у тебя была записка, и ты успокоилась…

— Да, к счастью, я ее унесла, она лежала у меня в кармане. Кстати, удивительно, есть некоторые знаки, которые не обманывают: именно в тот момент, когда я ее обнаружила, та девушка нарисовалась в конце улицы. Ладно, продолжение тебе уже известно. Все понятно, да? Надеюсь, ты был доволен.

— Это было великолепно, Матильда. Как всегда. — Он усмехнулся: — Как почти всегда!

Он специально выделил это слово, потому что хотел показать, что шутит, — должно быть совершенно ясно, что он шутит.

Матильда убила девушку в том предместье, имя ее она уже забыла, теперь она все записывает на бумажках и сохраняет их. Как и оружие, которое потом использует для воображаемых заданий с самыми что ни на есть реальными жертвами. Вопрос: сколько таких заданий она выполнила? Планы бегства, защиты только что разлетелись в прах. Анри был как громом поражен. Созданная системой машина уничтожения перестала ему подчиняться.

Матильда с восхищением наблюдала, как он курит. Даже это обыкновенное действие было у него исполнено благородства и изящества! Ей и в голову не пришло достать пепельницу, так что он раздавил окурок в своем блюдце. Только закурил и уже затушил; будь это кто-то другой, я бы подумала, что он сильно раздражен, но я знаю Анри как свои пять пальцев, — кстати, он широко улыбается.

— Я доволен, что мы подвели итоги, Матильда.

— Ты напрасно беспокоился, Анри!

— Да, понимаю…

— Теперь ты убедился?

— Совершенно.

— Хотя то, что ты немного тревожился, подарило мне твой визит…

Она жеманилась. Он сделал вид, что корит ее:

— Надеюсь, у тебя не возникнет желания продолжать в том же духе…

Взгляд недовольный, как у школьного учителя. Он поднялся со стула.

— Ладно, пора, я и так уже нарушил правила, приехав сюда, так что лучше мне не задерживаться, понимаешь?

Матильда решилась:

— Можно тебя спросить?

Он осторожно развел руками.

— Ты не хочешь меня обнять, Анри? Как прежде?

И, не дожидаясь ответа, она прильнула к нему. Анри был почти на голову выше ее. Он ее обнял. Он чувствовал себя подлецом, потому что сейчас он уйдет. Вообще-то, ему следовало вернуться нынче ночью, застать ее врасплох. Без промедления уладить проблему. Матильда впала в безумие, положение будет ухудшаться, это надо прекратить немедленно. Но он никогда не сможет — это он знал. Матильда уже перестала быть собой, она забывалась. Она сделалась чересчур опасной для всех, так не должно продолжаться бесконечно, но прекратить это — нет, он не мог, он не сможет наставить на нее дуло пистолета и выстрелить, это было бы выше его сил.

Он уладит эту проблему по-другому.

А когда программа будет завершена, ему тоже придется срочно уйти.

— Ну же, Матильда…

Однако она не двигалась. Он мог бы поклясться, что она плачет. Он не спросил, но, все-таки оторвавшись от него, она поспешно отвернулась, так что он не увидел ее лица. Она сморкалась и громко шмыгала носом.

— Давай, — выдохнула она, — уходи…

В знак прощания он махнул рукой, она тоже — не трудись, — и наконец повернулась к нему.

Они взглянули друг на друга; в ее глазах стояли слезы.

Анри развернулся, спустился по ступенькам террасы, не оглядываясь, дошел до калитки, сел в машину и тронулся с места. Он чувствовал себя совершенно разбитым.

* * *

Боже мой… Как все могло бы быть хорошо… Если бы только это было возможно! (Матильда моет две чашки, две чайные ложки, кофейник.)

Чтобы Анри приехал сюда вот так, без предупреждения.

Наверное, он специально придумал этот предлог — немножко укорить меня, всегда есть, что сказать друг другу, ни одно задание не проходит в точности так, как было задумано, это нормально. Якобы он пришел меня отругать, но на самом деле — наверняка чтобы поговорить со мной, чтобы повидаться. Как было бы хорошо…

Она закончила мытье посуды, пора бы поесть, сколько времени? Час дня! Я тут размечталась, что Анри приехал пококетничать со мной, и ничего не приготовила…

Но она тут же тяжело опустилась на стул. Сил не было.

Матильда оставила лежанку Людо в углу кухни. Какое все-таки несчастное животное, умереть вот так…

Вторая половина дня начиналась довольно медленно — визит Анри, этот сон наяву, утомил ее. И теперь она чувствовала себя совершенно одинокой.

В два часа дня она решила поехать и купить новую собаку.

* * *

Уличное движение дела не облегчало: жители предместий возвращались домой после рабочего дня, так что образовались пробки. Дорога казалась бесконечной. Когда он доехал до места, было восемнадцать тридцать.

Найти «Ла Кустель» оказалось не так-то просто.

Васильев поставил служебный автомобиль в нескольких сотнях метров от калитки. И пошел назад к дому пешком; заглянул в почтовый ящик, обернулся, чтобы проверить, не следят ли за ним, и с помощью шариковой ручки сумел достать почту. Там обнаружилась датированная сегодняшним утром повестка в полицейское отделение Мелёна. Рене сунул ее в карман, остальное снова положил в ящик и решил обойти окрестности.

Дойдя до угла улицы, он повстречал кремовый «Рено-25» с номером HH77, который осторожно вела женщина зрелого возраста в больших очках. Он как ни в чем не бывало продолжил путь, но через несколько шагов остановился, вернулся и на дорожке к дому увидел водителя — толстую женщину, которая вышла из автомобиля и потянулась, прежде чем открыть багажник. Рене двинулся дальше и, проходя мимо соседнего дома, услышал щелканье ножниц. Остановившись, он заметил какого-то мужчину.

— Это груши? — спросил Васильев, разглядев угол огорода и несколько фруктовых деревьев.

Садовод оказался человеком общительным — это стало понятно по адресованной Васильеву широкой улыбке.

Значит, лекции о разных сортах груш и сравнительных преимуществах каждого сорта не избежать.

— Хотите попробовать? — спросил мсье Лепуатевен.

— Не откажусь, — ответил Васильев, мгновенно поднявшийся на двадцать позиций в бальной книжечке мсье Лепуатевена.

Далее последуют возгласы относительно вкуса груши, поздравления одного, скромные улыбки другого.

— Мадам Перрен — это вон тот дом? — спросил наконец инспектор.

— А, так вы к сумасшедшей?

Васильев нахмурился. Но мсье Лепуатевен слегка отступил и теперь с новым пристальным вниманием принялся разглядывать собеседника.

— Вы ведь из полиции, верно? — И прежде чем инспектор успел ответить, прибавил: — Полицейских я определяю с первого взгляда, я был присяжным оценщиком.

Васильев не особенно понял связи, но его сильно заинтересовала «сумасшедшая».

— Почему вы говорите, что она сумасшедшая?

— Из-за ее пса. Она похоронила его без головы.

Понять это Васильеву оказалось трудновато.

— Хорошо, — терпеливо продолжал мсье Лепуатевен. — Ее пес умер — не спрашивайте меня как, но, в конце концов, даже у дохлой собаки еще есть голова на плечах, верно? А у ее собаки — нет. Я сквозь живую изгородь видел, как она ее закапывала, а голова была в трех метрах дальше, она, должно быть, и сейчас там. Вы считаете, это нормально? Пес был далматинец, тупее их не бывает, но все же как такое животное может оказаться обезглавленным?

— А у нее вы не спрашивали?

— Ах, я с людьми только, видите ли, «здрасте — до свиданья». Если еще заниматься тем, что происходит у других…

— Но вы же можете посмотреть через изгородь?

— Я и посмотрел, потому что эта сумасшедшая надрывалась как проклятая. Я подумал, может, ей нужна помощь. Выкопать яму размером с собаку, хоть бы даже и без головы, — это, я вам скажу… Когда я увидел, что у нее там, я сказал себе: о-хо-хо, не стану-ка я ввязываться в это дело.

— Понимаю. Значит, пес обезглавленный, вы уверены?

— Так вы из-за этого приехали — из-за собаки?

— Нет, просто чтобы вручить повестку, ничего особенного.

— Повестку… из-за собаки?

Это у него, похоже, было навязчивой идеей.

— Не совсем, но теперь, когда я в курсе, я непременно задам вопрос. Спасибо за грушу!

Лепуатевен смотрел ему вслед. Васильев был не из тех фликов, которые вызывали у него доверие.

Недавно встреченный Васильевым автомобиль теперь был припаркован перед домом. Его владелицу он заметил на террасе — она стояла, нагнувшись к полу. И казалось, разговаривала сама с собой, но Васильев был слишком далеко и не расслышал, что она говорит.

— Тебе здесь будет хорошо, мой сладкий.

В таком возрасте собаки прелестны. Да, они писают на подушки, скулят в машине, но они тепленькие, мяконькие, в общем, страшно милые. Кокер. Матильда съездила в зоомагазин. Продавщица знала, как действовать. Она сунула ей в руки меховой комок. И Матильда ушла со щенком, лежанкой, ошейником, поводком, запасом корма на месяц, дневником здоровья, девятью страницами текста, обобщающего европейское законодательство о животных, — короче, приблизительно со всем тем же самым, что получила год назад, уходя из собачьего питомника на бульваре Мальзерба с Людо. Кокера звали Куки. Матильда будет его воспитывать. А пока он свернулся калачиком в своей корзине.

Она провела пальцем по его горячей шерстке. Все же для одинокой женщины это хоть какая-то компания. К тому же она вполне достаточно оплакала смерть Людо (который, впрочем, был глуп как пень) и теперь может подарить себе другого пса в надежде, что он будет не такой кретин. Вот и все.

Почувствовав постороннее присутствие, Матильда подняла голову и увидела поджидающего у калитки долговязого парня. Это еще кто? Торговец? Он дернул цепочку, звякнул колокольчик…

Ей следовало бы пойти ему навстречу, послать его куда подальше — она не имеет намерения выслушивать россказни торгового представителя, — но что-то подсказало ей, что тут другое. Начать с того, что у него не было ни сумки, ни портфеля — вообще ничего; он стоял, опустив руки вдоль туловища, и даже издали выглядел чертовски нелепо.

Песик у ее ног попытался вылезти из корзины.

— Ну-ка, место…

Она сунула его обратно, и он тут же свернулся калачиком. Матильда погладила нежную шерстку — ну чистый пух, как шелковая.

Она вновь повернулась к дорожке и как-то неопределенно махнула рукой. Васильев решился толкнуть калитку и двинулся вперед. Вблизи он оказался еще выше, чем думала Матильда. Он горбился, а ей не нравились сутулые мужчины, взять хоть Анри, прямой как стрела, но без скованности, тогда как этот еще и одет безвкусно, настоящий клоун.

Он уже был у террасы. Представился и показал карточку. Изумленная Матильда вытаращила глаза:

— Боже мой, уголовный розыск!

— О, ничего страшного, мадам…

— Как это — ничего страшного! Скажете тоже, уголовный розыск — это ничего страшного!

— Я совсем не то хотел сказать.

— А что вы хотели сказать?

Так что пришедший задавать вопросы Васильев был вынужден отвечать на расспросы этой старухи. Он принялся ее рассматривать. Прежде она была красива, это было видно даже ему, практически не расположенному разглядывать женщин.

— Может, все-таки войдете?

«Все-таки» — Васильев не знал, что значило это «все-таки».

На Матильде было цветастое платье с длинным рукавом и какой-то передник с большим карманом на животе, вроде фартука садовника. Васильев вспомнил про ее соседа. Он обернулся и машинально посмотрел на живую изгородь, о которой они говорили. Что за чудовищная, невероятная история…

— Я пришел, чтобы…

— Присаживайтесь.

Сама она рухнула в кресло-качалку, а Васильев взял себе железный стул.

— Итак, что вас привело?

Васильев был решительно настроен превозмочь затруднение первых минут. Женщина выглядела совершенно уверенной в себе, отчего сделалось не по себе ему. Возле перил крыльца он заметил собачью лежанку, откуда едва торчала головка щенка.

— У вас новая собака.

Он поднялся со стула, встал на колени возле корзинки и робко провел пальцем по шерстке уютно свернувшегося клубком и спрятавшего голову между лапами кокера.

— Почему вы это говорите?

— Это кокер, — вставая, бросил Васильев.

— Да, я знаю, спасибо!

Она была раздражена, это очевидно. У Васильева имелось преимущество: его рост. У Матильды тоже, но другое — она очень быстро соображала.

— Откуда вы знаете, что у меня «новая» собака? Потому что она молодая?

— Нет, потому что мне ваш сосед сказал. Прежде ведь у вас, кажется, был далматинец.

— А теперь я взяла кокера. Я не могу оставаться без собаки, понимаете, я одинокая женщина…

— Заметьте, кокер для охраны…

— Он для компании. Так что же вас ко мне привело, комиссар?

— Инспектор.

— Полагаю, в цели вашего визита это ничего не меняет.

— Действительно, ничего.

Он подыскивал слова. Пристально глядя на него, Матильда ждала с нарочитым терпением.

— Это касается двойного убийства на парковке в Пятнадцатом округе Парижа.

— Двойного убийства?

— Ваша машина стояла на парковке торгового центра, где из крупнокалиберного оружия были убиты две женщины…

— Это не я!

Не удержавшись, Васильев расхохотался:

— Да, подозреваю. Я пришел не поэтому. Мы ведем опрос свидетелей.

— Я ничего не видела.

— И ничего не слышали?

— Слышала, как все! Вы думаете, если я старая, так вдобавок еще и глухая?

— Вовсе нет, я просто спросил…

— Дайте мне собаку.

Васильев повернулся и поднял щенка. Его удивило тепло собачьего тела. Он протянул песика Матильде, которая устроила животное у себя на коленях, прижав к огромному животу.

— Я слышала взрывы.

Трогательная картинка. Васильев усомнился, в реальном ли мире находится. Он ведет расследование двух преступлений, наверняка совершенных профессионалами, а сейчас почему-то сидит здесь, перед этой женщиной за шестьдесят, судя по ее досье, матерью семейства, которая живет почти в сельской местности, держит на коленях свою собачку и, похоже, нисколько не взволнована его вопросами.

— Это были выстрелы, — уточнил он.

— Не вижу разницы.

— Не важно. Сколько их вы слышали?

— Три.

— Вам что-нибудь говорит имя Беатриса Лавернь?

— Нет. А должно?

— А Морис Кантен?

— Тоже нет.

— Это странно.

— Что странно?

— Вы единственный человек, который не знает, что в мае в Париже был убит крупный предприниматель Морис Кантен. Вся пресса тогда твердила об этом деле…

— Ах, тот Кантен? Разумеется, я о нем слышала, но ведь это было уже давно? Почему вы спрашиваете?

— Просто так.

— Как это — просто так? Вы что, просто так задаете вопросы?

— Я не то хотел сказать.

— А что же вы тогда хотели сказать?

— Расскажите мне, пожалуйста, что вы видели на парковке торгового центра.

— Я не была на парковке, я находилась в магазине.

— И там вы услышали выстрелы?

— Нет, на парковке.

Васильев прищурился: что-то он плохо понимает.

— Я как раз выходила из магазина и собиралась спуститься на парковку, чтобы забрать машину, когда услышала взрывы. Но я ничего не видела, понимаете?

— Вроде да.

— Прекрасно.

— На каком уровне вы запарковались?

— На втором, а может, на третьем — уже не помню, они все одинаковые, эти подземные парковки, никогда не знаешь, где находишься…

Похоже, Матильда была не слишком уверена, что этот инспектор понял хоть что-нибудь.

— Вы вернулись из путешествия? — ни с того ни с сего спросил он.

— Нет, с чего вы взяли?

— Вы так потянулись, выйдя из автомобиля, будто совершили долгую поездку, хотя…

— Подумать только, да вы настоящий Шерлок Холмс! Знаете, я потягиваюсь, даже когда не возвращаюсь из путешествия! Человек с артрозом потягивается, если находился в одном положении больше двух минут. Сами поймете… При вашем росте не сегодня-завтра вы с этим столкнетесь, уверяю вас.

— Понимаю…

— У вас еще есть вопросы?

— Нет. Я вот только думал про вашу собачку…

Матильда указала на уснувшего у нее на коленях щенка.

— Хотите знать, был ли он со мной, слышал ли взрывы в количестве трех?

— Нет, я просто хотел понять, почему голова вашей собаки, другой, далматинца, была отделена от туловища.

Матильда бросила на него суровый взгляд.

— Ваш сосед, — объяснил Васильев. — Ему показалось, что, когда вы хоронили собаку, у нее не было головы.

Будь Матильда одна, она бы встала, направилась в кухню, достала из ящика девятимиллиметровый «люгер» и прямиком бы всадила этому козлу Лепуатевену в яйца три пули!

Кстати, именно так она и поступит, как только этот долговязый придурок инспектор уберется вон!

Раздосадованная этой помехой, она обратила к Васильеву такое грозное лицо, что тот сразу представил, какой она должна быть бабушкой, однако следов присутствия внуков не обнаружил. Но неожиданно ее настроение изменилось — можно было поклясться, что она сейчас расплачется. Васильев устыдился, что причинил горе этой пожилой женщине.

— Я его так и обнаружила, моего бедняжку Людо, — едва слышно произнесла она. — Обезглавленным. Ужас. — Казалось, Матильда сейчас разрыдается, но она сдержалась. — Вы производите расследование и касательно собак тоже?

— По правде сказать, нет, просто я подумал…

— О чем вы подумали?

— Где тело собаки?

Матильда по-прежнему гладила лежащий у нее на коленях мягкий комочек. Опустив голову, она, едва не плача, ответила совершенно бесцветным голосом:

— Я закопала его, комиссар. Ужасно, не правда ли?

— Нет, вы правильно сделали.

— Я имела в виду, ужасно, что с ним случилось.

— Да, конечно. А когда вы его закопали, голову вы оставили в саду?

— Я находилась в невозможном состоянии, поставьте себя на мое место! Знаете, это был очень красивый пес…

Васильев кивнул: да, разумеется, и к тому же большой и тяжелый, — должно быть, ей выпала нелегкая задача.

— Но… кто же мог совершить подобное — у вас есть какие-нибудь соображения?

— В деревне такое случается, понимаете ли…

— Я живу в Обервилье, там полно собак, однако у порога своего дома я никогда не находил ни одной обезглавленной.

— Я имею в виду — в деревне! Зависть и все такое. Мне не хотелось беспокоить полицию из-за собаки.

— Понимаю.

Он помолчал и как бы про себя прибавил:

— Я слышал про отравленных собак или кошек и даже застреленных из охотничьего ружья, но вот про обезглавливание, честно говоря, никогда…

— Я тоже. До Людо. Но можете мне поверить, он мне за это заплатит…

— Кто?

Матильда кивнула на соседний дом и понизила голос:

— Я уверена, что это он. Кстати, напишу-ка я жалобу. Вы можете зарегистрировать мою жалобу?

— Здесь — нет… Для этого вам следует явиться в комиссариат.

— Ах, значит, надо съездить? Но мы с вами беседуем, беседуем, а я даже не предложила вам чего-нибудь выпить.

Говоря это, она даже не шелохнулась, словно между тем, что она произнесла, и ее реальным намерением нет никакой связи. Впрочем, таковой действительно не было, потому что ей хотелось, прежде чем пойти объясниться с Лепуатевеном, поскорее избавиться от этого инспектора, который тут надоедает ей своими собачьими историями, вместо того чтобы гоняться за ворами и убийцами!

Васильев уже собрался встать.

— Благодарю вас, — впрочем, я уже ухожу.

— Ваше расследование завершено?

— Честно говоря, не совсем…

Но Васильев не двигался с места и с упрямым видом смотрел в пол. Неожиданно он поднял голову:

— Мне бы хотелось спросить вас… В минувшую среду, одиннадцатого, когда случилась эта история на парковке, что вы делали в Пятнадцатом округе? Это ведь очень далеко от вашего дома…

— Ездила покупать туфли с ремешками. Мои как раз порвались.

— Их не продают в департаменте Сена-и-Марна?

— Мне хотелось точно такие же, как прежние.

Она взглянула на стоптанные ботинки Васильева.

— Не убеждена, что вы понимаете, что значит искать обувь, но уж вы мне поверьте: чтобы найти в точности такую же пару, всегда лучше вернуться туда, где вы ее покупали в первый раз.

Васильев кивнул:

— Вы сохранили чек?

— Они больше не делают такую модель, я вернулась с пустыми руками.

Ладно. Васильев похлопал себя по ляжкам — ладно-ладно, не стану больше вам надоедать, — но тут же передумал:

— И где вы закопали своего пса?

Матильда махнула рукой: там.

— Без головы, — настаивал Васильев.

Она горестно кивнула.

— Полагаю, вы подхороните ее к туловищу?

— Думаю, да. Лучше, чтобы все было вместе, как вы считаете?

— Да, это довольно логично. А… где она сейчас… голова?

— Под изгородью, справа. Во всяком случае, я так думаю, потому что именно там сосед оставил тело бедняжки Людо.

Странно, но Васильеву непременно хотелось увидеть эту чертову собачью голову.

Он выпрямился и, не говоря больше ни слова, направился к месту, куда показала Матильда.

Она смотрела ему вслед. Щенок заскулил — она не отдавала себе отчета в том, что слишком сильно его стискивает.

Васильев хорошо различал в примятой траве отпечаток собачьего туловища, но никаких следов головы не было. Он вернулся к террасе, но подниматься по ступенькам не стал. Матильда и бровью не повела — она по-прежнему гладила щенка на коленях.

— Я ее не нашел.

— Лучшая шутка года…

Матильда рывком поднялась, — похоже, она была возмущена. Положив щенка в кресло, она тяжело спустилась по четырем ступенькам террасы.

Васильев последовал за ней, и они вдвоем, словно пожилая чета, в которой один, возвращаясь с пляжа, потерял часы, принялись шарить по саду, ища под изгородью и на земле. Вскоре им пришлось смириться с очевидностью: голова далматинца исчезла.

Возле угла дома инспектор заметил холмик вскопанной земли.

— Это здесь вы похоронили своего пса?

— Да, — ответила Матильда, подойдя к нему.

И оба остались стоять рядышком и рассматривать могилу собаки, не слишком к ней приближаясь, как туристы, наблюдающие за ходом археологических раскопок. Было тепло.

— Ладно, я пойду в дом, — сказала Матильда. — Начинаю замерзать.

Васильев постоял еще немного. Посмотрел, как медленным шагом удаляется эта старая женщина, как колышется ее толстая задница…

И вдруг он увидел.

Она была здесь, в двух метрах от него, брошенная в клумбу у стены дома, наполовину скрытая разросшейся индийской гвоздикой. Он присел на корточки.

За свою профессиональную жизнь ему доводилось видеть самые разные гнусности, но то, что он сейчас обнаружил, произвело на него ошеломляющее впечатление. Необычно, подумал он, — он хотел сказать: очень странно… За нее уже взялись муравьи, к пиршеству присоединились черви. Он увидел то, что оставалось от белых впалых глаз, еще держащуюся шейную артерию, обнаженную трахею, спекшуюся кровь, полчища мух. Не разгибаясь, он обернулся и снова нехотя посмотрел на могилу, потом поднялся и вернулся в дом.

— Она там… Голова…

Матильды на террасе уже не было — она вернулась в кухню. Васильев обнаружил ее у разделочного стола: в широком кармане фартука она обеими руками сжимала «люгер» девятого калибра, который только что достала из ящика.

— Возле угла дома, — добавил инспектор.

Матильда сделала знак, что поняла, и без всякого перехода спросила:

— Это все?

— Да. Лучше было бы ее закопать — я имею в виду голову, — или выбросить. Это довольно нездорово, вы привлечете в дом самых разных насекомых.

— Спасибо за совет.

Васильев развернулся к двери.

— И все же нам потребуются ваши показания, — сказал он, прежде чем удалиться. — Не по поводу собаки, а насчет парковки. Этим займутся мои коллеги из Мелёна.

Он вытащил из кармана мятую повестку, которую по прибытии достал из почтового ящика, неуклюже разгладил ее на бедре и протянул Матильде.

— Вы всегда приносите повестки на дом?

— Я подумал, все равно зайду, понимаете…

По виду Матильды было не похоже, что она понимает.

В знак прощания Васильев поднял руку и прибавил:

— До свидания. И спасибо.

— Не за что. Инспектор?..

— Васильев, Рене.

— Васифьев?

— Нет, Васильев, через «л».

Он достал визитную карточку и положил ее на стол из огнеупорного пластика, потом снова махнул рукой и толкнул стеклянную дверь на террасу.

Шагая к калитке, инспектор обернулся и увидел, что Матильда Перрен смотрит, как он удаляется, держа обе руки в обширном кармане своего фартука.

На обратном пути Васильев, сам не зная почему, сосредоточился на этой не имеющей никакого отношения к его расследованию истории с собачьей головой. Наверняка потому, что он мало узнал о присутствии этой женщины на парковке.

Да, видимо, в том и дело, но он был огорчен этим визитом. Почему истории с соседями всегда такие жуткие? Особенно в деревне, как сказала она. Возможно, он не знает — он всегда жил в городе.

* * *

Некоторое время Матильда стояла неподвижно. В задумчивости. И смотрела на пустую дорожку.

У ее ног потявкивал щенок. Он был возбужден и взволнован — наверное, чувствовал что-то вроде электрического разряда, какую-то тяжесть в воздухе, в атмосфере.

Матильда думала не о нем, а о его предшественнике с этой головой, которую придурок-инспектор пошел искать возле изгороди, — она не понимала, почему для него это могло быть так важно. Можно подумать, история с собачьей головой важнее, чем двойное убийство на парковке. Очень странно.

Она пообещала себе, что сходит сказать пару слов Лепуатевену, объясниться по-соседски (кстати, при этом она погладила лежащий в кармане «люгер-парабеллум», который послужит для завершения разговора), но не двинулась с места, охваченная неприятным впечатлением от визита полицейского.

Интересно, он приперся сюда ради собачьей головы или ради ее собственной?

Он так странно на нее смотрел! И его настойчивая манера возвращаться к этой истории… Под удивленным взглядом щенка, которого беспокоили ее непрестанные передвижения, Матильда принялась карабкаться на террасу. Она пыталась припомнить все подробности встречи.

Он явился по поводу ее присутствия на парковке, но начал с того, что отправился беседовать с Лепуатевеном, а потом разговор шел только о бедняжке Людо, мир его песьей голове…

Они все что, принимают ее за старую дуру?

Я им покажу, чего я стою! Сходить, что ли, для начала навестить Лепуатевена? Нет. Инспектор опаснее. Лепуатевен никуда не денется, а вот этот…

Она решительным шагом подошла к телефону. По дороге наткнулась на щенка, который вылез из своей корзинки и теперь яростным ударом ноги был отброшен к стеклянной двери. Проходя мимо стола, она подхватила оставшуюся там визитную карточку.

Найти Васильева в Обервилье не составит большого труда.

Мы еще посмотрим, кто кому отрубит голову.

14 сентября 1985 года

Командир никогда не опаздывал. Разве что сегодня. Он надел плащ, добежал до машины. Потому что хоть он и старался не поддаваться, был очень взволнован. Матильда сделалась свободным электроном. Он не захотел выяснять, что это за история с «девушкой из Мессена». Матильда сорвалась с цепи. Стала в высшей степени опасной. Не оставалось ничего иного, кроме как… Когда он подошел к будке, телефон уже звонил. Он снял трубку.

— Я прямо с сегодняшнего дня этим занимаюсь. Проблема вот-вот будет улажена.

Он всего пару секунд оставался у телефона. На самом деле ничего еще не улажено, он только теперь начнет этим заниматься.

Было неразумно слишком надолго задерживаться на этой пустынной деревенской площади. Даже в первые утренние часы. Жители видят, оставаясь невидимыми. Вместе с телевизором это единственное занятие сельских обитателей, на их взгляд гораздо более информативное. Стоит остановиться какому-нибудь автомобилю, и все уже в курсе. Он в последний раз пользуется этой будкой. Надо вернуться к той, которую он использовал лет пять или шесть назад, восстановить практику асимметричных обязательств.

Анри ехал по сельской местности. В машине есть радио, но ему никогда не приходило в голову его слушать. Ему не удавалось сосредоточиться на дороге. Перед его мысленным взором возникали и тут же исчезали картины реальности, как в сновидении. Это убаюкивало, производило некоторый гипнотический эффект. Он не хотел думать о том, что собирается делать.

Он остановился возле будки, набрал номер автоответчика. Оставил короткое сообщение, вышел, сделал несколько шагов, задумался, не закурить ли, но ему уже звонили. Чистый голос. Его зовут господин Бюиссон. В прошлом году, когда Анри прибегал к его услугам, его звали Майер. Разговор продолжался четыре минуты.

Командир снова сел в машину и на сей раз проехал больше тридцати километров, пока ему не встретилась будка, которой он не знал, которой никогда не пользовался, очень уединенная, на углу заводской стены. Никаких торговцев, только прохожие, безымянный перекресток. Он набрал номер, попросил, чтобы ему перезвонили.

Ему пришлось ждать почти час, сперва в автомобиле, потом на тротуаре, он решился закурить, потом принялся ходить туда-сюда и уже начал замерзать, когда телефон наконец зазвонил. Он говорил со своим собеседником по-немецки. Разговор продлился дольше, торговля велась ожесточеннее, объяснения, которые он давал, также были полнее. В конце концов Анри решился принять условия, от которых в иной ситуации отказался бы, но время поджимало.

— Когда вы сможете быть в Тулузе?

Его собеседника звали Дитер Фрай. Он поедет из Фройденштадта. И сможет прибыть через двадцать четыре часа.

Командир наконец повесил трубку. За два часа он потратил больше, чем за весь год, вот так-то. И на сей раз из своего личного бюджета.

Однако не это вызывало его недовольство, а чувство, будто только что закончилась часть его жизни.

Его охватила огромная печаль.

* * *

За ночь Матильда дважды вставала. Беспокоилась за собачку, Куки. Никакой причины не было, просто щенку хотелось общаться. В конце концов она пустила его к себе в спальню, и он уснул у нее под боком. Утром он заскулил, и она едва успела подхватить его и добежать до раковины! Так-то, малыш, к счастью, у мамочки пока хорошая реакция, потому что иначе прощай покрывало, да?

Она отнесла песика на кухню, насыпала ему корма и, сидя на террасе в кресле-качалке и глядя, как щенок обследует сад, принялась попивать кофе.

Она долго думала про Лепуатевена. Днем она сходит к соседу и займется им. Не может быть и речи, чтобы после Людо он взялся за Куки. Она уладит эту проблему. Впрочем, к чему ждать вечера — она прекрасно может сходить сейчас, и дело будет сделано.

Матильда поднялась, поставила кружку в раковину и замерла перед блюдцем, где лежала раздавленная недокуренная сигарета. Она вздохнула. Какое безобразие! Плохо, что Анри курит, но если уж травиться, то он мог бы докуривать свои сигареты до конца, вы только посмотрите… Она выбросила окурок в мусорное ведро и вымыла блюдце.

Она бы хотела, чтобы он остался немного подольше, они могли бы пойти в ресторан! Но она рада и тому, что он хотя бы приехал. Я бы предпочла другую причину — ехать в такую даль (из Тулузы!), чтобы высказать мне упреки… Но в глубине души Матильда была довольна. Ему требовались объяснения — он их получил. И не нашелся, что сказать в ответ. В любой профессии случаются непредвиденные ситуации. Анри это прекрасно понял. Ему просто были нужны аргументы на тот случай, если руководство попросит его отчитаться, но это маловероятно. Когда задание доведено до конца, переходят к другому — вот и все.

Но, направившись к лестнице, чтобы подняться в спальню и привести себя в порядок, Матильда остановилась при виде лежащего возле телефона блокнота. И визитной карточки. А она уж и позабыла про него, про этого долговязого придурка! Она взяла карточку. Васильев. Она записала его адрес, который получила, позвонив в справочное: Обервилье, авеню Жана Жореса, 21. Лепуатевен, Васильев… Скучать ей было некогда.

Но если хорошенько поразмыслить, подумала она, поднимаясь в спальню, лучше сначала заняться полицейским — не нравится мне этот тип с его вопросами, с его настойчивостью; рядом с таким противным парнем сразу делается как-то не по себе. А Лепуатевен может подождать до вечера или даже до завтрашнего дня — в любом случае он целыми днями торчит в своем огороде, найти его не слишком трудно.

А вот флик — это особая статья.

* * *

Она понимала, что это будет сложно. Флик знает ее, знает ее автомобиль и, что не облегчает задачу, ездит на метро. Вот и следи за ним в таких условиях! Она видела, как он выходит из своего кабинета в уголовном розыске, и его несуразная фигура только укрепила ее в принятом решении — не нравятся ей люди такого типа. Она учуяла в нем упрямый характер. Она позволила ему широким шаркающим шагом отправиться по своим делам (будь я твоим начальником, так и пнула бы ногой под зад!), а сама пошла по его адресу в Обервилье.

Как-то раз для задания в Женеве она проникла в жилище своего объекта. Ничего сложного, Матильда застала того типа, когда он прятал ключ над дверным косяком. Вечером, когда он вернулся домой, она уже сидела в кресле у него в гостиной и, как только он зажег свет, всадила ему в брюхо две пули. В квартирах и в домах глушитель настоятельно необходим.

Прибыв на авеню Жана Жореса, она задумалась, удастся ли ей проникнуть к флику и подождать там, что, разумеется, оказалось невозможно. Неосуществимо уже из-за самого этого места. Входить надо было через просторный въезд, который когда-то, видимо, был снабжен впоследствии исчезнувшими деревянными воротами и вел в длинный двор, с одной стороны застроенный жилыми домами, а с другой — рядом гаражей. Пространство было достаточно широким, чтобы въехать на машине. Она понаблюдала за поведением жильцов. Им приходилось двигаться потихоньку, почти высунувшись в приоткрытую дверцу, чтобы не поцарапать кузов. Если бы долговязый придурок прибыл на автомобиле, это было бы идеально. Встать внутри, сразу за въездом. Клиент будет ехать осторожно; когда он окажется во дворе, ты воспользуешься тем, что он опустил стекло, всадишь пулю ему в голову и преспокойно выйдешь, вот ты уже и на улице: не пойман — не вор. Почти задачка из школьного учебника.

Только вот этот Русскофф катался на метро.

Поскольку это место по-прежнему оставалось наиболее выигрышным, Матильда решила приспособить свою стратегию к приходу пешком. Выезжающим автомобилям приходилось пересекать тротуар, чтобы оказаться на проезжей части, так что снаружи было установлено широкое зеркало заднего вида, которое позволяло водителям наблюдать за пешеходами. Воспользовавшись вечерним спокойствием, Матильда вошла во двор. Слева под большим навесом располагалась мастерская, где она заметила двоих часовщиков, вооруженных лупами и склонившихся над часовыми механизмами. По ночам, когда мастерская закрывается, навес погружается в полумрак и цементный подоконник небольшого окна становится вполне подходящим местом, чтобы выжидать в темноте. Оттуда она сможет наблюдать за прохожими на авеню, а значит, заметить появление долговязого флика. Если, когда он проникнет во двор, она встанет и пройдет метра два вперед, он окажется прямо перед ней и даже охнуть не успеет. Оставалась только одна проблема: она не знала ни его расписания, ни его привычек. Он возвращается домой один? Она не обратила внимания, есть ли у него обручальное кольцо. Интуитивно она не могла представить его женатым, с детьми. Скорее, он из тех, что на пороге сорокалетия все еще остаются девственниками. Поздно ли он возвращается? Очень вероятно, учитывая его работу.

Напрасно Матильда искала другие решения — это оставалось лучшим, наиболее надежным. Она выбрала классический «браунинг 7,65», вытащенный на свет из обувной коробки, — она уж и не помнила, при каких обстоятельствах прежде пользовалась им; должно быть, очень давно.

Часовая мастерская закрылась ровно в восемнадцать часов. Около восьми вечера, когда стемнело и въезд погрузился в полумрак, Матильда вышла из машины. Она следила за входом и знала, что долговязый флик еще не возвращался.

Сейчас она устроится во дворе.

Чтобы обеспечить достойную встречу.

* * *

Васильев еще раз заглянул в отдел, составил ежедневный рапорт и просмотрел отчеты коллег, которые ездили опрашивать клиентов парковки. Никому не удалось найти хоть что-то по-настоящему дельное. Ему сказали, что комиссар Оччипинти страшно раздражен, и Васильев с легкостью в это поверил. Эта история с парковкой, теперь вдобавок связанная с делом Кантена, будет большой обузой.

Накануне он не заглянул в Нейи. Ему показалось, что так скоро приехать вновь после разговора с Теви о предстоящей возможности видеться с ней не в доме Мсье, было бы дурным вкусом, как если бы он спешил убедиться, что данное ему обещание сдерживают.

Оказавшись в Нейи, он испытал только смущение. Он-то наивно полагал, что это обещание Теви будет читаться на ее лице. Однако она, как обычно, лучезарно улыбалась и встретила его теми же словами, будто разговора и не было. Так что он даже засомневался, правильно ли они поняли друг друга.

В тот вечер Мсье был оживленнее, чем в предыдущие дни.

— Добрый вечер, Рене, рад тебя видеть, — сказал он, но тотчас забыл о госте и отправился в спальню, где принялся что-то бормотать.

— Иду, Мсье, не нервничайте! — сказала Теви.

Васильев слышал, как она усаживает Мсье в кресло перед телевизором.

— У него не получилось вставить кассету в видеомагнитофон, — объяснила она, вернувшись в гостиную.

Рене прислушался. Он узнал музыку из фильма.

— Это ведь «Армия теней»[20], верно?

Теви кивнула.

— Разве он его еще не смотрел?

— Четыре раза на этой неделе. И всякий раз как впервые.

Забывчивость Мсье носила спорадический характер. И непредсказуемый.

— Он теряет память на час или два, а потом приходит в себя и до конца дня может оставаться в здравом уме.

— Вы ведь заметили это гораздо раньше, чем сказали мне, верно? — спросил Рене.

Теви покраснела. Рене поспешно продолжил:

— Это не упрек!

Он схватил ее за руку, и теперь, когда, удивляясь самому себе, держал эту руку в своей ладони, между ним и Теви установилось молчание, с которым они не знали, что делать. Так протекли долгие минуты. Затем Теви поднялась и пошла в спальню взглянуть, не нужно ли что-нибудь Мсье.

— Не поможете мне уложить его, Рене? Он уснул…

Уложив Мсье и погасив свет, они вернулись в гостиную.

— У нас есть суп и фрукты, — сказала Теви.

* * *

Просто удивительно, что такая порывистая женщина, как Матильда, обладает подобным терпением. Она действительно была создана для такой работы. Вот уже три часа она сидела на цементном подоконнике и, кроме мурашек в ногах, не ощущала никакого возбуждения, разве что немножко замерзла. Она поплотнее запахнула плащ и сунула руку в карман, чтобы нащупать пистолет. Затем подняла голову и снова принялась смотреть в зеркало заднего вида, показывающее редких в этот час прохожих на авеню Жана Жореса.

Во дворе было очень спокойно. Медленно въехали несколько машин. Владельцы подняли, а потом закрыли гаражные ворота. К двадцати двум часам в противоположном конце двора начали выставлять мусорные баки. На рассвете кто-то должен будет до приезда мусорщиков выкатить их на тротуар.

За весь вечер Матильду никто не потревожил, кроме холода, который постепенно крепчал и заставил ее тайком сделать несколько шагов и помахать руками, чтобы не дать им закоченеть. Она не могла ни на мгновение отойти от угла, откуда ей было видно зеркало: стоит ей удалиться, как наступит тот самый момент…

Вот он!

Никаких сомнений: это его тощая долговязая фигура. Матильда вынула пистолет. С начала засады она уже множество раз потренировалась: между мгновением, когда человек появляется в зеркале заднего вида, и тем, когда он проходит перед воротами, Матильде надо сосчитать до девяти.

Инспектор выходит из рамы зеркала. Матильда считает.

На счет шесть она сделает три шага вперед.

На счет девять инспектор пройдет в ворота.

На счет одиннадцать он окажется перед ней.

На счет двенадцать он будет мертв.

На счет пять слева раздались два голоса. Матильда отпрянула, вытянула вперед руку с оружием.

— Пошевеливайся, — произнес один голос.

Мальчишеский. Метрах в трех-четырех от нее.

Матильда автоматически продолжала считать. Она добралась до восьми, когда крыльцо внезапно осветилось. Спичка. Их было двое, парнишки лет двенадцати-тринадцати, которые принялись неистово затягиваться единственной сигаретой.

— Ба-бах!

Это был Васильев, который как раз вошел в зону видимости.

Он уже не в первый раз заставал этих двоих, и его это очень забавляло. Чтобы их не смущать, он отвернулся.

— Давай, последняя затяжка! — сказал один.

— Быстрей, мне пора домой!

Сигарета упала на пол и погасла под каблуком.

Мальчишки вслед за Васильевым побежали ко входу в здание.

Матильда была в ярости.

Если она немедленно не найдет возможности прикончить долговязого придурка, то будет всю жизнь жалеть, что в этот вечер не прихлопнула их всех: его и обоих мальчишек.

15 сентября 1985 года

Франсуа Бюиссон покинул предместье Брюсселя с первыми лучами зари за рулем фургона «Мерседес-L309D». Ему следовало быть в Мелёне к девяти часам. Заказ поступил поздно, а поддаваться спешке было не в его привычках. Собеседнику пришлось проявить настойчивость, а в этой области самый убедительный аргумент — деньги. Контракт стоил того, Бюиссон согласился. Убийца подобен коммерсанту — чрезвычайное положение увеличивает его состояние.

Фургон, бока которого украшал логотип никогда не существовавшей клининговой компании в Монсе, был заперт в боксе предместья. Бюиссон редко им пользовался, однако все постоянно было наготове, достаточно вставить ключ зажигания — и можно приступать к заданию.

Бюиссон никогда не сталкивался с непреодолимыми трудностями, однако за рулем всегда был начеку. Дорога туда редко представляла проблему, а вот возвращение требовало гораздо больше внимания и предосторожностей.

В отличие от командира, которого, впрочем, он никогда не видел, Бюиссон обожает автомобильное радио. И слушает его в течение всего путешествия. Он водит сдержанно, соблюдает правила дорожного движения. Бюиссон безупречен.

Это мужчина пятидесяти четырех лет. Не станем искать оттенки, чтобы описать его: он толстячок. У него залысины, карие глаза, довольно низкий голос и способные очень быстро бегать маленькие ноги. Думать, что у этого полноватого мужчины дряблый живот, было бы большим заблуждением. С десяток лет он был полицейским, к тому же превосходным кадром. Это не входило в его прямые обязанности, однако он постоянно получал максимальное количество очков за упражнения по стрельбе и считался лучшим стрелком.

Развод погрузил его в жестокую депрессию. К этому добавился алкоголь, ему пришлось покинуть полицию, и, пока дело не приняло дурной оборот, он резко порвал со всеми приятелями и заперся дома. Он часто думал о самоубийстве. Именно профессия спасла его от распада. Ему дали задание — почти случайно, — и возможность снова работать повлияла на него благотворно. Он выполнил работу с такой тщательностью и эффективностью, что был удивлен, когда к нему больше не обратились. Затем однажды он заметил слежку. Кто-то размышлял о возможности завербовать его и хотел знать, кто он такой на самом деле. Он подчинил свою жизнь строжайшей дисциплине и проявил себя человеком, которому можно доверять.

И в конце концов он снова понадобился. Сперва для простых заданий, потом для все более и более сложных. До последней придумки Бюиссона, состоявшей в предложении не только реализации, но и гарантийного обслуживания. Это и сделало его состояние. Он соглашается не больше чем на три контракта в год и даже более склонен к двум.

Да, профессия вправила ему мозги и помогла найти выход — теперь это уравновешенный и счастливый человек.

Никаких очков — он обладает исключительно хорошим зрением. Носит неприметные строгие костюмы, отчего похож на специалиста по уборке промышленных помещений. Это профессия, указанная во всех его документах и налоговой декларации.

Он путешествует с небольшой сумкой, в которой находится белье, с несессером и портфелем-дипломатом. Если все идет хорошо, его задание не должно длиться больше одного дня. В худшем случае двух.

А Бюиссон расчетлив и предусмотрителен, он редко ошибается.

Заметив первый дорожный указатель «Бри-Конт-Робер», он наконец выключает радио, но вместо того, чтобы продолжать путь до Мелёна, сворачивает направо и долго катит по заляпанной белыми пятнами пустынной дороге. Эти струйки цемента избавляют его от необходимости заглядывать в карту: он уверен, что едет правильно.

И не ошибается. Через восемь километров он тормозит на заводской парковке, где стоят машины рабочих и служащих — около трех десятков. Он внимательно осматривает зарешеченные железные ворота, дающие доступ к установкам. Это примитивная система промышленных висячих замков — не составит труда их вскрыть, а после использования аккуратно запереть. Затем его взгляд блуждает по большим асфальтовым и бетонным бункерам. Тело придется взвалить на плечо, чтобы затем сбросить в резервуар, но подобных трудностей Бюиссон не боится — и не такое носил. Он определяет расположение прожекторов, которые ночью обшаривают всю зону целиком. Два коротких расстояния придется пробежать на свету, а в остальном ему, похоже, не придется встретить слишком много препятствий — во всяком случае, ничего непреодолимого.

После этого он снова держит путь на Мелён.

Начиная с этого момента — полная тишина, он сосредоточен на дороге и на своем задании.

* * *

Делать нечего, выбора нет. Этот вход виделся Матильде единственной возможностью перехватить инспектора. Так что назавтра в девятнадцать часов она припарковалась поблизости и принялась ждать, когда сумерки будут благоприятствовать ее размещению на позиции. Она нервно крутила в кармане браунинг и, чтобы скоротать время, силилась вспомнить задание, для которого он был выдан ей отделом снабжения. Ей не удавалось. Так во всех профессиях: долгий опыт способствует некоторой путанице, успокоила она себя. Она все еще размышляла, когда внезапно появился инспектор. Широким небрежным шагом он беспечно шел по тротуару. Матильду так разъярило, что он пришел раньше времени и нарушил все ее планы, что она едва сдержалась, чтобы не выскочить и не всадить ему в брюхо две пули. Она его ненавидела. Какого черта он возвращается домой в этот час? Только у чиновника может быть такое расписание! Снова промашка! Она молотит кулаком по рулю, делает глубокий вдох.

Может, он снова выйдет? Как знать…

Если он появится и рванет в метро, она останется с носом, но ничего не поделаешь — работа есть работа. Ей, как киноактеру, приходится подолгу ждать.

И все же Матильда решила запастись терпением. Она дала себе час, после чего отправится домой. Куки она укутала одеялом и оставила на террасе — не может быть и речи, чтобы он взял манеру писать на пол в кухне. Это размышление вернуло ее к визиту Анри. Не так уж много ему надо было проверять. Стоило ли ради этого ехать из Тулузы?

Значит, прежде всего он приехал повидать ее.

Кстати, забавно, по правде сказать, — они ведь даже не поговорили о личном, о самом интимном. Обсудили контору, Анри уехал успокоенный, хотя мог бы поинтересоваться, как она живет, спросить, как она себя чувствует, — так нет же, сразу посыпались практические вопросы, требования уточнить… вот ведь несносный характер! Она представила, как элегантно он курит свою сигарету… Сколько у нее добрых воспоминаний о нем, сколько прекрасных картин сохранилось с того времени, когда они виделись почти ежедневно; разумеется, это было очень давно, но это был чудесный период ее жизни. Не только потому, что она была молода, но и потому, что чувствовала себя полезной… И в ее жизни присутствовал Анри. Теперь она упрекает себя, что тогда держала его в ежовых рукавицах. Всякий раз, когда он надеялся на более близкие отношения, она заставляла его держаться на расстоянии — не будет же она, в самом деле, кидаться ему на шею… А выходит, я упустила свой шанс? И даже позавчера… разве не следовало ей воспользоваться его присутствием, чтобы вывести на откровенный разговор? Анри, скажи мне, неужели мы с тобой слишком старые, чтобы подумать о чем-нибудь? Есть ли у тебя более верный друг, чем я? А если Анри ответил бы, что в его жизни есть женщина? Матильда улыбнулась. Нет. Женщины такие вещи чувствуют! Анри одинокий мужчина, даже очень одинокий, и даже отчаянно одинокий, потому-то он и приехал повидать ее, воспользовавшись предлогом, будто ему необходимо узнать подробности ее работы. Такова правда! А в результате не решился. И она тоже. А что было бы, если бы это она приехала к нему? Домой. Матильда всего два раза за тридцать лет нанесла ему визит. Она как сейчас видит его приземистый длинный дом, английский сад — это так на него похоже. Ее терзает желание отправиться туда, чтобы раз и навсегда с ним объясниться…

А вот и он! Инспектор! Как раз вышел из двора! Костюм надел, словно собрался на похороны. Матильда изо всех сил вцепилась в руль. Инспектор направился к метро, но, прежде чем она успела выругаться, остановил проезжавшее мимо такси и уселся! Матильда мгновенно рвет с места, надежда возрождается.

Если он подарит ей возможность, пусть крошечную, она обещает себе не сплоховать.

«Рено-25» садится на хвост такси.

От одного только вида его затылка в заднем окне она ощущает, как ее снова охватывает все та же ярость. Ей кажется, она снова слышит его тягучий голос: «И где вы закопали своего пса?»

Она чувствует, как кровь толчками пульсирует у нее внутри, но это всего лишь рукоятка оружия, которое она положила на колени, под плащ.

* * *

Этого вечера Васильев боялся.

Потому что никогда не знал, в каком состоянии он обнаружит Мсье. К тому же он упрекал себя за то, что недостаточно отчетливо дал понять Теви, что ценит ее работу и понимает, какие трудности она на себя взвалила. Наверняка у нее бывают очень тяжелые моменты. Она всегда улыбается, но это только видимость. Нынче вечером он поговорит с ней. На самом деле не так уж и трудно сказать «спасибо»! Кроме того, он боялся этого вечера, потому что они с Теви пребывали в каком-то неопределенном, подвешенном состоянии. Они кое-что сказали друг другу, но ничего — по существу. Возник вопрос о том, чтобы увидеться, но когда? Я чертов болван, это правда… Мне следовало вести себя по-другому, быть напористым… Бог ты мой, он — и напористый… Несмотря на упреки, которыми Васильев себя осыпал, вел он себя точно так же, как обычно. Надо было бы купить цветы, подумал он.

— Добрый вечер, Рене, вы сегодня рано, ну надо же…

Она, как всегда, улыбалась… Он пробормотал какие-то слова, на которые она уже давно не обращала внимания, и пошел за ней по коридору в гостиную. В спальне Мсье было темно.

— Пусть еще немного поспит, сегодня он показался мне слишком усталым.

Она села на стул возле стола. Такое он видел впервые — она никогда не рассиживается, будто у себя дома. Нет, она сиделка Мсье.

Васильев устроился напротив нее. Она спокойно смотрела на него. Может, пора поговорить?

— Как прошел день? — спросил он.

* * *

Стемнело. Сжав кулаки и зябко кутаясь в плащ, Матильда ждала. Инспектор только что вошел в какое-то здание. Стоя на тротуаре, она внимательно осмотрела фасад и вгляделась в каждое окно. Во многих горел свет, как знать… Она задумалась о том, что могло привести этого жалкого инспектора в такой роскошный квартал. Любовница? Она прыснула. Любовница? У него? В роскошном квартале? Ужин в городе? Она все еще задавала себе вопросы, когда осветилось еще одно окно. Второе слева. Разумеется, никогда не следует исключать фактор случайности, но осветилось еще одно, на том же этаже. Она подождала некоторое время, но больше ничего не произошло — на всем фасаде здания ничто не шелохнулось. Правой рукой сжимая пистолет, Матильда запахнула полы плаща.

И вошла. Слева комната консьержки, которая наверняка уже дрыхнет без задних ног. Матильда изучила доску со списком жильцов. Второе слева. Де ла Осрей. Ей это показалось странным — вот уж никак не свяжешь с рожей этого верзилы-инспектора… Она сомневалась. Матильда снова внимательно изучила список. Ни одна фамилия ни о чем ей не говорила. Делать было нечего, пришлось положиться на интуицию. Едва лифт достиг второго этажа, как фамилия де ла Осрей уже была ей знакома. Иначе и быть не могло. Медленно открыв двери, она выскользнула из кабины и поставила сумку так, чтобы блокировать лифт.

Глубоко дыша, Матильда двинулась вперед. Она чувствовала себя на своем месте. В ее мозгу возникла окровавленная голова Людо под живой изгородью и башка этого долговязого инспектора. У нее было ощущение, что она пришла к финишу.

Теперь ее наконец прекратят доставать! Ее сердечный ритм снова постепенно вошел в норму, дыхание замедлилось. Она вытащила обе руки из-под плаща, держа правую строго перед собой и направив ствол револьвера на дверь, а левой нажала кнопку звонка.

Два раза.

* * *

Теви в сомнении покачала головой. Кто может звонить в такой час? Какой-нибудь сосед?

— Сейчас вернусь, — сказала она.

Прежде чем Васильев успел отреагировать, она поднялась и выбежала в коридор.

Теви никогда не смотрит в глазок. Кто-то звонит — ему открываешь, с судьбой в прятки не играют.

Она увидела пожилую женщину в плаще, очень сильно накрашенную, хорошо причесанную, успела заметить, что та следит за собой, но в тот момент, когда уже открыла рот, чтобы спросить, что ей надо, заметила направленный на нее пистолет.

Матильда выставила перед собой руку. Она не ожидала встречи с прислугой, к тому же азиаткой. И мгновенно выстрелила той прямо в лоб; молодая женщина рухнула.

Теви так никогда и не узнает, что сакральная татуировка не защищает от калибра 7,65.

А Матильда обогнула тело девушки и двинулась по коридору.

Васильев оцепенел.

Он что, слышал выстрел?

Он поднялся со стула, побежал, но какого черта он вечно не вооружен!

Свернув за угол коридора, он увидел прямо перед собой, в двух метрах, женщину, которую опрашивал в ее доме.

Почему я не прислушался к своей интуиции?

Продолжить свои размышления Васильев не успел. Первая пуля вошла ему в грудь на уровне сердца. Матильда сделала еще шаг, влепила ему вторую в голову и двинулась прочь.

Она подняла сумку, вошла в кабину лифта и нажала кнопку первого этажа. Она была спокойна, потому что испытывала облегчение. Теперь ее наконец прекратят доставать!

Все здание еще звенело от звука выстрелов. Но понадобится время, прежде чем кто-то отважится взглянуть, что происходит. Впрочем, Матильда уже открыла наружную дверь и беспрепятственно прошла по пустынной улице до своей машины.

Садясь за руль, она бросила последний взгляд на окна второго этажа.

В том, что прежде не было освещено, она увидела очень худого старика в халате из шотландки, который напряженно всматривался в улицу, словно ища там кого-то. Лицо у него было морщинистое, утомленное, а глаза растерянные. Казалось даже — впрочем, Матильда была далековато и сомневалась, — что у него дрожат губы.

Он в ужасном состоянии. Лучше бы я прекратила его муки. Но невозможно везде поспеть, трогаясь с места, сказала себе Матильда.

Направление Мелён.

Надеюсь, Куки не замерз на террасе.

У меня нет никакого желания проводить завтрашний день у ветеринара!

* * *

Мсье не сумел вразумительно объясниться по телефону, однако говорил достаточно внятно для того, чтобы почти одновременно с истошно кричавшими соседями прибыли двое полицейских в форме.

Затем их пришли уже десятки, так что перемещаться по квартире не было никакой возможности…

Мсье не хотел снова видеть лежащие в коридоре тела — это зрелище доставляло ему бесконечное страдание. Он сидел в своем кресле, которое криминалисты задвинули в угол гостиной, потому что его присутствие им мешало. Он не плакал, ему самому было странно испытывать подобную боль, но с виду ничего не было заметно. Кто-то прошептал: «Думаешь, он отдает себе отчет?..» Хорошенькая молодая женщина в форме непрестанно спрашивала: «У вас есть родственники? Кто-нибудь, кому следовало бы сообщить?» Он вяло махнул рукой в сторону коридора: все родственники там, лежат на полу в луже крови.

Криминалисты, полицейские в форме, полицейские в штатском, прожекторы — все это было мучительно. Вдобавок повсюду царило особое напряжение, поскольку на сей раз жертвой оказался полицейский… Весь уголовный розыск был ошарашен этим убийством.

Убийство офицера его подразделения стало плохим известием для комиссара Оччипинти, тем более что с инспектором Васильевым он потерял не только удобного козла отпущения, но, следовало признать, и хорошего дознавателя.

На месте он обнаружил лежащее в коридоре в луже крови тело своего подчиненного и нашел, что мертвый тот еще длиннее, чем живой. Ему было жалко этого парня: такой молодой. Криминалисты сновали вокруг него, а он стоял, засунув руки в карманы, и качал головой: вот ведь наворотили! Он переместился, чтобы увидеть труп молодой женщины, и был удивлен, что это азиатка.

— Сестра братьев Тан, — сказал ему инспектор.

Оччипинти обернулся. Офицер протягивал ему документ молодой женщины, обнаруженный в ее сумочке. Все здесь знали, что братья Тан — это мелкая шпана редкой жестокости, бесчинствуют в уличной торговле наркотиками и дешевой проституции.

— Она была медсестрой, именно она заботилась о…

Инспектор ткнул большим пальцем себе за плечо, на обмякшего в кресле старика с потухшим взглядом. Комиссар полагал вполне вероятным, что убийца явился ради молодой камбоджийки, а инспектор оказался сопутствующим ущербом. Оччипинти очень гордился своей интуицией, которую с жандармским юмором называл «мой нюх». В любом случае расследование будет вестись в двух направлениях, но, похоже, братья Тан впервые втянуты в грязную историю, будучи здесь совершенно не при делах.

По собранным на месте сведениям, слившийся со своим креслом безучастный старик — это бывший префект. Глядя на то, что осталось от крупного чиновника, Оччипинти в подавленном состоянии заглотил горсть арахиса. И попытался расспросить хозяина дома. Старик, казалось, плохо понимал, чего от него хотят. Оччипинти обернулся к молодому полицейскому. Мсье расслышал: «…понимает, что я говорю? Точно?..» Комиссар снова обратился к нему:

— Значит, вы ничего не видели, только слышали, верно?

Мсье безучастно смотрел на комиссара и понимал, что следует вести себя по-другому. Показать свое волнение, или гнев, или еще что-нибудь, но только не пялиться с такой настойчивостью на своего собеседника. Этот воняющий арахисом толстый комиссар непрестанно твердил свои вопросы, как заезженная пластинка. Если Мсье не будет хорошо себя вести, немедленно явятся социальные службы. Тогда Мсье нашел в себе силы:

— Да, именно так. Я слышал. Но ничего не видел.

Похоже, представление получилось не таким уж плохим, потому что комиссар хлопнул себя по коленям и поднялся.

Тут как раз прибыл судья. Слушая Оччипинти, который вкратце излагал факты, он долго осматривал сцену преступления. И соглашался. Тут же послали за братьями Тан. Параллельно нескольким членам группы было поручено тщательно проанализировать дела, которыми занимался Васильев. Придется вернуться далеко в прошлое, к моменту выхода из тюрьмы субъектов, способных выносить и сохранить в себе упорную и преступную злобу по отношению к тем, кто их арестовал. Однако это маловероятно, подумал Оччипинти. Васильев расследовал изнасилования, преступления на сексуальной почве — виновные не из тех, кто будет мстить за себя из калибра, подходящего для охоты на кабана…

Остается еще эта язва, дело Мориса Кантена, и дело Беатрисы Лавернь со смертью продавщицы, но не очень понятно, что такого мог обнаружить Васильев, о чем он никому не сказал и что могло повлечь за собой его казнь.

В настоящий момент наиболее обоснованным представлялся след братьев Тан.

Оччипинти надеялся быстро расправиться с этим делом. Ему уже хватило Кантена и Лавернь, так что он не испытывал никакого желания вдобавок взваливать на себя смерть флика из своего отдела. Слишком плохо для продвижения по службе.

После ухода судьи он подозвал молодую сотрудницу полиции и, глядя на окаменевшего в своем кресле Мсье, пошептал ей что-то на ухо. Похоже, она была согласна с комиссаром, который тоже не замедлил уйти. Впрочем, ушли и все остальные. Осталась только хорошенькая полицейская и двое ее коллег. Она взяла инициативу в свои руки. Пошарила по квартире, спросила, где можно взять чемодан или дорожную сумку.

— Вы не имеете права меня увозить, — сказал Мсье.

Она нашла сумку, но оценила, какую работу ей предстоит выполнить: собрать все, что необходимо человеку в таком возрасте и в таком состоянии… Лучше было бы переложить эту заботу на социальные службы.

— Я хочу остаться дома, вы не имеете права… — настаивал Мсье.

Трое полицейских стали перешептываться. Они спросили соседей, те воздели руки к небесам: если вдобавок еще придется заниматься стариками, жить в Нейи станет невозможно!

Они оставили свою затею. Молодая женщина положила около телефона визитную карточку и обвела номер — сюда следует позвонить, если будут проблемы.

Когда полиция уехала, в квартире наступила тишина. Мсье принялся рассматривать все, что оставила после себя Теви: безделушки, драконы.

Ее талисманы.

16 сентября 1985 года

Командир всегда просыпался в одно время, ровно в шесть двадцать. Он полагал, что это время его рождения. Так что минувшая ночь стала существенным исключением. Впервые за долгие годы, с войны, он почти не сомкнул глаз. А если он ненадолго засыпал, его тревожили дурные, леденящие душу сны. Голова была тяжелая, во рту пересохло. Он редко помнил, что ему снилось, и ему нравилось думать, что у него железобетонное супер-эго. Похоже, ничего подобного. В эту ночь в голову лезли бесконечные картины, о которых он, как ему казалось, забыл. И во всех присутствовала Матильда. Последняя сохранившаяся в памяти картинка его кошмаров — это улыбающаяся, сияющая Матильда в свадебном платье с пятнами крови, как на фартуке мясника.

С первыми лучами зари Анри принялся наводить порядок. Достал то, что он называл своими древностями. Анри был человеком предусмотрительным, осторожным и не хранил никаких компрометирующих документов. Еще три десятка лет назад он разработал сложный лабиринт следов и ложных следов, псевдонимов, фиктивных и реальных почтовых ящиков, несуществующих мест, которые сделали бы любое расследование, касающееся его действий, долгим и хаотичным. У него имелось три номерных счета в банках, а редчайшие документы, которые он хранил, чтобы иметь возможность в случае необходимости вступить в переговоры с руководством, были рассеяны по разным местам, и доступ к ним знал лишь он один.

Этот вопрос стал средоточием его ночи.

Поскольку из-за неконтролируемых поступков Матильды его жизнь вошла в зону турбулентности, следует ли ему приступить к осуществлению плана «Б» и договариваться с руководством о почетном перемирии: чтобы ему позволили уйти в обмен на его молчание?

Анри пришел к выводу, что это ничего не изменит.

Он уже очень давно составил совершенный план бегства, потому что знал: руководство сделает вид, что соглашается, но устроит на него облаву; это займет несколько недель, пусть месяц, но рано или поздно у него за спиной возникнет какой-нибудь Бюиссон или Дитер Фрай и заставит заплатить по счетам. Своей карьерой.

Анри хранил дома только официальные документы, касающиеся его официальной жизни, и умышленно — определенную подборку старых бумаг: письма, счета, разнообразную переписку, фотографии — все то, с чем он легко расстался бы, но полагал необходимым для создания образа немолодого одинокого мужчины, живущего в уединении. Обыск в его доме, невозможный до недавних подвигов Матильды, спутавших все карты, подтвердил бы небогатую событиями жизнь самого обыкновенного человека. В тот год, когда он затеял составление плана сложной организации своей защиты, Матильда еще не фигурировала в списке его сотрудников. Однако присутствовала в его личном архиве в качестве бывшего товарища по Сопротивлению, ныне почтенной вдовы доктора Перрена. Введя ее в систему, Анри собрался было избавиться от этих воспоминаний, но в случае неприятностей их отсутствие оказалось бы подозрительнее, нежели наличие, и он все сохранил.

Было пять часов утра.

Прошли сутки с тех пор, как Бюиссон выехал, он должен вот-вот приступить к работе, если уже не выполнил ее. Анри в который раз задумался о том, как это произойдет. Однако стоило ему погрузиться в размышления о последовательности событий, мозг отказывался подчиняться. Что-то мешало вообразить касающуюся Матильды действительность.

Анри вернулся из кухни с кружкой дымящегося чая, устроился за письменным столом с откидной крышкой, вытащил из него картонную коробку и достал оттуда все, что относится к Матильде. Обнаружилась переписка пятидесятых и шестидесятых годов — он узнал ее четкий и разборчивый почерк. Письма и почтовые карточки неизменно начинались обращением «Дорогой Анри». Открытка из Испании — она провела там лето с мужем («Реймон обожает эту жару, а я нахожу ее изнурительной»), письмо из Нью-Йорка на бланке отеля «Рузвельт» («Если бы не профессиональные обязанности мужа, я проводила бы время на улицах»). Она непрестанно жалуется на своего супруга, хотя бедняга, похоже, делает все, что может. И еще поздравительные открытки. Анри сохранил не все, но Матильда не пропустила ни одного года. Обратив на это внимание, Анри многие выбросил: штабеля этих открыток несколько подрывали представления о его моральном облике. «По-прежнему молодой, я уверена», — писала она, хотя они уже давно не виделись. И через много лет: «Ты будешь самым красивым столетним стариком в богадельне…» А вот письмо 1955 года. Анри скрепкой прицепил к нему черно-белую фотографию. Они вдвоем, рядом, прямые, как восклицательные знаки. Лицо Матильды наполовину скрыто затылком и парадной фуражкой обнимающего ее генерала Фуко. На груди у сосредоточенного и улыбающегося Анри только что полученная медаль за участие в Сопротивлении. Письмо Матильды пришло через несколько дней после церемонии. Он тогда объяснил себе это хандрой — она с немного горькой ностальгией писала о былых временах: «Осознаешь ли ты, Анри, что за все, в чем мы участвовали, французский народ теперь испытывает к нам признательность! Иногда я понимаю солдат, которые остались на сверхсрочной службе. Я скучаю по войне, разумеется, потому, что тогда мы были молоды, но главное — потому, что тогда у нас было дело». Она подчеркнула слово «дело».

Он обнаружил выпавший откуда-то поблекший снимок — Матильда в цветастом платье. Перевернул карточку: 1943 год. Она позирует на фоне переднеприводного «ситроена-траксьон-аван». Анри внимательно вгляделся в фотографию и как никогда остро ощутил сексуальную притягательность, исходящую от красоты Матильды, и знакомое ему колдовство ее жестокости. Именно в этом парадоксальном единстве крылась для него всегдашняя привлекательность этой женщины.

Открытка на бристольском картоне. 1960 год. Похороны Реймона Перрена. «Спасибо, что приехал. Твое присутствие (даже краткое) доставило мне огромное удовольствие. Когда ты приедешь снова? Или дождешься, чтобы и я умерла?»

Анри проверил, не забыл ли чего-нибудь. Затем сунул все в камин, разжег огонь и допил холодный чай. Будто загипнотизированный, он смотрел на пламя, но вдруг встряхнулся — созерцание огня делает дураком.

Целый пласт его жизни исчезал в камине; Анри задумался о себе.

И вновь пришел к выводу, который всегда казался ему очевидным. За всю жизнь он испытывал лишь одну страсть: влиять на события. Его успех или его авторитет держались не на его организаторских способностях или умении командовать, а на этом тайном исступлении, этом головокружении, которое он испытывал от осознания себя тем, кто управляет ходом событий. Посланцем судьбы, если не самой судьбой. Анри вспомнил обо всех жизнях, которые разрушил, и обо всех, что сохранил, и о тех, про которые он ничего не знает, но изменил их ход. Внезапно ему привиделось огромное древовидное разветвление, в котором фигурировали все эти мертвые, и живые, и целая пропасть последствий, вызванных их исчезновениями: женитьбы, повторные браки, наследства, назначения, награды, самоубийства, рождения, отъезды, побеги, встречи после разлуки… Пространная человеческая комедия, глубоким корнем которой был он, потому что именно он создал все это — не только исчезновения, которые в любом случае рано или поздно произошли бы, но и все то живое, неожиданное, порой непредвиденное, что они могли породить. Тут Анри поднялся с мыслью о том, как на него повлияет — поскольку настал его черед — сообщение о том, что контракт исполнен, что Матильды больше не существует.

* * *

Внешне Дитер Фрай был полной противоположностью Бюиссона. Это высокий, плотный, но элегантный мужчина с редкими волосами и плоским животом. Ему понадобится меньше часа, чтобы добраться от Фройденштадта до Страсбурга. Существовал прямой рейс в Тулузу, но ему прежде следовало заехать в Париж. Путешествовал он под вымышленным именем.

Он сделал очень короткую остановку в Париже — только для того, чтобы специальный человек, которому он платил наличными, передал ему чемодан, — и пересел в бесконечно длинный поезд на Тулузу. Командир предупредил его, что продолжительность задания непредсказуема. От одного до четырех дней. Не больше.

Дитер положил три дня и собрал в дорожную сумку точное количество необходимого белья.

В Тулузе, воспользовавшись первым из своих вымышленных имен, он арендовал автомобиль. Все вместе заняло у него ровно двадцать два часа. Два остались ему на отдых. В его чемодане находилась снайперская винтовка с оптическим прицелом. Единственный вопрос, который теперь стоял перед ним, — это выбор поста наблюдения.

* * *

Матильда немного помедлила, сделала себе кофе. Она чувствовала себя какой-то несвежей, с терпким привкусом во рту. Она отбросила мысль о том, чтобы открыть аптечку, — если муж у тебя был врач, поневоле избегаешь лекарств. Над кофе она как будто вздремнула, озабоченная сама не зная чем.

Кокер ждал кормежки. Матильда поднялась, открыла ему дверь, наполнила его миску собачьими крокетами и пошла взглянуть на себя в зеркало. Боже мой, ну и рожа, до чего же страшная рожа! Какое-то искаженное лицо с тяжелыми веками. На самом деле точно такое же, как всегда, но она достигла возраста, когда по утрам женщина мало похожа на человека. Ей требовалось все больше времени для того, чтобы соорудить себе приличное лицо. Теперь она принималась за дело с самого рассвета. На часах половина восьмого. Это точно я, сказала она себе, глядя в зеркало, ну то есть приблизительно я. Насколько это возможно. Она замерла. Ей послышался какой-то шум, резкий удар в стенку.

— Людо!

Пес не появился. Она что, уже выпустила его в сад? Чуть склонив голову набок, на нее с любопытством смотрел кокер.

— Тихо! — шепнула она ему, хотя он не издал ни звука.

Нет, это не собака.

Она подошла к раковине. Машинально схватила кухонный нож, выглянула в окно, но ничего не увидела. Звук повторился. На сей раз, вне всякого сомнения, он шел снаружи.

Кокер принялся потявкивать. Его тоже коснулась витающая в помещении тревога.

— Тихо!

Куки уселся, упершись передними лапами в ноги Матильды. Она наклонилась, взяла его на руки и поставила на разделочный стол — тихо, Людо. Пока она прислушивалась, пытаясь понять, откуда идет звук, щенок пытался лизнуть ее в лицо.

Прекрати, Людо! Она прижала его к себе, ему стало тесно, он заскулил. Молчать, ты же видишь: мамочка слушает.

Он затих, но все еще был напуган.

Матильда спустила его на пол, бесшумно переместилась к напольным часам, осторожно открыла их, последовательно переводя взгляд с выходящей в сад застекленной двери на окна кухни. Нащупала там промасленную тряпку, в которую был завернут всегда заряженный «смит-вессон». Прихватила второй магазин, сунула его в карман, затем бесшумными шагами подошла к двери. Она слышала, как бьется ее сердце. Она прижалась к стене, ухватила дверную ручку и медленно ее повернула. В противоположность тому, что командир называл хладнокровием и что является способом отрыва от реальности, Матильда ощущала ошеломляющую ясность сознания. Подобные мгновения, когда все чувства направлены на вроде бы незначительные детали, изнуряют. Ее мозг не работал, остался только острый взгляд, сосредоточенный на объекте, про который она даже не знала, реален ли он или существует только в ее воображении.

Матильда очень осторожно открыла дверь. Шагнув к порогу, она снова услышала звук.

Подняв голову, она увидела, как легко стукнул ставень окна ее спальни.

И в тот же миг — возможно, из-за внезапного облегчения, из-за отсутствия опасности, которой она ожидала, — ее охватила слабость, ноги подкосились, рука под тяжестью оружия, которое она едва не выронила, опустилась. Матильда медленно добралась до стула и рухнула на него. Затем попыталась взять себя в руки. Подошел щенок. Она схватила его и прижала к груди. Так прошла четверть часа.

Что со мной?

Чего я испугалась?

Встать, действовать. Ты готова, так что поезжай за покупками, делай что-то полезное. Она дошла до часов, снова завернула оружие в промасленную тряпку и взяла ключи. Где-то внутри оставалась охватившая ее тревога; это было как неприятный привкус во рту или страх упасть на скользком тротуаре. Что-то вроде тоски, которая не проходит.

Что делать с Куки? Если оставить его в саду, Лепуатевен может расправиться с ним, я его знаю. Может, сходить к нему и окончательно решить проблему? Но для этого она чувствовала себя недостаточно в форме. Она все еще сильно взволнована? Матильда прекрасно осознавала, что ее сердце до сих пор колотится неравномерно.

Она перенесла собачью лежанку вместе с одеяльцем на террасу, убедилась, что миски с водой и кормом наполнены. После чего неверным шагом добралась до машины. Хорошо бы за рулем ей снова не стало дурно…

* * *

Бюиссон верно рассчитал время. Он свернул на проселочную дорогу, которая приведет его к месту назначения за несколько минут до девяти. Дома, разделенные тщательно ухоженными садами, находились на некотором расстоянии один от другого. У всех были занятные названия. Он поискал нужный ему, «Ла Кустель», с длинной, посыпанной гравием дорожкой и низкой кованой оградой. Он двигался не слишком быстро и вдруг, сразу за поворотом направо, узнал дом и даже его владелицу, потому что в тот самый момент, когда он свернул, она выехала на шоссе за рулем «Рено-25».

Сомнений быть не могло: шестьдесят лет, грузная, сильно накрашенная. Он отвел взгляд и продолжил путь в поисках места, где можно было бы незаметно развернуться. И нашел его через сто метров. Он двинулся обратно, притормозил возле дома, уточнил название, поехал с прежней скоростью. В конце дня у него будет полно времени, чтобы определиться на местности, изучить сад, окрестности. А сейчас хорошо бы не маячить здесь, чтобы не привлекать ничьего внимания. Лучше всего последовать за целью. Посмотреть, как она себя ведет, как ходит, проникнуться ее образом жизни. А если он ее потеряет, ничего страшного — рано или поздно она вернется домой, а он уже будет тут как тут, поджидать ее.

* * *

Матильда вдруг почувствовала себя гораздо лучше.

Едва выехав за ворота и свернув в сторону Мелёна, она ощутила, что силы возвращаются к ней. Недавняя тревога постепенно исчезла, она снова нормально дышала. Уф… Это было подобно взмаху дворников по стеклу после краткого ливня: пейзаж снова прояснился, она опять чувствовала вкус жизни. Значит, решено: туфли и чайный салон. Одним словом, шикарная жизнь.

Она регулярно посещала четыре магазина. Для одних женщин — платья, для других — кухонная утварь, а для нее — обувь, вот ведь поди пойми! Подумав об этом, Матильда рассмеялась: да, верно, есть модели, которые она купила, но так ни разу и не надела, ну и что? Один раз живем. Утро прошло в примерках; она купила две пары и пребывала в великолепном настроении. В полдень она предпочла не ресторан, а чайный салон, где буквально обожралась вкусным и огромным десертом «Париж — Брест»[21]: знаю, мне не следовало бы, да плевать я хотела!

А в семь часов вечера Матильда была уже дома.

Куки вел себя паинькой, обрадовался ее возвращению; мальчик мой, сказала Матильда, держа песика перед собой на вытянутых руках. Она откупорила бутылку вина, открыла пачку соленого печенья — этого бы тоже не следовало…

Полная решимости воспользоваться теплым вечером до наступления прохлады, она отнесла все на террасу.

И, устроившись в кресле-качалке, принялась рассматривать соседский забор.

Навещать Лепуатевена нынче вечером было неохота. Завтра, если все будет в порядке. Или как-нибудь в другой раз, успеется. То, что он сделал с Людо, ему не простится, ей непременно следует пойти объяснить это ему, но потом. А пока, Матильда, наслаждайся теплым вечером, сказала она себе, поглаживай своего песика, попивай белое винцо, обжирайся печеньем — ты это заслужила!

* * *

Бюиссон недолго следил за Матильдой. Он прекрасно понял, с кем имеет дело. Обувные магазины, долгие остановки перед витринами с кожгалантереей, чайный салон — так что он особо не утруждался. Он похвалил себя за то, что не стал попусту терять время, потому что гораздо сложнее оказалось найти нужное место в лесу, окружающем квартал домов, где находится «Ла Кустель». Полученная от главной конторы и тщательно изученная карта позволила Бюиссону прибыть прямо туда, куда он хотел, но, когда начало смеркаться, он подумал, что ему придется лезть на дерево. Однако в конце концов удача ему улыбнулась: он наткнулся на охотничий помост. Им долгое время не пользовались; поднимаясь, Бюиссон сломал две перекладины, и, чтобы не провалиться сквозь трухлявый пол, ему пришлось устроиться совсем близко к бортам. Но это не было концом его мучений, потому что потребовалось взобраться и на крышу, прогнившие доски которой только и ждали, чтобы обрушиться. Наконец он достиг своей цели. Отсюда в полевой бинокль он мог наблюдать за домом объекта; он видел только его южную сторону, но она оказалась самой интересной. Около девятнадцати часов свет на террасе погас. Последовала долгая череда включений и выключений света между первым и вторым этажом, потом освещенными остались только два помещения на втором этаже — он предположил, что это ванная и спальня. Потом электричество долго горело только в одной комнате, в спальне. Бюиссон мысленно составил план дома, который не должен был сулить больших сюрпризов.

В двадцать один сорок пять погас и последний свет. Он подождал полчаса, со множеством предосторожностей спустился со своего насеста, добрался до пикапа, выехал на дорогу, сделал очень короткий звонок из деревенской телефонной будки и вернулся, но остановился в лесу.

Там он устроился на заднем сиденье, закутался в спальный мешок и уснул.

* * *

В два часа ночи Бюиссон, свежий и совершенно готовый, заблокировал колокольчик на калитке, приподнял ее, чтобы не заскрипела, и, пройдя по газону, чтобы избежать скрежета гравия под ногами, приблизился к дому, обошел его и оказался перед классической дверью кухни — с матовым стеклом и обычным замком, с которым он быстро справился. В доме он некоторое время подождал, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Проходя мимо собачьей лежанки, он одним пальцем погладил посапывавшего в ней песика, затем разулся и достал из кармана куртки «вальтер-ППК» с глушителем.

Он подолгу проверял носком ноги каждую ступеньку, поэтому ему понадобилось почти шесть минут, чтобы подняться по лестнице.

По коридору в спальню он двигался так же медленно и с теми же предосторожностями.

Дверь была широко распахнута: одним препятствием меньше.

Бюиссон различил вырисовывающуюся под одеялом тяжелую фигуру своей цели. Он сделал еще шаг, все так же медленно. У входа в спальню он заметил высокую складку на ковре — не просто расстеленное на полу одеяло, но и ковер. По-прежнему сосредоточенный, он с порога вытянул руку горизонтально вперед и дважды выстрелил прямо перед собой.

На самом деле прозвучат не два приглушенных хлопка, а четыре.

Первые два издали пули, выпущенные Бюиссоном по кровати.

Две следующие, калибра 7,65, получил он — одну в затылок, другую в почки.

Эти хлопки были очень похожи на звук, который издает пробка от шампанского, когда ее пытаются застопорить при открывании бутылки.

Матильда включила свет.

Она была в плаще, потому что боялась замерзнуть в ожидании этого идиота.

Теперь, сделав дело, она сварит себе крепкий кофе. Сколько времени? Три часа!

Еще одна загубленная ночь.

17 сентября 1985 года

Говорила же я тебе, Анри: у старой Матильды еще есть силы, надо верить!

Она стояла, накинув на плечи плащ, как будто в кухне было холодно, и прихлебывала дымящийся кофе.

Признаю, Анри, что мне повезло, но ты помнишь, что говорил Наполеон? Никогда не стоит забывать. Она сказала это ему, когда он недавно заезжал, или только подумала? Она уже не помнила.

Было четыре часа утра. Теперь немного получше, но сколько работы! И как дурно начался день!

— Вы только взгляните на эту свинью! — взвыла она, едва поднявшись в спальню.

Расстеленные на полу старый ковер и одеяло были предназначены для того, чтобы впитать кровь того типа, которого ей прислал Анри. Так ведь надо же, кровь протекла на палас. Да еще как!

Все промокло насквозь, огромное пятно! Матильда была в ярости. Теперь давай убирай! Кровь и чернила — хуже не бывает.

Ладно, успокоила она себя, что сделано, то сделано, хватит причитать.

Она поступит, как предполагала: закатает его в ковер и одеяло и сбросит по лестнице на первый этаж, от всей души надеясь, что он не застрянет на полпути. Главное, чтобы упаковка не повредилась, чтобы не вылезла ни рука, ни нога, и все будет в порядке. Но действовать надо быстро, пока не наступило трупное окоченение, потому что иначе придется какое-то время подождать, а Матильда была из нетерпеливых. Вдобавок еще крови из него — как из заколотой свиньи! И сомневаюсь, что уборщица будет знать, как все это вычистить; милая женщина из агентства сказала мне, что опыта у той не много, — кстати, я должна была записать, в какой день она придет. Не забыть уточнить.

Она согласно правилам приступила к обыску.

У типа при себе не обнаружилось никаких документов. Естественно.

Он явился в ботинках на каучуковой подошве и при «вальтере-ППК», который она отложила в сторону вместе с ключами от пикапа. Что и говорить, Анри, умеешь ты подобрать персонал. О себе не скажу, но этот тип был хорошим профессионалом. Если честно, мне бы не понравилось, если бы ты отправил ко мне любителя, я бы сочла это оскорбительным!

Предстояло еще обнаружить грузовичок, но прежде необходимо перевязать упаковку.

Она предусмотрительно подготовила рулон скотча, но не рассчитывала, что этот тип упадет наполовину мимо ковра, — потому-то кровь и залила палас; вдобавок для имеющихся у нее сил он оказался тяжелым, очень тяжелым.

На мгновение она задумалась, не стоит ли попросить помощи Лепуатевена.

Воспоминание о соседе вернуло ее мысли к бедняге Людо. Пойти объясниться с этим придурком Лепуатевеном, мысленно отметила она для себя и вернулась к делу.

Приподнимать тело, сантиметр за сантиметром. Задыхаясь как проклятая, Матильда опустилась на колени, снова поднялась, нагнулась, принялась хватать этого типа за плечи, за куртку, за ноги. Это было ужасно. Сколько времени у нее ушло только на то, чтобы придать телу правильное положение? Потом закатать его в ковер. Это было не самым трудным, но она почти выдохлась. Теперь следовало скрепить все скотчем. А для этого опять перевернуть его, провести под телом клейкую ленту, перевернуть на другую сторону и сделать это еще целую кучу раз; а еще эта кровать! Да, кровать в спальне — это очень логично, но если хочешь закатать убийцу в ковер, она мешает.

Матильда развернула к себе стоящий на ночном столике будильник. Бог ты мой, она потратила почти час, чтобы его связать.

Теперь надо будет сбросить труп с лестницы, а это целая история — дотащить его до площадки и придать ему правильное положение, чтобы он скатился точно прямо.

Это серьезный момент. Но Матильда выдохлась. Если этот рулон где-то застрянет, понадобятся силы и энергия, чтобы его освободить, а я сейчас измочалена, Анри, я смертельно устала.

Она оставляет его поперек лестничной площадки, прямо над верхней ступенькой.

Продолжит, когда вернутся силы. Матильда протиснулась между перилами и упаковкой, тяжело спустилась по ступенькам, вошла в кухню. Щенок потерся о ее ноги, она подхватила его, усадила к себе на колени, положила руки на стол, уронила на них голову и в тот же миг уснула.

Поэтому, когда звякнул колокольчик, ей, сбитой с толку, одеревеневшей, одуревшей со сна, потребовалось много времени, чтобы очнуться и сообразить, где она находится. Песик написал в кухне — это первое, что она увидела, подняв тяжелую голову, и это вывело ее из себя…

— Ты что наделал!

Она была в ярости. Щенок забился в угол; она поднялась со стула, двинулась на него — я тебе покажу, мерзкая собака, — но замерла, услышав снова звякнувший колокольчик. Она повернула голову и мгновенно проснулась, потому что у калитки стояли двое в штатском. И от них за версту разило фликами. Они смотрели на нее через широкое окно террасы.

По какому поводу они решили нанести ей визит?

На лестничной площадке лежало закатанное в ковер и готовое пересчитать ступеньки тело наемного убийцы…

У входа в спальню наверху разлилась лужа впитавшейся в палас крови…

Матильда провела рукой по волосам, подошла к застекленной стене и, не выходя на террасу, пригласила:

— Входите, господа, входите!

Вернувшись в кухню, она открыла ящик, достала девятимиллиметровый «люгер», резким движением взвела курок и осторожно положила его на место. Ящик она оставила приоткрытым, так будет быстрее.

Затем обернулась и стала смотреть, как они приближаются к дому по дорожке.

Справа, на полшага впереди, шел начальник — тот, что пониже; за ним молодой; оба плохо одеты, что один, что другой. Казалось, начальник что-то жевал — возможно, жевательную резинку.

Матильда подошла к кухонному столу и в тот момент, когда незнакомцы достигли террасы и остановились перед стеклянной дверью, которую она оставила приоткрытой, отжала половую тряпку.

— Мадам Перрен? — спросил тот, что поменьше ростом.

— Да, это я, не входите, щенок только что нагадил, вы поскользнетесь. Я сейчас.

Они опустили глаза при виде уже немолодой женщины с усталым лицом, тяжело, со вздохами нагнувшейся, чтобы вытереть половой тряпкой сделанную щенком лужу, и одновременно говорившей ему:

— Придется научиться, цыпленочек мой, мамочка не может вот так каждое утро… Садитесь, господа, я сейчас…

Комиссар собрался было достать свою карточку, представиться, но не успел и с удивлением повернулся к помощнику. Она без колебаний впустила их в дом, она не знает, кто они, она предлагает им присесть — все это довольно странно и даже обескураживающе.

Тяжело дыша, Матильда закончила свою работу и подошла к ним:

— Кофе?

— Ну как бы… — произнес тот, что помладше.

Ему не было и двадцати пяти, — похоже, только окончил колледж.

— Мадам, — начал другой, — мы…

— О, я догадываюсь, кто вы, — перебила его Матильда. — Не хотелось бы вас обижать, но у всех вас, там, в полиции, примерно одни повадки, верно? Так что, всем кофе?

Тот, что помоложе, осклабился, а комиссар обиделся и вытащил из кармана горсть каких-то зерен.

— Это что? — спросила Матильда. — Что это вы поглощаете?

— Кешью.

— Ну-ну, в старости вам придется несладко, вы… Так, значит, кофе…

Из кухни, наполняя фильтр молотым кофе, она бросила через плечо:

— Вы тоже пришли из-за той истории на парковке?

— В частности, — ответил комиссар.

Матильда обернулась; лицо ее сияло, будто он только что сообщил ей приятную новость.

— А что, есть еще что-то?

Складывалось впечатление, будто этой женщине скучно и визит доставляет ей удовольствие. Если поддаться, они будут беседовать с ней все утро, а в полдень она, даже не спрашивая, накроет стол на троих…

Электрический кофейник забулькал, Матильда вернулась с чашками, ложками и сахарницей.

— Я думала, что все уже рассказала вашему коллеге, как его, такой высокий, с русской фамилией?

— Васильев?

— Точно!

Она опять вышла, вернулась с песиком, который свернулся клубочком у нее на руках, и с новым вздохом рухнула на стул.

— Так что, неужели все сначала? Ну так вот, все дело в обуви — да, я знаю, это пустяк, но так уж вышло, у меня была пара ту…

— Нет, не стоит беспокоиться, — сказал комиссар, — все это записано в его рапорте, не…

Матильда немного нахмурилась: она не улавливала причины их визита.

— Позавчера наш коллега умер, мадам, и…

— Нет!

Это был настоящий вопль, Матильда зажала рот рукой.

— Высокий молодой человек, который приходил сюда? Он умер?

— Да, мадам, позавчера.

— Этот высокий парень выглядел совершенно здоровым. Ботинки у него были грязные, но мне он показался очень даже симпатичным для полицейского… То есть я хочу сказать… И от чего он умер?

— Он был убит, мадам… Возможно, вы слышали об этом в новостях…

— Я никогда не смотрю телевизор — ах, бедняжка! Вечно я ничего не знаю! Убит… Но кем? Почему?

— Это именно те вопросы, на которые мы ищем ответы, мадам.

Крайне довольный такой формулировкой, Оччипинти заглотил пригоршню кешью. Он выглядел человеком, очень уверенным в себе, однако находился в некоторой растерянности. Вот уже двадцать четыре часа они разрабатывали братьев Тан, но до сих пор ничего не обнаружили. Он лично потратил на это много часов. А утомившись, передал их другой бригаде. Он непрестанно метался от гипотезы Тан к гипотезе Васильева и уже не знал, каким святым молиться. Ему казалось, что он потянул не за ту ниточку, что все очень шатко, и ему это не нравилось. Поскольку бригада снова отправилась опрашивать свидетелей, с которыми Васильев встречался по делу об убийствах на парковке, комиссар сказал, что сам займется старухой из Мелёна. Однако прибыв сюда и увидев эту милую женщину, он уже упрекал себя за инициативу: неужто нет ничего более срочного, чем опрашивать пенсионерку? Поистине, это знак, что он отклонился от своего расследования, что все не вяжется. Начиная с него самого.

Матильда повернулась к тому, что помоложе, который с самого их появления толком не проронил ни слова:

— Будь добр, мой мальчик, принеси кофе, мне трудно ходить нынче утром…

Полицейский улыбнулся: Матильда напоминала ему бабушку — она точно такая же, без церемоний.

— Так что же я могу для вас сделать, инспектор?

— Комиссар.

— Как пожелаете.

Она сочла, что он обидчивый.

— Я хочу знать, произошло ли что-нибудь, скажем, особенное во время его визита. Мы восстанавливаем его маршрут за последние дни.

Матильда пожала плечами: не припомню.

Молодой полицейский вернулся с кофейником.

— У вас там наверху ковер?

— Ковер? — переспросил комиссар. — Какой ковер? Где?

— Там, наверху, — ответил молодой, разливая кофе. — Скатанный, на площадке.

— Это для старьевщика, — сказала Матильда. — Он должен прийти в первой половине дня и забрать.

— Не хотите, чтобы я его спустил?

Какой любезный юноша; но Матильда была чем-то раздражена.

— Спасибо, не надо, старьевщик сам справится. Это его работа — достаточно и того, что я все упаковала…

Тем временем комиссар вытер руку об изнанку куртки и вытащил из кармана довольно мятую бумажку, на которой различались какие-то неразборчивые каракули.

— Это не в рапорте инспектора Васильева, а в его заметках… Я вижу, что он написал «собачья голова», — вам это о чем-нибудь говорит?

В мозгу Матильды столкнулись две мысли.

Как выиграть время?

И как, не привлекая внимания, подняться со стула, чтобы добраться до ящика кухонного стола. Потому что вернулась ярость, которую она ощутила тогда к этому кретину-полицейскому, а этих двоих, что сидят здесь, у нее за столом, ожидает та же участь.

— Это про него.

Она кивнула на маленького кокера, по-прежнему лежавшего у нее на руках.

Это только что пришло ей в голову. Это как если подбросить в воздух монетку и она упадет хорошей или плохой стороной; тем хуже для них. Полицейские с некоторым беспокойством уставились на щенка.

— Думаю, в детстве у него был такой же…

— Но почему «голова»? — спросил комиссар. — Что-то я не совсем понимаю…

— Он мне сказал, что у его пса была такая же голова. А вот мне кажется, что у всех кокеров одинаковые головы, — или нет? Не хочу выглядеть неприятной, но не был ли этот ваш коллега слегка недалеким?

Комиссар никак не отреагировал.

Матильде показалось, что атмосфера внезапно сгустилась: их что-то встревожило — это было видно по их лицам. Комиссар взглянул на бумажку.

— Он записал «сосед», а чуть ниже — «живая изгородь».

— Мне это ни о чем не говорит…

— Однако это заметки, сделанные после вашей беседы.

— Возможно, но он, наверное, уже думал о чем-то другом, я не знаю…

Похоже, этот аргумент не имел большого успеха у полицейских: они молчали и явно сомневались.

— Разве что он ходил разговаривать с соседом, — продолжала она. — Но я не понимаю, к чему бы он это сделал.

— Возможно, — согласился комиссар. — Очень возможно. — И снова сунул бумажку в карман. — Тогда и мы пойдем побеседуем с соседом.

Запахло жареным. И Матильду это заметно встревожило. Она взглянула на одного, затем на другого. Сейчас она избавит их от визита к Лепуатевену. Не для того она ездила к тому долговязому кретину в Обервилье, чтобы позволить двоим этим типам доставать ее в собственном доме.

Она поднялась:

— Мне надо принять лекарство, иначе…

— Я могу сходить, — поспешил предложить молодой полицейский.

— Нет, вы не найдете.

Возвращаясь в кухню, Матильда специально прошла вдоль застекленной двери и широко ее распахнула: чтобы стрелять, ей потребуется место. Хорошо, что она зарядила «люгер», — достаточно взять его в руку, развернуться… Мысленно она уже представила себе диспозицию, точное место, где находится старик, расстояние, отделяющее его от молодого. Она все сделает именно в таком порядке. Она открыла ящик и взяла пистолет.

Зазвонил телефон.

Матильда замерла. Кто это может быть?

Она осторожно положила «люгер» в ящик, задвинула его, подошла к телефону и сняла трубку. А затем повернулась к комиссару:

— Это вас.

Он поднялся со стула:

— Я дал ваш номер…

— Будьте как дома, — ответила Матильда.

Он потребовал, чтобы с ним связались после первого допроса братьев Тан. Сейчас в уголовном розыске наступил перерыв, и оттуда позвонили, чтобы держать его в курсе.

Он подошел, взял трубку:

— Ну?

Неудобно, комиссар.

Матильда вернулась к своему ящику. Теперь дела усложнились. Первый был слева от нее, такая диспозиция ей не нравилась. Второй в четырех метрах от первого, справа. Он моложе, наверняка проворнее, однако эффект неожиданности должен сыграть на руку Матильде.

Но конфигурация уже изменилась.

Молодой инспектор подошел к Матильде. Очень тихо, почти склонившись к ее уху, он предложил:

— Может быть, я пока спущу ваш ковер?

И, не дожидаясь ответа, направился к лестнице. Матильда схватила «люгер». Она мгновенно осознала, что комиссар и инспектор находятся на одной линии, но так будет недолго, молодой полицейский сейчас полезет по ступенькам. Но она снова была грубо остановлена в своем порыве.

— Нам придется вас покинуть, мадам Перрен, — вешая трубку, сказал комиссар. — Долг зовет.

Долгом он назвал судью. Тот хотел его видеть, подвести итоги. Сейчас Оччипинти получит на орехи, потому что ничего не сдвинулось с мертвой точки. Его подчиненный сообщил, что братья Тан тянут резину. Они молчат и ждут окончания срока временного содержания.

— Твою ж мать… — пробурчал Оччипинти, повесив трубку.

— Простите, что? — переспросила Матильда.

— Извините…

— Вот это уже лучше, потому что я плачу налоги не для того, чтобы кормить чиновников, которые ругаются, как извозчики!

Замерший на второй ступеньке молодой человек благоразумно вернулся в кухню.

Матильда сурово переводила взгляд с одного на другого.

— Так что с соседом? Вы, значит, не пойдете говорить с соседом?

— Думаю, в другой раз. Давай скорей, — бросил комиссар молодому.

Она не успела ничего предпринять.

— Спасибо за кофе, — поблагодарил молодой, видя, что комиссар уходит не прощаясь.

— Ах, да ладно… — сквозь зубы процедила Матильда.

* * *

— Так я их не опережу…

Матильда неспешно вымыла чашки, покормила щенка, затем поднялась на верхнюю площадку и поняла, что ее план, заключавшийся в том, чтобы скатить тело вниз, не имеет никакого шанса быть реализованным: надо развернуть тело в направлении спуска и тянуть его.

Так, волоча свернутый ковер сантиметр за сантиметром, стараясь не переутомиться, Матильда переваривала визит полицейских. Они счастливо избежали смерти, эй, Анри, ты правда думал, что я… Ну что ж, честно говоря, я тоже!

Теперь ее печалило то, что она опоздала, — уже половина десятого. Если бы она не уснула так глупо, все было бы сделано до прибытия фликов, что за кретины эти двое…

Она все тянула и тянула, и перевязанное скотчем тело наконец оказалось внизу, где она с трудом перекатила его на террасу и положила как полагается. Сквозь ковер она ощущала, что труп стал твердым как камень, — правильно она поступила, что сделала все заранее.

Закончив, Матильда присела отдышаться.

Теперь проблему для нее представлял Лепуатевен. Ей было необходимо найти грузовичок, который убийца наверняка припрятал где-то в окрестностях. Фургончик с бельгийским номером и рекламой клининговой кампании неминуемо привлечет внимание соседа, а потом градом посыплются вопросы, отговорки, он станет следить за ее поступками и действиями, и она не выпутается.

Размышляя о Лепуатевене, Матильда почувствовала, как в ней растет глухая ярость. На самом деле именно он был отправной точкой всех ее проблем. Вплоть до явления Дюпона и Дюпонна[22] нынче утром! Если бы он не растрепал это историю с собачьей головой… да, кстати, а где она, эта голова, не хотелось бы, чтобы Куки отравился этой мерзостью. Подумать о том, чтобы закопать ее, сказала она себе и тут же забыла, потому что ее точкой назначения был Лепуатевен. В конечном счете, лучше всего было бы заняться им прямо сейчас. Ей в любом случае надо это сделать, потому что, избавившись от него, она урегулирует одну проблему.

Матильда открыла кухонный ящик, взяла «люгер», вышла на террасу и решительным шагом направилась к изгороди. Он сейчас наверняка вспахивает, пропалывает или не знаю, что там еще делает этот придурок, я позову его, он подойдет, такой слащавый и медоточивый, а я всажу ему одну промеж глаз, вот и весь разговор.

— Мсье Лепуатевен!

Матильда раздвинула ветки туи, но изгородь была довольно густой, и ей потребовались обе руки. Пришлось засунуть «люгер» за пояс.

— Мсье Лепуатевен!

Она немного поцарапалась, но все же добралась до границы его владений; стал виден соседский дом. Удерживая последние ветки левой рукой, в правую она снова взяла «люгер».

— Мсье Лепуатевен?

И тут она увидела, как двери его гаража закрылись и машина соседа уехала, — ах да, он же установил электрический замок, мне бы тоже следовало… Когда он свернул на улицу, задние огни исчезли.

Это всего лишь дело времени, сказала себе Матильда. Она только что получила небольшую отсрочку (Лепуатевен тоже). Матильда воспользуется ею, чтобы поискать этот чертов грузовичок, а если сосед тем временем вернется, она позаботится о нем: два выстрела, и весь разговор.

Собирая все, что ей может понадобиться, Матильда разговаривала сама с собой. Корм для Куки, я положу тебе еду на три дня, мамочка вернется раньше, не беспокойся, мое сокровище! Дорожная сумка, немного белья, косметичка, подняться в спальню, снова спуститься, кончится тем, что у меня случится приступ! «Смит-вессон» из напольных часов, «люгер», «дезерт игл», боеприпасов, сколько потребуется.

Когда все было собрано на террасе (отойди, Куки, нет, не надо лизать этот ковер, ты заболеешь), она заперла песика в кухне (перед уходом мамочка тебя откроет, дорогой). Затем она сменила обувь. Похолодало. Вперед. Она вышла на садовую дорожку, чтобы покинуть свои владения.

Забавно идти здесь пешком. На этом самом месте, покидая дом, она накануне встретила медленно ехавший грузовичок того типа. Матильда неважно себя чувствовала. Тот стукающий ставень нагнал на нее страху! Она еще не оправилась и была скованна, встревожена. Какой-то пикап преградил ей путь. Она не успела увидеть лицо водителя, но на боках фургона разглядела логотип клининговой компании с головным офисом в Бельгии. В мозгу у нее мгновенно загорелся сигнал опасности, и она сразу почувствовала себя лучше. Потому что уже знала, была убеждена, что это за ней. В одну секунду она придумала план. Он непременно явится ночью, иначе и быть не может. Она развлекалась, таскаясь по обувным магазинам, глазея в витрины, делая самые разные покупки. Она ни разу не увидела его, однако почувствовала его присутствие. Очень опытный профессионал. Ни единого промаха. Матильда поняла, что ей нельзя допустить ни одной ошибки. Все прошло прекрасно. Проблема с этими парнями в том, Анри, что они недооценивают свою цель. Старая тетка — он подумал, что справится в два счета. Это классическое заблуждение. Странные у вас представления о женщинах. Особенно о старых. Теперь у него уже не будет времени поразмыслить об этом, но ты-то, Анри, я надеюсь, извлечешь из этого урок.

Погрузившись в свои мысли, Матильда утюжила квартал. Где он припарковался, этот кретин? Он не мог уехать далеко, потому что у него тоже времени было не много. И оттого, что ей пришлось столько таскаться пешком по улицам, ее охватила ярость.

На самом деле, Анри, сейчас я скажу тебе, в чем проблема: тебе нравится играть в ковбоев и индейцев, но по части эффективности это туфта. Я люблю тебя, Анри, ты знаешь, что я люблю тебя, что ты можешь попросить меня обо всем! Тогда зачем поступать со мной так, посылать ко мне головореза и все такое, мы всегда можем уладить все между собой, только ты и я, верно? Как в старые добрые времена! Я знаю, что ты не любишь говорить о прошлом, но все мы стареем, Анри, все стареем. И ты первый, Анри, ну да, ты первый. Ты только вспомни, что ты мне устроил из-за той истории с пистолетом. Хороша бы я сейчас была, если бы ничего не сохранила! Это я бы сейчас была закатана в ковер! И о себе немножко подумай, Анри, на что ты был бы теперь похож, узнав, что твоя старушка Матильда лежит там околевшая, а? Ты об этом подумал? Ах, Анри, Анри, ты никогда не хочешь меня слушать! Ты думаешь, что Матильда — старая, ни к чему не пригодная образина, вдобавок отбившаяся от рук. И вот ты посылаешь ко мне этого придурка, который не способен даже поставить свой пикап в доступном месте!

И тут вдруг — вот он!

Припаркован на улочке, где находятся одни только строящиеся особнячки. Матильда открыла фургон. Безукоризненно чисто. Анри, твой парень был невероятно аккуратным. У него были стереотипные представления о женщинах, однако с организационной точки зрения он голова!

Матильда воспользовалась тем, что автомобиль припаркован в таком пустынном месте, чтобы его осмотреть. Когда она вернется домой, медлить будет нельзя. Ладно, если вдруг возникнет Лепуатевен, не беда (разве что для него), но у нее и так уже столько дел!

Вдоль всего борта машины шла деревянная скамья с самыми разными ящиками, отделениями и отсеками — все, что нужно для чистой работы без осечек: веревки, инструменты, химические вещества, наверняка предназначенные для того, чтобы растворять кожу на кончиках пальцев, а может, обезображивать лица. Прямо завидно становится, Анри, было бы мне лет на двадцать поменьше — вот чем бы я занималась… Профессия очень изменилась, а я бы с удовольствием вскочила в мчащийся поезд.

Ага, вот это я и ищу. Большие мешки для покойников. Здесь их с дюжину, похоже, парень много работает или же предусмотрителен до одержимости.

Она вертела их туда-сюда, но никак не могла понять…

Что это за штуковины такие, Анри, ты мне можешь объяснить?

Есть! О, Анри, какая находка! Матильда вставила внутрь наконечник маленького насоса, похожего на велосипедный, только он всасывает воздух, а не выпускает. Гениально! Запихиваешь тело в мешок, закрываешь, это герметично и непромокаемо, выкачиваешь воздух и создаешь вакуум. Разумеется, не идеально, но экономишь драгоценное время на стадиях разложения! Браво, Анри, твой парень был мастак, обожаю этот фокус, спешу его испытать!

Трогаясь с места, Матильда внимательно следила за габаритами грузовичка, водить который у нее не было привычки. Она ехала очень осторожно, вышла, чтобы открыть ворота, снова уселась в кабину, продвинулась на несколько метров, снова вышла, чтобы запереть.

Поди знай почему, но ей никогда не хотелось установить электрический замок. Хотя то, что было приятным ритуалом, вот уже несколько лет как стало неописуемой пыткой, от которой у нее делается сердцебиение. Матильда покачала головой. Я постоянно говорю, что закажу установку электрического замка, а в результате не заказываю. Она припарковала пикап перед террасой. Теперь она и правда очень устала.

Все это, прямо скажем, сильно раздражает. А ведь Анри отлично знает, что мне не нужны неприятности, что у меня слабое сердце. Тогда зачем доставлять мне такие мучения? Разве я не делала всегда то, что ты хотел? Ладно, у меня есть свой стиль, не такой, как у тебя, но ведь главное — результат, верно? Разве не был ты всегда доволен результатом? А теперь ты по пустякам доставляешь мне неприятности, ну подумай сам, Анри…

Приятный сюрприз: у фургона обнаружилась задняя откидная погрузочная дверь. Матильде понадобилось пять минут, чтобы найти кнопку управления, однако в конце концов она справилась. Оставалось докатить упакованное тело до платформы, поднять на нее, затащить внутрь, черт, Анри, я не в состоянии! Но прекратить все сейчас — это подвергнуть себя величайшей опасности. Матильде пришлось напрячь всю свою волю, чтобы найти силы, но наконец, спустя четверть часа, упаковка была уложена в пластиковый мешок, и Матильда, усевшись на складной стульчик, закрепленный в задней части пикапа, принялась работать насосом. Мешок постепенно ужимался и в конце концов приобрел форму своего содержимого. Матильда пришла в восторг от этой системы!

Она отнесла в фургон подготовленные и лежащие на кухонном столе вещи; она устала и обливалась потом, у нее болели колени и руки.

Заметь, Анри, на самом деле я на тебя не сержусь. Разумеется, я разозлилась, но с тобой, сам знаешь, это всегда ненадолго. Правда, должна признаться, ты нагнал на меня страху, когда я увидела этого типа с его пикапом смерти… Я знаю, теперь все забыто и все будет как прежде, потому что в глубине души ты, старый ворчун, любишь свою Матильду, да-да-да, ты ее обожаешь, так что не рассказывай!.. Увы, теперь все иначе, но ведь прежде ты ее очень хотел, свою Матильду, разве нет? Так и быть, скажу тебе, Анри, что и я тебя тоже. Глупо, да? Но так сложились обстоятельства, наша жизнь, все это, но до чего же глупо…

Она передвинула лежанку вместе с собакой на террасу, заперла дом, но оставила приоткрытой застекленную дверь, чтобы песик мог немного порезвиться в саду. Затем медленно тронулась с места, проехала по дорожке до ворот и — снова-здорово! — я выхожу, я отпираю ворота, я сажусь в машину, трогаюсь с места и опять выхожу и запираю ворота. О-ла-ла, решено, как только вернусь — сразу закажу установку электрического замка, плевать на расходы!

Матильда придвинула вперед водительское кресло, поискала удобное для себя положение, чтобы вести машину.

Это правда, мы с тобой были удивительные друзья, что мы только не вытворяли, помнишь? Помнишь наши вылазки? Заметь, уже тогда ты мне не доверял. И не надо отрицать! Кстати, я была точно такая же, как сейчас. Но как все это теперь, увы, далеко… Я прекрасно знаю, что сегодняшнюю утреннюю историю ты затеял только для того, чтобы напугать меня, но это нехорошо, Анри, с друзьями так себя не ведут.

— А вот и он!

Матильда только что встретила машину Лепуатевена, который возвращался из магазина.

До скорого, мысленно сказала она ему.

В одиннадцать утра она выехала на шоссе. А теперь в путь!

Потому что все-таки, Анри, нам с тобой необходимо поговорить.

* * *

В полдень командир пообедал как ни в чем не бывало. Он всю жизнь был холостяком и научился справляться. И размышлять в одиночку.

Он несколько раз произвел подсчеты, проверил предположения и теперь был убежден, что план «Бюиссон» провалился.

В первый раз Бюиссон позвонил ему накануне днем, в двенадцать тридцать четыре.

— Я обнаружил цель, все в порядке.

— Когда вы рассчитываете с ней повстречаться?

— Сегодня вечером я вам сообщу, но более чем вероятно, что до завтрашнего утра.

Второй раз он позвонил в двадцать два сорок.

— Цель задернула шторы, все в порядке.

— А что насчет контакта? — настаивал Анри.

— Думаю, что он будет установлен через три часа. В худшем случае — через четыре.

И, прежде чем Анри задал вопрос, продолжал:

— Подтверждение контакта я дам вам завтра утром. Наверняка около шести часов. Самое позднее в девять.

Было уже двенадцать тридцать. Бюиссон больше не позвонит.

Значит, Матильда вот-вот сама нанесет ему визит.

На самолете она не полетит.

В Тулузе она может быть завтра. Оставалось узнать, сколько времени она будет выжидать, прежде чем решится.

Анри тщательно вымыл за собой посуду, выпил свои обычные три чашки довольно крепкого кофе и позволил себе выкурить в саду сигару: особые обстоятельства требуют особых удовольствий. Он оглядывал цветущие клумбы, пристроившийся сбоку гараж, сарай, который укрепили по его заказу несколько лет назад. Поглощенный созерцанием окрестностей, он продолжал размышлять и анализировать различные возможности.

То, что вскоре произойдет, было неизбежно.

Тот факт, что Бюиссон, который был не абы кто, провалился, заставляло его принять многочисленные меры предосторожности. И все же Анри не спешил. Жизнь научила его, что события редко происходят так, как мы предполагаем. Полностью обезопасить себя здесь, в этом доме, было очень трудной задачей. Докурив сигару, Анри довольно философически заметил себе, что следует также рассчитывать на удачу. Однако он отправился в гараж и выложил то, что ему может понадобиться, на верстак, который использовался для мелких починок.

* * *

Оччипинти пребывал в крайнем раздражении. Он вернулся от судьи с карманами, полными бумажных пакетиков с самыми разными богатыми липидами злаками, запасы которых он обновил двумя часами позже. Это выглядело многообещающе. В кабинете судьи, мрачный, как никогда, встревоженный и возбужденный, Оччипинти утверждал, что причину смерти его инспектора следует искать в окружении той медсестры. Он называл ее азиаткой. Для него что камбоджийка, что вьетнамка, что уроженка Лаоса — одно и то же, азиатская деревенщина. Только вот с братьями Тан они не продвинулись ни на миллиметр. Судья счел, что за неимением доказательства их участия в двойном убийстве в Нейи их следует отпустить.

Братья Тан были мелкой шпаной, агрессивными, жестокими и честолюбивыми, и смерть сестры привела их в крайнее возмущение. Боль придет позже. Особым умом они не отличались. Профессиональными достижениями — впрочем, довольно скромными — они скорее были обязаны своей грубости и бесчувственности, нежели стратегическим способностям, коими вообще не обладали. Оччипинти рассматривал братьев, сидя с ними рядом. По его мнению, убийц завербовали среди конкурентов и врагов братьев Тан. Мотив должен находиться в сфере территориальных споров, неудач с поставками. Это, по-видимому, что-то достаточно важное, раз соперники пришли убить сестру; столь мощное предупреждение не делают без серьезных оснований. Опросили осведомителей, местных фликов, бригаду наркоконтроля, однако никто не был в курсе конфликта конкурентов или же недавних действий братьев Тан, способных вызвать гнев кровожадных соперников…

— Вы их немедленно освободите, — сказал судья.

Оччипинти придется повиноваться.

Положение его было критическим, потому что это временное содержание под стражей будет иметь последствия, которые не ускользнут от судьи. Сфокусировавшись на конкурирующей банде, полицейские внедрили в сознание братьев Тан вирус мести. Если бы они не были такими кретинами, можно было бы ничего не бояться, но они мыслят слишком прямолинейно. Мы открыли ящик Пандоры и, возможно, подали таким образом сигнал к началу войны банд. В преступном мире, особенно между наиболее ничтожными его представителями, подобные сведения счетов легко переходят в побоища. Эти жалкие типы неделями размахивают оружием по всем углам, одно убийство влечет за собой другое, и усмирить их бывает не так-то легко.

— Согласен, — сказал комиссар, — мы их освобождаем.

Выходящие из здания уголовного розыска братья напоминали двух хорьков во время открытия охотничьего сезона.

Комиссар вновь вернулся к гипотезе Васильева и перечитал все записи группы, которой было поручено тщательно разобраться в работе инспектора. Перед взглядом Оччипинти в обратном порядке прошли все мерзкие задания, которые он давал Васильеву, изнасилования девушек, женщин и детей. Сейчас он понимал причину подобного выбора. Разумеется, теперь, когда инспектор был мертв, он стал храбрым парнем. Оччипинти подзабыл, что ненавидел его, потому что ненавидел всех, и считал разумным поручать такое количество дел о сексуальном насилии, то есть об отклонении от нормы, мужчине, никогда не говорившему о сексе. Никто никогда не слышал, чтобы Васильев рассказывал анекдоты, в которых женщины и гомосексуалисты всегда выставлены в нелепом свете и которые с незапамятных времен являют собой усладу казарм и комиссариатов.

Задним числом комиссар восхищался психическим здоровьем своего бывшего подчиненного, потому что ему самому эти дела портили настроение, — некоторые даже помешают ему уснуть, и он проведет ночь, сидя в постели возле супруги и горстями поглощая кешью.

* * *

Дорога очень утомительна. Пусть этот грузовичок самый что ни на есть современный, все равно это изматывает.

Разумеется, существует самолет, но так остается больше следов, чем на земле, при отправлении требуется показать документы, пройти паспортный контроль…

У Матильды есть запасной паспорт.

Кстати, вот о чем еще надо будет сказать Анри. Она получила паспорт от руководства четыре или пять лет назад для задания в Мальмё — чистая каторга, ей могли бы заплатить побольше, настолько сложно это было (не забыть поговорить с Анри и об этом тоже, расценки не менялись с давних времен, она не специалист по части вознаграждений, и все же…). Так вот, она должна была избавиться от паспорта, так же, как и от оружия, но сохранила его. Предосторожность. Она совершенно не знает, удастся ли ей с этим документом покинуть страну, может, он уже недействителен, однако интуитивно Матильда понимала, что нет, никто не позаботился срубить эту ветку, все о ней забыли, в этом она была почти уверена. Как же ее звали для той истории в Мальмё? Ах да! Жаклина Форестье! До чего же ей ненавистно это имя! Прожить четыре дня под именем Жаклина — это было почти хуже, чем само задание.

Короче, она приняла решение отправиться в Тулузу на машине.

Она даже будет избегать платной магистрали, никакого риска по той или иной причине быть замеченной на пункте оплаты. Грузовичок довольно узнаваемый, кто-нибудь наверняка может вспомнить, что где-то его видел, но ведь существуют тысячи профессиональных пикапов с тысячами надписей на боках, их даже не запоминают. Вдобавок тип, которого послал к ней Анри, был настоящим профи. Из тех, кто всё предусматривает, так что будет очень трудно связать этот автомобиль с Матильдой, да и невозможно. Если только не ее собственный промах. Она, как всегда, выпутается, потому что она почти вне подозрений, однако следует оставаться внимательной и осторожной.

Ее раздражало радио, из него никогда ничего не узнаешь, так что она уже давно его выключила. Взять, что ли, автостопщика? Никогда не знаешь, на кого попадешь, это неосмотрительно. Не говоря уже о том, что она не совсем подходящий водитель для транспорта такого типа, поэтому должна сделаться совсем маленькой и незаметной и не высовываться — разве что по необходимости.

Так что она вооружилась терпением и катила, катила, катила. А с километрами накатили воспоминания. Наверное, потому, что Анри заботит ее больше всего, хотя в этот момент она думает о своем муже, докторе Перрене. О Реймоне. Ты делаешь вид, что совсем забыл его, Анри, но я уверена, что ты блефуешь. Ты помнишь, насколько разочаровали нас те первые месяцы после войны. Новая жизнь уже навсегда была лишена того напряжения, той интенсивности, которую мы познали и полюбили. А влечение, которое, как магнитом, притягивало нас друг к другу, лишенное повода, было растрачено впустую. Хотя это жизнь вызывала разочарование, становилась недостойной, неспособной вознаградить нас на высоте наших ожиданий. Прощайте, колебания и тревоги, лихорадочность, страх — великолепный, несравненный и непревзойденный страх умереть. Ты всегда был красив, Анри. Но не более того. Все призывало нас к норме. Мой отец-врач хотел, чтобы я вышла за врача, моя мать считала прелестным, что я заживу такой же жизнью, как она. И я ничему не воспротивилась, потому что на самом деле все потеряло вкус. Ах, Анри, как же я по тебе скучала. Не по тому Анри, что наносил мне визиты с цветами и шоколадом, а по тому, другому, из Маки, прекрасному Анри, который принимал решения, был категоричен, организовывал, всегда и всюду был спокоен и прям…

А доктор Перрен — ну что ты хочешь… Тебе известно, как я старалась быть такой женой, какой меня хотели видеть! Как же это было тоскливо…

Реймон… Я поняла, почему он умер, в день его похорон. Когда заметила тебя в толпе плакальщиц, ты помнишь.

Странно: когда я вспоминаю тот момент, я вижу, как мы идем за катафалком под руку, будто мы женаты.

Матильда едет очень медленно, потому что слезы заливают лицо. Она слышит колокола. То ли свадебные, то ли похоронный звон по усопшему. Это автомобили, которые гудят позади нее. Надо остановиться, здесь большая, почти пустынная парковка с несколькими иностранными полуприцепами. Матильда паркуется, ей никак не удается сдержать поток слез. Она сморкается, старается дышать ровно. Ее охватывает изнеможение. Она не знает, ни который час, ни даже где она находится, — ничто уже не имеет значения. Она пытается остаться незамеченной, поэтому, не выходя из машины, перебирается с водительского сиденья назад — довольно мучительное упражнение. Там она ложится на пол рядом со своим грузом в вакуумной упаковке; в углу аккуратно сложен спальный мешок.

Она, не раздеваясь, проскальзывает в него. Он ничем не пахнет, особенно мужчиной — ей это было бы отвратительно, она не смогла бы уснуть, но это, к счастью, не тот случай.

Едва успев закрыть глаза, она засыпает тяжелым сном без сновидений.

* * *

А в семь вечера Матильда снова отправляется в путь.

Это довольно забавно: через мгновение она наклоняет голову к рулю, как если бы управляла мчащимся против ветра мотоциклом.

Она скучает по Людо. Пес — это все-таки товарищ, нечего и говорить. Без него трудно обойтись, особенно когда живешь совсем одна в деревне и имеешь сад. Собаки обожают сады, а ее — один из самых прекрасных в округе. Матильда вспомнила о маленьком кокере и задумалась, будет ли он сообразительнее, чем Людо. Это нетрудно, далматинец был милым, ласковым, но звезд с неба не хватал — чтобы вбить ему что-нибудь в голову, приходилось попотеть. Если Куки не окажется еще зловредней, она избежит шанса попасть на двух бездарей подряд…

Когда Матильде надо съездить к дочери, вопрос собаки постоянно витает в воздухе. Ее дочь не любит собак, но она вообще никого и ничего не любит, а Матильда, по правде сказать, не больно-то любит свою дочь, которая ее слишком разочаровала. Видя дочь, Матильда всякий раз удивляется, что этот ребенок вышел из нее. Это какой-то генетический сбой — короче, просто сбой. Матильда не очень любит детей, меньше, чем собак. Еще в молодости она их не сильно любила. Муж упрекал ее за то, что она не рожает, он утверждал, что женщинам это только на пользу и вдобавок обеспечивает семейное счастье. Ее Реймон был человеком идей, уже готовых и заранее принятых, едва они появлялись. Удовлетворение от материнства было ничтожно, говорит себе Матильда, когда вспоминает об этом. У нее впечатление, будто она исчерпала тему еще до того, как ее дочери исполнился год. Она выполнила свой долг (Матильде нравится думать, что ей не в чем себя упрекнуть).

Сумерки наступают медленно. Дневной отдых остался позади, и Матильда говорит себе, что спешить некуда, Анри о ее приезде не предупрежден, так что он ее не ждет, а значит, у него нет ни малейшего повода для беспокойства. Она рада сделать ему сюрприз. Но это будет совсем не похоже на твой визит ко мне, старый верблюд, только ради того, чтобы упрекнуть меня и сразу укатить, нет, со мной все будет иначе, я тебе обещаю, у нас состоится настоящий разговор, я подготовила для тебя кое-какие сюрпризы, вот увидишь, нет-нет, не спрашивай, я же сказала — это сюрприз!

Матильда притормозила в какой-то деревне, потому что дорожный указатель сообщил, что там есть гостиница с рестораном, которую она и обнаружила несколькими километрами дальше, в перелеске. Очень хорошо, тихо, чисто, именно то, что надо.

Поскольку в зале не было никого, кроме торгового представителя и пары путешествующих пенсионеров, владелец обрадовался возможности побеседовать с посетителями после ужина.

— Так, значит, вы к нам из Бельгии?

Матильда нахмурилась — ну конечно, грузовичок.

— Да, прямиком оттуда.

— Я видел вашу надпись — клининговая компания, верно?

— Да, мы занимаемся уборкой.

Владелец нашел ее не слишком общительной. И отправился попытать счастья с пенсионерами.

Комната оказалась прекрасной, окно выходило на въездные ворота и засыпанную гравием парковку. Отсюда ей был виден пикап. Подумать о горючем, она не посмотрела на датчик, надо бы это сделать. Последний взгляд на автомобиль, прежде чем отправиться на заслуженный отдых.

И набраться сил для Тулузы, которая будет не сахар.

18 сентября 1985 года

Назавтра поздним утром она понимает, что датчик уровня топлива скоро заставит ее остановиться. Она даже опасается, что слишком поздно спохватилась и задумалась о наличии поблизости заправки… Она сбрасывает газ, вцепляется в руль, не хватает только, чтобы закончилось горючее, — Матильда не представляет себя вот так бредущей по обочине вдоль дороги, под вечер… сколько? Пять километров? Десять? Пришлось бы бросить машину где-нибудь в чистом поле и идти на поиски вокзала… Она воображает уже невесть что, когда возникает Пейрак, деревня, состоящая из одной улицы, а в конце ее — о чудо! — заправка. Она от всей души расцеловала бы владельца, которому пришла в голову прекрасная идея установить заправку здесь.

Матильда останавливается, глушит двигатель, снимает туфли, с облегчением шевелит пальцами ног. Какое счастье!

Покончив со всеми этими неприятностями, она выберет комфорт. Не такой, как у дочери и ее мужа-идиота, а настоящий, на берегу моря, где-нибудь в теплых краях. Как знать, а вдруг Анри соблазнится на такое приключение? Они уже не в том возрасте, чтобы резвиться, как могли бы раньше, будь они менее зажатыми, но он ведь тоже начинает стареть, это надо признать…

Она направит разговор на эту тему.

Пока заправщик берет ключи и наполняет бак, Матильда снова надевает туфли, выходит из машины и, спокойно шагая, отдается видению низкого домика с камином на зиму, которая в любом случае будет мягкой, как весна их юности, и деревни с очень изысканным рестораном, куда она заставит Анри время от времени наведываться по вечерам, чтобы покончить с его привычками. Иногда, но не часто, они станут предаваться воспоминаниям. Она признается ему, что, вопреки его утверждениям, никогда не скучала с доктором Перреном (именно так она его всегда и называла, даже при жизни); просто она ничего не могла с ним делать — он был точно мертвый груз. И она сумеет вытянуть из Анри ответ на вопрос, который по-прежнему жжет ей губы: почему же, Анри, ты так никогда и не женился? Если немного повезет и он будет откровенен, то ответит, что единственная женщина его жизни — это она, Матильда, и их дни потекут в восхитительной безмятежности, между вечерним чтением на террасе, поглаживанием собаки — потому что она у них непременно будет — и изредка поездкой в казино, чтобы испытать пьянящее ощущение больших денег, которые они, и он, и она, заработали, а не украли!

Заправщик залил полный бак и принялся за лобовое стекло. Матильда подошла к магазину. Она слегка проголодалась. Она бродит между стеллажами и выбирает две пачки печенья, плевать на диету, потом откладывает их — все-таки надо быть осторожнее. Разумеется, ей уже никогда не соблазнить Анри своей сексуальной привлекательностью, зато он будет больше тронут все еще видной собой и элегантной Матильдой, нежели толстухой. Она видит свое отражение в окне лавки, поправляет упавшие на лоб пряди и посылает Анри улыбку, на которую отвечает служащий, в свою очередь улыбнувшись ей. И никакой заграницы, ясно? Мы во время той войны сражались как бешеные не для того, чтобы оказаться на Багамах или на Сардинии, разумеется, нет! Зато — тут Матильда хитро прищуривается — во избежание отупения время от времени полезно небольшое путешествие. Выходные во Флоренции или в Вене. Или круиз. Она никогда не была в круизе. Анри будет упрямиться, но она сумеет его убедить, это ей всегда удавалось. Она знает, как с ним обращаться.

— Круиз по Нилу.

— Простите, что?

Матильда смотрит на заправщика.

— Нет, ничего.

Таинственный Египет. Немного банально? И да, и нет.

Когда служащий снова обращается к ней, Матильде видится фигура Анри (до чего элегантный мужчина, и никогда не болеет, не то что ее муж-доктор, нет, Анри — это сплошное здоровье, тем лучше, значит, у нее не будет необходимости накрывать на стол, заваленный рецептами и рекомендациями по уходу, или есть в одиночестве, а вечера напролет слушать, как он ходит там, наверху, у себя в кабинете, чтобы успокоить боль). Да, фигура Анри, с его вечным платочком в расстегнутом вороте безукоризненной сорочки, ну ладно, да, тоже банально, если ты об этом, Анри! И море, солнце, камин, пирамиды, собака и немного музыки, с вас сто тридцать франков, мадам.

Матильда достает из сумки купюры, берет сдачу и уходит.

Она могла бы быть в Тулузе в середине дня, но ей там нечего делать, так что стоит передохнуть по дороге. Проехать еще несколько километров и поискать местечко, чтобы позволить себе короткий сон. Чтобы убедить Анри, найти нужные слова, нынче вечером надо быть в форме. Приподняв юбку, чтобы не помять ее еще больше, она забирается в машину, ставит сумку на пассажирское сиденье и трогается в путь.

И тут ее одолевает сомнение.

Держа одной рукой руль, другой она хватает сумку, открывает, роется во внутреннем кармашке, куда положила сдачу. Выкладывает все себе на юбку и, глядя одним глазом на дорогу, а другим на сдачу, пересчитывает. Недостает пятидесяти франков. Там должна быть пятидесятифранковая купюра, а ее нет. В другое время Матильда смирилась бы, деньги не имеют никакого значения, однако у нее есть принципы. К тому же это, вероятно, усталость, или же она немного не в духе, — во всяком случае, ее охватывает внезапный приступ строптивости. Она продолжает рулить, хотя ее сознание буквально затмила мысль об этих пятидесяти франках, которые заправщик забыл ей отдать или, хуже, попросту украл, видя, что она слегка не в себе.

Матильда в гневе искала место, где можно сделать разворот, сейчас она вернется на заправку и скажет этому типу все, что о нем думает. Она надеялась, что там не будет пусто, как недавно, там в это время будут клиенты, и все узнают, что этот заправщик вор и нет ему оправдания, она не уедет, пока он не отдаст ей деньги, черт возьми.

Дорогу окаймляли поля, и обочина была узкой. Она удалялась все больше и больше, она потеряет время, а ведь Анри ее ждет, ему так не терпится увидеть ее, тем хуже этим пятидесяти франкам. Он не исключение, зато на обратном пути она заедет, чтобы высказать все этому типу в лицо. К тому же обмануть женщину в возрасте — это так низко…

Она была погружена в свои размышления, когда заметила уходящую в поля грунтовую дорогу. Это был знак судьбы. Разворот — и она уже едет обратно. Теперь, когда она повернула назад, гнев буквально вскипает в ее усталом сознании. В возбуждении, от которого кровь бросается ей в голову, она все сильнее жмет на газ. Прибыв на заправку, она резко тормозит. Никого. Тем хуже, она устроит скандал с глазу на глаз. Она паркуется перед магазином, выбирается из машины, захлопывает за собой дверь.

В магазине никого нет, она выходит.

— Вы что-то забыли, дамочка?

Она видит его в мастерской, на чем-то вроде носилок на колесиках, которые позволяют ему лежать под автомобилем. Он едва высунул голову из-под капота машины, которую ремонтирует. Это совсем молодой парень, она только что заметила. Глядя на его лицо, она думает, что он из тех типов, которые воображают, будто могут вытянуть пятьдесят франков у любой старушки. Она быстрым шагом направляется к нему. Он улыбается, не понимает, готов оказать услугу. Уцепившись за бампер, он отталкивается, чтобы носилки выкатились из-под автомобиля и он мог подняться на ноги, но не успевает, Матильда по пути хватает лежащую на канистре с маслом монтировку и, пока он еще лежит на спине, опираясь руками, чтобы встать, изо всех сил бьет железным ломом ему между ногами, а он испускает чудовищный вопль.

Матильда опять поднимает монтировку и разбивает ему голову, лом входит в череп минимум на десять сантиметров, все кончено. Сволочь!

Надеюсь, на сей раз он понял, говорит она себе. Порывшись в кармане заправщика, она вытягивает оттуда ворох банкнот, достает пятидесятифранковую купюру и кладет остальное на место. Матильда честная женщина.

Она возвращается к грузовичку, оборачивается. Из черепа вылезли куски мозга, видеть это неприятно. К счастью, она не испачкалась, только этого не хватало!

Она снова усаживается за руль, худо-бедно дает задний ход, она еще не привыкла к этим габаритам. Затем открывает заднюю погрузочную дверь, спокойно выдвигает электрическую платформу, подтягивает носилки на колесиках и грузит все в машину. Носилки вполне оправдывают свое название, говорит она себе, и помещаются точно возле скатанного ковра. Составите друг другу компанию.

После чего она выходит из автомобиля. Прямо посреди прохода лужа крови и мозгов и, к счастью, емкость, наполненная древесными опилками. Это опасно, кто-нибудь может поскользнуться и покалечиться, говорит она себе, горстями разбрасывая опилки. Затем опять садится за руль и покидает заправку.

Матильда снова пускается в путь и бросает взгляд на часы на приборной доске; хорошо бы найти тихое местечко, чтобы обрядить заправщика в рубаху покойника.

Двадцать минут спустя Матильда останавливается на дорожке, ведущей на лесную опушку. Ей хватает меньше получаса, чтобы засунуть заправщика в герметичный мешок и откачать воздух.

Носилки она бросает в лесные заросли.

Мешки уложены рядом на полу.

Безупречная штука — эти мешки, надо рассказать Анри.

* * *

Едва Матильда прибыла в Тулузу, как начался дождь. Она с удовольствием прошлась бы по лавочкам, но дождь все лил, настоящий потоп. Невозможно было выйти на улицу и не промокнуть с головы до ног.

Она остановилась на парковке в городе, выбрала первый попавшийся на пути приличный отель и забронировала номер на две ночи.

Дождь мешал ей выйти и отправиться куда глаза глядят, а о том, чтобы взять такси, не могло быть и речи: оставить следы, только этого не хватало…

Матильда переоделась (она мало что прихватила с собой, не стоит, чтобы ее пребывание затягивалось).

Вторая часть дня прошла в прогулках по окрестностям. В шесть часов вечера она нашла то, что искала, — тихое место. Она долго раздумывала и решила, что лучше и быть не может. Вернувшись в отель, она взялась за изучение карты, которую приобрела в канцелярском магазине.

Уединенное владение Анри было расположено неподалеку от деревни, в этом он весь. Он не смешивается с простонародьем, наш Анри, она улыбнулась, чертяка Анри. Она обвела в кружок ключевые места, проверила свой инвентарь: на этот раз сумка с инструментами получилась очень тяжелой; Матильда снова улыбнулась: можно подумать, она собралась на выставку оружия.

Выходить было лень, поэтому она поужинала в ресторане отеля, поднялась к себе в номер, приняла душ, развесила одежду и улеглась в постель.

Будильник на полночь.

Звонок вырвал ее из вязкого, мрачного, кишащего собаками сна. Ах да, сосед, мсье Лепуатевен… Она всякий раз решительно откладывает момент объяснения с ним, он даже не знает, как ему повезло получить такую отсрочку… Она снова и снова обдумывает эту историю с соседом — как же это печально, так просто было бы договориться друг с другом…

В холле на первом этаже обнаружился автомат с горячими напитками и печеньем, она купила кофе, съела несколько печений.

Над парковкой отеля повисла ночная тьма, только четвертинка луны, словно северная аврора, лила холодный молочный свет. Матильда чувствовала себя абсолютно проснувшейся — самый момент нанести визит Анри.

* * *

Поскольку командир это предвидел, в двадцать один час он потушил весь свет, оставив зажженной только лампу в коридорчике, который был продолжением гостиной и вел в уборную. В глубине находилось помещение от силы в четыре квадратных метра, а в нем дверь, прежде заколоченная, которую он снова открыл, потому что после душа любит выходить в сад. Коридорная лампа издали освещала часть гостиной. Командир устроился в кресле, в полумраке, лицом к двери, выходящей на террасу. Он вытянул ноги, а руки положил на подлокотники. Он прислушивался к насыщенной звуками тишине. Следил за каждым из них с особым вниманием, анализируя его происхождение, вдаваясь в подробности его источника: там хрустнуло, тут прошелестело. Он занимался этим с наступления темноты, но был уже не в том возрасте, когда во время ночных бдений все тело расположено сопротивляться любой усталости. Мало-помалу его внимание ослабло, и он вдруг осознал, что различил легкое поскрипывание, неожиданное позвякивание, как если бы он задремал и его подсознание призвало его к порядку и напомнило о важности момента. Командир не спал. Он просто немного устал, сидя в своем кресле лицом к двери. В более светлую ночь, устроившись таким образом, он мог бы видеть трепещущие тополя, но сейчас луна была в четверти, и по другую сторону застекленной двери колыхались лишь расплывчатые смутные формы. Нетерпение командиру было не свойственно. Он ждал единственного звука, который скажет ему, что Матильда здесь. Если она вообще появится. Что возможно.

Маловероятно, но с ней…

Он ждал ее спокойно, иногда даже надеялся на ее приход и почти испытывал нетерпение.

* * *

Часы на приборной доске показывали четверть второго, когда Матильда проехала мимо защищавших владение высоких ворот из кованого железа. От них в обе стороны расходилась стена столетней каменной ограды сухой кладки. Вот уже двадцать лет Матильда слышала, как Анри говорит о том, что надо бы перестроить эту стену, а то она рушится то тут, то там. На мой взгляд, если бы стена действительно рушилась, дражайший Анри давно уже приступил бы к ремонту — он не из тех, кто спускает все на тормозах…

Матильда припаркуется чуть дальше, в двухстах метрах отсюда.

Покидая пикап, она задумалась, но ничто не помогло ей сделать выбор. С чем идти?

Матильда выбрала «дезерт игл», потому что это оружие, для которого она располагает максимальным количеством боеприпасов. По опыту она знала, что никто никогда не нуждается в большом количестве вещей. Когда требуется много боеприпасов, значит положение изменилось в худшую сторону, а она слишком постарела, слишком погрузнела и стала слишком медлительна, чтобы оказать сопротивление. Если она сразу не достигнет своей цели, потом ее шансы будут сведены к нулю.

Матильда вышла из машины, заперла двери и пешком отправилась терпеливо изучать ограду.

И она оказалась права, Анри действительно впрягся в решение проблемы: в нескольких местах стена была целиком снесена и заменена крепкой, очень высокой решеткой, мощным заграждением, не из тех, что можно согнуть руками. Поскольку Матильда ощупывала стену, обход занял у нее около часа, разглядеть удалось мало что, хотя облаков почти не было. Но наконец — есть! — Матильда обнаружила слабое место, всего лишь небольшую, заросшую колючками осыпь. Выпали только верхние камни, любой озорник вскарабкался бы туда, но у толстой, гибкой, как баобаб, Матильды не было ни малейшего шанса.

Удивительно в ней было то, что она никогда не сомневалась. Вы только подумайте, в полной темноте предпринять новый обход владения, продираться сквозь колючки, раздвигать ветки обеими руками, пыхтеть как паровоз, но идти вперед, ощупывать стену, исследовать решетку — это не женщина, а настоящий бульдозер. Она сказала себе, что, если не найдет способа войти, придется менять стратегию, тогда она вернется завтра и примется за дело по-другому.

И Матильда великолепно доказала, что упорство порой вознаграждается, потому что, проходя по второму кругу (было уже около половины третьего ночи), в одном месте, где была установлена крепкая мощная решетка, она неожиданно обратила внимание на то, что смоковница проломила небольшую часть стены. Матильда обеими руками толкнула камень, который бесшумно упал в высокую траву по другую сторону. Проложить себе путь оказалось трудновато, пришлось искать толстую крепкую ветку, сооружать на камнях рычаг, она задыхалась, не хватает еще, чтобы я окочурилась от остановки сердца прямо здесь, в двух шагах от Анри, твою ж мать. Мысли о таких вещах придавали ей сил.

Минут через двадцать Матильда соорудила достаточно широкую дыру, чтобы попытаться в нее пролезть. Высоковато: ей пришлось встать на камень, потом на другой, а когда она взобралась на стену, ей потребовалось присесть и свесить вниз толстые ноги. А потом — другого способа не было — она бросила сумку вниз, перед собой, и попробовала развернуться задницей в сторону сада. Кончиком ноги она пыталась нащупать землю, траву, но все-таки ей пришлось просто отпустить руки, так что она упала навзничь, вызвав сильный шум и вывихнув лодыжку. Это было неизбежно, она уже не в том возрасте, чтобы заниматься подобными глупостями.

Матильда поднялась, ничего страшного, вот единственное преимущество толстой задницы, сказала она себе.

Подол ее платья порвался, ей было немножко больно, она слегка прихрамывала, но ничего не сломала, и ничто теперь не мешало ей пройти через парк, чтобы нанести визит дражайшему Анри.

* * *

Утонув в кресле, командир мысленно просматривал очередность операций: смазать дверную ручку, закрепить слегка треснувшую цементную плитку, подмести крыльцо, чтобы ни камешка не попало под дверь при открывании… Остается нейлоновая нить как минимум в трех миллиметрах от земли. Он не видел ничего, что могло бы не сработать. Или Матильда на нее наступит, и он будет предупрежден, или она ее порвет, и он будет предупрежден, или она ее перешагнет, не заметив, но, поскольку вокруг террасы их шесть, у нее практически нет шансов не наткнуться хотя бы на одну из них. Разумеется, такое всегда возможно, однако маловероятно. На этот случай имеется вторая защита. Командир не был спокоен: спокойствие в его профессии — это билет на кладбище, но чувствовал себя настолько безмятежным, насколько таковым можно быть, постаравшись подготовиться ко всяким случайностям.

Она наверняка обойдет дом и проникнет через заднюю дверь; в этом Анри был совершенно убежден. Если только не остановится прежде. А это именно то, на что он надеялся, — что она не доберется сюда, что эти идеально натянутые тоненькие нейлоновые ниточки никогда не подадут сигнала о ее присутствии, потому что она будет остановлена прежде.

* * *

Матильда сказала себе в точности то же самое. Она шла через парк медленно — во-первых, потому, что устала, во-вторых, потому, что немного хромала на правую ногу, и вдобавок эта ночь оказалась невероятно темной, так что вообще ничего не было видно. Но это не мешает размышлять, сказала себе Матильда и остановилась. До дома тридцать метров, слева она различала гараж, справа — сарай; прямо перед ней, хотя четко разглядеть было довольно сложно, — двустворчатая стеклянная дверь в дом. А позади дома другая, позволяющая пройти из кухни в садик, — именно через нее Матильда и собиралась появиться.

Если ей удастся.

Потому что, если бы дело касалось меня, сказала она себе, я не позволила бы своему гостю дойти дотуда, я постаралась бы остановить его раньше.

Она приложила палец к губам: ну что же, посмотрим… До чего же забавно вступить в такую игру с Анри — это как шахматисты, которые пересылают друг другу ходы по почте или через телекс. Гараж? Сарай? Это пари, потому что другого шанса наверняка не будет. Пойдем через гараж, сказала себе Матильда, не ночевать же тут!

Она обвела сад долгим взглядом. Чтобы сориентироваться, сделала несколько шагов вперед, но, опасаясь быть обнаруженной, внимательно осмотрелась, мысленно оценила топографию сада и отступила. Она увидела то, что хотела увидеть.

* * *

Дитер две или три секунды держал Матильду на прицеле, но она очень быстро исчезла. Ничего, скоро снова появится. Судя по тому, что он успел увидеть, это довольно толстая женщина, немолодая и, похоже, не имеющая привычки сомневаться в чем бы то ни было. Она выдвинулась, не боясь, что ее заметят. Дитер лежал на чердаке сарая, опустив винтовку с оптическим прицелом, и внимательно вглядывался в те несколько метров, которые цели придется пересечь, чтобы дойти до дома… Для очистки совести он обводил взглядом все видимое пространство на тот случай, если она изберет обходной путь.

Он ждал уже не несколько секунд, а минуту, потом две, потом пять, а затем торопливо принялся оглядывать всю зону. Она что, решила уйти?

Отступив, Матильда сразу свернула налево и пошла как можно быстрее. Она была готова поспорить, что Анри (она и сама точно так же поступила бы на его месте) поместил на чердаке сарая какого-нибудь типа со снайперской винтовкой, который ждет, что она выберет центральную дорожку. Потом его охватят сомнения. Не видя ее, он подумает, что она, возможно, двинулась в обход… именно это и случилось: когда Дитер осматривал территорию справа от сарая, Матильда как раз только что прошла. Он ее упустил.

И вот уже она оказалась перед тяжелой деревянной дверью.

Два варианта.

Или дверь заскрипит, завизжит, наделает шуму, а значит, никого нет, и я вхожу.

Или же дверь любезно откроется, а значит, петли были предусмотрительно смазаны и там кто-то есть, чтобы обеспечить теплый прием от имени дражайшего Анри.

Издав едва слышный шорох, дверь прекрасно подалась.

Матильда приоткрыла ее, проскользнула внутрь, так же тихо затворила ее за собой, вытащила «дезерт игл» и стала ждать, чтобы глаза привыкли к темноте. Царила напряженная тишина. Постепенно Матильда начала различать нагромождение старой мебели и склад барахла, но с особым вниманием, на какое она только была способна, Матильда осматривала потолок, составленный из широких деревянных досок, — из щелей между ними почти повсюду пробивались тоненькие лучики лунного света, в которых плясали пылинки. Матильда не шевелилась, она держала оружие обеими руками, прижав локти к груди и направив ствол вверх. Это всегда было одной из ее сильных сторон: при условии, что она успеет принять правильное положение, она может оставаться в нем долгое время, гораздо дольше, чем большинство людей. Между нею и лежащим наверху почти наверняка с поставленной на штатив-треногу винтовкой человеком, если такой есть, начался бег на медленность. Ничего не происходило. Никакого шевеления. Матильда мысленно считала: шестьдесят, шестьдесят один, шестьдесят два… Она могла и ошибиться, но, чтобы это проверить, оставалось только ждать. Она крепко стояла на ногах, лодыжка не болела, дыхание было ровным, все шло нормально. Раз ничего не шевелится (сто три, сто четыре), значит тот, кто лежит наверху и кому поручена встреча, думает, что она вошла в сарай, однако, поскольку он в этом не уверен, он тоже ждет, даже не моргает (сто шестьдесят, сто шестьдесят один…), он делает то же самое, что она. Первый, кто допустит ошибку, погиб. Или почти. Потому что в подобных случаях могут возникнуть самые непредвиденные ситуации. Внезапно может появиться Анри или кто-то другой, у Матильды может закружиться голова, хозяин верхнего этажа может чихнуть, случиться может всякое. Так и есть. Матильда улыбнулась. Ни малейшего шума, браво, но его присутствие выдала тонюсенькая струйка пыли, сверкнувшей в луче слабого света с потолка. В двух метрах от нее, справа. Матильда внимательно посмотрела на пол; сейчас не время сломать себе шею, подумала она. Никаких препятствий? Ничего?

Поехали!

Матильда решительно делает два шага вперед, поднимает руки, вытягивает оружие к потолку и стреляет четыре раза. Дерево разлетается, источенные жучком доски трескаются, ломаются, и Матильда едва успевает отпрянуть, потому что вот он, Дитер Фрай, валится на первый этаж, как тюк грязного белья, с дырой в груди, куда Матильда могла бы засунуть два кулака. Следом за ним падает его винтовка. Дело улажено.

Вытянув перед собой «игл», Матильда осторожно подходит; парень получил свое, но Матильда не может отказать себе в удовольствии и стреляет еще раз, по яйцам.

Она обыскивает его. Ничего. Разумеется (она улыбается). Она довольна: Анри проявил почтение к ней, не прислал первых попавшихся придурков.

Наверняка теперь ей есть о чем поговорить с Анри, объясниться. Этот тип вот-вот станет твердым, как дерево, если оставить как есть, без упаковки, с ним невозможно будет справиться. Матильда набросала соломы туда, где волнами хлестала кровь, кончиком туфли сдвинула трупу ноги, сложила ему руки вдоль туловища — так она хотя бы сможет засунуть его в один из своих прекрасных мешков для покойников. Это заняло еще с десяток минут.

А теперь вперед!

Она перезарядила оружие — не приходить же к Анри с пустыми руками, разве так делается!

* * *

Анри насчитал четыре выстрела, потом, немного позже, пятый.

Когда первый испуг прошел, он не мог удержаться от восхищения.

Пять выстрелов с таким звуком — это не выставленный им стрелок, это Матильда. Что за дьявол эта милая женщина! И это как раз в ее стиле — заявлять о себе таким образом.

По правде говоря, все не так плохо. Настоящая встреча произойдет между ними двумя: им и ею. Она появится через заднюю дверь, а Анри, выйдя через переднюю, ударит с тыла.

Он снял ботинки, прихватил лежащий на полу пистолет, «беретту» (Анри предпочитал классику), и в полумраке медленно двинулся к входной двери. И незамедлительно услышал, что Матильда, ступая мягко, как индианка, идет по террасе. В ее-то возрасте… когда она доберется до обратной стороны дома, он откроет дверь, пройдет тем же путем, но окажется позади нее, что представляет собой решающее преимущество.

Он знал, что стрелять следует без предупреждения.

Как только он увидит ее, надо будет прицелиться и выпустить всю обойму, ничего не оставлять на волю случая.

У него разрывалось сердце, когда он представлял себе это последнее мгновение с ней — он даже не сможет взглянуть на нее, какое горе. При других обстоятельствах он бы с удовольствием с ней поговорил, объяснился, да ладно, даже извинился бы: сейчас он убьет ее, потому что не может поступить иначе, он был уверен, что она поняла бы его, если бы только они могли поговорить. Но нет, жизнь так устроена, что ему придется убить ее, много раз выстрелив в спину.

А вот и сигнал: задрожала положенная на круглый столик коробочка со спичками — значит Матильда приблизилась к торцу дома, пора выходить. Анри аккуратно открыл дверь, его лица коснулся прохладный ночной воздух, он сделал шаг по террасе и тут же почувствовал упершийся ему в висок ствол.

— Добрый вечер, Анри, — ласково и спокойно сказала Матильда.

Помимо прочих его восхитительных достоинств, следует упомянуть то, что командир был одарен еще одним, неопровержимым, — он был честный игрок. Так что ограничился тем, что сдержанно ответил:

— Добрый вечер, Матильда.

* * *

Анри вернулся в свое кресло и сел точно как в начале вечера, с той только разницей, что на этот раз ему в живот упирался ствол сорок четвертого «магнума», а перед ним сидела страшно бледная и натянутая, как тетива, Матильда. Она решила занять позицию прямо напротив него. Итак, они сидели по обе стороны потухшего камина, словно двое безмятежно беседующих старинных друзей, и, как часто бывает между старинными друзьями, в спокойном воздухе вибрировали намеки и недосказанности. В изнеможении падая в кресло, Матильда, которая так и не сняла плащ, с облегчением вздохнула.

Она не попросила Анри зажечь свет, и теперь, когда оба привыкли к полумраку, им было бы трудно отказаться от него, как одному, так и другой. Атмосфера располагала к разговору, к откровенности и к смерти. Анри угадал ее еще до того, как увидел, в контражуре падающего из окна бледного света. Волосы у нее растрепались, непокорные пряди выдавали возраст находившейся перед ним немного бесплотной фигуры.

Она не выпустила из рук и не отвела от Анри оружия, но в остальном выглядела вполне естественно, как всегда.

— Ну и заставил же ты меня побегать, старый верблюд, — сказала она. — Ты только взгляни.

Она показала ему разорванный подол платья, но Анри сидел слишком далеко и не разглядел, о чем она говорит.

— А моя лодыжка… Распухла, нет? Я упала. Ты отремонтировал стену?

— Четыре года назад я в некоторых местах установил решетку — именно там ты и пролезла.

— Угу, я сдвинула несколько камней, надо бы их снова заделать. Вот оттуда я и навернулась.

— Я очень огорчен, Матильда.

— Так распухла или нет?

— Разве что чуть-чуть, мне отсюда не очень хорошо видно.

Оба знали цену и вес каждого сказанного сейчас слова. Анри был крайне заинтересован в том, чтобы они разговаривали, чтобы время шло и дало ему возможность разглядеть возможный выход. К счастью, Матильда сама разбила лед, хотя командиру не слишком нравился ее странный голос, сдержанный и напряженный, ее преувеличенная артикуляция и слова, которые она сейчас бросала ему, как будто уже совсем пришла в себя:

— Скажи, Анри, ты что, всерьез принимаешь меня за дуру?

По правде говоря, их беседа только что приобрела оборот совсем не в пользу Анри. Тогда он поудобнее устроился в кресле, сложил руки на коленях и повел себя так, как если бы его взгляд вовсе не был прикован к направленному в его сторону стволу сорок четвертого калибра.

— Да, Анри, ты принимаешь меня за дуру, — повторила Матильда, словно разговаривала сама с собой и адресовала этот упрек скорей судьбе, нежели своему старинному другу.

Теперь, когда самое трудное было позади, когда Матильде удалось беспрепятственно встретиться с Анри, она ощущала что-то вроде головокружения. Предметы, слова, образы завертелись у нее в голове.

Она обрывками вспоминала все, что ей хотелось сказать Анри, дорогому Анри, но все немного путалось — упреки, ласковые слова, признания, воспоминания, откровения. Ей никак не удавалось отвязаться от решительной фразы, о которой она уже жалела, потому что произнесла ее в гневе и раздражении, да вдобавок она очень устала:

— Если честно, могу тебе сказать, что этот твой головорез в сарае — полный бездарь!

Анри нахмурился.

— А эти твои нити через всю террасу! Ну правда, Анри, ты действительно считаешь меня недотепой!

Ей показалось, что с их последней встречи он изменился. Нет, это я изменилась, сказала она себе, и ее накрыли усталость и скука. Она больше ничего не хотела — или нет, она, скорее, хотела бы, чтобы всего этого никогда не было, чтобы все стало, как прежде, и даже еще раньше, когда она была просто маленькой девочкой, которая играла в мальчишеские игры.

Анри смутно напоминал ей отца, доктора Гаше. Достигнув некоторого возраста, все мужчины определенного социального класса становятся более или менее похожи, и поэтому Матильда почти позабыла о пистолете, который по-прежнему держала в руке. С сильно сжавшимся сердцем она произнесла: «Анри», — и губы у нее дрожали.

— Ну что ты, Матильда, я испытываю к тебе большое почтение, ты это прекрасно знаешь…

Он сказал это очень аккуратно, как можно спокойнее. Разговаривать, конечно, надо, но не надо говорить что попало. Он не был уверен, что Матильда его услышала. И был прав, потому что Матильда витала в облаках — вспоминала райские уголки, о которых мечтала, уголки, где она будет жить вместе с Анри. Он не шевелился, ничего не говорил, просто смотрел на нее, как на ребенка, от которого ждут извинений или объяснений. Чем дольше он ее разглядывал, тем больше напоминал ей отца. Тот тоже был из породы властных и уверенных в себе мужчин. Признаться, он всегда был таким — авторитарным, невыносимым. Бедный Анри. По ассоциации перед ее глазами всплыл образ заправщика. Все они такие, взаимозаменяемые, все они воры. Тот, что теперь прямо, как само правосудие, сидит перед ней в своем вольтеровском кресле, тоже вор: он ворует жизни, а она, Матильда, пытается защитить свою в этом безумном мире, в этом царстве ненужного.

Анри со спокойным нетерпением ждал, когда Матильда скажет что-то новое, что даст ему возможность завладеть разговором, запустит безумный поток ее слов, — этого он желал всей душой, потому что только на этом держалась теперь его жизнь. Но Матильда смотрела на него и ничего не говорила. Хотя ее лицо оставалось в полумраке, Анри прекрасно понимал, что в голову ей сейчас приходит много чего. Действительно, самые разные образы теснились в сознании этой грузной и опасной женщины; она непреодолимо возвращалась к трюизму, который гласит, что перед глазами утопленников за долю секунды проходит вся их жизнь. Перед калейдоскопом своего существования она растерялась и в этот момент могла бы поклясться, что это Анри сейчас заставит ее умереть, что он сейчас снова, в очередной раз, все решит за нее.

А Анри думал, что молчание слишком уж затянулось. На какой-то миг оно стало его союзником, но если позволить Матильде утратить связь с реальностью, молчание превратится в его врага.

— Скажи, Матильда…

Она смотрела на него, словно в пустоту.

— Скажи мне…

— Что?

— Я часто спрашивал себя… Как на самом деле умер доктор Перрен?

Вопрос показался Матильде неуместным.

— Какое это имеет значение?

— Никакого. Но я часто задавался этим вопросом… Чем он болел?

— Мы так и не поняли, Анри. Врачей — ты и сам прекрасно знаешь — всегда лечат хуже всех.

— А диагноз поставили?

— Сказали: «Болезнь». Он не захотел проходить тщательное обследование. Он был фаталистом, бедняга Реймон. А я, как ты понимаешь, делала все, что в моих силах. Готовила ему супы, заваривала ромашку, сбивала гоголь-моголь, но это оказалось ни к чему. Он ушел довольно быстро, на самом деле, всего несколько недель, и — бац! — Реймон уже умер. Кстати, а почему ты спрашиваешь?

— Да так. Я просто задумался… Он ведь был еще молодым…

— А вот это, Анри, вообще ни о чем не говорит. Твоему головорезу, который залез в сарай, было сколько — лет пятьдесят? Вот тебе лишнее подтверждение.

— Согласен.

Анри хотел продолжить, но взгляд Матильды уже обратился куда-то далеко. Разговор вернул ее к доктору Перрену. Она принялась перематывать всю историю на начало. Муж предстал перед ней таким, каким был после помолвки, потом дом, дочь, война, Анри и ее отец, затем, странным образом, тот день, когда мать задала Матильде трепку за то, что она стащила валявшуюся на буфете монетку, и взрыв поезда с боеприпасами на вокзале в Лиможе, с языками красного пламени и черным дымом, и ее нелепое положение, когда Симон стоя занимался с ней любовью в аттенвильском лесу, и обезглавленный труп Людо, тяжело падающий в могилу. Матильда утирает лицо залитой кровью рукой, бледный, как привидение, немецкий солдат, его тестикулы присоединяются в ведре к первым пяти пальцам, она чувствует себя очень спокойной, как бы это сказать, удовлетворенной, забавно так думать. Вся в своих мыслях, она не заметила, что оружие у нее в руке весит целые тонны и уже направлено вниз, что не ускользнуло от внимания командира. Матильда опомнилась, но не окончательно освободилась от мыслей, кишащих у нее в голове и теснящихся в ее сознании, эта живая память… Анри по-прежнему сидел не шелохнувшись, и так, в полном молчании, могла бы пройти ночь. Теперь Матильда видела могилу Реймона и вспоминала одеколон того чинуши, молодого супрефекта, который произнес такую никудышную и скучную речь. Она вновь ощутила невероятную свободу и облегчение, которые испытала, когда выстрелила в того типа, свою первую цель, мужчину в пальто, похожего на провинциального нотариуса, он был осведомителем у нацистов, и вспомнила тот день, когда поехала в Швейцарию, чтобы открыть счет в Центральном кредитном банке в Женеве[23] (да-да, в Женеве!), большой салон с паласом, а Анри по-прежнему молчит. Он надеется, что Матильда наконец скажет хоть слово, что угодно, лишь бы она заговорила. Молчание так давит, а картинки в фильме Матильды сменяются с такой быстротой, котенок ее родителей, маленький полосатик, упавший в колодец, и это именно то, что сейчас происходит с ней, она тоже падает в колодец, она падает, а Анри — вот он, перед ней, и он единственный, последний, кто еще может что-нибудь для нее сделать, и тогда она зовет на помощь: «Анри!» — еще немного, и она расплачется, так ей необходима его помощь, она в отчаянии тянет к нему руки, но он ничего не говорит.

— Анри, как ты можешь так со мной поступать?

Командир почувствовал облегчение — наконец-то первая фраза.

Вторая пришла в виде пули сорок четвертого калибра, которая пригвоздила Анри к его вольтеровскому креслу, образовав у него в груди огромную, как абажур, дыру.

Детонация была такой сильной, что Матильда выронила оружие и обеими руками закрыла уши. Вольтеровское кресло опрокинулось, отбросив Анри, как разорванную упаковку. Все так же прижимая ладони к ушам, Матильда открыла глаза и взглянула на эту безумную картину: ножки кресла, похожие на уставившиеся на нее глаза, и склонившиеся вниз, словно бы для того, чтобы помедитировать, подошвы Анри. Матильда вцепилась в подлокотники, тяжело поднялась и сделала два шага. Посмотрела на дыру в груди Анри, откуда с бульканьем изливалась черная кровь. Голова Анри, там, внизу, была повернута к стене.

Матильда рухнула на колени и заплакала, глупо ухватившись обеими руками за ботинок Анри. Она долго плакала в смятении противоречивых чувств, которые проникали в ее сознание одновременно с терпким запахом крови Анри, бедного Анри. Кровь растекалась, а Матильда решила все-таки рассказать ему о том райском уголке, который в конечном счете был бы наилучшим решением для них обоих. Она плакала, но при этом улыбалась, думая о том покое, что ожидает их, о блаженном счастье возраста, в котором больше нет ставок.

Она довольно долго простояла на коленях на холодном плиточном полу. Затем наконец поднялась: она устала, до чего же длинный день, дорога, этот нескончаемый разговор с Анри. Завтра они продолжат. Она наверняка сумеет его убедить, она даже не сомневалась, но не сегодня. Завтра. А теперь она будет спать. Матильда включила электричество. Свет в гостиной ударил по глазам. Она широко их раскрыла. Надо, чтобы Анри тоже поспал, чтобы он хорошенько отдохнул ночью, иначе завтрашний разговор получится сложным. Она вернулась к нему, перекинула его ноги через вольтеровское кресло, поправила руки, голову, придала достаточно подходящую для надгробия позу. Завтра он сможет спать в мешке для трупов в грузовичке, у него даже будет компания, если вдруг возникнет желание немного поговорить. Затем, несмотря на какие-то маленькие желтые и белые круги, которые плясали перед глазами, Матильде удалось обнаружить дорогу к гостевой спальне. У Анри она всегда наготове, спрашивается для кого, я уверена, что у него никого нет, кроме меня. Едва войдя в комнату, она повалилась на кровать и в то же мгновение заснула, ни о чем не думая.

* * *

Так оно и вышло. Васильев и сиделка Тан умерли всего три дня назад, а тут уже три новых трупа.

После освобождения братьев в канале Святого Мартина было найдено тело местного североафриканца, пособника банды Муссауи. В отместку уже на следующий день оба камбоджийца получили по пуле в голову. Судья звонил несколько раз, требовал прекратить бойню, и немедленно.

Подчиненные приняли эстафету, так больше не может продолжаться.

Единственный способ остановить начало резни — обнаружить истинного виновника.

Оччипинти потратил два часа на поиски подходящего к ситуации высказывания Талейрана, но ничего не нашел. Решительно ничего не получалось.

И вот тут-то ему в голову пришла мысль, которую он сам назвал гениальной. Если ни одна из двух гипотез не принесла плодов, возможно, есть третья?

— И какая же? — спросил судья.

Оччипинти поморщился:

— Понятия не имею, это всего лишь соображение…

Вернувшись в уголовный розыск, он на всех наорал, устроил страшный скандал. Это его немного успокоило.

Он снова погрузился в рапорты о деятельности Васильева, твою ж мать, что поделаешь.

19 сентября 1985 года

Холодно было во всем доме, но особенно в маленькой гостевой спальне окном на юг. Матильду пробрал сильный озноб. Она открыла глаза и только со второго раза поняла, где находится. Вспомнив, она потянулась, как толстая старая кошка, сжав кулаки, выпятив грудь, втянув живот, и снова тяжело уронила голову на подушку.

Кровать была не расстелена, рот Матильды наполняла клейкая слюна; Матильда лежала в том же положении, что и накануне, когда, пьяная от усталости, рухнула в постель. Через так и не занавешенное окно Матильда смотрела на деревья, кусок четко и ясно вычерченного сада. Она опять потянулась и тяжело поднялась. Кофе, ей нужен кофе. Она сорвала с кровати покрывало и набросила его на плечи. Прошла в кухню и принялась искать чашки, фильтры, сухарики, масло, конфитюр. Настоящий холостяцкий дом, все не на месте. И вот уже она, скрестив руки и прислонившись к кухонному столу, ждала, когда через фильтр протечет кофе. Затем она поискала поднос, но не нашла, так что была вынуждена сделать несколько ходок.

Первым делом в гостиной она увидела опрокинутое вольтеровское кресло, а за ним неотчетливую форму тела. Несмотря на холод, Матильда открыла дверь, чтобы впустить немного свежего воздуха. Здесь воняет! Она дважды сходила в кухню, расплескала кофе, потому что запуталась ногами в покрывале, но в конце концов все же устроилась за столом в гостиной, лицом к пустому камину. Она проголодалась. Надеюсь, горячая вода есть. Потому что единственное, чего она боялась до ужаса, — это принимать холодный душ.

Горячая вода была.

Ванная оказалась простенькой, в ней нашлось все необходимое, но чувствовалось, что Анри не заботился о приятных мелочах для утреннего туалета. Спартанец, вот кем он был на самом деле. Не из тех мужчин, что шалят или хотя бы ищут счастья. Матильда упрекнула себя, что не прихватила всего, что могло понадобиться: ей даже нечем накраситься. Зато она нашла новую зубную щетку и фен. Похоже, немногие женщины здесь побывали. Под душем, глядя на свои тяжелые болтающиеся груди, она задумалась о сексуальной жизни Анри. Он был не из тех, кто гоняется за юбками или посещает бордели, наверняка даже не знал, есть ли хоть один в таком убогом захолустье, как эта дурацкая глухомань, где замерзаешь с самого утра. Сексуальная жизнь Анри тоже была спартанской. Самый минимум. Может, он даже вообще всегда был один. Что за дурак. Похоже, там, где он сейчас находится, дорогой Анри не будет тосковать по эротическим играм. И все равно его жалко… Матильда вытерлась и оделась. Прежде чем уйти, предварительно прихватив пистолет, она постояла, спрашивая себя, не забыла ли чего-нибудь. Она взглянула на Анри, дорогого Анри, но отказалась предаваться сентиментальности. Это было бы недостойно нас, верно?

Она не знала, есть ли у Анри уборщица, садовник, не заявится ли какой-нибудь сосед вроде этого кретина Лепуатевена, но теперь, когда она отдохнула, следовало покончить с этим и возвращаться домой. Она поискала ключи от ворот (Анри — аккуратный человек, так что все обнаружилось с бирками возле входной двери). Матильда пересекла владения, сходила за пикапом и пригнала его к сараю. Там она упаковала тело стрелка в пластиковый мешок и втащила его на подъемную платформу. Когда тот присоединился к двум своим предшественникам, она направила автомобиль к дому.

И приступила к той же операции с Анри.

Очень быстро Матильда почувствовала себя разбитой. Эта ночь не была полноценным отдыхом, кровать оказалась очень неудобной. Честное слово, Анри, надо было устроить что-нибудь более достойное. Заметь, я на тебя не сержусь. Мужчины, которые живут одни, никогда не думают о таких вещах. И все же я очень разочарована. Я была уверена, что моя идея уехать куда-нибудь вдвоем — это хорошая идея. Ну что же, тем хуже.

Она закрыла мешок с телом Анри, прикрутила наконечник и начала качать. Вечно ты думаешь только о себе, старый эгоист, так что подыхай! Говорю тебе, Анри, хоть умри, я никогда больше не сделаю тебе такого предложения! Ты мог принять его или остаться. Ты остался, это твое право, но я все-таки скажу тебе, что́ я о тебе думаю, ты мерзавец, вот кто ты есть. Отлично! У тебя есть все, что тебе надо, ты можешь больше не работать, но ты не отступаешься, спрашивается почему, посмотри на меня, разве я не отступаюсь? Нет! Наоборот, я с этим заканчиваю, и не позднее, чем прямо сейчас. Ты можешь звать меня на помощь, просить о чем-нибудь, с этим покончено, ты меня слышишь, покончено. Я устала, ты не хочешь этого понять, я возвращаюсь, отделываюсь от всего и ухожу! Куда? Не спрашивай, уж я найду куда, не беспокойся!

Она тянет, тащит — и вот мешок уже на платформе. В грузовичке становится многолюдно. Только вот… в нем пованивает. Матильда снаружи набирает в легкие воздух и принюхивается внутри. Не слишком очевидно, но все же, без сомнения, эти мешки не такие уж герметичные.

В любом случае она очень скоро от этого избавится, утопит все, пикап вместе с его содержимым, и больше ни слова, концы в воду. И управиться надо побыстрее, потому что этот запах только усилится. Через несколько часов невозможно будет вести машину.

Ей не терпелось сесть в поезд до Парижа, вернуться в цивилизацию. Она не сможет уехать раньше завтрашнего утра, но нынче ночью хорошо бы сделать самое трудное.

Все это не так просто. Но то, что она снова увидела Анри, поговорила с ним, придало ей бодрости, она чувствовала себя молодой и энергичной.

* * *

2633HH77.

Только что Мсье был уверен, но теперь…

Все так перепуталось у него в голове, что он уже не понимал, здесь ли он или в другой реальности; его мозг крутился сам по себе, как свободный электрон, мысли и воспоминания сталкивались, проходили чередой, налетали друг на друга, внезапно тормозили, все замирало, он мог долго оставаться так, недееспособный, в подвешенном состоянии. Он это знал, потому что однажды вечером видел начало телевизионных новостей (или это было днем?), его мозг как будто застопорился, а когда снова заработал, уже шли финальные титры. И ни малейшего представления, что произошло между тем и этим.

Когда он более или менее был уверен, что пребывает в своем уме, то делал записи. Но поскольку рука у него сильно дрожала, случалось, что иногда он не мог их перечитать, так что вынужден был выбрасывать бумагу.

Так и с номером. Он был уверен. Впрочем, конверт, на котором он этот номер записал, был здесь, лежал прямо перед ним, но теперь это больше ни о чем ему не говорило, у него было впечатление, что это написал кто-то другой — возможно, Теви или Рене.

Думая о них, он говорил себе, что скоро за ним придут, отправят его в социальную службу, погрузят, отвезут в богадельню, а на самом деле ему было все равно. По правде говоря, его печалило не то, что его увезут — что же, придется смириться, — нет, ему не давал покоя этот номер. Он всплыл в памяти, словно пузырек воздуха, и старик не знал, откуда этот номер взялся, но он, возможно, правильный. И нужный. В порядке вещей, которые больше не идут своим чередом, есть навязчивые идеи.

Так и с этим номером.

Ему надо только позвонить в полицию, они уточнят, вот и все. Если это воображаемый или неправильный номер, они потратят не так много времени, ничего страшного.

Сделать это было просто, однако Мсье противился. Это почти вопрос гигиены. Проверить самому, позвонить, только если это необходимо, — это было сродни дисциплине, которой он от себя требовал. Французскую администрацию не тревожат по пустякам.

Чуть раньше позвонила молодая женщина из полиции. Мсье предположил, что это она, но не был уверен.

Она хотела знать, как у него дела, не нуждается ли он в чем-нибудь, как он справляется и так далее.

Мсье попытался ответить и вдруг, безо всякого перехода, спросил:

— Вы нашли человека, который это сделал?

У молодой женщины был смущенный голос. Чувствовалось, что ей бы хотелось сообщить обнадеживающие новости, но «полиция ищет», «у нас имеются достаточно серьезные зацепки», короче, все, что обычно говорят, когда бессильны что-либо сделать; когда-то Мсье был префектом, он в этом кое-что понимает.

Самая большая сложность заключалась в том, что он ничего не мог предвидеть. Через минуту его мозг может вывернуться наизнанку, ему станет трудно вспомнить обо всем, пройдет время, а он даже не будет знать, что делал, очнется в гостиной. Или на улице? Вот что ему грозит.

А еще Рене и Теви. Которые умерли. Его боль была по-прежнему огромной, невыразимой.

Он хотел что-то сделать для них — хотя это нелепо: например, позвонить в полицию и сообщить этот номер машины, это было бы самой лучшей услугой, которую он мог им оказать, пусть даже они мертвы. И вот Мсье справился подручными средствами. Он надел очки, полистал телефонный справочник, нашел телефон супрефектуры Эндра-и-Луары, набрал его и попросил позвать господина префекта.

— Кто его спрашивает?

Сварливый голос, интонация префектуры.

— У телефона господин де ла Осрей, — он услышал, что у него дрожит голос, — я был…

— Господин де ла Осрей! Это Жанина Мариваль! Ну надо же!

Этого имени он не помнил, однако сказал:

— Как вы поживаете? Очень рад вас слышать…

Он позволил даме наговорить банальностей — она работала под его началом, ее перевели на коммутатор, она нашептывала гадости про свое начальство, но коммутатор должен соединять, пора заканчивать разговор.

— В общем, не могу сказать, что мне это нравится!

И безо всякого перехода она перевела его на личный телефон господина префекта.

— Господин де ла Осрей, какими судьбами?

Мсье снова был вынужден делать вид, говорить слова, которые ни к чему не обязывают, фамилия этого префекта тоже была ему незнакома, это ужасно.

— Вам может показаться странным, но это касается грязной истории с автомобильной страховкой.

В течение двух минут Мсье обрел официальный тон, вспомнил правильные слова и выражения, кто-то помял его машину, у него есть номер, но он не знает имени водителя, так что если бы господин префект согласился, поскольку у него есть доступ к централизованной картотеке…

— Когда это случилось?

— Вчера, позавчера.

В любом случае Мсье уже забыл.

И вот у него звонит телефон, и кто-то от имени господина префекта хочет «сообщить вам координаты человека…».

Это и в самом деле о чем-то ему говорит.

— У вас есть чем записать?

— Подождите!

Мсье перевернул все, чтобы найти клочок бумаги и карандаш.

— Давайте!

Прочесть было невозможно, поэтому он устроился за кухонным столом и крупными буквами переписал:

«Рено-25»: 2633HH77.

Матильда Перрен, 226, Мелёнская дорога, Тревьер, Сена-и-Марна.

Это она тогда приезжала.

Это она убила Теви и Рене.

Я должен позвонить в полицию, чтобы им об этом сказать.

Четверть часа спустя Мсье наткнулся на записку, но уже не знал, о чем речь.

И выбросил ее в корзину для бумаги.

* * *

Из-за запаха Матильде пришлось остановить фургон в чистом поле. До чего же длинным показался ей этот день! Следовало дождаться вечера, иначе никак нельзя, но что за тоска, она опробовала все деревенские кофейни, невообразимо долго просиживала за столом, а день все тянулся, будто резиновый.

Ну наконец-то.

Подходящее место нашлось километрах в двадцати от города, как и полагалось, у речного берега, на выезде из Шейсака, обычного городка, без особого очарования или красоты, главная улица которого была исполосована белыми следами цемента. Там обнаружились три строительных склада разного размера. Матильду заинтересовал второй, поскольку там имелось все, что ей требовалось. Было чуть больше девяти вечера, когда она остановила машину возле решетчатых железных ворот и вышла. К ней, рыча и ощерившись, так что стали видны острые клыки, бросилась немецкая овчарка и, встав на задние лапы, старалась укусить ее через прутья решетки.

Матильда приблизилась, улыбнулась ей, что только усилило ярость пса, которая, однако, продлилась недолго. Матильда отошла и, развернув упаковку из фольги, бросила через ограду шарик молотого мяса.

Этот вопрос ее тревожил. Крысиный яд имеет запах, который собакам не нравится. Ей пришла в голову мысль порыться в грузовичке своего бельгийского собрата — этот тип и правда был хороший человек. Помимо обычного арсенала хлороформа, средств неотложной помощи, бинтов, болеутоляющих и антибиотиков, она обнаружила четыре капсулы со стрихнином и кураре. Безопасность объекта обеспечивало не охранное предприятие, оно того не стоило. Склад сторожила собака владельца, которую попросту держали в голоде, чтобы она сделалась агрессивной. Это был славный глупый пес. Он ринулся к красному мясу, мгновенно слопал его, как настоящий обжора, после чего его охватили страшные конвульсии, оторвавшие его от земли, на которую он, все так же щерясь, тут же рухнул. И сдох.

В пикапе Матильда нашла клещи с длинными рукоятками, которые работали как рычаги. Цепь поддалась быстро, однако вопреки ожиданиям Матильды ворота оказались заперты на замок. Поэтому ей пришлось вернуться к машине и дать задний ход, после чего она вдавила педаль газа в пол и на полной скорости снесла ворота, выломав обе створки. По пути она проехала по трупу собаки, ничего страшного, зато она была у цели.

Там стояли четыре вагонетки, которые Матильда, ничего в них не смыслившая, не смогла бы сдвинуть с места. Но заодно обнаружился и самосвал, — наверное, управлять им надо так же, как автомобилем. Она попыталась открыть дверь. Заперта. Тогда она обернулась и посмотрела на контору начальника — контейнер с маленькими окошками. Матильда отошла, рассчитала угол движения пули и выстрелила в замок: дверь тут же открылась. Не торопясь, Матильда оценила предстоящую задачу. Четыре стола, полные корзины, тонны бумаги — бланки заказов, транспортные накладные с жирными пятнами, рекламные листки, календари с красотками — под ними два компьютера Bull и две электронные пишущие машинки Olivetti. А на стене — доска с пронумерованными ключами от всех транспортных средств. Она выглянула в окно: ее грузовик был под номером 16. Она схватила ключи, вернулась на стоянку. Руль сильно запылился, что за сукин сын водит эту дрянь, подумала Матильда. Мотор заурчал. Она сразу его заглушила. Все идет хорошо, просто не следует тянуть, вот и все. Ты бы никогда и подумать не мог, что увидишь меня за рулем грузовика, верно, Анри? Однако, поверь, все пройдет как по маслу!

Пикап теперь стоял перед конторой, а Матильда собрала пишущие машинки, компьютерные клавиатуры, процессоры и принтеры и покидала все в него. Да, сожалею, парни, времени аккуратно все расставить у меня нет, сказала она четырем упакованным трупам. Там же, в конторе, она обнаружила две закрытые на замок металлические коробочки — должно быть, дневная выручка или деньги на общее питание. Прежде чем захлопнуть заднюю дверь, она тоже бросила их в пикап. Затем достала свою дорожную сумку и поставила возле двери в контору.

Затем ей пришлось сделать две попытки, чтобы установить пикап на понтон, где плоскодонные баржи наверняка загружали и разгружали песок. Прямо напротив текущей в ночной тьме реки. Дожди здесь, похоже, бывают неслабые, Гаронна полна, как бурдюк, вдобавок яростная, бурная. Матильда поставила пикап метрах в пятнадцати от края. Все окна открыты. Тормоза отпущены. Чтобы попытаться определить глубину, она бросила в воду камешек. Но это ей ничего не дало.

Это как пойти ва-банк: пан или пропал.

А вот теперь, Анри, мне потребуется твоя помощь: мне нужны конструктивные идеи, потому что, если у меня не получится, плана «Б» не существует.

Матильда уселась за руль грузовика, тронулась с места, вплотную прижалась к заднему бамперу пикапа и принялась его толкать. Мотор взревел. Она была уже без сил, низ живота свело, когда сцепленные машины набрали скорость. Едва пикап достиг края понтона, она резко затормозила. У нее на глазах он клюнул носом и упал в реку. И там застопорился.

Обезумевшая Матильда выбралась из грузовика и осторожно, словно опасаясь, что на нее вот-вот выскочит какой-нибудь зверь, подошла к краю понтона. Пикап вошел в воду почти вертикально. Вероятно, его остановила песчаная отмель. Это худшее, что могло произойти. Зад машины торчал из воды почти на полтора метра. Матильда поискала вокруг, чем бы ее подтолкнуть, хотя знала, что, если даже найдет, у нее ни за что не хватит сил завалить такую махину в реку.

От зрелища воткнувшегося в воду фургона ей хотелось плакать.

Нервно шагая по понтону из стороны в сторону, она взглянула на часы. Времени у нее оставалось очень мало — всего сорок пять минут. Пикап разнообразно булькал, — вероятно, вода постепенно проникала в салон. И вдруг автомобиль протяжно вздохнул, выпустил огромный пузырь воздуха и погрузился в воду. Погрузился… Матильда не могла прийти в себя. Несколько секунд машина была неподвижна, с торчащим над водой на сорок сантиметров кузовом; ну же, давай, уговаривала его Матильда. И боги наверняка услышали ее. Словно получив мощный пинок, автомобиль погрузился в реку и исчез.

О, спасибо, Анри! Спасибо! Мы с тобой и правда отличная команда! Матильда вернула грузовик точно на прежнее место, закрыла его, повесила на доску ключи, подхватила свою сумку и по дороге к выходу наткнулась на плавающий в луже крови труп собаки. Привет, Людо! Приятно отдохнуть!

Чтобы добраться до центра Шейсака, где ее уже ожидало заказанное такси, ей потребовалось около получаса.

— И откуда же вы возвращаетесь, дамочка?

Шофер был в восторге, что взял пассажирку в такой поздний час возле мэрии уснувшего города.

Матильда тяжело погрузилась на заднее сиденье и подтвердила адрес гостиницы. Все получилось.

Завтра утром или даже еще ночью обнаружат, что строительный склад взломали, собаку убили и украли все, что имело хоть какую-то ценность; жандармы сделают важные лица, составят протоколы, которые присоединятся к заявлениям о кражах автомобилей и радиоприемников и жалобам избитых женщин — ко всем документам, которыми никто никогда не занимается, кроме статистиков.

— Я приезжала заниматься делами только что умершего друга. Немного прибрала, но теперь дело сделано, все кончено, моя совесть чиста.

— Еще бы, — ответил шофер, трогаясь с места, — я понимаю! Если хорошо поработал, то и спишь спокойно!

— Вы мне будете рассказывать!

20 сентября 1985 года

Не понимаю, почему поезд до Парижа идет так долго!

Матильда охотно задала бы этот вопрос контролеру, но знала, что должна быть сдержанной, не привлекать к себе внимания. Пусть вчерашний вечерний разговор с таксистом останется исключением. Из предосторожности она зарегистрировалась в гостинице под именем Жаклины Форестье, и все же не стоило искушать дьявола.

Это имя фигурировало в сохраненном ею паспорте, и именно о паспорте она сейчас подумала. Матильда поискала в сумке. Фотография старая, но документ еще не просрочен. Или он считается недействительным? Не арестуют ли ее, если она воспользуется им на границе?

До сих пор Матильде везло, поэтому она не понимала, с какой стати все должно измениться.

Потому что в ее душе жила перспектива уехать. Конечно, Анри не попался на удочку, но кто знает: если она напишет ему из такого места, где приятно жить, возможно, он изменит свое решение…

Матильда позволила этой мысли, в общем-то совершенно новой, убаюкать себя. Она не знала, куда поедет, но она сразу выставит «Ла Кустель» на продажу, заберет из Швейцарии свои сбережения, и баста, начнется большая жизнь или спокойная жизнь, что одно и то же.

Она обоснуется в каком-нибудь славном местечке и поищет жилье, где будет чувствовать себя дома. Маркизские острова. Это рассмешило ее — она даже не знает, где это, Маркизские острова. Нет, может, Италия? Или Испания?

Матильда хлопнула ладонью по подлокотнику кресла: Португалия!

Однажды она ездила туда, с заданием. Цель путешествовала дольше, чем предполагалось, и тогда Матильде пришлось ждать в Лиссабоне и тащиться до самого Алгарве; в конце концов ей удалось прижать объект в какой-то дыре, Лагос, Лагоа[24], что-то в этом роде, и она полюбила эту страну.

Это как раз то, что ей нужно. Мы во время той войны и даже потом сражались как бешеные не за награды, так что имеем право на солнце и покой, вашу мать!

Значит, решено, она закроет «Ла Кустель», оставит ключи Лепуатевену и свяжется с тамошними агентами по недвижимости.

К тому же с ее средствами она может позволить себе что-то очень хорошее. Матильда даже задумалась, не пригласить ли дочь, эту дуру. Посмотрим. Матильда вдруг почувствовала себя счастливой. У нее был план. Она купит собаку.

Матильда пришла в такое воодушевление, что обратный путь превратился в мечту.

Все делать быстро. Не то чтобы она чего-то боялась — она по-прежнему была неуязвима и неуловима, — просто ей самой хотелось поскорее воплотить свое желание, отдохнуть наконец.

Ее соседка, очень опрятная женщина, улыбнулась: Матильда так похожа на ее бабушку…

* * *

Когда вечером такси доставило Матильду к дому, возбуждение, владевшее ею всю дорогу, нисколько не ослабло.

Ступив на прямую дорожку к террасе, она снова ощутила эйфорию при мысли о том, что покинет этот дом, который никогда не был по-настоящему ее.

— Да как же ты подрос!

Матильда подхватила Куки на руки и прижала к себе.

— Ну что, дорогой, злой сосед не причинил тебе вреда?

Нет. Ни этот дом, ни эта жизнь никогда не были по-настоящему ее. Даже дочь. Всегда только одни собаки. С каким облегчением она расстанется со всем этим…

Матильда отпустила щенка и посмотрела на изгородь, сильно колеблясь относительно участи Лепуатевена. Она плохо представляла себе, как сможет уехать, не объяснившись с ним. Мысль о том, что тип, способный сотворить такое с бедным псом, бедным Людо, который никому не сделал ничего плохого, останется безнаказанным, неприятно задела ее чувство справедливости. И в то же время ей показалось, что не надо этого делать, но она уже забыла, по какой именно причине.

Завтра вспомнит.

Она поставила дорожную сумку, поднялась в ванную, чтобы принять душ, взглянула на почерневшее пятно на паласе.

Плевать, скоро я отделаюсь от этого сарая, пусть его берет, кто хочет.

Сам и уборку сделает.

21 сентября 1985 года

Никак не найти эту чертову бумажку! Мсье был уверен, что положил ее сюда, на буфет, однако ее здесь нет.

Без Теви его жизнь стала очень трудной. Проще было бы согласиться, подумал он.

Когда у него закончились продукты, он целый день ничего не ел, а потом почувствовал голод. Это было странное ощущение: он чувствовал потребность поесть, но не испытывал желания. Наверное, я хочу умереть, подумал Мсье, но знал, что это не так. Назавтра пришла уборщица. Она сама предложила приходить два раза в неделю, а не один. Это была довольно пожилая женщина, милая и кроткая, — может, она живет где-то поблизости, он не знал. Когда она настойчиво посоветовала ему поехать в богадельню, он сделал вид, что не понял. Так вот, Мсье был голоден и попросил ее сходить за покупками. Он дал ей свою банковскую карту, код которой крупными буквами был записан на холодильнике.

Уборщица вернулась с продуктами, которых должно было хватить до ее следующего визита. Она вручила Мсье чек из магазина, положила банковскую карту на прежнее место и снова занялась своим пылесосом. Она купила то, что не надо готовить, — разумеется, это не слишком диетические продукты, но ей не хотелось, чтобы он кипятил воду, а тем более зажигал газ, с ним что угодно могло стать опасным.

— Поверьте, вам было бы лучше в доме престарелых, Мсье…

Он сделал вид, будто не расслышал; она дала ему понять, что он ее не провел.

Иногда Мсье замечал, что рассвело или, наоборот, стемнело, а он был не способен вспомнить, чем занимался последние часы. Квартира менялась, вещи перемещались, уборщица, чье имя он не мог удержать в памяти, никак это не комментировала, она ставит вещи туда, где они были. Она что-то сказала ему про похороны Рене и Теви, он не понял, почему это два погребения, ведь они умерли вместе, значит должны и на кладбище оказаться вместе. Она назвала ему дату, но никто за ним не пришел, а может, кто-то и приходил. Если бы он побывал на кладбище, он бы вспомнил? Или нет?

Скоро Мсье должен будет уехать, покинуть свою квартиру — он чувствовал, как петля сжимается, люди хотят принять решение, гораздо проще было бы согласиться прямо сейчас, но он не готов. Порой он вспоминал причину, почему стал сопротивляться, но эта мысль не была постоянной, она то уходила, то возвращалась.

И вдруг он вспомнил: он не сможет спокойно уехать, пока не найдет ту бумажку. Вот она, причина. А бумажка позволит полиции найти женщину, которая приехала сюда, чтобы убить Рене и Теви. Он видел эту женщину из окна, он запомнил номер ее машины, он звонил в префектуру, ему дали ее имя и адрес. А он все потерял.

Имя и адрес.

Он потратил весь вечер на поиски этой бумажки. Он спросил уборщицу. Она ответила:

— Вы у меня уже дважды спрашивали, Мсье. Нет, к сожалению, я ее не видела…

Тогда он принял решение все-таки позвонить.

А это было очень трудно. Молодой сотрудницы полиции не оказалось на месте, ему ответил кто-то другой.

— Это господин де ла Осрей. Я звоню вам по поводу дела в Нейи.

— Это касается инспектора Васильева, да?

Услышав эту фамилию, Мсье заплакал. Беззвучно.

— Алло! Вы слушаете?

— О… да…

— Что вы хотите?

В ее голосе слышались раздражение и нетерпение.

— Я хочу сказать, что убившая их женщина приехала на машине. У меня была бумажка, но я ее потерял.

Повисла долгая пауза.

— Какой у вас номер телефона, мсье?

Мсье его знал, этот номер, но как раз сейчас забыл.

— Подождите, я поищу…

Он положил трубку. Он поискал в телефонном справочнике, но не обнаружил своего имени на букву О. Ах, вот же он, на первой странице.

Он слышал голос женщины, которая разговаривала с кем-то другим, очень тихо, о нем…

— Да, мсье…

— Я нашел номер, свой, но не той дамы, я имею в виду номер ее автомобиля, а не телефона.

Он понимал, что все это как-то путано, но лучше у него не получалось.

— Послушайте, мсье, я попрошу коллегу перезвонить вам, повторите, пожалуйста, ваше имя…

Потом он сел у телефона и принялся ждать. Он не хотел отходить далеко, боясь пропустить звонок. Когда ему потребовалось пойти в туалет, он потянул за шнур и сделал это очень резко. Поэтому время от времени он снимал трубку — убедиться, что гудок есть, что телефон нормально работает.

И она наконец позвонила. Уже стемнело.

— Как вы себя чувствуете?

Он должен был неторопливо ответить, поговорить с ней нормально, но за время этого ожидания он столько раз повторял то, что должен сказать, что теперь дал себе волю, и полились слова:

— Я насчет той женщины, которая приехала на машине и их убила. Я потерял бумажку, но я видел ее в окно, это старая женщина, довольно грузная, в светлом автомобиле, но, понимаете, я потерял бумажку. Я искал везде, не знаю, куда она подевалась, думаю, это уборщица…

— Старая?

— Да, она старая.

— И она пришла к вам…

— Она часто приходит, не каждый день, но часто.

— И она пришла, чтобы убить инспектора Васильева?

— Ой, нет…

Мсье охватило сомнение.

— Нет, я не думаю, что это она, я бы ее узнал. Та была гораздо толще, мне кажется…

— Понимаю. Скажите, господин де ла Осрей, с вами кто-нибудь сейчас есть?

Он потянулся к аппарату, он хотел повесить трубку, все пропало, он прекрасно это понимал, но если он повесит трубку, за ним приедут. На него наденут рубашку, как на сумасшедшего.

— Да…

— Кто с вами?

— Один родственник…

— Ах вот как… Не могу ли я поговорить с ним по телефону?

— Э-э-э… Он пошел за продуктами, скоро вернется и может вам перезвонить…

— Да, было бы хорошо, если бы он перезвонил, это возможно?

— Да, договорились…

Мсье был удручен собственной беспомощностью. Он прекрасно знал, что именно должен был сказать, но все путалось, мысли разлетались во все стороны. Какая неудача…

Он с трудом поднялся. От долгого сидения на жестком стуле ломило спину.

Он рухнул в кресло и увидел ее, скомканную, в корзине для бумаг. Он нагнулся и прочел:

— «„Рено-25“, 2633HH77. Матильда Перрен, 226, Мелёнская дорога, Тревьер, Сена-и-Марна».

Надо снова позвонить молодой женщине… Но он не двинулся с места.

Ему не поверят, сочтут сумасшедшим. Завтра же утром за ним приедут социальные службы.

Звонок в полицию ничего не даст, его никто не понимает, ему никто не поверит.

Мсье скомкал бумажку и вытер обильные, тихие и тяжелые слезы.

Он еще никогда не был так ужасно несчастен.

* * *

На рассвете следующего дня Матильда уже пила кофе на террасе. Разбудило ее внезапное решение: было бы хорошо уехать… сегодня.

План был достаточно сумасшедший, чтобы сверх меры ее взбудоражить. Она даже посмеялась сама с собой. Она взяла бумагу, ручку и записала, что следует сделать, чтобы покинуть Мелён нынче же вечером. И ничто из этого не показалось ей непреодолимым. Она привела себя в порядок, взяла «люгер», паспорт, наличные деньги и, едва открылось агентство путешествий, вошла в него первой.

Принявшая ее женщина смутно напомнила ей другую служащую, Филиппон из агентства по найму на временную работу. Ту, что пообещала прислать какую-то девушку для уборки и, разумеется, так ничего и не сделала. Из-за этого сходства Матильда усомнилась в турагенте, а та, широко улыбаясь, сказала:

— Португалия! Какая прекрасная идея!

— Почему?

— Простите, что?

— Вы говорите, что это прекрасная идея. Чем она лучше, скажем, мысли уехать в Женеву, в Милан или во Владивосток?

Служащая была несколько обескуражена, но у нее имелся опыт работы с клиентами не в настроении, она никому не позволит вывести себя из равновесия.

— Значит, — выкладывая на стол каталоги, продолжала она, — посмотрим Португалию… Вы приблизительно знаете, какая часть страны вас интересует?

— Внизу, — ответила Матильда, которой не удалось точно вспомнить название региона. — В самом низу.

То, что она забыла такую ерунду, вызвало у нее досаду, ей показалось, что служащая улыбается снисходительно, и это было крайне неприятно. Матильда сунула руку в сумку.

— Алгарве?

Матильда уже нащупала «люгер», когда это название буквально ударило ее.

— Точно! И мне хотелось бы уехать прямо сегодня.

— Ах так, прямо сегодня?

— А что, есть какая-то проблема?

— Ну, скажем, это довольно внезапно…

— И в чем же проблема?

— Наличие мест, мадам. Надо найти рейс… Полагаю, вы хотите и отель?

— Вы верно полагаете.

В конце концов эта посетительница, которая отвечала в столь резком тоне и держала руку в сумке, точно собиралась достать оттуда баллончик со слезоточивым газом, встревожила служащую. Та поискала в каталоге.

— Надеюсь, у меня для вас хорошая новость, мадам…

— Было бы неплохо.

— Если позволите.

Она сняла телефонную трубку, куда-то позвонила и, уточняя информацию, не сводила глаз с посетительницы, а особенно с этой руки, которая упорно оставалась невидимой.

И чудо произошло. Один рейс, нынче вечером, в двадцать один час, вылет из Орли. За Матильдой приедет автомобиль — и…

— Вы только взгляните, — ликовала турагент, выкладывая фотографии роскошного отеля, — какие бассейны, апельсиновые деревья, террасы… И при этом цена мертвого сезона!

Матильда достала паспорт.

— Я путешествую с собакой. И плачу наличными.

— Дело в том… это будет приличная сумма.

— У меня есть все, что нужно, — ответила Матильда, роясь в сумке.

Она вытащила пачку крупных купюр. Служащая перевела дух. Так вот к чему эта рука в сумке! Она опять сделалась оживленной и благожелательной.

— Кроме того, я хочу арендовать автомобиль, — сказала Матильда.

— А как же!

Первую половину дня Матильда провела, делая покупки: переноска для Куки, солнечные очки, летняя обувь, шляпа — она помнила, что печет в тех краях будь здоров.

Она оплатила двухнедельное проживание. Она будет ездить из отеля в разные стороны и искать дом для съема или покупки, а когда найдет, отправит Анри фотографии. Если он хоть на несколько дней приедет ее повидать, она приложит все силы, чтобы уговорить его остаться немного подольше, а там — как знать, слово за слово…

Вернувшись домой, Матильда собрала одежду, которую без разбору запихала в большой чемодан, и документы, необходимые, чтобы перевести деньги с ее счета в Женеве. Или в Лозанне, хотя какая разница. Она заказала такси на девятнадцать часов, значит будет в Орли в восемь вечера, а вылет в двадцать один, все складывается замечательно.

Матильда снова посмеялась сама с собой. Она вспомнила о четырех трупах в пикапе, который покоился в Гаронне. О четырех? И кто же это? Один — тип, которого отправил к ней Анри. Нет! Два типа, которых отправил к ней Анри! И сам Анри тоже там, а вот кто четвертый, она забыла. Ничего, вспомнит.

Полиция далека от того, чтобы добраться до нее, во всяком случае пока, а если однажды им это удастся, она уже давно будет сидеть на террасе своего отеля, растопырив пальцы на ногах, а может, даже и в собственном доме, если найдет что-то на свой вкус.

Вот уже три десятка лет Матильде удавалось выходить сухой из воды, и в том, что она решила отправиться на заслуженный отдых, была определенная логика: она снова исчезнет с радаров, как делала всегда.

* * *

— По-прежнему ничего? — спросил Оччипинти.

Они ждали ордер от судьи.

Молодая сотрудница покачала головой. Любой другой грохнул бы кулаком по столу, Оччипинти же отправил себе в пасть горсть фисташек.

Перед ним на столе лежала карточка с описанием примет Матильды Перрен, шестидесяти трех лет, матери семейства, вдовы врача, награжденной медалью, героини Сопротивления… Совсем не тот профиль преступника, который он рассчитывал увидеть, но это все, что у него имелось!

Звонок старика, бывшего префекта, был столь же странным, сколь и неожиданным.

— Говорил бессвязно? — спросил изумленный Оччипинти.

— Да, бессвязно. По меньшей мере. Невозможно понять, кого он имел в виду на самом деле. Похоже, перепутал свою уборщицу с женщиной, которую, как ему кажется, он видел.

— Грузная женщина, которая пришла убить инспектора Васильева? А ваш старикан, случайно, не в маразме?

Сотрудница сочла это соображение неуважительным по отношению к бывшему префекту, но, если честно, комиссар был прав. Только вот за то время, что бригады снова и снова потрошили досье Васильева, а братья Тан и банда Муссауи взаимно укокошивали друг друга, им так и не нашлось, чем поживиться.

Молодая женщина решила нанести визит господину де ла Осрей, но он уже был не в себе. Он не только позабыл о своем звонке в полицию, но и имя Рене Васильев не казалось ему достаточно знакомым; он делал вид, что припоминает, но было понятно, что это не так.

На сей раз молодая сотрудница полиции не спрашивала его мнения. Едва покинув старика, она позвонила в социальную службу — пусть заберут его нынче же вечером. Самое позднее — завтра утром.

Больше всего молодую женщину печалило то, что Мсье позвонил, когда еще был в своем уме. По крайней мере, частично. И был, казалось, уверен в себе.

— Это свойственно для старческой деменции, — прокомментировал комиссар. — Они уверены в том, что говорят, их убежденность должна бы заставить нас сомневаться. Я знаю: моя теща страдала сенильным синдромом. Каждый вечер ей казалось, будто она видит свою сестру, умершую тридцатью годами ранее, а меня принимала за аптекаря, с которым двадцать лет изменяла мужу.

Однако его встревожил тот факт, что данное стариком описание могло совпадать с приметами женщины, которую комиссар допрашивал у нее дома, той, что живет в Мелёне.

— На улицах полным-полно старых и грузных женщин, — заметила молодая сотрудница.

— Постойте, постойте…

Грузная старая женщина в светлом автомобиле — в этом деле есть лишь одна такая, которую комиссар знает. Правда, она не подходит под профиль убийцы, однако это все-таки вызывает беспокойство.

— Милочка моя, теще иногда случалось произносить очень разумные слова, однако чаще всего она несла околесицу, так что ей никто не верил.

Тогда комиссар позвонил следственному судье и попросил выписать судебное поручение.

— Ордер на обыск тоже был бы нелишним, — добавил он.

Пусть даже придется отправиться на место, зато будет с чем работать.

Судья был недоступен, ему оставили сообщение.

Затем около восемнадцати тридцати судья наконец перезвонил: договорились, вам привезут ордер.

И вот в восемнадцать сорок пять полицейский на мотоцикле доставил документ. Группа собралась ехать в Мелён. Оччипинти взял с собой двоих агентов.

— Будем на месте еще до восьми вечера, отлично.

Прежде чем уйти, молодая сотрудница позвонила господину де ла Осрей в надежде, что память к нему вернулась, что он сможет рассказать что-нибудь еще о странном визите «пожилой женщины», но никто не снял трубку.

Она позвонила в социальную службу.

— Да, — ответили ей, — за ним выехали.

* * *

Комиссар так и не получит удовольствия арестовать Матильду Перрен.

Слишком поздно.

Когда при обыске он обнаружит ее арсенал, шанс уже будет упущен…

Потому что, когда бригада комиссара покидала здание уголовного розыска, к владению «Ла Кустель» подъехало такси. Шофер издали прокричал:

— Мадам Перрен — это здесь?

Матильда уже была в плаще, рядом с ней стоял огромный чемодан, а также закрытая ивовая корзинка, в которой щенок заскулил было, но испуганно умолк. Матильда взглянула на водителя, который размахивал руками, точно семафор.

А как по-твоему, осел? Ты видишь меня с чемоданом, огромным, как нормандский шкаф, и спрашиваешь, здесь ли это… Она нагнулась к переноске. Куки, малыш, я сильно опасаюсь, что мы попали на самое дурацкое такси департамента… Она выпрямилась и устало махнула рукой: давай заезжай, придурок…

Шофер обрадовался, широко улыбнулся, распахнул ворота, уселся в машину и медленно двинулся по дорожке. Перед крыльцом он сделал широкий разворот, затем остановился и вышел.

— Вот я и думаю — здесь, не здесь?

Экий разговорчивый сангвиник.

— А как по-вашему?

Он посмотрел на пассажирку с чемоданом и собачьей переноской у ног:

— Ха-ха-ха! Да, у меня такое впечатление, что это здесь! Ха-ха-ха! — Он подошел к крыльцу. — Я приехал на пятнадцать минут раньше!

Еще и хвастливый. Он поднялся по ступенькам, подхватил чемодан и, направляясь к машине, спросил:

— Во сколько у вас самолет?

— В девять вечера.

— О-ла-ла, времени у нас предостаточно! В такой час до Орли — раз плюнуть!

Эта его реплика решила дело. Всю вторую половину дня Матильду не оставляла мысль о том, что она так и не сходила побеседовать с Лепуатевеном. Каждый раз, когда Матильда о нем вспоминала, у нее находились другие дела. А потом она и вовсе перестала об этом думать. На самом деле, у нее в запасе четверть часа — полно времени, чтобы уладить проблему.

— Подождите меня, — сказала Матильда, когда шофер взялся за переноску, чтобы поставить ее на заднее сиденье.

— Что это за собака?

— Далматинец! — рявкнула она из кухни, доставая из ящика «смит-вессон».

Таксист нагнулся и через маленькое боковое стекло пригляделся к Куки.

— Я таких еще не видел…

Когда он захлопывал заднюю дверцу, на террасе появилась Матильда с сумкой через плечо. Она заперла стеклянную дверь и, спускаясь по ступенькам, сказала:

— Сейчас отнесу соседу ключи и вернусь.

— Не хотите, чтобы я вас подвез?

— Не стоит.

Матильда внезапно очень приободрилась. Этот сосед вот уже столько времени мозолит ей глаза, она с облегчением задаст ему трепку. Она ему скажет: «Я пришла от имени Людо, вы его помните?» — и влепит ему пулю промеж глаз. Она прикрутила к пистолету глушитель, таксист ничего не услышит. А оружие она выбросит под живую изгородь. В любом случае ей плевать. Найти ее невозможно. Она неуловима.

Когда кто-то наконец решится заняться поисками Матильды Перрен, потребуется чудо, чтобы обнаружить Жаклину Форестье.

А до тех пор я десять раз успею помереть, удовлетворенно подумала она, бодро шагая к калитке.

Водитель крикнул:

— Вы все же сильно-то не задерживайтесь!

Она была на полдороге, когда неожиданно появился сильно побитый «Ами-6».

Мотор ревел, автомобиль на второй скорости задним крылом снес калитку, но после резкого виража выровнялся посреди дорожки. И увеличил скорость, даже миновав третью.

Мсье понадобилось почти два часа, чтобы добраться сюда. Он нашел не все скорости — в частности, ему не попалась четвертая. На выезде из Парижа он потерял правое переднее крыло, когда резко свернул, чтобы не оказаться на платной магистрали. Он хотел ехать по обычному шоссе, он всю дорогу постоянно себе это твердил: ехать по шоссе. Добраться самому. Потому что полиция мне не верит.

Найти Тревьер оказалось непросто. Мсье не хотел никого спрашивать. На самом деле, уверенный, что ему помешают продолжить путь, он вообще не хотел останавливаться. Даже на красный. Даже на знак «стоп». Он наслушался и ругательств, и автомобильных гудков! Пригнувшись к рулю, почти уткнувшись лбом в ветровое стекло, Мсье думал только об одном: добраться до Мелёнской дороги.

Увидев дом под номером 226, он резко свернул, и вот он уже едет по засыпанной гравием дорожке.

Прямо перед ним, парализованная явлением этого ревущего автомобиля, стояла та самая женщина.

Он прекрасно ее узнал. Это она — та, что у него на глазах садилась в машину, та, что приезжала убить Рене и Теви.

Наверное, Матильда успела бы сделать те три шага, которые позволили бы ей увернуться от мчащегося на нее «Ами-6», тем более что водитель не обладал необходимыми рефлексами, чтобы ее преследовать.

А помешало ей лицо Мсье.

Она сразу узнала искаженное одержимостью лицо старика, которого тогда мельком заметила в окне. Ее мгновенного оцепенения хватило — и оно стало роковым.

«Ами-6» ударил ее спереди, с разгона, на скорости пятьдесят километров в час.

Удар ее тела не отбросил — оно легло на капот, и автомобиль пронес его до террасы, в которую и врезался.

Матильда отлетела на стеклянную дверь, однако та даже не треснула. Обе ноги у Матильды уже были перебиты, грудь сильно продавлена, она с невиданной силой грохнулась головой о стекло и рухнула на плитку крыльца.

При виде Мсье, который открыл дверцу, медленно распрямился и с окровавленным лицом, спотыкаясь и пошатываясь, побрел по дорожке, таксист, как громом пораженный, хотел что-то сказать, но уже не понимал, что делать: оказывать помощь пассажирке, которая плавала в крови у стеклянной двери, попытаться остановить уходящего невероятно худого старика, который при каждом шаге едва не терял равновесия, или звонить в полицию. Ничего из этого он не сделал. Шокированный жестокостью и внезапностью произошедшего, таксист опустился на сиденье своего автомобиля, после чего, странное дело, обхватил голову руками и заплакал.

* * *

Работники социальной службы действительно приехали за Мсье, но не нашли его: к тому времени он на ревущей машине уже направлялся навстречу своей судьбе.

Его обнаружили на улицах Тревьера — он бродил, весь в крови, с опухшим лицом.

Следствие по его делу несколько затянулось, и прошло больше трех месяцев, прежде чем ему подыскали окончательное место проживания.

Сейчас он живет недалеко от Шантийи, в доме престарелых с медицинским обслуживанием.

Если будете проезжать мимо, в любое время, кроме ночи, вы заметите его силуэт в окне палаты. Он коротает время, глядя на деревья в парке.

Очень сдержанная улыбка придает его отныне умиротворенному лицу кроткое и спокойное выражение человека, который не боится смерти.

Приношу свою благодарность Франсуа Дау, оказавшему мне бесценную помощь.

Примечания

1

В трилогию Les Enfants du désastre («Дети катастрофы») входят романы: «До свидания там, наверху» (Au revoir la-haut, 2013); «Горизонт в огне» (Couleurs de l’incendie, 2018) и «Зеркало наших печалей» (Miroir de nos peines, 2020). — Здесь и далее примеч. перев.

2

Перевод О. Сороки, В. Бабкова.

3

«Конфликт» (Le Differend, 1986) — пьеса французского писателя Жерара Обера (Gerard Aubert, р. 1951).

4

Национальная школа полиции (ENSP) — французское высшее учебное заведение национальной полиции, готовящее комиссаров полиции и полицейских офицеров.

5

CAC 40 — флагманский индекс Парижской фондовой биржи, привлекающий трейдеров и инвесторов, которые стремятся либо сохранить свой капитал, либо приумножить его в период роста фондового рынка.

6

В переводе с французского фамилия означает «житель Пуату».

7

«Ситроен-ами» — французский легковой автомобиль, выпускавшийся с 1961 по 1979 год.

8

«Poulet au vinaigre», буквально «Цыпленок в уксусе» — детективный фильм Клода Шаброля 1985 года.

9

После смерти (лат.).

10

Грендайзер — заглавный персонаж японского приключенческого анимационного сериала (1975–1977) режиссера Кацуматы Томохару, созданного по манге Го Нагая.

11

Апсары («многоводные») — полубогини, духи облаков или воды, небесные танцовщицы в индуизме; изображались в образе прекрасных женщин, одетых в богатые одежды и носящих драгоценности.

12

Авалокитешвара («Владыка, милостиво взирающий на существа») — бодхисаттва буддизма махаяны, воплощение бесконечного сострадания всех будд, эманация будды Амитабхи. Храмовый комплекс Плаосан находится в Индонезии.

13

«Желтый карлик» — традиционная французская азартная карточная игра, особенно популярная в XVIII веке.

14

«Бесконечная история» (Die unendliche Geschichte, 1984) — германо-американский фильм Вольфганга Петерсена по мотивам первой половины одноименной книги немецкого писателя Михаэля Энде.

15

Фамилия консьержки по-французски означает «связка ключей».

16

Режин Дефорж (1935–2014) — французская писательница, сценарист и режиссер. Жак Ковен (1930–2001) — французский археолог, специалист по древней истории Леванта и Ближнего Востока. Жан Пиа (1924–2018) — французский актер кино и театра. France Loisirs — крупное французское издательство, филиал немецкой компании Bertelsmann, основанный в 1971 году.

17

Ален Сушон (р. 1944) — французский актер, певец, композитор и автор песен.

18

Дэвид Гамильтон (1933–2016) — британо-французский фотограф, кинорежиссер, сценарист и продюсер, известный многочисленными мягко сфокусированными ню девочек и женщин.

19

Даллоз (Dalloz) — крупнейшее юридическое издательство Франции.

20

«Армия теней» (L’Armée des ombres, 1969) — военный фильм Жан-Пьера Мельвиля о французском Сопротивлении, экранизация одноименного романа (1943) Жозефа Кесселя.

21

«Париж — Брест» — пирожное в форме колеса из заварного теста с кремом пралине, было создано в честь велогонки Париж — Брест и обратно в 1891 году.

22

Дюпон и Дюпонн (Dupond et Dupont) — пара вездесущих детективов в серии комиксов «Приключения Тинтина» бельгийского художника Эрже; они работают в команде и похожи, как близнецы.

23

La Banque d’escompte suisse de Genève прекратил свое существование в 1934 году.

24

Лагос — крупный город в Нигерии, Лагоа — поселок на Азорских островах.

Content

Пьер Леметр
Змеи в ее голове

Предисловие

5 мая 1985 года

6 мая 1985 года

5 сентября 1985 года

6 сентября 1985 года

8 сентября 1985 года

11 сентября 1985 года

12 сентября 1985 года

13 сентября 1985 года

14 сентября 1985 года

15 сентября 1985 года

16 сентября 1985 года

17 сентября 1985 года

18 сентября 1985 года

19 сентября 1985 года

20 сентября 1985 года

21 сентября 1985 года

Примечания