Мария Вой

Сиротки

Иллюстрации в тексте, на форзацах и на обложке Марии Вой

Издание подготовлено при участии бюро «Литагенты существуют»

Сиротки

Сиротки. Отцеубийцы

© Мария Вой, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

I. Свортек

Выметайтесь отсюда, пьянь позорная!

Трактирщику Дивочаку и его скромному «Хмельному Кабанчику» еще не доводилось принимать такого высокого гостя.

Он появился один, без стражи и друзей. В тени глубоко надвинутого капюшона было не разглядеть лица – лишь выступал на свет кривой нос и спадали на воротник длинные черные пряди. Но по манере речи и дороговизне платья Дивочак сразу понял: таких людей его трактир еще не видывал.

Гостя усадили за самый чистый стол вдали от остальных, чтобы голоса и запахи гуляк не нарушали его покой. Две девки-подавальщицы, понявшие по лицу Дивочака, что все серьезно, понеслись обслуживать прибывшего. Дивочак с тревогой и ненавистью осматривал свои владения – никогда еще они не казались ему такими убогими и грязными, – а затем, извинившись перед гостем, кинулся к завсегдатаям:

– Выметайтесь отсюда, пьянь позорная! И вы, – шикнул он на музыкантов, которые скрипели веселую песенку на тридцать три куплета, – заткнитесь! Или сыграйте что-нибудь приличное! Все вон!

– Чак, ты че, совсем с ума спятил? – возмутились гости. – Это же наш «Кабанчик»! Это же «Сага о великих портках», твоя любимая! Да что с тобой, старина?

Дивочак закатил глаза.

– Хозяин, – раздался голос из дальнего угла. Незнакомец говорил негромко, но вес его голоса заглушал и музыку, и трактирный шум.

Он снял капюшон. Взгляд черных глаз, ярких на болезненно-бледном лице, так и впился в трактирщика.

– Не гони людей. Я не хочу есть в одиночестве. И музыка у вас тут неплохая.

Повисла тяжелая тишина: все до единого взгляды прилипли к его лицу, одному из самых знаменитых в королевстве и за его пределами. Наконец-то до остальных дошло, отчего так разнервничался Дивочак.

– Забудь обо мне, хозяин. Я такой же твой гость, как и все…

– Демон! – выкрикнул кто-то.

Несколько человек вылетели из трактира, как перепуганные зайцы. Другие замерли на своих местах, словно перед хищным зверем.

– Это же он! – завопил, указывая на гостя дрожащим пальцем, какой-то старик. – ОН! Он нас всех заколдует! Перебьет к хуям!

Лицо гостя перекосила ухмылка. Он откинулся на спинку стула и заложил руки за голову, с любопытством рассматривая старика:

– Как интересно – чем дальше на север, тем больше народ меня боится. Кажется, люди тут охотнее склоняются к Яну Хроусту, нежели к его величеству…

Он умолк: подавальщица, которая несла пиво ему на подносе, вдруг запуталась в юбках и упала к его ногам. Пиво выплеснулось на сапоги из кожи какой-то невиданной твари и забрызгало края черного как ночь плаща. От ужаса и стыда девушка, кажется, потеряла дар речи и прижала к голове руки, словно ожидая расплаты.

– Шарка, – простонал трактирщик тоном человека, готового принять смерть.

Однако гость взял Шарку под руку и аккуратно помог ей подняться. Она по-прежнему прятала лицо в ладонях, но гость лишь мягко отодвинул ее, поднял с пола кружку, в которой еще оставалось немного пивной пены, и втянул ее губами. Шарка вздрогнула и убежала прочь.

– К Яну Хроусту мы никакого отношения не имеем, – как ни в чем не бывало продолжил старик, – но все знают, что ты такое! И что твои руки по локоть в крови и дерьме…

– Заткнись, заткнись! – встрепенулся, как после дремы, Дивочак, замахиваясь на непокорного деда тряпкой. – Ох, я тебя отделаю, старый ты идиот!

– Идиот здесь только тот, кто не подумал то же, что и он, – перебил галдеж гость и повернулся ко второй подавальщице: – Будь добра, принеси мне еще пива.

– Тебе все это отзовется, Чак! – скрипел старик, уже стоя в дверном проеме. – Если ты думаешь, что можешь вот так за здрасьте принимать таких, как Свортек…

– Вон отсюда! – проревел трактирщик, схватил со стола тяжелый подсвечник и бросил его в старика. Тот успел увернуться, смачно харкнул на пол трактира и захлопнул за собой дверь.

Дивочак обратил к гостю красное лицо:

– Мой пан…

– Мне плевать, – перебил его Свортек. – Просто принесите мне ужин. И хватит на меня таращиться. Я всего лишь хочу посидеть в тепле в… – он пробормотал себе под нос что-то, чего никто не расслышал.

Мало-помалу остальные перестали смотреть на него, а через полчаса, кажется, о Свортеке и вовсе забыли.

Музыканты разыгрались в полную силу. Близилась ночь, а значит, смех становился все громче, в трактире было все теснее и жарче, в глазах рябило от ярких юбок, которые нацепили на себя местные шлюхи. Многие из новоприбывших отчаянно вытягивали шеи, чтобы увидеть знаменитость, которая предпочла своему военному лагерю «Хмельного Кабанчика». Страх испарился – на смену ему пришли благоговение, гордость, что довелось увидеть такого человека, и зависть к его облачению, стоившему дороже, чем весь «Кабанчик».

Трактирщик не сводил глаз со Свортека, прислушиваясь к толпе, чтобы никто не брякнул чего лишнего. Но сам Свортек ни на что не обращал внимания – лишь его нога изредка подрагивала в такт очередной песенке. На столе перед ним сменилось множество мисок и тарелок: он решил попробовать все, что было в трактире, и без спешки переходил от блюда к блюду, не съедая и трети.

Дивочак хмурился. Великими кулинарными изысками его заведение не славилось. Да и пивом тоже. Да и музыка была так себе. Да и шлюхи…

– Эй, хозяин, – позвал вдруг Свортек, выбрав тот самый момент, когда Дивочак отвлекся на свои мысли.

– Да, мой пан?

Свортек зашептал трактирщику на ухо. В ответ Дивочак вскинул кустистые брови. Кажется, он даже собирался возразить, но, еще раз взглянув на лицо, похожее на обтянутый кожей череп, прикусил язык и отправился исполнять просьбу.

Когда трактирщик вернулся, Свортек уже отставил кружки и тарелки и смотрел на пляшущих людей.

– Она скоро приготовится, мой пан, вы не будете разочарованы…

Свортек равнодушно махнул рукой, заставляя хозяина замолчать.

– Чему они радуются? – неожиданно спросил он. – Что заставляет их петь, плясать, нести чушь, лапать девиц, рожать детей? Я так и не понял и уйду, не поняв. Вот того старика, который верещал, что я вас заколдую, я понимаю прекрасно. А это?

«Это еще что за задачка? – растерялся Дивочак. – Что он хочет от меня услышать?»

– Э-э-э…

– «Э-э-э», – передразнил Свортек и вздохнул. – Жрачка твоя, Дивочак, не то чтобы плоха, но для последнего ужина точно не годится. Ты уж постарайся в следующий раз. И поскольку ты всю свою жизнь проторчал здесь, потрудись найти ответ на такой простой вопрос.

– Да, мой…

– Иначе, – перебил Свортек, резко вставая с места и понижая голос до вкрадчивого шепота, – я вернусь и… превращу тебя…

Музыка мигом стихла. Все взгляды метнулись к белому как простыня трактирщику, который не смел пошевелиться, и пану, который нависал над ним как коршун с дикой гримасой на лице. Тишина длилась долго, никто не двигался; казалось, даже мухи не решались подняться в воздух со столешницы, ожидая страшной развязки.

– В пс-с-с-сину…

Свортек разогнулся и издал что-то вроде сдавленного лая. Не сразу гости поняли, что так он смеется.

– Прости, Дивочак, – прохрипел Свортек, успокоившись, – с шутками у меня не очень.

Дивочак ответил ему самым громким смехом, на какой был способен. Коленки его тряслись еще долго.

Свортек вошел в «те самые покои» и присел на край широкой кровати, стараясь не думать, сколько всего здесь происходило за историю трактира. Стены комнаты были когда-то выкрашены в красный, который в свете тусклых ламп больше походил на цвет весенней грязи. Застиранное, кое-где перештопанное белье в рюшах громко заявляло о своем жизненном опыте. На столике рядом с кроватью лежала толстая книга в недурном кожаном переплете. Свортек пролистал ее: каждая страница была проиллюстрирована самыми непотребными, похабными картинками, какие только можно себе представить. Отложив книгу, он встал и вымыл руки с мылом в тазу.

Раздался робкий стук в дверь.

– Входи, – отозвался Свортек.

Она вошла на цыпочках, вжав голову в плечи и не поднимая глаз, словно боялась разбудить спящего. При этом вид ее был далек от скромного: полная грудь едва не вываливалась из выреза рубашки, а лицо покрывал такой толстый слой румян и белил, что Свортек не сразу ее узнал. На голове красовалось невообразимо высокое сооружение, напоминавшее запутавшегося в сене петуха. Свортек хмыкнул:

– Я попросил его, чтобы ты была просто умыта. Но хозяин, видимо, оч-чень старательный человек…

Он осекся на полуслове: со стороны старого платяного шкафа в углу комнаты вдруг раздался шорох. Девушка дернулась туда, но застыла, не решаясь приблизиться к гостю без разрешения.

– Что это? – резко спросил Свортек. – Крыса? Или…

– Мой пан… – только и сумела выдавить она, с ужасом глядя на шкаф.

Свортек рассеянно усмехнулся какой-то своей мысли, подошел к шкафу и дернул на себя дверцу. Там сидел, вытаращив от страха глаза, тощий кудрявый мальчик лет девяти с кухонным ножом в руках.

– Что происходит? – прорычал Свортек, выволакивая мальчишку за плечо. Тот в ответ не проронил ни звука и обмяк в руках пана, как тряпка; нож выпал из его руки. – Меня? Кухонным ножом? Им больше некого было послать?!

– Мой пан! – Девушка бросилась между Свортеком и мальчиком на колени. – Это Дэйн, мой брат! Простите его, он не понимал, что творит! Он всегда так делает…

Свортек выдохнул. Затем поставил мальчика перед собой на ноги и недоуменно уставился в его чумазое лицо. По щекам Дэйна катились слезы, но он смело, изо всех сил старался не отводить взгляда от колючих глаз пана.

– То есть никто тебя за мной не посылал? – тихо спросил Свортек. – Ответь мне, мальчик, а я пойму, лжешь ты или…

– Он немой, мой пан, – снова вмешалась девушка. Край плаща Свортека вдруг оказался в ее руках – она тянула его на себя, пытаясь отвлечь чужака от брата. – Но я клянусь вам, его никто не посылал! Он лишь хотел проследить, чтобы мне не причинили вреда.

– Вот как.

Свортек выдернул плащ из ее рук. Он все еще тяжело дышал.

– Не думаю, что твои гости были бы рады обнаружить, что за их шалостями следит какой-то малец из шкафа, – хихикнул он без веселья. – Да и самому-то не стыдно подглядывать за сестрой на такой работе? Фу!

– Он болван, – горячо прошептала девушка, – я его высеку. Я ему столько раз говорила, что все уже хорошо и никогда больше не повторится, как в тот раз… но он все равно…

– Пошел вон, – устало приказал Свортек и опустился на край кровати.

Девушка и мальчик быстро поговорили без слов: она беззвучно рычала, дико выпучив на него глаза, он – капризно морщился, пытаясь показать что-то жестами. Наконец она отвесила ему подзатыльник и выдворила за дверь.

– Я был так вежлив с тобой, когда ты разлила пиво на мою любимую обувь, – подал голос Свортек. – Шарка…

– Мой пан, это у него в голове засело, – неловко объясняла она. Заплетающийся от стыда язык едва складывал звуки в слова. – Я бы никогда… Просто… С тех пор как наша мать…

Шарка окончательно запуталась в том, что пыталась сказать, и умолкла, уткнув подбородок в плечо. Свортек встал прямо перед ней – так близко, что она ощутила его дыхание. Впервые в ее жизни от клиента пахло не пивом, не луком, не потом. Но и не так, как пахло от нее самой. Не так, как должен пахнуть человек, даже если он чисто вымыт с мылом. От Свортека пахло костром и холодным подземельем одновременно…

– Сними это убожество. – Он кивнул на пышные юбки, подвязанные спереди так, чтобы обнажить бедра.

Шарка принялась распутывать перевязь под грудью, затем стащила с себя юбки. В ее движениях стыда больше не было – она раздевалась легко, с ловкостью опытной шлюхи, хотя Свортек не дал бы ей больше семнадцати лет. Когда она осталась в исподнем, он остановил ее жестом и спросил:

– Вы сироты, верно?

– Да.

– Что стало с вашими родителями?

– С отцами – не знаем, их никогда не было. А мама, она…

Пока Шарка говорила, Свортек взял в руки ковш с водой и тряпицу и, макая ткань в воду, стал стирать с ее лица румяна.

– Мама не была как я, она просто работала тут, – едва слышно лепетала Шарка, чувствуя, как с ее бровей вытирают темно-коричневый уголь. – И был один мужчина, который к ней ходил, но он был женат, а она… Она так не хотела, пыталась его уговорить перестать. Мама была слишком… всегда лезла на рожон, кричала, со всеми спорила…

– Не то, что ты.

– Однажды она рассердила его. – Шарка не нашлась, что ответить на слова Свортека. – И он пришел. Буйный. С топором. Дивочака не было тогда, никого здесь не было, только мы убирали трактир вечером, и…

Договорить Свортек ей не дал: он принялся медленно стирать помаду. Мокрая тряпка елозила по приоткрытым пухлым губам, размазывая сбившуюся в комки ярко-красную жижу. Бросив тряпку на пол и отставив ковш, он прикоснулся ко рту девушки кончиками длинных пальцев.

– Как грустно, – прошелестел он. Его рука нехотя переползла от губ по щеке, затем на шею, с нее – на затылок и начала расправляться с прической. – Быть одной против целого света. Хорошо, что ты не одна. Твой брат болван, но храбрый болван. Цени это.

Шарка пожала плечами – и на них тут же упала волна густых волос, освобожденных от заколок и шпилек. Свортек погрузил обе руки в тяжелую копну, чуть сжал и зажмурился.

– Ну, спроси меня. – Глаза его все еще были закрыты, руки блуждали по ее затылку. – Я же вижу, тебя распирает от любопытства. И страха…

– Что вы, мой пан, я ничего не…

– Я не причиню тебе вреда.

Она впервые прямо подняла на него глаза – всего на мгновение, чтобы сразу их отвести, – но, собрав всю свою храбрость, выпалила:

– Вы действительно кьенгар, последний из всех кьенгаров на свете?

Свортек убрал руки от головы девушки. Он помедлил с ответом, снимая тяжелый плащ, затем стаскивая с себя камзол, тоже черный, без вышивки и украшений, и расстегивая жемчужные пуговицы рубашки. Потом вытянул из штанов ремень, скрутил и небрежно скинул на гору своей одежды. Весь его худой торс и длинные руки покрывали татуировки – символы, узоры и звери, каких Шарка в жизни не видела. Кьенгар подобрал оброненный мальчиком кухонный нож и начал проверять его остроту, катая лезвие на основании большого пальца. Завороженно уставившись на его изящные тонкие кисти, Шарка впервые заметила массивный перстень на указательном пальце.

– Да, так и есть, – ответил наконец Свортек. – Я последний маг в этом мире. Здесь не осталось никого, подобного мне. Подражателей, учеников, завистников у меня много, о да… но нет никого, кто смотрел бы на мир моими глазами. Может быть, именно поэтому я делал то, что делал, без сомнений и сожалений. Шел только вперед и никого не слушал и не жалел. Ты ведь наверняка слышала страшные сказки обо мне? Знаешь, что я делал все эти годы? Знаешь, почему так сильно меня боишься?

– Мой пан, у вас кровь, – прошептала Шарка. Заигравшись, Свортек, видимо, слишком сильно нажал на нож – и теперь на его пальце красовалась рана, из которой лилась кровь.

Вид алого ручейка развеселил мага. В его глазах разгорелся огонь сильного возбуждения; он высунул и прикусил язык. Кровь собралась в ладони и уже готова была сорваться на пол крупными каплями.

– На колени.

Шарка послушно опустилась на пол, со знанием дела уперлась руками в его колени и закрыла глаза. Рука Свортека – та самая, порезанная – снова принялась жадно ощупывать ее рот. Большой палец лег на язык, начал его ласкать, пока другие пальцы мягко ощупывали губы – нежно и аккуратно, чтобы не поцарапать перстнем. Кровь и слюна смешались.

– Раздень меня.

Не выпуская изо рта окровавленный палец, она стянула штаны с его узких бедер.

– Посмотри на меня.

И она уставилась снизу вверх в его лицо, как он велел. Никогда и ни у кого – а ей довелось встретить множество самых разных людей с самыми разными судьбами, и перед ней они раскрывали себя настоящих – она не видела таких усталых, печальных и страшных глаз. Его глубокие глазницы были бездонными пропастями, в которых горели две тусклые луны – горели, говоря что-то на немом языке, которого она не понимала. Шарка вдруг с удивлением осознала, что ее собственное тело сгорает от желания, и к этому желанию примешивается острая черная тоска.

Свортек отнял руку, взял Шарку за голову и притянул ее к члену:

– Ты знаешь, что делать.

II. Свора

Собаки встретили Шарку радостным лаем и принялись расталкивать друг друга, чтобы оказаться поближе к девушке.

– Тихо вы, – проворчала она, поднимая ведро с объедками. – Всем достанется. Хватит вопить. Вам тут и так не рады.

Она рассеянно потрепала одну за ухом. Собаки были самые разные, от дворняг до убежавших или выброшенных охотничьих псов и плодов их кровосмешения. Многие даже были похожи на волков: крупные, длинноносые, с нахальными желтыми глазами, – но повадки их были исключительно собачьими.

Шарка любила эту свору, а свора любила ее. Конечно, любовь собак не была безусловна, но среди этих существ без камня за пазухой – какими бы вонючими и блохастыми они ни были – она чувствовала себя в безопасности.

Где-то вдали все еще гремел марш солдат, возвращавшихся в столицу после очередной битвы в полях. Точно так же он гремел два дня назад, когда в «Кабанчике» появился высокий гость. Саму битву в Тхоршице почти не слышали: говорят, для противников короны она закончилась быстро и бесславно. Горстка измученных оборванцев – последние головорезы Яна Хроуста – канула в Лету. Кто знает, может, это и правда была последняя битва Бракадии и можно навсегда попрощаться с бесконечной войной?

Виски Шарки пронзила резкая боль, и она едва подавила рвотный позыв. Боль и тошнота преследовали ее все эти два дня, то стихая на пару часов, то накатывая с новой силой. И Шарка злилась – злилась сильно, так, как обычно себе не позволяла, потому что именно сейчас она не могла, не могла, не могла дать себе захворать. Она опустила руку в карман и ощупала кольцо, словно ждала, что оно ее исцелит, – но, конечно, ничего не произошло. Шаги все так же гремели в отдалении, псы кружились вокруг Шарки, переругиваясь и сбивая друг друга с ног, а кровь бешено пульсировала в голове и животе.

– Шарка! Милая!

Собаки захлебнулись лаем и понеслись к хорошо одетому крупному юноше, который, широко улыбаясь и раскинув руки, приближался к девушке.

– Ох уж эти твои псы, сразу тут как тут! Ну и свора! – хохотал он, пока самые общительные из собак пытались лизнуть его в лицо.

– Душан, не кричи, – хмуро сказала Шарка. – Дивочак услышит, придет, увидит тебя и рад не будет.

– Как и ты, – весело ввернул Душан и наконец протолкался к ней через лающую возбужденную толпу.

Они обнялись: Душан воодушевленно, Шарка – едва подняв руки. От него не ускользнула ее болезненная бледность:

– Не расскажешь мне, что случилось?

– Ничего не случилось.

– Он опять заставил тебя?..

Шарка попыталась сглотнуть плотный ком в горле, но тошнота только усилилась.

– С тобой плохо обращались? – настаивал Душан. – Тебя били? Тебя…

– Душан, все в порядке, – перебила она сдавленно.

– Если хочешь, я этого мудака Дивочака так отмудохаю, так отмудохаю! – Краска бросилась в полное лицо Душана. С него мигом слетела доброжелательность, и он снова стал тем, кем его знала Тхоршица, – одним из телохранителей самого богатого купца и его семьи. Крепкие кулаки Душана – грубые, видавшие немало драк – сжались, в них хрустнули суставы.

– Перестань, он тут ни при чем. По-другому было никак. Я просто… – Снова рвотный позыв. – Я расстроилась, потому что ты так много делаешь для нас с Дэйном. А мне снова пришлось…

– Ах, Шарка – Душан сдулся, расслабил руки и снова прижал ее к своему дородному телу. – Ты же знаешь, я все понимаю. Сам такой же. Скоро все закончится, и мы будем вместе, ты и я, ну и твой малой. И забудем все…

Они немного постояли так, обнявшись, на грязном заднем дворе трактира на отшибе городишки на самом краю страны, окруженные бродячими собаками, под ритмичный шум исчезающей вдали армии.

– Я сейчас пойду к Пригоже-младшему и все ему расскажу, – сказал Душан. Глаза его возбужденно горели, как у мальчишки, предвкушающего лучший день в своей жизни. – У меня уже все собрано, вещи, лошади, телега, все готово. Осталось только сказать, и все, все! Распрощаюсь с этими подонками навсегда.

– Ты уверен, что он просто так возьмет и отпустит тебя? – спросила Шарка, как сотню раз до того.

– Конечно, он сам всегда говорил: мол, вас, ребята, никто не держит, если думаете, что можете найти себе местечко получше, чем у меня, бе-бе-бе. Отступные для него я приготовил. Все пройдет отлично! А ты, ты уже поговорила с Дивочаком?

– Сейчас поговорю.

– Сейчас?

Душан сник.

– Ты тоже не волнуйся, – быстро сказала Шарка и выдавила самую широкую улыбку, какую ей позволила боль. – Он мне тоже обещал. И матери моей обещал… Что отпустит меня, как только я сама буду готова уйти. А если начнет упрямиться, то я знаю, как его уговорить.

Рука Шарки соскочила с плеча Душана и в миллионный раз нервно ощупала в кармане кольцо.

– Надо верить друг другу. И завтра на рассвете…

– …Я буду ждать вас с Дэйном у ворот, – расцвел Душан. – Поедем в Лососевые Верховья, как всегда мечтали. И начнем…

– Новую жизнь.

Душан бережно взял лицо Шарки в свои грубые большие ладони, притянул к себе и неуклюже, но старательно поцеловал. От него пахло луком, пивом, кислой капустой – как должно пахнуть от нормального человека из плоти и крови. Но Шарка содрогнулась и едва удержалась, чтобы не оттолкнуть его с отвращением. Не все люди пахнут луком и капустой…

– Завтра все это закончится, моя королевна, – ворковал Душан, горячо дыша ей в лицо своей кислятиной. – Я нас отсюда вытащу. Я очень тебя лю…

– Я так тебе благодарна, – перебила Шарка, пытаясь незаметно отстраниться. – И я, и Дэйн… Ты не представляешь себе. Ну, иди, а я пойду к Дивочаку поскорее. На рассвете, да?

Душан дернулся, сгоняя с себя мечтательную негу, прокашлялся, подтянул ремень под круглым животом и, еще раз клюнув ее в щеку на прощание, бодро пошел прочь. Уже по пути он обернулся и бросил ей полный собачьего обожания взгляд и воздушный поцелуй. Шарка нетерпеливо улыбнулась и помахала ему. Еще пару минут она без всякой мысли смотрела в удаляющуюся широкую спину Душана. Затем тяжело вздохнула и подняла голову к темнеющему небу. В тусклой вышине бесновались вороны – огромная туча ворон, несущаяся бесконечным потоком с запада, где прошла недавно битва. Рваные черные тени возвращались со своего пира – возможно, теперь уже последнего в стране. Вдалеке над горизонтом в холодное небо поднялся столб черного дыма: там жгли трупы.

Шарка упала на колени, и ее начало тошнить, как не тошнило никогда в жизни.

Дивочака она нашла за стойкой. В тот день в трактире было на удивление тихо, и трактирщик, судя по стеклянным глазам, расправился в одиночестве уже не с одним пивом.

Их взгляды встретились. Дивочак нервно дернулся, словно увидел призрака, но быстро взял себя в руки:

– Девочка, ты в порядке? Ты бледная как смерть!

– Все хорошо, – ответила Шарка и присела на край лавки. Рвота лишила ее сил, но головная боль и тошнота наконец отступили. – Так бывает, это ничего.

Дивочак вздохнул и в несколько глотков разобрался с очередной кружкой.

– Опять к тебе этот Пригожин вышибала приходил? Как его, Душан?

– Душан.

– Шары к тебе катит или как? Мне ему объяснить, что к чему?

– А если я хочу, чтобы он ко мне катил?

Кустистые брови Дивочака недоуменно подпрыгнули, но он справился с собой.

– Да нет, я ничего такого не имел в виду… Просто… Ну ты знаешь… Ох…

Он громогласно и гордо выпустил из себя воздух. Не так Шарка представляла себе этот разговор. Камень в кольце, которое она крепко сжимала в кармане, оцарапал ей кожу.

– Хорошо, что ты пришла. Я ведь так и не сказал тебе тогда, – медленно заговорил Дивочак, пряча взгляд в кружке с пивом. – Прости меня, Шарка. Я обещал, что больше не буду принуждать тебя к этому, но…

– Ничего.

– Нет, чего! Я обещал, я клялся твоей матери, что защищу вас. Она была отличная, прекрасная женщина. Хоть и, конечно, огненная… Характер у нее был дай боже… Но все равно, я обещал ей, что буду тебя защищать. И что я в итоге сделал с тобой? Тебе же и семнадцати еще нет, а ты уже…

Речь Дивочака скомкалась в пьяное бульканье; в глазах заблестели огромные слезы. Вот он, самый лучший момент! Шарка стала судорожно подбирать слова: «Если тебе так дорого обещание, данное моей матери, то отпусти меня. Дай мне жить нормальной жизнью вдали отсюда, с человеком, который меня полюбил и не даст в обиду. А за твою доброту возьми, пожалуйста, это…»

«Нет».

Рука с зажатым кольцом застыла в воздухе, не успев коснуться столешницы. Холод сковал мышцы и горло и вонзил когти в дико бьющееся сердце. То, что прервало ее внутренний голос, готовящий речь Дивочаку, не принадлежало Шарке. Это твердое, злое, металлическое «Нет» взялось из ниоткуда, не было звуком, не было ее мыслью. Шарка попыталась снова овладеть своей рукой. Ее пальцы готовы были разжаться и уронить кольцо на стол перед трактирщиком, но их снова остановил все тот же ледяной голос:

«Нет».

– Иди отдыхай, девочка, ты сама не своя. – Дивочак без всякой мысли взял ее кулак и покатал в своих липких ладонях. – И попробуй простить меня, старого дурака. Клянусь, такое больше никогда, никогда не повторится. Ты больше не будешь работать… так. В жопу этих панов, дворян и прочих. Ни-ког-да.

Шарка кивнула. Слова Дивочака ее не впечатлили – он заводил эту песню всякий раз, как напивался в одиночестве. Ее рука тем временем скользнула обратно в карман и выпустила кольцо, а в голове растекся туман – на сей раз не боли, а тупой пустоты, словно ее воля отделилась от разума и преследовала какой-то свой план. Девушка отвернулась от трактирщика и встала из-за стола.

«Что я делаю? А как же Душан? Как же мы уедем?» Но голос не откликнулся на ее вопросы.

«Я схожу с ума?»

В дверях Дивочак ее окликнул:

– Кстати… Не знаю, слышала ли ты, но тот пан… Он вел солдат на битву с Сиротками Яна Хроуста, ты поняла?

– Да, – отозвалась Шарка. – Он ведь кьенгар короля Редриха. Последний Хранитель Дара в мире.

– Теперь уж его величеству придется как-то без Дара… Его убили вчера в битве. Свортека, великого воина и колдуна. Убили…

Шарка ничего не ответила и поднялась в крошечную каморку прислуги. Она сама не заметила, как проделала этот путь и улеглась на заплечный мешок рядом с мирно сопевшим Дэйном, уже одетым в походный костюм с чужого плеча. Она не спала, но ни о чем не думала и ничего не чувствовала. Лишь, как в бреду, стояло перед ее внутренним взором усталое бледное лицо – еще не старое, уже не молодое, не злое и не добродушное, не такое, как у жителей городишка Тхоршицы, не человеческое…

На рассвете Душан к воротам не явился.

III. Чудовище

«Он уехал без нас?» – в сотый раз жестами спросил Дэйн.

– Не переживай, – прошептала Шарка. – Он же обещал. Он приедет.

Когда солнце разгорелось над горизонтом, они отнесли мешок обратно в свою каморку и сели караулить Душана из окна. Их затея, и без того не очень-то продуманная, теперь и подавно трещала по всем швам: Шарка рассчитывала просто сбежать, оставив Дивочаку кольцо в кармане его куртки, раз уж поговорить с ним начистоту у нее не хватило смелости. Он бы понял. После того что он вчера наговорил…

Но теперь побег провалился. При свете дня, в городочке, где все друг друга знают, сплетен и доносов не избежать – а там уж на милосердие похмельного Дивочака рассчитывать не придется, что бы он ни говорил.

Дэйн тяжело вздохнул и всплеснул руками: «Ну вот и все». «Бедняга», – подумала она. Брат ждал этого дня куда нетерпеливее, чем она. В трактире, который ночью превращался в бордель, где мальчишка с кухонным ножом следил из шкафа, чтобы его сестра не повторила судьбу матери, ему точно было не место. Дэйн не знал другой жизни, но верил в нее, как в чудо.

Сама Шарка не удивлялась – словно с самого начала знала, что городишко, трактир и эта жалкая, унизительная жизнь не отпустят ее так легко. Когда Душан впервые заметил ее и со всей серьезностью начал ухаживать, не боясь сплетен за спиной, она не верила. Когда Душан предложил ей взять Дэйна и просто уехать из проклятой Тхоршицы, она не верила. И этим утром, когда Душан не приехал, все словно встало обратно на свои места, и дурацкая робкая надежда на чудо наконец исчезла.

Нищая проститутка остается гнить в своем захолустье среди грубиянов, пьяниц, насильников и таких же несчастных, как она сама. И никакой королевич, даже если это просто громила Душан, ее не спасет.

Трактир пустовал: на площади открылась первая весенняя ярмарка, и народ повалил туда. Шарка и Дэйн мыли столы и лавки. За стойкой Дивочак хмуро протирал кружки вонючей тряпкой. За весь день они не обменялись и парой слов, и это было хорошо. Это значило, что Дивочак не подозревал о неудавшемся побеге, и одной бедой у Шарки было меньше.

Двери «Хмельного Кабанчика» распахнулись, и в трактир ввалилась ватага хорошо одетых разгоряченных парней. Дивочак окинул их скучающим взглядом, пока не увидел последнего, вальяжно вышагивавшего в хвосте. Красивый молодой человек был одет куда богаче своих спутников; бархатный плащ, подбитый соболем, волочился за ним по грязи, в рукавах поблескивали золотые нити, да и на лице читалась порода. Трактирщик кинул тряпку, выскочил из-за стойки и услужливо пробасил:

– Дорогие друзья, господа! Рад приветствовать вас в своем заведении! Давненько же вас тут не было. Сколько пива не выпито, сколько свиных рулек не…

– Завали хлебало, – отозвались те, отпихнули Дивочака с дороги и заняли длинный стол посередине трактира.

Они были веселы, но это было веселье молодых петухов, готовых в любое мгновение с оглушительным кукареканьем, не жалея перьев и шпор, кинуться выкалывать глаза тем, кто им не нравится. Шарка тихо окликнула Дэйна и беззвучно приказала ему вести себя потише, а сама отошла за стойку, чтобы с длинного стола ее не было видно.

– Пива, – царственно вскинул руку тот самый молодой человек в бархатном плаще, перед которым расшаркивался Дивочак.

Трактирщик был к этому готов: шесть кружек немедленно, словно по волшебству, возникли в его руках, и он ловко расставил их перед «петухами». Пока те шумно пили, Дивочак улучил минутку, чтобы не перебивать никого из уважаемых господ, склонился к их главарю и с подобострастной улыбкой спросил нараспев:

– Как поживает ваш достопочтенный батюшка, пан Пригожа? Давненько я его не видел в нашей части города. Надеюсь, дела идут наилучшим образом…

– А ты бы взял, трактирщик, да и отвлекся от своих великих дел и заглянул к достопочтенному, – веско отозвался Пригожа. У него были глаза кота – ярко-зеленые, с поволокой, одновременно ленивые и цепкие; от их взгляда становилось неуютно. – А то, как я посмотрю, ты так занят со своими… «высокими гостями», что совсем позабыл, кто на самом деле тянет на себе весь этот городишко – и тебя в том числе. И кому на самом деле надо выказывать уважение вместо убийц и ведьм.

«Он что, намекает на Свортека?» – удивленно подумала Шарка.

– Из-за таких, как ты, городишко тонет в самоуправстве, – продолжал Пригожа-младший. Его свита притихла, чтобы хозяин выговорился без помех. – Потому что такие, как ты, обслуживают панов из столицы в своем свинарнике, и им даже в голову не приходит, что, может быть, стоит сообщить об этом кому-то повыше тебя, а? Или даже самого пана направить в более приличные места?

– Он хотел именно сюда, – жалко отозвался Дивочак. – Он сказал, что ему понравилась музыка…

– Ты себя вообще слышишь, Дивочак? Да он просто зашел в первую попавшуюся дыру, – сказал Пригожа и вдруг, повернувшись, бросил ядовитую усмешку Шарке.

Та быстро склонила голову и принялась еще усерднее драить и так уже блестящую столешницу. Сердце заколотилось – вот только это был не страх за себя, Дэйна или Дивочака. Шарку сотрясла дикая, болезненная, совершенно беспричинная и какая-то чужая ярость.

– Пан Пригожа, – пытался найтись Дивочак, но вылетало из него только смущенное булькание.

Пригожа приподнял одну руку, прося его замолчать, а другой звонко хлопнул трактирщика по плечу. Его парни, как по команде, заржали.

– Шучу я, Чак, – промурлыкал он. – Ты спрашивал про папу, вот я тебе и сказал. Расслабься. Колдун выбрал, что выбрал, а в итоге все равно кормит червей. – Пригожа прервался на новую кружку пива, которую выхватил у одного из своих приятелей – тот не стал, конечно, возражать. – Непорядок везде – это да, такое есть. Боремся-боремся, но ведь за пару дней такое не исправить. Даже у меня вчера человечек выкинул такое, что мне до сих пор не верится. Теперь ходи, ищи нового…

Хлюп.

Полная воды тряпка выпала из обессилевшей руки Шарки. Звук оказался таким громким, что на нее обернулись все до единого. Лицо Дивочака выражало крайнюю степень мучения, как когда она разлила пиво на сапоги Свортека. Пригожа смотрел на нее с хищным любопытством.

– С тобой все в порядке, милая? – мягко спросил он.

– Нет, ей уже пару дней нездоровится, – быстро вмешался Дивочак, строя Шарке из-за спины Пригожи гримасы.

Но впервые в жизни ужимки и угрозы хозяина не просто не испугали ее, а даже разозлили. Никогда еще Шарка не чувствовала себя так: внутри разливался гнев, не оставивший места ни страху, ни мыслям о том, чем ей и ее близким придется за это заплатить. Она смотрела на Пригожу и его свиту спокойно, как мать на детей, которых можно привести в чувство этой самой тряпкой у ее ног.

– Пан Пригожа. – Шарка быстро поклонилась – без уважения, а чтобы ее не прерывали, заставляя кланяться. – Вы говорите о Душане, да?

Повисла тишина, словно никто не мог поверить, что она и впрямь это сказала. Дивочак выглядел так, будто его хватил удар: ему уже давно не выпадало такой бурной недели, и во всех его горестях была виновата неуемная Шарка.

Пригожа оправился первым. Он поднялся со своего места и прыгуче подошел к Шарке.

– Да, милая пани, – ответил он, – я говорю о Душане. Вам этот человек знаком, так?

Шарка кивнула.

– А как же зовут вас, такую храбрую молодую воительницу?

– Это наша Шарка, и у нее беды с башкой, мой пан, – вставил Дивочак.

Пригожа удовлетворенно кивнул, все еще буравя взглядом Шарку:

– Фу, как некрасиво, трактирщик. Тем более что я слышал о Шарке. И ни о каких бедах мне не говорили.

– Где… – Она запнулась на мгновение. Откуда бы сыну самого могущественного человека в городе о ней слышать? – Я хотела спросить, пан Пригожа, где Душан? Мы должны были встретиться сегодня, и он не пришел. Это было важно…

– О, мне очень жаль! – делано расстроился тот. – Боюсь, я сильно его озадачил, и бедолага не смог прийти с нами.

Шарка нахмурилась: представление молодого купца ей совсем не нравилось. Ее левая рука сжалась, правая нырнула в карман, к кольцу. Громилы дернулись, один опустил кисть на рукоять ножа; но Пригожа, завидев это, раздраженно цыкнул:

– Парни, вы чего? Она же просто девка! Что она мне сделает?

– Я бы вам ничего не сделала даже за деньги, – нахально выпалила вдруг Шарка и в ужасе прикрыла рот рукой.

– Ну дела! – удивился кто-то из «петухов»: они-то знали, что такие игры с их предводителем добром не кончаются.

– Шарка… дура… – только и смог прошипеть трактирщик.

– Да ладно вам всем! – повысил голос Пригожа. – Девочка просто хочет увидеть своего друга и волнуется. Кто я такой, чтобы ей отказать? Я слышал, у них любовь, – он снова уставился в глаза Шарке. – А любовь – это очень, очень важно. Хочешь, мы отведем тебя к Душану?

– Шарка, у тебя много работы здесь, – пытался вмешаться трактирщик, но друзья Пригожи заставили его замолчать.

– Благодарю вас, пан Пригожа, и простите мне мою дурацкую шутку. – Шарка глубоко поклонилась, крупно дрожа. – Мне правда надо знать…

– Как трогательно!

Пригожа как ни в чем не бывало вернулся на свое место. Казалось, он совсем не оскорбился, не удивился и не разозлился – напротив, его бледное лицо без единого прыща и морщины выглядело умиротворенным, словно после молитвы. Он выложил на стол стопку аккуратно сложенных монет:

– Это тебе, Дивочак. За убытки, которые мы с парнями тебе принесли.

– Мой пан? – глупо переспросил Дивочак, таращась на монеты и пытаясь вспомнить, какие такие убытки он понес. Но в конце концов под одобрительный взгляд Пригожи он сгреб монеты в карман.

Шарка неподвижно сидела за тем самым столом, ожидая, когда Пригожа и его люди отобедают. Молодой пан больше не смотрел в ее сторону, словно она для него не существовала; его парни тоже утратили к ней интерес, как только на столе появилась еда. Но она знала: никто и не думал о ней забывать. Шесть пар глаз готовы были в любую минуту оторваться от тарелок и проследить взглядом за каждым ее движением.

Воздух перед ее лицом задрожал – это Дэйн подкрался к сестре и стал усиленно жестикулировать, но она схватила его за руки, заставляя замолчать, склонилась к его уху и как можно спокойнее сказала:

– Что бы ни случилось, не иди за мной. Все будет хорошо. Я просто хочу узнать, где Душан.

Мальчик забился в ее руках, возражая, но Шарка встряхнула его и прорычала:

– Что бы ни случилось, ты не пойдешь за мной! Ты понял, Дэйн? Понял? Поклянись сердцем матери!

«Да пошла ты!» – показал он в ответ, высунул язык и убежал.

«Что я делаю?» – проснулась вдруг «старая» Шарка, на которую напал ужас. От прежней решимости не осталось и следа – вмиг, безо всякой причины. Она словно очнулась ото сна, где ей было подвластно все, – и вернулась в настоящую жизнь, где у нее не было ничего, никакого оружия против мира сильных.

«Что я наделала?» Ужас сковал все тело от горла до низа живота; кишки пронзило тысячей ледяных игл… А Пригожа и его дружина уже расправились с обедом, и молодой человек хищно смотрел на нее, едва не облизываясь. Он не забыл о своем предложении.

Дивочак все протирал кружки, не поднимая головы и прикидываясь глухонемым. От вчерашних клятв, что он будет защищать Шарку, как обещал ее матери, не осталось ничего, кроме гнилого послевкусия.

Один из пригожиных громил взял ее под локоть и повел к выходу.

День уже клонился к закату, но на улицах и единственной большой площади Тхоршицы по-прежнему толпились горожане и приезжие из деревень. Те, кто уже успел опустошить свой кошелек и нагрузить до отказа телегу, теперь просто лениво слонялись, пялились на прилавки и ждали вечернее представление на специально для него построенном помосте. Другие все еще не теряли надежды сбить цену и уйти с барышом. Дети носились как угорелые, за ними бегали, брызжа слюной, городские псы. Первый день весны; день, когда демоны зимы отступают… Чучела с уродливыми мордами, одетые в зимние тряпки и сваленные у огромного кованого очага, ждали своей участи. Даже погода баловала людей: хотя в воздухе еще висел колючий мороз, а кое-где на лужах блестели ледяные корочки, солнце пригревало, не скупясь. День был ясным и промытым, как стекло.

«Везде столько народу. Он не осмелится ничего со мной сделать. Его увидят люди или поймает стража, и потом его поругает папаша. Поэтому он ничего не сделает», – уговаривала себя Шарка. Но с каждым шагом надежда, вместо того чтобы крепнуть, таяла, как лед под ногами.

Она и Пригожа шли бок о бок. Сына самого богатого купца Тхоршицы совершенно не смущала близость на людях с бедно одетой, испуганной шлюхой. Напротив, он даже велел ей взять его под руку, взбил свои золотые локоны и гордо поднял голову, словно вел великолепную даму. Свита кольцом окружала его. Хоть парни на первый взгляд вели себя беспечно и развязно, их глаза внимательно прочесывали толпу на предмет малейшей опасности для хозяина. Досталось даже мелкой дворняге из своры Шарки. Она радостно кинулась к девушке – и в следующий миг с жалобным воем отлетела от удара сапогом.

Ужас вместе с ненавистью продолжали бушевать в Шарке, попеременно одерживая победу и отступая, смешиваясь в единую гущу чего-то ядовитого, отравляющего разум, тело и… зрение. Никогда еще Шарке не доводилось видеть мир так: все его тени резко сгустились, словно их старательно подкрасили черным; ярмарочные прилавки, гирлянды, помост, еда, широкие и страшные лица людей, трясущиеся, как тесто, – все казалось слишком ярким, острым, четким…

– Ты здесь? – услышала она как бы издалека голос Пригожи.

Он притянул ее за локоть:

– Почему ты совсем со мной не разговариваешь, мышка?

– О чем такой человек, как вы, может разговаривать с такой, как я? – ответила Шарка самым услужливым тоном.

– Конечно, куда мне до тебя! Прости-прости, глупо было даже спрашивать, королевна, – сокрушенно закудахтал Пригожа.

Его свита захихикала.

На Шарку нахлынула волна ненависти, а потом ужаса и снова ненависти, смешанной с тошнотой, которая мучила ее с той самой ночи.

– Да ладно, расслабься, – сказал Пригожа и шикнул на своих: – Заткнитесь сейчас же, не смущайте девушку! Кто только вас воспитывал, негодяи? Не желаю видеть такое поведение!

Те немедленно умолкли.

Тем временем площадь, ярмарка, людные улицы и группы стражей остались позади. Пригожа, его свита и Шарка уже шли по пустым, темным, узким улочкам, ведущим к окраинам… С каждым шагом людей становилось все меньше, а встречные – Шарка жадно заглядывала в лицо каждому – внушали не больше доверия, чем пригожинские черти.

– Мы просто ведем девушку повидаться с ее любимым, – ворковал Пригожа. Теперь, когда вокруг почти никого не было, он перестал шептать. Левая его рука обвила талию Шарки и беззастенчиво мяла грудь. – У них ведь такая любовь, какая вам и не снилась, парни!

Они больше не сворачивали и шли прямо к большому темному зданию с пустыми окнами, обнесенному высокой каменной стеной. Один из пригожинских складов, догадалась Шарка, на самой глухой околице городка, куда боялись заходить даже стражники. Вокруг – такие же темные склады и ни единого дома, где в окнах горел бы свет.

Один из громил достал ключ и отправился отпирать ворота. Вот он – конец.

– Такая любовь! – продолжал тем временем Пригожа. – Где-то полгода назад, когда мы впервые взяли его с собой в «Кабанчик», Душан начал вести себя странненько. Ты помнишь тот вечер? Он сразу на тебя запал, правда же?

– Пан Пригожа, – прошептала Шарка и вдруг рухнула перед ним на колени к новехоньким, блестящим сапогам. – Пожалуйста, простите меня! Я не знаю, что…

– Он сразу на тебя запал, – громко продолжил Пригожа. Шарку поставили обратно на ноги. Кто-то пихнул ее в спину, чтобы шла дальше. – Я это заметил. Мой дорогой Душан, весельчак, заводила – ведь так, парни, да?

Они отозвались согласным гулом.

– …Вдруг стал таким тихим, задумчивым, как больной щеночек. Стал задавать вопросы, начал все чаще пропадать по вечерам где-то, вместо того чтобы остаться с нами…

– Мой пан, прошу, – снова попыталась перебить его Шарка.

Резкая боль – и назойливый звон в ушах. Она едва устояла на ногах от оглушительной пощечины. В бледное лицо Пригожи бросилась краска:

– Когда я говорю, ты молчишь! – сдавленно прокричал он и влепил еще одну пощечину. – Никто! Не смеет! Меня! Перебивать! А тем более какая-то шлюха!

Он прочистил горло и немного помолчал. Его свита тревожно замерла, не зная, чего ожидать от своего вожака. Но тот невозмутимо улыбнулся, снова взял Шарку под руку и продолжил:

– Итак…

Они миновали ворота и вошли в темный двор перед складом.

– Уж не знаю, какое такое колдовство ты провернула с Душаном. Наверное, сумела найти его член в жирных складках. Это свело его с ума, и в голове начал зреть великий замысел о том, как он возьмет любовь всей своей жизни, ее детеныша или кто он там, и под покровом ночи сбежит от своих друзей, чисто по-дружески прихватив чужих кобылу и пони.

– Все было не так, – прошептала Шарка. – Душан сказал, что вы дали «добро»…

Они оба дотянули до последней ночи и струсили в самый важный момент, поняла она. Душан даже не думал брать разрешения у своего хозяина – как и сама Шарка решила в итоге просто сбежать от Дивочака.

К этому времени они с Пригожей и тремя парнями из его свиты оказались внутри склада. Здесь царил беспорядок: ящики, коробки и бочонки были свалены вдоль стен, на столах лежали инструменты, конская упряжь, еще какие-то вещи, мусор; в углу кто-то сгрузил огромную кучу сена. Пахло сыростью, железом и дерьмом…

Шарку сотряс неистовый, животный ужас.

Пригожа поставил ее в середину зала и встал напротив.

– Откуда ты знаешь, как оно было? – спросил он. – Ты знаешь только то, что Душан сам тебе наплел. А я знаю, что на рассвете мои люди, возвращавшиеся с дозора, задержали человечка на моей лошади, ведущего моего пони, нагруженного моими сумками, и человечек этот очень напоминал моего телохранителя, которого я никуда не посылал и никуда не отпускал.

– Должно быть, какая-то ошибка… Мой пан, прошу вас! – Шарка в который раз попыталась упасть Пригоже в ноги, но ее снова поймали на лету. – Может, это был не Душан. Может быть…

– Нет, мышка.

Пригожа подошел к ней, положил обе руки на плечи и пристально вгляделся в глаза. Ничего хорошего его взгляд не предвещал – это был взор кота, играющего с добычей перед тем, как медленно разорвать ее на кусочки.

– Я не мог ошибиться, потому что все это Душан рассказал мне сам сегодня ночью. Про тебя. Про то, как ты вскружила ему голову. Про ваш чудесный план бросить все и исчезнуть в горах. Он был впервые в жизни так со мной искренен, и я ему посочувствовал, я проникся! Правда же, парни?

Парни, как обычно, согласно закудахтали.

– Да, у хозяина доброе сердце!

– Он бы отпустил, если бы Душан не был таким мудаком…

– Душан сам обрубил сук, на котором сидел…

– Хозяин строг, но справедлив…

– Да! – вскричал Пригожа и продолжил, вопя во всю глотку: – Я – справедлив! Если бы меня не пытались обмануть, воспользовавшись моей добротой! Если бы у меня попросили, а не украли, моих лошадей! Если бы, черт возьми, не плевали в лицо мне, моему роду, моему отцу, который все делает для вот такой вот неблагодарной грязи, как Душан и вы все!

Грудь его тяжело вздымалась, под кожей набухли вены. Он схватил Шарку за предплечье и грубо пихнул в сторону сена:

– Да, впрочем, можешь сама у него спросить, так ли все было!

Шарка недоуменно уставилась на него, не находя в себе воли пошевелиться. Но Пригожа уже отошел к своим людям и терпеливо наблюдал издалека.

«Ты ведь за этим сюда шла, – проснулся вдруг Голос – тот самый чужой голос, возникший в ее голове, когда она собиралась поговорить с Дивочаком. – Ты хотела узнать, где Душан».

Она подошла к стогу и начала раскидывать сено – медленно, как только могла, страшась найти спрятанное.

«Ну хватит, – отрывисто проговорил Голос, – ты не можешь делать это вечно!»

Она послушно заторопилась. Он ведь прав, Голос, кем бы он ни был: пусть все поскорее закончится.

Ее пальцы ударились о что-то твердое. Ледяные шипы ужаса снова проткнули горло, сковали руки, язык…

Из сена на Шарку уставились подернутые пеленой глаза Душана.

Она отскочила от стога. Не удержавшись на ногах, завалилась на спину, заткнула рот рукой, едва не прокусив ее до крови, – но отвести взгляда от своей находки не могла.

Душан был полностью раздет. Все его тело покрывали кровоподтеки и узкие раны. Руки закостенели между лицом и грудью, словно он все еще пытался защитить залитую кровью шею. На животе было вырезано какое-то слово – прочесть его Шарка не могла.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она сумела оторвать взгляд от мертвеца и вернулась в свое тело, сжавшееся на холодном полу. Крик и плач застряли в ее груди, так и не найдя выхода.

– Прости, если мы тебя испугали, мышка, – раздался голос Пригожи откуда-то издалека. Шарка вздрогнула: она успела напрочь забыть о его существовании. – Но ты же сама слезно просила отвести тебя к Душану. Вот мы и отвели. Ты не рада? Ты что-то другое ожидала увидеть?

Пригожа приблизился. На его лице светилось искренне удовольствие, а тело мелко подрагивало, словно стремясь против воли своего владельца пуститься в пляс. Ему было неподдельно, неистово весело.

Шарка стремительно вскочила и выбросила вперед правую руку. Сразу за правой взлетела и левая. Пригожа взвыл: на обеих его щеках расцвели алые царапины.

– Ах ты пизда-а-а-а! – завизжал он, срывая горло.

Шарка снова кинулась на него, краем глаза отметив, что громилы уже несутся к ней. Но ужаса в ней не осталось. Все, чего она хотела, – уничтожить этого красивого ублюдка. Если придется отдать за это жизнь – что ж, это была не та жизнь, которой стоило дорожить. Наоборот: это унизительное, грязное, беспросветное существование наконец-то закончится…

Она повалила Пригожу на пол, изо всех сил избивая кулаками. Но тот не растерялся и со всей силы ударил ее в глаз. Второй удар пришелся по скуле. Шарка, воя, как дикое животное, скатилась с Пригожи, но тут же вновь бросилась на него, почти успела вцепиться в горло…

Мощный удар по спине, и Шарка снова оказалась на четвереньках, ловя ртом воздух: это добежали к ней и Пригоже двое его людей. Один из них пинал Шарку по ребрам, второй бросился помогать стонущему хозяину. Третий остался стоять в стороне, держа в руках какой-то странный мешок…

– Стойте, – прорычал Пригожа. Удары прекратились. Шарка рухнула на живот. – Она нужна мне живой. Вы же хотите развлечься, парни? – Угодливое, радостное ржание. – Ты, мразь! – Он приблизился и харкнул ей в лицо. – Ты не заслужила легкой смерти! Я хочу, чтобы ты умоляла меня о ней…

– Мой пан, – подал кто-то голос. – Смотри! Плелся за нами всю дорогу.

Все тело Шарки от макушки до пальцев ног ныло от боли – но и эта боль не смогла перекрыть новую, самую большую волну отчаяния, когда она поняла, о чем идет речь.

Третий телохранитель Пригожи держал не мешок. В его руках болтался Дэйн.

Пригожа запрокинул изуродованную голову и рассмеялся.

– Больше не будешь царапаться, сука. – Человек, избивавший Шарку, схватил ее за волосы.

«Что ты наделала?» – прочитала она в залитом слезами лице Дэйна.

– Что ты наделал, Дэйн, – прошептала Шарка сквозь подступающие рыдания. – Мой пан… Прошу…

Пригожа присел перед ней на корточки. Кровоточившие царапины на щеках делали его похожим на кота.

– Да, милая? Что на этот раз прикажет наша капризуля?

– Прошу, отпустите мальчика. Умоляю! Умоляю! Делайте со мной что хотите, только отпустите его…

Пригожа помолчал.

– Можете пытать меня, можете меня убить…

– Это мы и так можем, дорогая. Твое разрешение для этого не нужно.

– Тогда… – Шарка, превозмогая боль, потянулась к карману. Громила придавил ее было коленом, но Пригожа замахал на него руками: ему было любопытно.

В лучах закатного солнца, что неохотно пробивались в зал через окошко, острый камень в перстне блестел особенно ярко.

Пригожа приподнял брови, осторожно забрал его у Шарки и положил на ладонь. Массивный, мужской, выполненный из темного тусклого металла в форме двух рваных крыльев, между которыми сидел большой камень, – перстень выглядел грубо, так, словно не желал кому-то понравиться. Но от него явственно исходила странная сила, понятная даже твердолобым людям Пригожи, которые завороженно уставились на трофей.

– Это мне дал кьенгар, – прохрипела Шарка. – Свортек, последний кьенгар Бракадии, правая рука короля…

– Дал, конечно, – перебил Пригожа. – Наверняка сняла, пока сосала его волшебный хрен. Оно что-то делает?

– Я не знаю… Пожалуйста… Отпустите Дэйна…

Пригожа задумался, переводя взгляд с кольца на Дэйна, с Дэйна на Шарку, с Шарки обратно на кольцо. В глубокой задумчивости он поскреб макушку, потер окровавленный подбородок, встал и принялся расхаживать туда-сюда. Кажется, его размышления длились вечно. Даже его люди начали нетерпеливо сопеть, когда наконец он нацепил кольцо на палец и сказал:

– Ну что ж… Я подумал. Взвесил все за и против и решил, что… Да нет, конечно, ты серьезно думала, что после всего этого я возьму невнятное колечко и все забуду? Парни, – повернулся он к своим людям и кивнул на столы: – Отдерем эту шлюху так, чтобы она напоследок поняла, как себя вести с такими, как мы.

Они без труда уложили ее животом на один из столов – у Шарки уже не осталось сил на сопротивление. Один держал ее сведенные за спиной руки, пока другой задирал юбки и стягивал с бедер исподнее.

– Сначала я. Опробую, так сказать, – вдруг она ядовитая? – Пригожа спустил штаны и был во всеоружии. – Все ради вас, мальчики!

Его рука звонко шлепнула Шарку по оголенной ягодице:

– Знаете, я начинаю понимать олуха Душана, – промурчал он, погружая другую руку в густые волосы девушки, пока его подручный разводил ее ноги.

Вот и все. Четверо молодых мужчин, злых и разгоряченных, были ей не под силу, даже будь у нее оружие; с голыми руками, с Дэйном в заложниках – нечего и надеяться спастись… В ее глазу – том, что не заплыл кровью, – все вокруг снова сгущалось и темнело, тени собирались в причудливые очертания, похожие то ли на людей на четвереньках, то ли на собак… Разум оставлял ее.

Точно, собак, думала она, пока все ее тело сотрясалось от яростных толчков. Собаки, ее верная свора, были к ней, в отличие от людей, добры. А тем немногим людям, которые ее любили, пришлось в итоге за это поплатиться.

Она ведь обещала никогда не вести себя, как их с Дэйном мать: словно жизнь не стоила ничего, в отличие от чувства собственного достоинства. На том покойная Анежка и стояла до своего позорного конца. Стоило Шарке единственный раз в жизни выглянуть из тени и нарушить тишину, как ее немедленно постигла та же участь.

В сырой тишине мерно шлепала плоть о плоть да плакал Дэйн. Его держали так, чтобы он не мог отвернуться от сестры. Мальчик жмурился изо всех сил, но иногда что-то заставляло его открыть на мгновение глаза – и судорога рыданий снова сотрясала тощее тельце.

Пригожа проследил за взглядом Шарки:

– Эй, мальчик, – спросил он через одышку, – ты любишь свою сестру?

Тот не отозвался.

– Эй, мальчик! – заорал Пригожа и с размаху ударил Шарку по заду.

– Отвечай, когда к тебе обращается пан! – прорычал громила, державший Дэйна.

– Он не может… Он немой… – пробормотала Шарка, но ее никто не услышал.

Юноша – огромный, как великан, но с мелким лицом – встряхнул мальчика и кинул его на пол, а затем замахнулся ногой. Обитый железом носок сапога пролетел в дюйме от носа Дэйна.

– Отвечай, падаль!

Тени снова сгустились в глазах Шарки. Плотные, четко очерченные, они словно отделились от людей и стен и обросли зубами, шипами, шерстью и когтями, щерясь в пустоту. Предсмертный бред, подумала она с облегчением. Сейчас, еще немного – и все закончится…

«Долго ты будешь терпеть?»

Голос.

Как в тот вечер, когда она хотела отдать Дивочаку проклятое кольцо, он ворвался в ее ум – оглушительный, перекрывший все, что в этом уме осталось. Вместе с Голосом тени отделились друг от друга – натурально, ее стая верных собак с заднего двора трактира.

Одна из теней поднялась на задние лапы. У нее были глаза – хотя в черном вихре их трудно было различить, но Шарка откуда-то знала, что это те самые глаза-пропасти с одинокими белыми лунами, что без отвращения и презрения смотрели на нее в ту ночь.

«Только скажи».

Пригожа ускорился и громко застонал от приближающейся волны удовольствия. Дэйн все так же хныкал на полу, уворачиваясь от издевательского сапога.

«Хватит».

И тени, взвившись с пола, набросились на людей.

Шарка почувствовала, как Пригожа отпрянул от нее – а затем грянул его истошный, пронизывающий до самых костей вопль. Одна из теней – та, что стояла на задних лапах, – кинулась на человека, издевавшегося над Дэйном. Казалось, время замедлилось: Шарка, не смея пошевелиться, смотрела, как клыки черного пса впиваются в лицо, вырывают из него нос, губы и щеки, скручивают огромное сильное тело, как тряпичную куклу, и отбрасывают к дальней стене.

У нее не было времени решать, происходит ли все это в ее угасающем разуме или наяву. С неожиданным приливом сил, словно она не была только что жестоко избита и изнасилована, Шарка подтянула белье и юбки, схватила в охапку Дэйна и бросилась подальше от теней, к большим запертым дверям склада.

– Что-о-о-о это-о-о-о?! – вопил Пригожа, отползая от двух скалящихся теней.

Остальные его люди уже лежали в лужах крови, разорванные на части. Только на Шарку и Дэйна тени, кажется, не обращали никакого внимания; они следили за последним выжившим.

– Убери это! – Пригожа дико выпучился на Шарку. – Убери этих демонов, или, клянусь…

Вся ненависть, собравшаяся в Шарке – не только за этот день, но, кажется, за всю жизнь – вылилась в страшный крик:

– Сдохни!!!

Она вскочила на ноги, вскинула руку, указывая на Пригожу, – и все до единой тени набросились на него с хриплым, совсем не собачьим улюлюканьем.

Первая тень вцепилась ему в пах.

Вторая, старательно примерившись, погрузила когти в некогда красивое кошачье лицо.

Остальные – во все, до чего сумели достать.

Двери распахнулись – и в них несмело заглянули люди Пригожи, которые остались сторожить снаружи. Но тени, собаки, демоны или кем они были, не стали медлить и ринулись в новый бой. Они множились сами по себе: если вначале их было всего трое, то теперь уже огромная многоголовая, многолапая, кровожадная стая черной волной накрыла несчастных, которые даже не успели понять, что произошло. Их предсмертные вопли жалко повисли в воздухе прощальным эхом.

Дэйн дернул Шарку за рукав, указывая на двери. Последние демоны, оставив еще живого, но не имеющего никаких шансов Пригожу, собрались у двери и терпеливо дожидались Шарку.

– Подожди.

Она подошла к умирающему. Его пах был разорван, выдранный член аккуратно уложен на грудь. Из кровавого месива, когда-то бывшего лицом, потрясенно смотрели глаза. Во рту все еще роились какие-то слова, но им уже не суждено было прозвучать. Шарка сняла с его пальца кольцо и нацепила на свой.

«Давно пора», – удовлетворенно проговорил Голос.

Затем Шарка подхватила трясущегося Дэйна, подняла голову на смирных демонов, кивнула им и побежала прочь из пропахшего кровью склада.

Тхоршица утонула в сумятице.

Главная площадь, на которой всего полчаса назад весело торговали, пили, ели, носились, готовились к сожжению чучел, превратилась в место ужаса. Прилежащие улицы наводнили отряды пешей стражи, к ним присоединилась стража конная, но все пребывали в полной растерянности.

Со слов очевидцев, все происходило так: на площадь выбежал человек – судя по нашивкам на плаще, один из ватаги купца Пригожи. Он был весь в крови и хромал. Подбежавшим стражам он сообщил, что за ним гонятся колдун и его демоны, жестоко убившие двадцать человек, – а затем потерял сознание и умер.

Другие говорили, что человек выбежал на площадь уже с демоном на спине, похожим не то на дракона, не то на волка; демон порвал несчастному шею и растворился в воздухе, но со стороны складов к площади приближались такие же полчища нечисти…

Никто уже и не помнил правду, но вот то, что случилось потом, было более-менее ясно.

На площадь действительно хлынула странная вязкая мгла – словно огромная, немыслимая свора бесплотных зверей пронеслась по улицам и скрылась под помостом. Кто-то говорил, что посреди своры бежал человек, вероятно, тот самый колдун, кажется, даже не один. Но во тьме его было не разглядеть, а приближаться к помосту не осмеливался никто.

Затем появился еще отряд конной стражи с арбалетами и окружил помост. Колдуна и его демонов загнали на площадь, чтобы они не сумели затеряться в узких улочках. Ничего не понимающие пешие стражи присоединились к окружению…

А беспорядок становился все сильнее. Люди носились по площади, лишившись разума: кто-то истошно орал от ужаса, кто-то до последнего пытался спасти с прилавка свой товар, кто-то смеялся и хлопал в ладоши: надо же, настоящие демоны! Представление последнего дня зимы в этом году выдалось что надо! Зеваки с улюлюканьем собрались чуть поодаль от помоста.

– Пошли отсюда на хрен! – Глава конной стражи замахнулся на них арбалетом. Те бросились врассыпную, но стоило ему отвернуться, как все тут же вернулись на свои места.

– Капитан, все выходы с площади перекрыты, – доложил белый как простыня страж. – У них не получится уйти… Только если они не летают…

– Че б они летали, – буркнул капитан. – Если это действительно демоны, а не разбойничья шайка, то я – король Редрих!

– Люди говорят, это демоны, капитан! Демоны, похожие на…

– Заткнись! – рявкнул тот и погнал свою лошадь обратно в сторону окруженного помоста. – Никаких демонов не бывает! Уже. Просто окружите и застрелите этих подонков!

Арбалетчики нацелились на плотную тьму подмостков, где скрывался преступник – капитан даже в мыслях не позволял себе назвать его колдуном. Оружие в руках стражей, не привыкших к подобному, ходило ходуном.

– Вы солдаты или что? – взревел капитан в ярости и направил свою лошадь прямо к помосту. – Эй, ты! Кто ты бы ни был, выходи с поднятыми руками!

И вдруг тьма заволновалась, зашевелилась, словно дым на ветру. Руки стражей задрожали еще сильнее, зеваки вытянули шеи, те из них, кто не успел убежать, попрятались за прилавками. Даже капитан, как бы ни храбрился, ощутил, как сердце тяжело бьется где-то в горле.

Тьма расступилась, и из-под помоста вылезла грязная молодая девушка в разорванном платье. Один глаз ее заплыл, скула была рассечена, юбки в крови; шла она медленно, сгорбившись – воплощенная боль. Девушка подняла руки, показывая, что безоружна, нашла взглядом капитана и умоляюще обратилась к нему:

– Пожалуйста… Прошу…

– Ведьма, – прошептал кто-то из воинов.

– Ведьма! – подхватили в народе.

– Ведьма и ее демоны!

– Нет, – слабо возразила Шарка. – Пожалуйста, выслушайте…

– ВЕДЬМА!

Тонко скрипнул металл – у кого-то из солдат сдали нервы, и болт из арбалета полетел прямо в голову Шарке.

Но он не успел преодолеть и половину своего пути. Сотканная из черного дыма рука со множеством когтистых пальцев вмиг возникла в воздухе и поймала болт легко, словно это была разморенная летней жарой муха.

– Что… – Капитан потерял дар речи. Девушка по-прежнему посылала ему умоляющий взгляд, никак не отреагировав ни на стрелу, ни на призрака.

– Пожалуйста, капитан…

– Стреляйте! – резко скомандовал тот – и множество болтов в тот же миг сорвались с тетив. Но теперь уже не одна рука, а огромное множество лап, рук и пастей выскользнули из-под помоста и окружили Шарку плотным кольцом. Болты застыли в воздухе и, повисев так несколько мгновений, градом осыпались перед девушкой.

– Стреляйте! – снова завопил капитан, срываясь на визг.

Новый залп ждала та же участь – только вот кольцо начало медленно растекаться, рассыпаясь на многоруких, многоголовых существ…

Зеваки кинулись врассыпную: не такого представления они ждали. Кое-кто из стражей тоже бросил арбалет и сломя голову кинулся прочь. Лошади бешено ржали и вставали на дыбы.

– Да что с вами со всеми! – заскулил капитан в отчаянии. – Стреляйте!

Крик застрял в его горле, когда одна из сумрачных тварей бросилась на него и повалила с лошади. Капитан упал наземь, скорее услышав, нежели почувствовав, как хрустнуло от удара колено. Прямо перед ним стояла ведьма – вот только в ее глазах больше не было ни мольбы, ни страха. Да и глаза ли это были? Пустые белки светились мертвым лунным светом даже через набухающие синяки. Она стояла, раскинув руки, словно говоря: «Смотри, что ты сделал. А ведь я предлагала иначе».

– Постой, – прохрипел капитан, но опоздал: одна из теней вцепилась ему в горло.

Вопли ужаса, несущаяся куда попало толпа и тени, тени, тени, демоны – они не различали мужчин и женщин, не знали усталости и жалости; вместе с тенями пришел вихрь, который выбил из рам все окна, и к музыке смерти добавился пронзительный звон битого стекла. Казалось, сама земля сотрясается под ногами чудовищ, которые все множились, ненасытные, круша все на своем пути, и с каждой секундой разрушения их мощь приумножалась…

Шарка пришла в себя. Дэйн шлепал ее по щекам и указывал куда-то. Она была не в состоянии думать – то, где она пребывала последний час, было трудно назвать рассудком.

– Что ты хочешь? – сердито спросила она.

Мальчик снова ткнул куда-то в сторону. Трупы, демоны, покосившийся навес помоста, разрушенный рынок… Лошадь. Дэйн указывал на одинокую лошадь капитана – единственную, что не убежала с площади.

Понимание возвращалось к Шарке медленно – и все же до нее дошло, что брат имел в виду. Она поймала лошадь, посадила Дэйна в седло и забралась в него сама.

Сумерки укрыли их, и вскоре они уже мчались через брошенные открытыми в суматохе ворота, покидая растерзанную Тхоршицу.

Навсегда.

IV. Плач

Плач был везде: то тихий, интимный, то надорванный, переходящий в рев, то певучий, как старая песнь. Он поднимался с площади в воздух, рассеивался над городом, замершим в скорби и растерянности, и затем возобновлялся с новой силой. От плача звенело в ушах, но оставалось только терпеливо дождаться, когда он уймется, окончательно растворится в темноте сумерек, и за ним грянет тревожная ночь новой эпохи.

За день, проведенный на прощальной церемонии, герцог Рейнар устал от плача. На середине одного из ритуалов, когда усопшему повязывали на ноги и на руки цветные ленты, он даже подумывал приказать особо усердным плакальщицам хоть немного помолчать. Но вряд ли его величеству понравилась бы такая идея, а Рейнару меньше всего сейчас хотелось приумножать его печаль.

Король выглядел неважно: всего за неделю с тех пор, как принесли роковые вести, неожиданные, как гром в зимнюю ночь, он чудовищно похудел и осунулся. Яркие янтарные глаза потухли, в длинных, по плечи, темных волосах засеребрилось еще больше седины. Никто этого, конечно, не знал: король был одет, как и полагается, в черную мантию поверх церемониального доспеха, корона красовалась поверх накинутого на голову капюшона, – но Рейнару довелось мельком увидеть его до похорон.

Редрих Первый из рода государей Хасгута не горевал так сильно ни в самые черные дни войны с Аллурией, ни в дни, когда в полях Бракадии свирепствовал проклятый Ян Хроуст со своими головорезами. Но в те времена оставалась хотя бы надежда. А сейчас воплощавший ее человек лежал мертвый на каменном алтаре…

Старый первый советник обронил, что только однажды видел короля таким. Это случилось, когда был вероломно убит его отец, славный Теобальд Великодушный. Тогда Редрих не ел, не говорил и не спал, и при дворе поползли слухи, что молодой наследник лишился рассудка. Впрочем, вся Бракадия была охвачена ужасом: никто не ожидал такого предательства даже от свиньи Яна Хроуста. Но тот сумел превзойти самого себя, отравив короля Теобальда, с которым всего пару дней назад подписал на крови соглашение о мире.

Однако в тот раз всего через неделю семнадцатилетний Редрих оправился, словно по волшебству. Ненависть поставила его на ноги, ненависть заставила взять меч, вспомнить об осиротевшем народе и заверить этот самый народ, что он готов стать ему новым отцом. С тех пор уже больше тридцати лет король не давал повода для сомнений, не позволял себе и тени печали. Даже когда все прочие за его спиной начинали перешептываться в панике, даже когда советники, смертельно бледнея, умоляли его остановиться, пересмотреть, передумать – Редрих лишь улыбался своей знаменитой уверенной улыбкой, говорившей: «У меня все решено, и никто не сможет меня переубедить».

И всегда оказывался прав.

Сейчас этой живительной ненависти и король, и народ были лишены. Ее не к кому было приложить, и от этого в душе каждого поселился ядовитый непокой, словно фантом недобитого врага, поджидающий за темным поворотом.

Колонны людей подходили к каменному алтарю с двух сторон, с севера и юга. Рейнар плелся в северной. Казалось, очереди конца не будет. Уже почти два часа члены королевской семьи, дворяне, уважаемые представители древних родов, воины, мудрецы, фавориты короля, родственники почившей королевы и главы гильдий по очереди подходили к алтарю, чтобы принести усопшему последние дары.

В этом нет никакого смысла, сварливо думал Рейнар. Куда они денут весь этот хлам? Вопреки традиции тело не будет погребено в Крипте Великих – усопший с незапамятных времен, перед каждой битвой требовал, чтобы, если он падет, тело сожгли, а прах как можно скорее развеяли. Редрих, конечно, согласился, несмотря на возможное нытье священников Единого Бога. Но их можно проигнорировать: эта смерть, которая для Бракадии означала начало темных времен, для них, наоборот, была лучшим из даров судьбы. Шутка ли: главный язычник и еретик, по совместительству – правая рука короля, соизволил отправиться к своим кровавым богам! Сейчас в храмах святоши, наверное, пируют, танцуют, поют… или что они там делают в случае большой удачи? Едят младенцев язычников во славу господа?

Рейнар вдруг обнаружил, что на него устремлено множество неодобрительных взглядов тех, кто уже воздал почести и дожидался остальных. Кажется, им не понравилось, как он усмехался своим мыслям и совершенно забыл о маске скорби. «Конечно, – подумал он, делая шаг и оказываясь во главе очереди, прямо перед алтарем, – они стоят уже два часа без еды и питья, боясь хоть на секунду утратить печальный вид. А я стою и улыбаюсь – хотя что с меня взять?»

Он подобрался, нахмурился и сжал губы. Герцог Рейнар славился высоким ростом, крепким телосложением, здоровьем быка и всегда мрачным, почти зловещим выражением лица. Усмешка на его губах появлялась нередко, но и в ней было что-то болезненное и угрожающее одновременно.

«Ладно, Рейн, они правы, – уговаривал он себя, – давай попробуем сосредоточиться на том, ради чего мы здесь».

Он заставил себя посмотреть на лежавшего на алтаре покойника – и вдруг понял, что все это время старательно отводил взгляд от воскового лица и рук, сложенных на груди. Смотреть на мертвеца было сложно, хотелось поскорее зажмуриться, сердце разогналось. Он видел огромное множество мертвецов, он вел в бой солдат, он воевал с младых ногтей, но этот труп выглядел странно. Точнее, именно этого человека было страннее всего на свете видеть трупом…

Рейнар отвел взгляд и, чтобы отвлечься, уставился на женщину, подходившую с другой стороны. И это тоже было ошибкой. Он не сдержался и выругался себе под нос; слова, к счастью, утонули в рыданиях плакальщиц.

Невысокая девушка в облегающем черном платье быстро подошла к алтарю, не глядя ни на кого и ни на что, кроме белого лица. Даже не подошла – кинулась к нему жадно, одним сильным рывком преодолев локтей шесть – и без всякого стеснения склонилась над мертвецом.

Рейнар спиной чувствовал перешептывания собравшихся и их неодобрение. Он украдкой бросил взгляд на короля – но тот по-прежнему сидел в своем кресле, прикрыв лицо ладонью; его губы кривились в плохо сдерживаемом плаче.

«Если это совпадение, что она идет прямо передо мной, – думал тем временем герцог, – то я такие совпадения в рот ебал».

Тем временем девушка сняла капюшон, демонстрируя не по-женски коротко остриженную голову и опухшее от слез, но все еще красивое острое личико. На сей раз публика не сдержала удивления, и перешептывания заметно усилились – их было слышно даже сквозь плач. Где же ее знаменитая черная копна до пояса, краса и гордость, предмет ядовитой зависти придворных дам и постыдного вожделения господ?

Ответ не заставил себя ждать: девушка положила к телу почившего длинную толстую косу – ту самую косу раздора – и, склонившись еще ниже к мертвецу, что-то зашептала ему на ухо. Ее слезы закапали на лицо покойника.

Насколько знал Рейнар, традиция не запрещала орошать ушедшего слезами – но он снова ощутил, как над собравшимися набухла волна негодования. Из южной очереди раздалось раздраженное громкое покашливание. Стриженая девушка в последний раз заглянула в лицо покойного, коснулась его щеки и наконец тяжко, словно это требовало от нее огромного усилия воли, оторвалась от него и ушла в круг тех, кто уже попрощался.

Вот и пришла его очередь. Герцог Рейнар подошел к алтарю, собираясь как можно скорее разделаться с церемониальной обязанностью и ускользнуть прочь под привычные ехидные улыбочки и змеиные шепотки. Но, оказавшись перед трупом, застыл. Его могучее тело налилось свинцом; предплечья мучительно заныли…

– Ну что ж, – произнес Рейнар, – пришло наконец и твое время.

Он протянул свой дар: моток толстых ниток с воткнутой в них иглой. Шепотки становились громче, кусали его в затылок, но чем дольше он вглядывался в усопшего, тем меньше его волновало происходящее вокруг.

– Не знаю, как тебе это поможет там, – продолжил он, укладывая дар в ногах мертвеца, – но чертова традиция хочет, чтобы я подарил что-то значимое для нас обоих. Заштопаешь себе плащ…

Он запнулся. Его сильный низкий голос звучал сдавленно.

– Знаешь, я часто представлял, что на этом алтаре – не на этом самом, конечно, куда мне! – буду лежать я, а ты придешь меня провожать, тоже с дурацким подарком. Но вот мы здесь. Ты мертв, а я – жив. Это самый странный из миров. Так глупо. – Герцог Рейнар немного помолчал и закончил как можно холоднее: – Прощай, Свортек.

Он отвернулся и быстро зашагал, почти побежал прочь от алтаря. Резкое раздражение захлестнуло его, обычно невозмутимого. «Все это какой-то абсурд, – думал он, ища в толпе Фубара, – начиная с самой смерти Свортека – бессмертного, несгибаемого, всесильного защитника Бракадии – и заканчивая этим спектаклем». Рейнар своими глазами видел, как Свортек в одиночку откинул армию аллурийцев, высадившуюся на берег с огромных крепких кораблей, а затем и сами корабли пустил на дно, словно они были сложены из бумаги, – и на нем не осталось ни царапины в тот день. Он всего лишь запыхался немного, и то скорее от ярости, нежели от усталости.

Этим олухам в расшитых платьях в его смерть до сих пор не верится, судя по тому, как внимательны они к глупостям вроде срезанных волос Морры или странного прощального дара Рейнара; им совершенно все равно, кто и какой ценой защищал их шкуры все эти годы от Аллурии, от Яна Хроуста и многих других. Зато очень интересно, кто быстрее найдет тропинку к опустевшему сердцу короля…

– Я бы предложил тебе вина, Рейн, но традиции есть традиции, – прошептал ему на ухо Фубар – великан с мальчишеским лицом, мелкопоместный землевладелец, друг детства, бывший оруженосец, боевой товарищ и, по мнению всего двора, любовник Рейнара. – Придется подождать, пока все не воздадут почести.

– Я хочу сегодня накуриться мадеммы как свинья и уснуть сном монаха. Ты со мной?

К его изумлению, легкий на подъем Фубар покачал головой:

– Не получится. Пока ты прощался со Свортеком, первый советник его величества просил передать: после церемонии ты очень нужен в Зале Глухих Стен.

– Что? – простонал Рейнар. Впрочем, к чему-то такому он отчасти был готов. – А зачем, он не сказал?

– Сказал? Мне? – фыркнул Фубар. – Я больше не твой оруженосец, и никто не доверяет мне твои секреты.

– Очень жаль… Но ведь прощание не может длиться вечно. Редрих не в том состоянии, чтобы толкать длинные речи. Подожди меня в нашем месте, и мы…

– Я, конечно, мысли читать не умею, – перебил его Фубар, – но лицо у советника было очень, очень серьезное.

Рейнар снова выругался – на сей раз даже не пытаясь понизить голос.

Спустя какое-то время обе очереди наконец закончились, и присутствующие собрались вокруг алтаря. Лампы погасили, и площадь перед храмом Единого господа освещали теперь только факелы и звезды. Последним воздавал почести его величество, король Бракадии, Галласа и Янвервольского Хвоста, Редрих Первый Самоотверженный, сын Теобальда Второго Великодушного из рода государей Хасгута. В полной тишине он медленно и величественно прошел по коридору, который ему выстроила толпа, неся в руках факел и свой дар – потрепанный старый кинжал. Рейнар знал историю этого кинжала: им Свортек заколол на поле боя врага, который навис над юным Редрихом.

Пока Редрих, склонившись над телом мага, что-то шептал ему на ухо – что-то личное, так, чтобы больше никто не услышал, – Рейнар обернулся и уставился в звенящую темноту. Он, Фубар и все остальные обладатели высокого роста занимали последние ряды гостей. За их спинами площадь заканчивалась и переходила в длинный широкий мост, соединявший Нижний и Верхний Город. На мосту выстроилось немыслимое количество самых лучших, свирепых и верных воинов всей Бракадии, словно в войну. Шутка ли – столько дворян и важных особ в одном месте, похороны великого кьенгара и король, потерявший бдительность в своей черной печали…

Но Рейнара интересовало не это. Он пристально смотрел дальше, за спины воинов – на заполненные людьми площади, улицы, крыши домов, террасы, балконы, даже фонари и деревья Нижнего Города… Там, в этой темноте, разливалась другая скорбь – тихая, перемешанная с ужасом, не облаченная в витиеватые речи и церемонии. Безмолвие детей, лишившихся своего настоящего защитника. Безмолвие людей, потерявших последнюю надежду, людей, которых не впечатляло закованное в латы, вооруженное до зубов воинство.

Герцог не заметил, что плакальщицы давно умолкли. Голос Редриха разорвал тишину и легко разнесся по площади, полетел дальше, к народу, тусклый, но по-прежнему сильный:

– Здар, Свортек, и пусть наша скорбь озарит твой последний путь! Бракадия потеряла величайшего из сыновей. Твое имя никогда не будет забыто; твоя память никогда не будет осквернена. Любовь к тебе никогда не покинет наших сердец. – Он помолчал, словно собираясь с силами. – Ты был мне братом. Я учился у тебя мудрости, храбрости и милосердию. Прости, если я в чем-то перед тобой провинился…

Дворяне слушали молча, без единого движения. А вот простолюдины изумленно разинули рты. Они и представить себе не могли, что король способен перед кем-то извиняться!

– И обрети долгожданный покой.

Рейнар содрогнулся: едва не затушив факелы, на площадь налетел резкий порыв ледяного ветра – последнего отголоска уже отступившей зимы.

Король поклонился телу Свортека и ушел с площади, окруженный гвардейцами.

И грянул новый вой и плач – уже не вымученный, не похожий на пение, а леденящий душу, как предсмертный стон, и пугающий, как истерика ребенка.

«Здар, Свортек!»

«Свортек!»

«Свортек!»

«Ворон Смерти!»

«Дракон Свободы!»

«Последний кьенгар!»

«На кого ты нас оставил, Свортек?»

Рейнар зашагал прочь с площади к своему коню, чтобы поскорее добраться до дворца и больше не видеть мертвое, спокойное лицо кьенгара и не слышать завывания народа. Удовлетворить просьбу короля, какова бы она ни была, и наконец-то броситься в объятия дурмана…

«Свортек!»

Зал Глухих Стен не просто так носил свое неуклюжее название. Строго говоря, это был и не зал вовсе, и стен в привычном понимании здесь не было. Это была площадка на вершине башни, вырезанной прямо в скале – самая высокая точка столицы. Подняться по скале было невозможно, а площадку покрывал огромный купол из толстого стекла. О его происхождении до сих пор ходили самые причудливые слухи. Казалось невообразимым, что кто-то действительно затащил на такую высоту стеклянную полусферу и аккуратно насадил на башню, не отколов ни кусочка. Впрочем, с такими кьенгарами прошлого, как Свортек, ничего удивительного в этом не было. Внутри башни – винтовая лестница на триста тридцать три ступени, плотная дверь с хитрым замком… Да, «стены» этого зала действительно никому бы ничего не рассказали.

Рейнару, голодному и по-прежнему облаченному в церемониальный доспех, пришлось не раз останавливаться, чтобы перевести дух. Вверху кто-то кряхтел и ругался себе под нос. Судя по голосу, это был глава Гильдии Чудес Гримвальд. «Это хорошо», – уговаривал себя герцог. Гримвальд таскается за королем на все собрания, большие и маленькие… Может, все не так серьезно, как показалось Фубару.

Но стоило Рейнару войти под купол, как его надежды рассыпались в прах.

Здесь уже собрались два верховных советника короля и сам Редрих, развалившийся в скромном кресле. Глава Гильдии Чудес без всякого стеснения встал на четвереньки и пытался отдышаться – для человека его возраста это восхождение было поистине героическим. Еще здесь был генерал Златопыт, командовавший центральной армией, и его верный пес по кличке Ураган – один из самых свирепых воинов, каких только видела Бракадия. Ниже Рейнара на голову, худой и жилистый, с хитрыми глазами наемника, он прошел множество войн без единой царапины и за свою верность заслужил не только титул, но и место у трона, поднявшись с самых низов.

Некоторые из собравшихся все еще пытались унять одышку, но король и его советники уставшими не выглядели. Рейнару оставалось только гадать, как они сумели опередить его, гнавшего свою лошадь через притихший город во весь опор. Советники тихо переговаривались, собравшись в маленькую стайку, и беспокойно поглядывали в почти черное безоблачное небо за толстым стеклом.

Герцог опустился было на колено перед королем, но тот устало махнул на него рукой:

– Не нужно, Рейн.

В последний раз ему позволяли не кланяться перед тем, как Аллурия объявила Бракадии и Галласу очередную войну. Рейнар еще раз взглянул на почти распластавшегося по полу Гримвальда и насупился. Тревога в груди стала тяжелой, как ядро. Что на этот раз?

В обитую железом дверцу в полу постучали, и Ураган легко откинул ее носком сапога, словно лист бумаги. В проеме показалась коротко стриженная голова.

«Да какого хрена?!»

Девушка, бледная, тоже с трудом переводившая дух, кинулась из последних сил к королю, но тот и ей велел подняться и помолчать.

Ураган захлопнул дверцу и накрепко задвинул засовы. Зал Глухих Стен освещали три лампы – в их неверном свете лица присутствовавших приобретали жуткую угловатость. Луны сегодня не было, и только приглушенные в память о Свортеке огни столицы рассеивали страшную, древнюю тьму.

Наконец, когда даже Гримвальд задышал ровно и смог выпрямиться, Редрих срывающимся голосом заговорил:

– Видят боги, я умолял его туда не ехать! Я приказывал – но вы ведь знаете, если Свортек что-то решил, его было не остановить, и сам король был ему не указ. А я доверял ему… И вот снова мне в затылок дышит проклятая Аллурия с ее проклятым Блоддуэдом, а где-то на границе с Галласом ходят слухи, что призрак Яна Хроуста собирает под знамена новых повстанцев. Хотя вы, вы меня убеждали, что я больше никогда о них не услышу!

Члены ночного совета стояли перед королем, опустив глаза. Этот монолог Рейнар слышал уже в который раз; король никак не желал принимать новую реальность.

– Я безоружен и разбит, – заключил Редрих. – Все не так должно было происходить. Не так! Гримвальд…

Глава Гильдии Чудес мигом встрепенулся – со скоростью реакции у него всегда было хорошо – и ловко подхватил:

– Его величество имеет в виду, что перед смертью Свортек не успел реализовать наш самый важный план, от которого зависит ни много ни мало дальнейшая судьба нашего королевства и народа. Мы говорим о церемонии наследования великой силы, которую Свортек хранил в себе. Мы собирались разделить Дар между Свортеком и самыми верными и талантливыми его учениками, членами моей Гильдии…

Девушка, стоявшая слева от Рейнара, вздрогнула.

– Свортек сам этого хотел, – сказал Редрих. – Это была его идея. Ему тяжело было нести это бремя. Вы сами видели – он не гордился своей силой, она его душила… Но его упрямство все перечеркнуло. – Его взгляд, прямой и светящийся могуществом, прошелся по лицам присутствовавших. – И все же надежда у нас еще есть.

– Мы не знаем, как именно Свортек собирался это сделать, – снова подхватил Гримвальд, нервно теребя длинную серебристую бороду. – Никаких записей он не оставил, никого не посвятил в секреты своего искусства. Верно ведь, Морра?

– Верно, – глухо откликнулась девушка. – Он лишь твердил, что сделает все сам, так же как сам получил Дар.

– Но тем не менее кое-что может нам помочь.

Справа от Рейнара дернулся теперь уже генерал Златопыт. Даже не глядя в его сторону, герцог чувствовал нервозность этого крепкого, гордого воина. Златопыт коротко прочистил горло и, подбадриваемый взглядом короля, выпалил:

– Кольцо.

«Кольцо?»

Первый советник развернул свернутый в трубочку лист, который он все это время мял в потных руках. На нем в нескольких ракурсах был изображен крупный перстень в виде рваных крыльев, поддерживающих большой острый камень. Рейнар хорошо помнил это кольцо; наверное, его помнили все, кому доводилось встречаться с магом. Свортек не носил никаких украшений, одежда его всегда была хоть и дорога, но проста, и потому единственное кольцо бросалось в глаза. Рейнар никогда не видел Свортека без него. Когда кьенгар погружался в раздумья, он тер кольцо, снимал и вертел в руках. Неужели…

– Мы полагаем, – продолжил Гримвальд, – что в кольце заключалась если не вся, то некая часть Дара. И именно это кольцо может помочь нам в неизбежной войне против тех, кто уже узнал об… уходе кьенгара.

Рейнар коротко взглянул на Морру – та не выглядела ни удивленной, ни ошарашенной.

– Но вот что печально, – заговорил король снова. – Когда тварь, которую мы больше никогда не сможем наказать, нанесла Свортеку удар в спину, кольца на его руке уже не было. Те, кто шел с ним в битву, перстня тоже не видели.

– Его украли? – ахнула Морра.

– Очевидно, – ответил Златопыт. – Мы вместе шли в бой. Перед битвой Свортек, как обычно, всю ночь где-то гулял в одиночестве. Но, когда он погиб и мы притащили его в шатер, вынули из спины кинжал, которым он был заколот, и осмотрели тело, кольца не было.

Король снова начал морщить лицо и жмуриться. Напоминание о мертвом теле Свортека выбило его из колеи. Остальные молчали, и Рейнар решил, что пришло его время.

– Чушь! – громко заявил он. Редрих мгновенно открыл глаза. – Вы действительно думаете, что у такого человека, как Свортек, можно украсть вещь, с которой он никогда не расставался?

– Тогда как ты объяснишь отсутствие кольца? – мигом взвился Златопыт и вплотную подошел к Рейнару. Этот великан был даже выше его. Глаза его метали молнии; он был похож на быка, готового атаковать. – Хочешь сказать, это я его снял?

– При чем здесь ты? – скривился Рейнар и сделал шаг в сторону, чтобы Златопыт не загораживал ему короля. – Его величество же сказал, что, когда Свортек был убит, кольца на нем уже не было. А ты говоришь, что всю ночь он гулял. Может быть, он спрятал кольцо, потому что предчувствовал гибель?

– Предчувствовал? – тихо переспросил король.

– В конце концов, он был кьенгаром и не раз делал очень точные предсказания, – поспешил объясниться Рейнар. – Разве не разумно, ваше величество, спрятать самый могущественный в мире предмет, зная, что скоро погибнешь и не сможешь сохранить его сам?

– Он мог бы оставить его мне или кому-либо из наших солдат в лагере, – заметил Златопыт.

– Свортек? Вам?

– Хватит, – вмешался Редрих, заметив, что генерал собирается снова наброситься на герцога. – Рейн, я понимаю ход твоих мыслей. Но ты не дослушал. Присядьте, если вы устали. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на том, что я скажу.

Рейнар, Златопыт, Ураган, Морра и Гримвальд расселись на полу. Некоторые заметно нервничали: то ли им никогда еще не приходилось так расслабленно вести себя перед королем, то ли они не знали, к чему себя готовить.

– Как вы знаете, Свортек отправился вместе со Златопытом разбить последний отряд Сироток Яна Хроуста, которые засели на севере, – устало начал король. – Край там пустынный, унылый. Городишко Тхоршица – единственное крупное поселение на многие мили, но вряд ли это название вам о чем-то скажет. Однако в ночь перед битвой именно туда отправился Свортек. Гулять. – Он сделал особый упор на это слово. – Свортек никого с собой не брал. Отправился он либо в трактир, либо в бордель, а вернулся в лагерь уже под утро и без кольца, как утверждает его слуга. Что произошло дальше, вы знаете. – Тяжелый вздох и долгая пауза. – Свортек был заколот кинжалом в жалкой битве с оборванцами. Говорят, при нем был только меч, он даже не надел кольчугу… и ни разу не использовал Дар. Только теперь я понимаю, что если его магия заключалась в кольце, то ясно, почему Свортек не колдовал перед смертью. А мы были так убиты горем, что не сразу заметили пропажу. Златопыт, который привез тело, тоже не знал, что кольцо настолько важно, и поэтому не остался в Тхоршице, не стал искать…

– Прости меня, мой король. – Златопыт перекатился на колени, подполз к ногам короля и низко склонился, почти целуя пол. – Это моя вина!

– Это ничья вина, мой славный генерал, – ответил король, склонился к нему и, подняв его подбородок, заглянул ему в глаза. – Ты не мог знать. О кольце догадался магистр Мархедор, но держал свои подозрения в секрете, опасаясь Свортека. Вы ведь знаете, как подозрителен тот был в последнее время… Судьба велела, чтобы Мархедор рассказал об этом в тот же самый день, когда Свортек был убит. Увы нам… Мы распорядились прошерстить место лагеря еще раз и осмотреть трупы, которые не успели сжечь. Однако поиски не принесли никаких результатов. Стало быть, кольцо все же исчезло в Тхоршице. И когда мы уже готовились отдать распоряжение прочесать этот город – благо это крошечный городишко, почти деревня, – нам принесли вести, которые изменили все…

Герцог Рейнар напрягся. Обрывки этих вестей доходили и до него, но ему было недосуг с ними разбираться. Король тем временем поднялся на ноги, чтобы видеть лицо каждого. Он поборол свою горечь и слабость. Истинный дух Редриха Самоотверженного вернулся в немолодое, но еще сильное тело, и в глазах заблестел беспокойный огонь.

– Спустя два дня после того, как Свортек был убит, в Тхоршице случилось что-то странное. Посреди бела дня на главной площади, где проходила ярмарка, появилась свора демонов, похожих на слепленных из мрака собак. Эта свора сопровождала простолюдинку с мальчиком – ведьму, как они говорят. Ее глаза светились белым…

Присутствующие поежились, Рейнар тоже с трудом сдержал дрожь. О да, такое не забыть!

– …Она бешено хохотала, – продолжал король, – и указывала своре, кого разорвать. Вскоре вся площадь была завалена трупами, а ведьма и демоны бесследно исчезли. В тот день центр города был сильно поврежден, дома вокруг площади разрушены, но самое страшное – погибло почти сто человек. Не только солдат и стражи – там были обычные люди: торговцы, зеваки, дети, женщины, старики… Она убивала всех без разбору, пока не расчистила себе путь. Понимаете, к чему я клоню?

Демоны, похожие на собак, слепленных из мрака, – здесь все было очевидно.

– Какая-то девка украла кольцо Свортека! – прорычала Морра в гробовой тишине.

Первый советник развернул два свитка. С первого на собравшихся смотрело нарисованное жирным углем лицо молодой девушки: длинное, веснушчатое, простолюдинское лицо в обрамлении густых светлых волос. Таких в любой деревне встретишь по меньшей мере десяток. Со второго глядел портрет веснушчатого кудрявого мальчишки лет восьми.

– Сейчас эти люди – главные враги Бракадии, – сказал Редрих.

Он все еще стоял, гордо выпрямившись. Рейнар почувствовал, что время расслабляться закончилось, и поднялся на ноги перед своим королем. За ним встали все остальные.

– Мы примерно знаем, куда они направились. Но этого мало… Я собрал вас здесь, чтобы отправить на миссию, от которой зависит судьба королевства. Ты, Златопыт, мой самый талантливый генерал. – Воин встал на одно колено и низко склонил голову. – Ты, Ураган, – лучший воитель из всех, кого я когда-либо встречал. – Тот тоже преклонил колено. – Ты, Морра, – лучшая ученица Свортека. Ты знала его близко, как никто, и была бы первой, кто получил бы разделенный Дар. – Морра опустилась на колени рядом с мужчинами. – И ты, Рейн. Ты и сам все знаешь.

Рейнар с готовностью пал на колено перед королем. «Не накуримся с Фубаром», – подумал он с легкой досадой. Множество других чувств бушевали в его душе, но он пока не мог их назвать. На это потребовалось бы время, которого, конечно, не было.

– Я не могу пожертвовать и минутой, – словно прочитал его мысли Редрих, – вы выдвигаетесь утром и полетите на грифонах. Следопыты, воины, снаряжение и лошади уже ждут вас в Тхоршице. Ваши оруженосцы могут выдвинуться на конях, потому что на всех у меня грифонов не хватит. Они догонят вас, пока вы разузнаете в Тхоршице об этой девчонке и о том, что там делал Свортек. Как только кольцо будет у вас в руках, пусть кто-нибудь прилетит обратно и вернет его мне.

Четверо избранных поклонились.

– Помните, – король раскинул руки – несмотря на усталость, жест вышел величественный, – вы спасаете не себя, не меня, не Дар. Вы спасаете наше единственное, возлюбленное королевство. И всех его детей.

Снаряженные и смирные под воздействием блазнивки, превращавшей их из свирепых, неукротимых монстров в покладистых летучих лошадей, грифоны ждали на вершине Небесных конюшен – высокой башни, с которой в былые времена начинался путь любого небесного всадника. То были трое последних грифонов не только Бракадии, но вообще Северного Мироздания. Когда-то эти животные были одной из причин бесконечных войн с соседями и даже странами более далекими. То, что король согласился снарядить их, показывало всю серьезность положения.

Морра, Златопыт, Ураган и еще двое наездников тоже были здесь. Морра и Златопыт заметно нервничали и держались поодаль от зверей, хотя те не проявляли к ним никакого интереса. Рейнар не колеблясь подошел к самому крупному и старому черному грифону и ласково погладил его по огромному клюву. Грифон посмотрел на него лениво и равнодушно, без радости узнавания; его оранжевые глаза были подернуты легкой пеленой. Старость и одурманенность ему не шли: перья и грива заметно поредели, когти затупились как на передних орлиных лапах, так и на задних львиных. Впрочем, лапы и крылья все еще были налиты мощными мускулами.

– Такеш, Такеш, – пробормотал Рейнар, – что с нами делает время…

Перед его мысленным взором пронеслись калейдоскопом обрывки счастливых воспоминаний из детства, когда он и молодой, прекрасный Такеш, гроза небес, носились над замком Митровиц – рода последних всадников грифонов. Его рода. Редрих настоял, чтобы маленький Рейнар и его братья обучались полету и поддерживали традицию, пока грифоны живы. Затем братья Рейнара умерли, а сам он был слишком занят придворными интригами, как и Редрих, которому тоже было не до грифонов. И вот он здесь…

– Рейн, – окликнули его из-за спины, и герцог, обернувшись, увидел короля.

– Ваше ве… – он попытался преклонить колено, но Редрих схватил его за предплечья – те немедленно заныли – и заставил выпрямиться.

– Мой добрый, верный Рейн, – очень тихо сказал он, вглядываясь, словно впервые, в глаза под угрюмыми бровями. – Я любил твоего отца, кто бы что ни говорил. Он с детства был моим лучшим другом. Разве я могу думать о тебе иначе, чем как о своем названом сыне?

– Ваше величество, – прошептал Рейнар и все же склонил голову перед королем, несмотря на его слабое сопротивление. – Я не знаю никого, кто был бы ко мне так великодушен и добр, как вы…

– С тобой мое благословение. Помни: ты единственный в королевстве, кому я доверяю, как себе. Я верю, что ты принесешь кольцо, и вместе мы защитим Бракадию и всех, кто нам дорог.

Король поцеловал его в лоб, несильно сжав виски руками. Больше никто из присутствовавших не удостоился подобной чести. Рейнар ощутил, как в глазах защипало – от ветра, должно быть.

– Один грифон – двое всадников, – обратился Редрих к остальным. – В каждой паре должен быть опытный наездник вроде Рейнара и этих двух грифоньих извозчиков, которые довезут вас до Тхоршицы в целости.

Златопыт уже сидел в седле золотого грифона; его наездник проверял сбрую. Рейнар не без удовольствия отметил, что лицо генерала приобрело зеленоватый оттенок при виде головокружительной высоты впереди. Ураган и второй наездник на белой грифонихе были готовы уже давно.

Возвышенное настроение Рейнара, вызванное словами короля, испарилось почти без следа. Рядом с Такешем неуверенно топталась бледная как смерть Морра.

– Кажется, вам придется полететь вместе. Проследи, чтобы девушка не испугалась, Рейн, – подмигнул ему король и отошел к своим стражам.

Рейнар подхватил легкую Морру и быстро, даже брезгливо усадил ее на заднее седло, закрепил ремни на поясе и ногах, затем ловко запрыгнул на место первого всадника, затянул свои ремни и выдохнул. Это старое забытое чувство падения и тут же – резкий рывок вверх, сквозь облака… Он даже не подозревал, как сильно скучал все это время по высоте.

Золотой грифон Златопыта ухнул вниз.

Сзади раздалось судорожное сопение. Седло под Рейнаром дернулось.

– Ты в порядке? – буркнул он. Морра не ответила, и он раздраженно обернулся. Ученица Свортека вцепилась в седло; с ее лица сошла привычная высокомерная усмешка.

Второй грифон, немного разогнавшись, прыгнул в пропасть.

– Обхвати меня за талию, – прорычал Рейнар и размял в руках широкие крепкие поводья. – Я не буду повторять дваж…

Морра вцепилась в него так крепко, что он почувствовал на своей коже ее ногти.

Черный грифон с громким клекотом бросился в воздух.

V. Дворняги

Шарка потеряла счет времени. День прошел, два или неделя – она не сказала бы наверняка. Город они покинули уже в сумерках, всю ночь провели в пути, а наутро с востока пришли тучи, такие плотные и темные, что, казалось, ночь и не думала отступать. Тучи принесли дождь.

Она долго приходила в себя. Еще немало времени после побега в теле бушевали ярость и ужас, а перед глазами стояли образы той беды, что она, простая безграмотная девка, устроила, сама не поняв как. Лошадь капитана несла их из последних сил, Шарка безжалостно гнала ее дальше от города, дальше от главной дороги. Сначала по полям, затем – в лес, чтобы скрыться от чужих глаз, раствориться в мокрой тьме, исчезнуть…

Холод проникал в каждую клеточку их тел. Промокший Дэйн лип к сестре, которая и сама сотрясалась от крупной дрожи в своем изорванном, окровавленном платье прислуги. Словно мало было усталости и дождя, животы беглецов мучительно скручивал голод.

Но все это не пугало Шарку так сильно, как полное непонимание, что делать дальше.

У нее с Дэйном не осталось никаких друзей или родственников. По правде говоря, она с трудом представляла себе карту родной страны и кроме Тхоршицы знала всего несколько близлежащих деревень и крепостей да название столицы. На счастье, в седельной сумке нашелся кошель – там было прилично, хватило бы и на новую одежду, и на продовольствие, и, может быть, на новое седло: капитанское точно вызвало бы ненужные вопросы. Но все же для того, чтобы все это купить, требовалось убраться как можно дальше от Тхоршицы – а Шарка совершенно не представляла, как это сделать.

И все же, подбадривала себя девушка, она не так слаба, как думала. Всякий раз, как казалось, что вот теперь уж точно конец, или когда сводило от боли мышцы, где-то внутри открывался очередной источник сил и согревал окоченевшие руки и ноги. Тогда она брала под уздцы лошадь, пока Дэйн спал в седле, и вела ее сквозь чащу; в тенях светились глаза демонов, отгонявших от хозяйки диких зверей.

Она все пыталась воззвать к демонам, мысленно или вслух: приказывала им разжечь костер, найти какой-нибудь еды, указать путь или разведать окрестности. Но черные морды, сотканные из плотного дыма, как из множества темных лент, лишь растерянно смотрели на нее и скалили клыки, как бы говоря: «Мы защитим тебя во что бы то ни стало от всего живого, но не понимаем, чего ты хочешь». От бессилия к горлу Шарки подступали рыдания, но она сдерживалась из последних сил, чтобы не тревожить Дэйна, который и без того был напуган до смерти. Лишь когда он проваливался в сон, она позволяла себе тихо поплакать, зажав рот ладонью.

Нужно было что-то придумать, иначе они так и будут скитаться по окрестным лесам, пока не умрут. Шарке ничего не приходило в голову, как только ехать в Лососевые Верховья, куда звал бедный Душан, погибший по ее, только по ее вине… При этой мысли Шарку снова накрывало волной скорби и вины, а за ней всегда приходили они: перекошенные от ужаса лица, растерзанные, разорванные на части люди Пригожи и сам Пригожа с его издевками, а затем то, что от него осталось. Видения долго истязали ее, удивительно четкие, как живые; отогнать их было невозможно, и Шарке оставалось лишь ждать, пока они уйдут сами. В руке она до крови сжимала кольцо Свортека.

«Смотри», – Дэйн потрепал ее по плечу и указал пальцем вперед. Он впервые обратился к ней с начала побега. Шарка не без труда вынырнула из своих мыслей и посмотрела туда, куда указывал брат.

Они вышли на поляну у скалы. Казалось, огромный камень заблудился и прилег отдохнуть прямо посреди леса, а возмущенные такой наглостью деревья отпрянули от него во все стороны. У подножия скалы Шарка рассмотрела грот, поросший диким можжевельником.

Тени, совсем как любопытные псы, спущенные с поводка, помчались исследовать грот. Никаких звуков за этим не последовало.

– Молодец, Дэйн, – устало улыбнулась Шарка и похлопала брата по ноге. – Здесь и заночуем.

Но мальчик сердито покачал головой и снова задергался в седле, нетерпеливо указывая на скалу над гротом. Шарка подошла ближе и присмотрелась внимательнее: в камне был грубо вырезан огромный жук с ветвистыми оленьими рогами. Под ним, искаженный и переломанный, лежал грифон – явно, по задумке художника, мертвый: из его клюва выпал язык, лапы были бессильно поджаты под тело, крылья обмякли, как у дохлой курицы.

Шарка пожала плечами и не стала говорить Дэйну, что таких жуков вместе с непонятными надписями она уже раз пять видела на стволах деревьев с тех пор, как они оказались в лесу. Кроме жуков ей часто попадались на глаза связанные вместе ветки и палки в форме квадратов и треугольников – некие охотничьи языческие знаки, которые, насколько она знала, уже много лет были запрещены в Бракадии… Но за этим тихим старым лесом явно присматривали люди, которым слово короля было не указ. Вот почему, впервые увидев знаки, Шарка ничего не сказала Дэйну – не хотела пугать его еще больше.

«Что это?»

– Жук – символ Хроуста, – небрежно ответила она и потянулась к брату. – Слезай, мы здесь остановимся.

Дэйн, возражая, снова замахал руками на жука и грифона, но тут его сотряс сильный лающий кашель. Шарка стащила брата с седла и прижала к себе. Мальчик трясся, кашлял и горел одновременно, на щеках у него расцвели алые пятна.

На счастье, грот оказался действительно глубоким и почти сухим. Его пол покрывал толстый слой можжевеловой хвои, в которой роились проснувшиеся по весне насекомые, черви и мошки. Кое-как привязав усталую, оголодавшую, но покорную в присутствии демонов лошадь, Шарка забилась в дальний угол грота, прижала к себе дрожащее тельце Дэйна, укутала его ноги в то, что осталось от юбок, и уставилась на рваный краешек неба.

«Почему я?» – раздалось вдруг в ее голове. Говорил не тот голос, который не разрешил отдать Дивочаку кольцо и заставил бороться, а ее собственный, едва слышный, слабый.

«Почему я?»

Дэйн!

Шарка вскочила как ошпаренная и бросилась к брату. За можжевеловыми кустами уже светлело багровое небо – дожди ушли. Мальчик спал. Шарка начала припоминать: ее сон был тревожен и чуток, она то и дело выныривала из дремы, чтобы проверить Дэйна. Его била лихорадка: он дрожал, то раскидывая во сне ноги и руки, то снова сжимаясь в клубок, скрипя зубами и жуя сухие губы. Только под утро он немного успокоился, и Шарка тоже на пару часов растворилась со всеми своими страхами в тяжелом сне.

Тени-демоны рассеялись. Поддерживать своих новых псов Шарка могла только бодрствуя – без ее сознания они не существовали. Как бы ни хотелось ей думать о них, как о своей стае, все же плотью, кровью и волей демоны похвастаться не могли.

Шарка осторожно вылезла из-за кустов. По поляне медленно разливался тусклый, но уже теплый багрянец утра; лес оживал, треща сотнями птичьих голосов и стрекотом насекомых. На один крошечный миг она позволила себе помечтать, что теперь, без этого черного дождя, в их с Дэйном жизни забрезжила надежда.

А затем она поняла, что лошадь исчезла.

Шарка ясно помнила, что привязывала ее к дереву рядом со скалой, но не могла ручаться, что сделала это правильно и достаточно крепко затянула поводья. Видно, с исчезновением демонов лошадь осмелела и решилась на побег. Следы ее копыт пересекали грязь на поляне и терялись в чаще, примерно в той стороне, откуда они пришли.

Шарка долго пялилась на следы, не шевелясь. Тени сгустились вокруг, безмолвные, растерянные, не способные ничего предложить, кроме своей жажды крови.

– Суки! – завопила Шарка и бросилась на теней, размахивая руками, как если бы разгоняла дворняг. – Это все ваша вина!

Они отпрянули, сверля ее белыми светящимися глазами, – пустые куски мрака, верные, но такие бесполезные, грозное оружие без разумной руки.

– И ради всего этого… Ты… – Шарка сама не понимала, что она хочет сказать. – Убирайтесь! Не хочу вас видеть!

К ее удивлению, глаза теней тут же потухли. Мрак развеялся по ветру и затаился под корнями деревьев и в глубине чащи. Она громко выругалась себе под нос и залезла обратно в грот. Дэйн проснулся – наверное, она разбудила его руганью – и сидел, привалившись спиной к скале.

– Как ты? – спросила она.

Брат пожал плечами, и его снова сотряс кашель.

– Я понесу тебя, – прошептала она, гладя его по мокрым кудрям. – Хрен с ними со всеми, давай просто найдем людей…

«Понесешь? Почему? Что с лошадью?»

Шарка закусила губу: плач снова поднялся откуда-то из жалобно урчащего, сжавшегося желудка и подкатил к горлу. Дэйн, кажется, понял все по ее лицу.

«Нас поймают. Давай просто подождем, и мне станет лучше».

– Нет! Не станет лучше! Ты не умрешь здесь из-за меня!

Она взяла его за руку и вывела из грота, а затем взвалила себе на спину. Дэйн был легкий. Солнце, уже поднявшееся над краем неба и разгоравшееся все ярче, снова придало Шарке бодрости, хотя усталое, голодное, ноющее от ран и надругательств тело дрожало от каждого ветерка. «Мы это сделаем, – сказала она себе, – мы уже пережили такое, что…»

– Ни с места, или я буду стрелять, – просипел вдруг незнакомый мужской голос.

Шарка замерла. Она не видела говорившего: в утренней мгле лишь ближайшие деревья и скала не теряли своих очертаний, но пространство между ними и лесная чаща были залиты белесой дымкой. Против невидимого врага демоны бесполезны – им нужно было знать, на кого нападать.

– Кто вы такие? – спросил незнакомец. – Что делаете в этом лесу? Лазутчики?

– Разве мы похожи на лазутчиков? – тонко спросила Шарка, обшаривая взглядом поляну и пытаясь незаметно повернуться: ей казалось, что голос исходит от скалы. Дэйн на ее спине задрожал сильнее. Он весь горел и взмок от пота.

– Я тут задаю вопросы, – продолжал голос. – Еще раз спрашиваю, что вы здесь делаете?

– Мы потерялись, наша лошадь ускакала, а мой брат болен, – лепетала Шарка. Ей уже почти удалось обернуться к скале. – Мы сбежали из города, там случилась какая-то беда… Я работала в трактире, со мной там плохо обращались, вот мы и решили уйти…

– Из города, значит? – В голосе прозвучал лед. Послышался шорох тетивы – арбалет? Натянутый лук? – Тогда понятно, на чьей вы стороне!

Она уже видела скалу краем глаза, но не решалась поднять голову – лук в руках незнакомца заскрипел громче, стрела могла сорваться с тетивы в любое мгновение. Тени собрались, почернели, набухли, но толку от этого не было, пока Шарка не видела нападавшего…

Внезапно ее взгляд поймал вырезанного в скале жука, нависшего над мертвым грифоном, – и проснулся Голос. Коротко, но твердо он рявкнул:

«Это оно. Говори».

– Нет, мой пан! – закричала Шарка. – Наш отец погиб за Яна Хроуста несколько лет назад. С тех пор мы были вынуждены жить в Тхоршице, у нас никого не осталось. Но умоляю вас, поверьте: я ненавижу город не меньше вашего!

Незнакомец помолчал. Его лук снова скрипнул – на сей раз расслабленно. Шарка вытянула шею, но, чтобы посмотреть на скалу прямо, ей понадобилось бы рискнуть и сделать шаг. Все же она чувствовала: ложь попала точно в цель.

– Так просто в этот лес не забредают, – сказал человек. – Вы ушли слишком далеко от дороги. Тут очень опасно.

– Говорю же, – нетерпеливо ответила Шарка, стараясь не запутаться в своей выдумке, – мы убежали оттуда, как только смогли. Больше не хотели оставаться с этими людьми. Решили найти тех, кого знал наш отец…

– Как звали отца?

– Он… Его имя…

От напряжения она совсем забыла о Дэйне – и вспомнила, только почувствовав, как руки соскальзывают с ее плеч. Тело мальчика мягко шлепнулось в траву и мох. Шарка, забыв о незнакомце, рухнула на колени рядом с братом. Его рот судорожно втягивал воздух и выталкивал страшный мокрый хрип. Веки трепетали в бреду.

– Нет! – заорала Шарка, тряся Дэйна онемевшими руками.

Незнакомец спрыгнул со скалы и кинулся к ним. Оказалось, это был бородатый мужчина средних лет, охотник, судя по оружию и одежде. Взгляд с подозрением метнулся к Шарке из-под густых бровей, затем чужак отложил лук, достал флягу и поднес ко рту Дэйна. Захлебываясь и давясь, Дэйн сумел сделать пару глотков и обмяк в траве.

– Плохо, – проворчал охотник, ощупав лоб мальчика. – Конечно… В таких лохмотьях… В такое время…

Шарка вцепилась в руку охотника и заставила его посмотреть на себя. Ее не волновало, как дико она выглядит со своим заплывшим глазом, израненная, изможденная. Она даже забыла, что теперь может натравить на него своих теней. Точнее, об этом она все же помнила – но какой был в этом смысл?

Работа в трактире кое-чему Шарку все-таки научила. Уже по лицу человека она могла понять, с кем можно поторговаться, а на чью милость не стоит рассчитывать. Лицо охотника, обветренное, покрытое щербинами и шрамами, не было лицом изверга или ублюдка. В его диковатых глазах горело что-то другое…

– Пожалуйста, – взмолилась она и припала к его руке, – помогите ему.

Мужчина выдернул ладонь из ее хватки, немного подумал, поводив челюстью взад-вперед, и шумно вздохнул:

– Унести его сможешь?

Охотник по имени Хоболь считал себя хранителем этого леса – границы, которая разделяла «потонувшую в городской грязи» Бракадию и пустынные земли загадочного горного Галласа. Всю свою молодость он провел, сражаясь за Яна Хроуста, а когда тот пал, ушел в лес своих предков, чтобы «ни одна мразь не смела явиться сюда со своими вонючими топорами и пилами». Хоболь нашел заброшенный дом лесничего, привел в порядок и даже расширил, превратив в приют для путников, но открывал свои двери лишь тем, кто разделял его мнение о проклятой свинье Редрихе Первом.

Приют Хоболя и впрямь было бы трудно найти случайно: он находился в расселине меж двух огромных скал, к которым вела единственная хитрая тропинка. Путь казался бесконечным: то в гору, то с горы, то через горную речку. Один раз пришлось пройти под водопадом – оказалось, что за завесой воды скрывается проход сквозь скалу… Шарка, впрочем, даже не пыталась запомнить дорогу. Ее волновал лишь пожираемый жаром Дэйн, которого она несла на спине. «Только не умирай, только не умирай, только не умирай», – шептала она себе под нос, пока Хоболь молчал. А когда охотник заговаривал, она жадно ловила каждое его слово, лишь бы не дать страху поглотить себя целиком.

Приют как раз пустовал. Это была грубоватая, но крепкая пристройка к аккуратному домику лесничего с небольшим двориком. Оба строения были так щедро украшены рогами оленей, серн и козлов, что издалека напоминали огромных ежей. Зато резных жуков Шарка нигде не заметила: наверное, на случай незваных гостей-горожан Хоболь не очень-то выставлял напоказ, кому хранит верность.

Они занесли Дэйна внутрь. Хоболь, не тратя лишних слов, раздел мальчика, хорошенько растер его водкой и закутал в шерстяное одеяло, затем принес какой-то похлебки. Есть Дэйну не хотелось: из вежливости заставив себя проглотить пару ложек, он зарылся в одеяла и снова забылся глубоким сном.

– С ним все будет нормально, – хмуро сказал Хоболь. – Пора тебе тоже привести себя в порядок.

Он нагрел ей немного воды в котле и даже раздобыл где-то в своих закромах походную одежду с мужского плеча. Впервые за два дня оказавшись наедине с собой и нагишом, Шарка осмотрела свои раны – и не поверила глазам. Там, куда еще накануне было больно нажать, теперь желтые синяки выглядели так, словно им не меньше недели. Раны и царапины затянулись, покрывшись тонкой бледной кожицей. Даже синяк под глазом почти сошел. Как же мало она еще знала о своем непрошеном Даре! Вот о чем думала Шарка, перекладывая кольцо Свортека в нагрудный карман куртки. И нет никого, кто мог бы подсказать…

Тени зашевелились в углах ничем не освещенной комнаты, подобострастно улыбаясь широкими пастями. Следом в ушах загремел крик Пригожи: «Убери это! Убери демонов!» – а затем перед глазами встало его лицо, превратившееся в кровавую кашу… Шарка вцепилась в волосы, которые только что заплела в косу, словно пытаясь вырвать их вместе с воспоминаниями.

«Убери! Убери! Убери!»

Неужели это навсегда?

За перегородкой Хоболь уже приготовил для нее миску похлебки. Шарка набросилась на немудреную еду и расправилась с ней за мгновение.

– Глупые дети, – проворчал Хоболь. – Чем вы думали? Одни, без еды, без карты, в лохмотьях…

– Это вышло случайно, – сказала Шарка.

Охотник тем временем вытащил откуда-то две деревянные стопки, разлил по ним водку, одну оставил себе, другую протянул Шарке.

– Простите, я не…

– Это гостеприимство, а не прихоть, – отрезал Хоболь.

Она покорно проглотила, и глотку обожгло; оттуда жар пошел дальше, разлил тепло по груди, заставил закашляться. Хоболь коротко рассмеялся:

– Неженки городские! Жизни не знаете. Так откуда вы убежали?

– Из Тхоршицы, – прохрипела Шарка. Она знала, что он задаст этот вопрос, и размышляла над ним всю дорогу до приюта. Решила, что лучше сказать полуправду, чем попасться на глупой лжи, назвав незнакомый город и невпопад отвечая на вопросы о нем, если Хоболь вдруг оттуда. – Бывали там?

– Езжу, но давно уже не был. Пару недель никуда не выбирался. Все некогда. В весеннем лесу забот хватает. Давно не видел людей, зимой по этим краям никто не ходит. Хоть скрасите мое одиночество.

Хоболь как-то странно хрюкнул, налил себе еще водки и выпил. Значит, новостей он тоже никаких не слышал.

– Вам повезло, что встретили меня: этот лес кишит волками, рысями, медведи уже проснулись. Еще денек, и, поди, собирал бы я ваши косточки!

– Мы так вам благодарны, – сказала Шарка и выложила на стол перед охотником стопку монет – явно больше, чем Хоболь рассчитывал, судя по его подпрыгнувшим бровям.

Стопка монет на столе, только собирает ее не Хоболь, а Дивочак… Чертова память снова решила подкинуть непрошеных картинок. Лицо Дивочака всплыло перед Шаркой отчетливо, до последней морщины на недовольно нахмуренном лбу. Что с ним сейчас? Наверняка его арестовали… Опрашивали… О трактире, о кьенгаре, о шлюхах…

– Эй, – окликнул ее охотник. Шарка дернулась. – Ты в порядке, птичка?

«Птичка?»

– Да. – Шарка, как ни в чем не бывало, улыбнулась, подалась вперед, навалилась грудью на столешницу и кивнула на бутылку: – Можно мне еще?

– Дэйн! Эй, Дэйн! Ты спишь?

Шарка ввалилась в комнату, едва не уронила свечу, неловко поставила ее на столик у кровати и растормошила мальчика. Хотя была уже глубокая ночь, он не спал.

– Как ты, братец? – спросила Шарка. Она чувствовала, как разит от нее водкой, но лицо словно само собой расплылось в улыбке.

«Лучше, – ответил Дэйн. – Ты что, пьяная?»

– Дэйн, я придумала, куда мы поедем, – жарко зашептала Шарка, пропустив вопрос. Она схватила его в охапку, прижала к себе, как куклу. – Поедем в Высокий Янвервольт, братец! Помнишь, мама рассказывала? Помнишь?

Он высвободился из хватки и показал: «Мама говорила, что там жили ее родители».

– Так может, до сих пор живут? – Глаза Шарки расширились. – А если и нет, то кто-нибудь должен их знать и помнить! Мы доберемся туда – охотник мне рассказал, дорога не очень сложная, просто длинная… Но он обещал дать нам карту, еду, может, даже ослика…

«Обещал? – лицо Дэйна осунулось, что придало ему взрослости. Он жестикулировал так быстро, что в глазах Шарки мир норовил перевернуться с ног на голову. – А что он хочет взамен?»

– Это не важно, это не твое дело, Дэйн, – сердито отозвалась Шарка и обиженно нахохлилась; от ее радости словно оторвали большой кусок. Немного остыв, она продолжила: – Главное – нам есть куда идти! Хоболь разрешил остаться здесь еще пару дней, чтобы ты окреп, а потом мы сразу двинемся в путь. Посмотри на меня!

Он и так смотрел на нее, но Шарке этого было мало: она взяла его лицо в ладони и притянула к себе, чтобы лбы соприкоснулись:

– Я все исправлю, Дэйн. Скоро все закончится!

Стражи не соврали: зрелище и впрямь было душераздирающее. Рейнар немало повидал на войне с Сиротками, с аллурийцами, с галласцами; на его руках умирали враги, солдаты, друзья. Он сам не раз перевязывал и зашивал раны, добивал умирающих, отправлял на тот свет здоровых и сильных – но такого ему еще не приходилось видеть.

Сын богатейшего купца Тхоршицы очень слабо напоминал человека. Это был просто кусок мяса, где-то еще кровоточащего, где-то уже гниющего. Рейнар беззастенчиво спрятал нос в надушенном платке: без платка его бы уже давно вырвало у постели умирающего. Лицо было порвано, плоть свисала лохмотьями с рук и ног. Гениталии, говорят, тоже оторвали… Оставалось лишь гадать, за что в этом теле еще цеплялась жизнь. Впрочем, порой даже самые ужасные ранения были бессильны перед теми, кто хранил в сердце надежду.

– Никто не знает, сколько он еще протянет, – бормотал Пригожа-старший. Он держал руку своего сына, перебинтованную так, что та больше походила на окровавленную подушку; по его лицу непрерывно стекали слезы. – Наш единственный сын, долгожданный; моя жена Белия умерла, рожая его. Всего лишь девятнадцать лет, пан герцог… Я собирался женить его в этом году…

– Мне очень жаль, – в который раз пробубнил Рейнар.

Юноша вдруг открыл глаза и уставился на него неподвижным мутным взглядом человека, стоящего между двумя мирами. Рейнар хорошо знал такой взгляд.

– До чего усердный, талантливый, добрый парень, настоящий бракадиец. Он мог принести столько пользы его величеству, – продолжал отец словно в забытьи. – Я уже думал, что не могу иметь детей, как пришла ко мне как-то утром Белия и объявила: «Южин! Угадай!» О, какое счастливое было утро…

– Послушайте, – нетерпеливо перебил его Рейнар. Попытался было отнять от лица платок, но завтрак немедленно подскочил к горлу, и попытка была провалена. – Вашему сыну удалось хоть что-нибудь рассказать о случившемся?

Пригожа поднял голову – осторожно, словно без его надзора сын мог немедленно умереть, – и теперь две пары мутных зеленых глаз смотрели на Рейнара, а тому хотелось провалиться сквозь землю. «Ох и мягкий ты стал, Рейн, за эти пять лет!»

– Он пытался, мой герцог, – ответил купец. – Видят боги, мой сын собирал все силы и пытался что-то сказать, но эта тварь порвала ему губы, язык… – Он споткнулся на полуслове, мужественно сдерживая рыдания. Глаза Пригожи-младшего тускло сверкнули, и Рейнар отчетливо понял: не надежда, а ненависть поддерживала жизнь в этом убогом теле. Ненависть такая упрямая, что, возможно, парень не умрет, а оправится, чтобы кормить эту ненависть тем, что от него останется.

– Хорошо, не буду вам далее докучать. Вы и так уже очень помогли. Буду за вас молиться.

Это была, конечно, ложь: Пригожа ничем не помог, а молиться герцог перестал уже много лет назад. Стараясь больше не встречаться взглядом с Пригожей-младшим, он развернулся к выходу – но на его предплечье вдруг крепко сомкнулись чужие пальцы.

В любой другой обстановке он такого бы не допустил: трогать высокородного пана без разрешения не смеет никакой купец, это всем известно, а уж за руки Рейнара хватать не может вообще никто, это уже личное. Но Пригожа решительно впился в его ноющую плоть, приподнялся на носки и – еще одна невиданная наглость! – прошептал на ухо:

– Я много слышал о вас, мой герцог, и знаю: вы – человек чести. Умоляю, найдите и накажите эту тварь! Отомстите за моего единственного сына и за семьдесят других ни в чем не повинных душ, которых она убила!

Раздражение притупилось, и Рейнар коротко кивнул. Хватка ослабла, и герцог чуть ли не бегом выскочил из пропахших гнилью и травами покоев, а затем и из укутанного скорбью поместья.

На улице было светло. Год и впрямь выдался теплый, яркий: начало весны ощущалось как ее середина, на деревьях уже набухали почки и щебетали наперебой птицы. От этого все, что происходило в городишке, казалось бредом, шуткой чьего-то воспаленного сознания. Солнце радостно заливало площадь, с которой еще не убрали разрушенный помост, перевернутые прилавки и битое стекло. Дожди накануне смыли кровь с брусчатки, но не стерли ужас и смятение с лиц людей. В маленьком городке каждый потерял кого-то знакомого. А забрала этих людей сила, которая, как они думали, ушла из мира навсегда, – ведьма в окружении сотканных из тьмы псов. Многие так и не смогли в это поверить и клялись, что видели на площади самого Свортека, восставшего из мертвых. Мол, он хохотал и кричал, что это расплата Тхоршице, не так давно укрывавшей у себя людей Яна Хроуста.

Рейнар устало поплелся к «Хмельному Кабанчику». Генерал рассудил, что это идеальное место для ожидания новостей от местных следопытов, которых разделили на две группы и отправили искать следы шлюхи. Те не заставили себя долго ждать и в день прилета людей короля уже нашли неподалеку от дороги, ведущей к горам, бесхозную лошадь с упряжью и седлом капитана конной стражи. Дальше дело оставалось за малым: дождаться, когда парни нападут на след Шарки и ее брата, и отправиться за ними, прихватив с собой отборных воинов из соседней цитадели, а также солдат Златопыта – на случай если ведьма откажется отдать кольцо мирно.

Эта часть плана вызывала у Рейнара беспокойство. Ему не раз приходилось видеть, до чего бесполезно против Свортека любое оружие. С тем же успехом можно попытаться убить медведя палкой… Но Златопыт – человек, много лет сражавшийся с кьенгаром бок о бок! – был отчего-то убежден, что сможет справиться с девчонкой и так. Что ж…

«Хмельной Кабанчик» был тих и пуст. Теперь, когда в покоях трактира расселили высоких особ, ни о каких случайных людях с улицы не могло быть и речи. В каждом углу сидело по вооруженному до зубов солдату, а местные обходили трактир стороной. Зато в день, когда выяснилось происхождение ведьмы, они едва не подняли на вилы трактирщика и всех, кто работал в его заведении. Умеющие писать покрыли стены «Кабанчика» проклятиями и угрозами, а те, кто грамотой похвастаться не мог, ограничились рисунками членов, кишок, отрубленных голов и тому подобного, у кого на что хватило храбрости.

А когда пришли стражники, разогнали людей и оцепили помещение и двор, вокруг «Кабанчика» начали каждый день то тут, то там появляться собачьи трупы. Всех бесхозных собак Тхоршицы поймали и забили от греха подальше прямо в день трагедии: слишком уж демоны, по словам очевидцев, напоминали псов. Кто-то в трактире, спасаясь от наказания, проболтался, что Шарка всю жизнь подкармливала помоями свору на заднем дворе. После этого началась безжалостная облава.

Сейчас одинокое старое дерево во дворе трактира как раз обзавелось очередным «подарком». Мелкий пес был прибит длинным гвоздем прямо к стволу. «Интересно, здешние стражи настолько тупы, что не заметили, как кто-то приколачивает к дереву визжащую дворняжку? Или все видят, но попустительствуют?» – подумал Рейнар.

– Ты! – крикнул он стражу, дежурившему у входа. Тот, спотыкаясь от волнения, кинулся к герцогу. Рейнар указал на дерево: – Это еще что такое?

– Босяки, мой пан, – заморгал тот.

– Я вышел отсюда два часа назад, и пса здесь не было. А на дежурстве, я точно помню, стоял ты.

– Я… ну, они… – Страж что-то мямлил, а над бровью у него залегла глубокая морщина: меньше всего на свете он ожидал, что высокому герцогу есть дело до мертвой шавки.

– Ты снимешь это немедленно, – Рейнар наступал на несчастного парня, как разъяренный медведь, – и если я еще раз увижу рядом с трактиром нечто подоб…

– Пан герцог, прекрати! – раздался недовольный голос генерала Златопыта с крыльца трактира. – Стража хорошо поработала в эти черные три дня. Невозможно уследить за всем.

– Но собаку ты все равно снимешь. – Рейнар даже не взглянул в сторону генерала.

– Да, мой герцог…

– Рейнар! – взревел Златопыт.

Рейнар наконец повернулся к нему. Странно было видеть генерала в одежде горожанина, без знаменитого двуручного меча за спиной, с волосами, собранными в растрепанный хвост, но все еще не по-простолюдински блестевшими на солнце, как жидкое золото. Но грозной стати он не потерял. Напротив, на фоне бедных, сгорбленных и подозрительно щурившихся горожан он стал словно еще выше и крупнее – эдакий герой-великан из легенд.

– Собаку ты снимешь, – повторил Рейнар и пошел за Златопытом.

Внутри было темно и душно. Разбитые окна уже заколотили – не хватало еще, чтобы какие-нибудь новые мстители напали на главных воинов короля. Помимо стражей в комнате были трактирщик и двое следопытов, которые склонились над кучей карт, но послушно вскочили, чтобы отдать честь высокородному пану.

– Напомни мне, почему мы решили остановиться именно здесь, – сварливо сказал Рейнар. – Почему нельзя было остаться в лесу рядом с грифоном, например? Или выбрать другой постоялый двор, который никто не пытался сровнять с землей?

– Потому что девчонка могла сюда вернуться, – терпеливо объяснил Златопыт и сел за накрытый на двоих стол. – Ей больше некуда идти, насколько я знаю. Тут бы мы ее и сцапали. Лично.

– Ну да, прибитая к дереву собака, которую она подкармливала, ее бы совсем не смутила. Как и пятьдесят стражей внутри и вокруг.

Златопыт сморщился, не донеся ложку с супом до рта:

– Помолчи. Сядь, поешь и послушай, что я скажу.

– Я не голоден. Меня тошнит с тех пор, как мы сюда прилетели.

– Великого всадника грифонов укачало?

– Не поэтому…

– Нет, поэтому, Рейнар. Король зря оставил тебя при дворе. Ты стал мягкий, вредный. Ты не был таким. – Златопыт помолчал, чтобы проглотить еду и дать Рейнару обдумать его слова. – Лучше бы ты остался со мной. В армии. Пусть ты уже не великий воин, как раньше, но…

– Мой генерал, – перебил Рейнар раздраженно, – мне плевать на собаку. Это просто неумно, если ты действительно рассчитываешь на возвращение девчонки.

– То был изначальный план. Сейчас все уже поменялось.

Рейнар заметил, что на плече у одного из следопытов сидит иссиня-черный сокол с головой, покрытой клобуком. Златопыт вытер платком капли супа с усов, запустил руку в карман и кинул Рейнару крошечный сверточек.

– Они нашли ее. Первая группа, естественно. Мы выдвигаемся через полчаса, вторая к нам присоединится по пути. Так что советую поесть.

Он отставил тарелку, залпом осушил целую кружку пива, поморщился и вышел из трактира на воздух. Судя по лицу, генерал был очень доволен тем, как продвигается его миссия.

Без Златопыта в трактире стало просторно и тихо. Следопыты свернули свои карты и вышли вслед за ним. Только глаза стражей в этой искусственной тьме поблескивали из-под забрал, да иногда цеплялся к Рейнару вороватый взгляд трактирщика из-под воспаленных век. Да уж, всю жизнь прислуживать быдлу и пьяницам, чтобы затем за неделю принять у себя людей, более всех приближенных к королю…

Первое, что они со Златопытом сделали, прибыв в город, – допросили трактирщика, чудом спасшегося от народного гнева. Спрашивали о девчонке, о ее прошлом и о том, что случилось прежде, чем она разнесла в одиночку полгорода. О том, не видел ли он на ней каких-то новых вещей после визита Свортека – ну там, какой-нибудь милой безделушки… Трактирщик, едва живой от страха, выложил им все как на духу, но ничего особо полезного они из этого не извлекли.

Однако сейчас Рейнару нужно было другое, совершенно не связанное с миссией. Он навалился на стойку – трактирщик испуганно отпрянул, но в считаные мгновения поборол себя, морщась от боли. Да, отделали его здорово, просто удивительно, как засранец умудрился выжить…

– Эй, – прошептал Рейнар, – как там тебя, Дивочак, да? Мне нужно кое-что раздобыть, может, ты знаешь где.

– Я весь внимание, мой герцог, – пролепетал Дивочак разбитыми губами.

– Где я могу найти мадемму?

– Найти что? – неподдельно удивился тот.

– Мадемма. Кристалл блаженства… – Трактирщик неуверенно покачал головой. – Да ладно тебе, не делай вид, что не понимаешь.

– У нас тут такого нет, мой герцог, клянусь, – выпучивая глаза для убедительности, зашептал Дивочак. – У нас тут за такое смертная казнь… Приказом короля… Разве что кто травку выращивает, ну вы знаете. Но кристаллы…

Рейнар застонал и уронил голову на стойку. Как же он не подумал?

– Но рулька сегодня вышла хороша! – выпалил Дивочак. – Попробуйте, пан герцог; я распорядился для вас и генерала. В этот раз уж точно вышло лучше, чем в тот, что со Свортеком! Хотя и непросто было, никто не хотел продавать свинину. Сволочи…

Его глаза заблестели при воспоминании о недавних событиях, да и сам он, кажется, напугал себя тем, что откровенничал перед герцогом. Но тот поднял голову и с любопытством спросил:

– А что со Свортеком? Ему не понравилась еда?

Странно, за все те часы, что они со Златопытом опрашивали Дивочака, ни разу не додумались спросить, как вел себя в тот вечер Свортек. Про кольцо спрашивали, про девчонку спрашивали, но вот о нем самом…

– Сказал, представляете, – захихикал Дивочак и резко оборвал себя на полуслове. Рейнар подбадривающе кивнул. – Сказал, что превратит меня в псину, потому что еда ему не понравилась. Сказал…

Трактирщик нахмурился, словно внезапная – и странная – мысль пришла ему в голову.

– Это его слова, а не твои, – нетерпеливо сказал Рейнар. – Ну?

– Сказал, что моя еда не годится для последнего ужина, – потрясенно продолжил Дивочак. – Как будто знал, что умрет.

Рейнар нахмурился:

– Больше он ничего такого не говорил? «Последнее пиво»? «Последняя шлюха»?

– Нет. Простите, пан герцог, что не сказал сразу, – снова начал плакаться Дивочак. – У меня совершенно вылетело… Свортек тогда смеялся, сказал, что плохо шутит. Я не придал значения… О, боги…

– Забудь. – Рейнар убрал локти со стойки и повернулся к выходу. – Он действительно шутил дерьмово. И время от времени нес бред, которого никто из нас не понимал.

Герцог вышел во двор. Солнце скрылось за облаками; без него город посерел, как ему и полагалось, и замер в ожидании какой угодно развязки.

Собаку с дерева сняли. От нее остались только дыра от гвоздя в коре, как рана, да лужица крови в корнях.

Шарка сидела на крыльце приюта с бутылкой в руке, без всякой мысли улыбаясь луне. Ночь была ясная, теплая, дружелюбная; даже шорохи и скрипы леса уже не пугали девушку. В конце концов, ее тени, верная стая, тоже были здесь, рассеянные во мраке.

Луна, звезды и глаза демонов двоились. Тело было таким тяжелым, что уже долгое время Шарка заставляла себя встать, но с каждым глотком становилась все тяжелее, заваливалась на крыльцо. «Ну и что, – думала она. – Дэйн все равно спит, Хоболь охотится, кому какое дело?»

Здесь не было никого. Ни Дивочака, от которого она убежала; ни трупа Душана в стогу сена; ни Дэйна, на которого замахивались обитым железом сапогом; ни Пригожи с кровавой кашей вместо лица; ни стражей и зевак на площади… Ни матери…

Все это исчезало, едва в ее горле разливалась обжигающая волна. Водка закончилась, и Хоболь продал ей какую-то лесную настойку на травах. От нее крутило желудок, но со своей задачей пойло справлялось не хуже. Забыть, запить и наедине с луной, бесконечно порывающейся убежать за кроны, просто порадоваться способности дышать. Шарка откинулась на спину, снова проваливаясь в крыльцо, и закрыла глаза. Счастье беспамятства…

Вдруг ее руки оказались в тисках. Ее резко поставили на ноги, но она сразу же рухнула на колени и, открыв глаза, увидела перед собой темные очертания, расплывавшиеся так, что стоило больших трудов понять, сколько здесь на самом деле людей. Замотанные с ног до головы в черное мужчины, большие, злые и непонятно чего хотевшие, тащили Шарку куда-то.

– Я же вас пр-р-росто в кл-клочья разорву, – заплетающимся языком прорычала она. – Не заставляйте меня…

Мужчины засмеялись. Один что-то сказал второму, она не поняла ни слова, а потом ее снова потащили.

– Не заставляйте меня! – повторила Шарка, чувствуя, как накатывает гнев. «Почему они не слушают? Неужели придется снова оторвать кому-то голову, вырвать кишки, снять с черепа лицо? Ради чего?!»

– Эй, тупицы, – раздался вдруг новый голос – четкий, звонкий, высокий.

Похитители отпустили Шарку, словно им не очень-то и хотелось с ней возиться, и повернулись к источнику голоса. Незнакомец, быстрый, как молния, подскочил к ним и с размаху уложил одного на обе лопатки. Второй, не успев прийти в себя, получил удар в пах и, вопя на весь лес, осел на колени.

– Я покажу вам, как обижать безоружную девушку! – грозно кричал незнакомец, подхватывая Шарку под локоть и пряча себе за спину. Подросток? Голос был похож на женский, но волосы были короткие, глаза злые, тонкая, стремительная фигура облачена в ладный мужской костюм… Да и что за женщина умеет так драться?

Тем временем мужчины оправились от потрясения, но подросток уже откуда-то выхватил изогнутый нож. Его клинок в свете луны горел, как зачарованный.

– Лучше убирайтесь подобру-поздорову, – отчеканил он, – или, клянусь, оставите свои яйца на этом дворе!

– Ладно, ладно. Ебанутая, – просипел один, и оба, о чудо, развернулись и побежали прочь.

Шарка, которая уже успела приложиться к бутылке, пока незнакомец, или незнакомка, смотрел вслед бегущим, с трудом поднялась. Она выпрямилась, открыла было рот, согнулась пополам – и ее вырвало прямо под ноги спасителю.

VI. Верность

В седле бешено качало, словно у лошади заплетались ноги. Шарка безуспешно пыталась усесться поудобнее, чтобы ее не швыряло из стороны в сторону. Ладно бы хоть трясло равномерно, но лошадь то спотыкалась без всякой причины, то припускала трусцой, то снова замирала.

А еще невыносимо хотелось пить.

– Терестань прястись, тупое, – проворчала Шарка, пытаясь шлепнуть лошадь по плечу. Но та забилась еще яростнее, и Шарка не удержалась в седле. Как она ни пыталась за что-нибудь ухватиться, лошадь словно выскальзывала из-под нее. Земля бросилась навстречу, и…

Открыв глаза, она увидела Дэйна, все еще закутанного в тряпки, но злого, как лисенок, угодивший в капкан. Оказывается, это он тряс ее за грудки; никакой лошади и в помине не было.

Запинаясь в жестах, Дэйн стал быстро показывать что-то. В глазах все еще двоилось, и от этого казалось, что у него выросли еще две или даже четыре руки, которые хором твердили:

«О чем ты только думала? Дура! Что ты наделала? А это кто вообще? Быстро просыпайся!»

Шарка не с первой и не со второй попытки сумела схватить Дэйна за руки и сесть в кровати. Когда утренний свет из окна ударил по глазам, голова отозвалась дикой болью; мир снова покатился куда-то… Пытаясь остановить его, Шарка увидела соседнюю кровать – и рука сама взметнулась к нагрудному карману, к кольцу. В падающем мире снова сгустились тени, глаза псов вспыхнули, как жемчужины, морды заострились, но тот – точнее, та, – кто лежал на соседней кровати, пока их не видел.

Кольцо оказалось на месте. У немного протрезвевшей Шарки отлегло от сердца. Сейчас она видела, что перед ней – никакой не подросток, а молодая женщина в мужском костюме для верховой езды, ладно пригнанном по фигуре. Надо признаться, таких фигур Шарка еще не видывала: талия, тонкая сама по себе без всякого корсета; грудь – небольшая, но заметно, что своя, а не подложенные в лиф тряпки; длинные ноги, узкие плечи… Чуть вьющиеся черные волосы гостьи, обрамлявшие чистое лицо, были коротко обрезаны.

«Кто это?» – Дэйн влез между Шаркой и незнакомкой.

– Я не знаю, – призналась Шарка. – Я ничего не помню.

«Она притащила тебя пару часов назад, – сказал Дэйн, – ты была пьяная. Я сказал уложить тебя сюда и больше никого не подпускал. Она улеглась на другую кровать и уснула».

Шарка думала так судорожно, что оставила без внимания множество оскорблений, которые Дэйн вставил в свой рассказ. Мысленно она сама себя еще хуже ругала. Но брат был прав: что же случилось ночью?

Веки девушки затрепетали: солнце поднялось выше и теперь светило ей в лицо. Она лениво поморгала, стряхивая сонливость, потянулась и наконец широко раскрыла большие ярко-голубые глаза.

В горле Шарки стало еще суше, щеки разгорелись, что-то кольнуло в груди и даже в паху: это было странно, это происходило редко, а при виде женщины вообще впервые. Но надо признать, таких прекрасных женщин ей еще видеть не доводилось.

– О, ты проснулась! – радостно воскликнула девушка и подалась к ним. Но Дэйн с той же недружелюбной гримасой спрыгнул с кровати и встал между чужачкой и сестрой.

– Уймись, – прошипела Шарка, отпихнула его и вскочила с постели сама. Но ноги немедленно предали ее, мир опять упал – и Шарка оказалась на коленях незнакомки.

Та рассмеялась и помогла ей заползти на свою кровать. Чертова комната вокруг снова пустилась в пляс. В руках у Шарки оказалась фляга с водой – наверное, ее дала гостья. От жажды сводило горло, но, когда Шарка поднесла флягу ко рту, Дэйн вцепился в ее руку.

– Твой брат – настоящий боец, – сообщила незнакомка. – Не разрешал к тебе подойти, не позволял дать тебе хотя бы напиться. Эй, малой, – она взяла у Шарки флягу и отхлебнула, – ты правда думаешь, что я хочу вас отравить?

Шарка приложилась к фляге и осушила ее несколькими огромными глотками.

– Спасибо, – простонала она, чувствуя, что тело снова в ее власти.

– Пф, было бы за что. – Девушка поджала под себя ноги, усаживаясь поудобнее, чтобы видеть Шаркино лицо. – Я Тлапка, кстати.

– А я Лишка, а это Томи. – О своих новых именах Шарка и Дэйн договорились еще в лесу. – Расскажи мне, что случилось-то? Я ничего не помню…

– Какие-то мудилы пытались напасть на тебя, – ответила Тлапка. – Я их отогнала, а потом притащила тебя сюда, сама бы ты не дошла. А я как раз искала, где бы остановиться.

Шарка похолодела.

– А кто это был? Ты не видела?

Память начала просыпаться. Она вспомнила, как ее подхватили и потащили, как она безуспешно пыталась освободиться своими силами… Хорошо хоть, догадалась не звать сразу демонов!

– Какие-то разбойники, наверное. В этих краях много всякого отребья шастает.

– Но не стражи?

Дэйн сзади сильно дернул Шарку за растрепанную косу. Уголок рта Тлапки приподнялся в легкой усмешке.

– Не-а, точно не они. Иначе я бы с ними не церемонилась.

Вздох облегчения отдался сильнейшей болью в голове, которая все еще гудела после вчерашней попойки. Шарка схватилась за виски и заскулила.

– Эй. – Тлапка поднялась с кровати. – Отдохни. А я попробую найти здешнего хозяина. Спрошу, не против ли он, если я тоже здесь остановлюсь.

Она тихонько вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Дэйн снова оказался перед Шаркой.

«Тебя могли схватить и убить! Это могли быть стражи! Не пей больше никогда и возьми себя в руки. Мы в опасности! Мы должны быть осторожнее всех на свете».

Все это, понятно, Дэйн разбавлял ругательствами. Ощущение собственной взрослости придавало ему задора, так что даже лихорадочная бледность почти сошла с лица.

– Я смотрю, ты отлично себя чувствуешь, – кисло отозвалась Шарка.

«И эта девушка, ты ей доверяешь? Мы ничего про нее не знаем!»

– Если бы не она, кто знает, что бы мы сейчас делали?

«Я больше не оставлю тебя одну».

– Ох, заткнись, умоляю тебя! – рассердилась Шарка и откинулась на спину. – Не одному тебе тяжко! Заткнись! – Она перевела дух. В голове стало немного тише, и Шарку больно уколола совесть. – Прости. Такое больше не повторится. Сегодня мы соберемся, а завтра уже отправимся в путь. Хорошо?

Ближе к полудню Шарка и Дэйн вышли в столовую. Хоболь уже вернулся с охоты: судя по его недовольному молчанию, появление Тлапки не привело его в восторг. Но она сидела здесь же, над кружкой с травяным настоем – значит, как-то им удалось договориться.

Шарка и Дэйн сели напротив. Хоболь молча поставил перед ними по миске своей неизменной похлебки и вышел из столовой.

– Я не стала ему рассказывать о тех ублюдках, – прошептала Тлапка. – Дед, наверное, совсем не в себе: расспрашивал меня про короля, про Яна Хроуста, запросил каких-то невероятных денег. Но мы все решили.

– А ты – за кого? – спросила Шарка.

– Я сама за себя. Мне плевать на стариков, вцепившихся в свои троны синеющими пальцами. Но Хоболю я, конечно, сказала, что за Хроуста. Только дурак не поймет, на кого этот охотник тут молится.

– Ага, – ответила Шарка и уткнулась в свою миску. Немудреное блюдо малу-помалу возвращало ей силы, но она не представляла себе, о чем заговорить с Тлапкой, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего. Кольцо лежало в нагрудном кармане, его тяжесть успокаивала, тени по-прежнему чернели в углах. И говорить с Тлапкой было совершенно не обязательно, как намекал разумный Дэйн, но отчего-то Шарке этого страстно хотелось.

Когда их деревянные ложки уже соскребали со дна последние капли, Тлапка предложила:

– Не хотите прогуляться, Томи и…

– Лишка. – То, что Тлапка забыла ее, пусть и фальшивое, имя, отозвалось в Шарке легкой обидой.

– Лишка, – расплылась в улыбке Тлапка, – какое милое имя, как из сказки.

Обида испарилась.

– Давай, конечно.

Дэйн рассерженно вздохнул, но двинулся следом. «Я же сказал, что больше не оставлю тебя одну», – заявил он, поймав взгляд сестры.

Снаружи их встретил совсем уже теплый весенний ветерок вместе с птичьими трелями и скрипом зеленеющего леса. Вокруг Тхоршицы леса и рощи были совсем не такие. Время скрутило ветви местных деревьев в костлявые лапы, а корни сплелись между собой так плотно, что почти не оставили места траве. Летом из-за плотных крон тут, должно быть, царил полумрак – это подтверждали густые мхи на стволах и ветвях, похожие на старые истлевшие тряпки.

– Как ты нашла этот дом? – спросила Шарка, чтобы как-то начать разговор, пока они забирались все дальше в чащу. Все же она следила за тем, чтобы не терять приют из виду.

– Так и нашла, – пожала плечами Тлапка. Шарка заметила у нее на поясе ножны с ножом. – А что?

– Хоболь говорил, это непросто.

– Фу-ты ну-ты! Мой отец тоже был охотником, и я в лесах что-то да понимаю. И даже моих знаний хватило, чтобы его отыскать.

Значит, для стражей и прочих, кого могли послать за Шаркой и Дэйном, это тоже дело нетрудное…

– Мы с моей лошадкой прошли много верст без отдыха, и я искала хоть какой-то ночлег, – продолжала Тлапка. – Вышла на поляну, увидела, как эти два козла тащат куда-то бедную пьяненькую тебя, и не смогла не вмешаться.

Шарка вдруг почувствовала в воздухе влагу. Они вышли на каменный берег бурной горной речки, над которой весело переливалась радужная дымка. Тлапка села на большой плоский камень, нависавший над водопадом, достала из походной сумки два яблока и кинула Шарке и Дэйну. Шарка села рядом. Дэйн, подкупленный яблоком, нерешительно потоптался, а затем, утратив бдительность, отвлекся на ящерицу, вылезшую погреться на солнце … Наконец-то ребенок внутри него одержал победу над взрослым.

– Спасибо, – сказала Шарка, – что не оставила меня в беде. Я бы не справилась сама.

– А я бы не смогла просто пройти мимо, даже если бы мне не нужен был приют. – Тлапка уже не улыбалась и говорила тихо и серьезно; ее голос почти сливался с шумом речки. Во всяком случае, Дэйн ее точно не слышал. – Мы, женщины, должны стоять друг за друга, потому что больше этого не сделает никто. Ну, может быть, брат, если он есть. У меня вот нет. У меня больше никого нет.

Шарка кивнула. Слова Тлапки подняли в ней что-то, что ей самой трудно было облечь в слова.

– Но даже когда они обещают, что будут о нас заботиться и защищать, все это лишь до тех пор, пока им самим в этом есть какая-то выгода, – продолжала Тлапка. – Если твой папаша большой человек и дает за тебя хорошее приданое, или если ты можешь принести кучу детей, или если рядом с тобой он лучше выглядит в обществе, или если ты хорошо сосешь. Но ради тебя, именно ради тебя он и пальцем не шевельнет… У тебя есть мужчина? Или был?

Шарка покачала головой, немного поразмыслив и решив, что вряд ли Тлапка имела в виду ее клиентов.

– Значит, ты еще не знакома с этим разочарованием. Счастливая… – Тлапка подняла руку, будто хотела дотронуться до руки Шарки, но передумала. – Главный миг в жизни любой женщины – это когда ты понимаешь, что сказки про принцесс, которые рассказывала на ночь мама, все до одной вранье. Но мама никогда не расскажет тебе правду, потому что уже давно приучила себя верить в эту ложь…

– А у тебя кто-то есть? – затаив дыхание, спросила Шарка.

Тлапка замерла, пристально уставившись ей в глаза. «Никогда не смотри людям долго в глаза, – говорил ей когда-то давно Дивочак, – люди этого не любят, ой не любят! Могут подумать, будто ты пытаешься залезть куда-то, куда тебя не приглашали. Не в нашем положении, девочка…»

– Муж, – ответила наконец Тлапка, отвернувшись к реке. – Папа нашел мне хорошего человека, как он думал. В нашем городе, Марнице, папа знал всех и выбирал, как ему казалось, по размеру сердца, а не кошелька. И муж действительно обращался со мной пристойно – первые четыре года. Вот только дети у нас отчего-то не получались. У меня было два выкидыша, а еще мертворожденный сын и девочка, умершая на пятый день…

Она говорила в сторону, словно обращаясь к самой себе. Дэйн, время от времени поглядывавший в их сторону, не смог бы ничего расслышать: шум воды и не к месту радостное пение птиц заглушали историю. Шарка же хватала каждое слово жадно, чтобы ничего не потерять и не переспрашивать.

– А затем папа умер, и я поняла, что только он не позволял моему мужу показать, каков тот на самом деле. – Тлапка мрачно усмехнулась, словно пытаясь спрятать боль в гримасе. – Все началось с обвинений, что я порченая, раз не могу принести ему дитя. Затем пошли оскорбления, приступы ревности… Однажды он схватил меня за волосы – длинные, до колена – и отрезал их под самый корень. Сжег в печи для мусора, чтобы никто и никогда даже не вздумал со мной лечь! Но и этого ему было мало. Оскорбления перешли в побои, а затем он убил мою фретку.

Руки Тлапки сжались в кулаки. В ее небесно-голубых глазах уже стояли слезы – пелена ядовитого воспоминания, словно она заново проживала свою историю. Шарке было хорошо знакомо это чувство.

– Старенькую, слепую фретку, которую мне подарил папа. Схватил ее и сломал шею, потому что я, видите ли, встретила его дома «без блеска в глазах» – так он сказал. И тогда я… – Тихо зазвенел клинок, вынимаемый из ножен. – Сорвала с его пояса этого малыша… – Клинок ярко блеснул на солнце, пока Тлапка рассматривала нож с любовью, как лицо старого друга. – И воткнула в его поганую глотку!

Тлапка сделала выпад в воздух, скалясь на воображаемого врага. Лицо ее посветлело, гримаса ненависти снова превратилась в широкую улыбку, словно солнце вышло из-за плотного облака и осветило все вокруг. Шарка вдруг осознала, что сидит с полуоткрытым ртом, близко склонившись к Тлапке.

– И вот я здесь, – невесело рассмеялась Тлапка, убирая клинок в ножны. – Меня разыскивают во всей Восточной Бракадии от Марницы до Этиржена. За мою голову назначена награда в тысячу золотых грифонов. А я, прихватив лошадь, оружие и целую кучу денег этого ублюдка, еду куда глаза глядят, и чувствую себя счастливее, чем когда-либо в жизни.

– Я знаю, каково это! – выпалила Шарка. Последние крупицы опасения и недоверия смыло в речной водоворот. Впервые в жизни ей открылся человек, который прошел через ад, почти такой же, как ее собственный. – Я тоже убежала от злых людей.

Тлапка положила руку на ее плечо и крепко сжала его.

– Расскажи мне.

И Шарка начала рассказывать историю, которую они с Дэйном придумали после побега из Тхоршицы, но все же не совсем ту самую. Огромных усилий стоило не вывалить своей новой подруге, как все происходило на самом деле.

История Лишки и Томи была такова: она работала в трактире подавальщицей, а когда случилось что-то очень плохое (что именно, они не поняли – какая-то битва в городе), оба воспользовались случаем и убежали. Но сейчас в истории появились подробности, о которых они с братом не договаривались. Например, о том, кем именно работала Шарка, или как Дивочак, тысячу раз клявшийся, что не будет продавать ее тело, нарушал раз за разом свое обещание. И что у Шарки был возлюбленный, который хотел забрать ее из города, но его убила местная банда под предводительством сына богатого купца. И как этот самый сын изнасиловал ее, пока его дружки держали в заложниках Дэйна…

Она не заметила, что уже рыдает, а Тлапка прижимает ее к груди и шепчет на ухо какие-то простые, добрые слова, пока рядом вертится перепуганный Дэйн и требует, чтобы она заткнулась. Лишь о кольце, которое кололо грудь, зажатое в кармане между ней и Тлапкой, Шарка не рассказала, хотя соблазн был. Уж очень хотелось избавиться от этой истории, выбросить ее в реку… Наверное, не утони ее рассказ в рыданиях, Шарка вывернула бы душу наизнанку.

Но даже эта толика правды столкнула с сердца камень. Нарыдавшись вдоволь, она отстранилась, утирая слезы с лица рукавом, и увидела, что Тлапка тоже плачет.

– Бедные, бедные вы, – прошептала Тлапка. – Теперь понимаю, почему твой брат так яростно тебя оберегал. Вы ведь не знали, что я такой же изгой… Эй! – Она подпрыгнула на месте, и улыбка снова расцвела сквозь слезы. – Куда вы идете? Пойдемте вместе! Начнем новую жизнь, жизнь отвергнутых, но не сломленных!

Шарка и Дэйн переглянулись.

– У меня есть лошадь, деньги, а еще я очень неплохо дерусь и уберегу вас от чего угодно, – жарко продолжала Тлапка. Руки Шарки вдруг снова оказались в ее руках: – У меня больше никого нет, и жить мне незачем. А так будет и компания… И смысл.

За спиной Тлапки Дэйн бешено мотал головой. Но Шарка задумалась. Зачем им защитник, когда есть их страшный секрет? Зато проводник не помешал бы… И как отказать той, которая уже один раз бесстрашно заступилась за нее, зная, что такое быть одной против целого мира? Кто еще их поймет, как не такой же преступник?

– Мы едем в Высокий Янвервольт, – сказала Шарка.

Лагерь разбили в лесной чаще, под скалами, которые аккуратно прикрывали от чужих глаз небольшую поляну. Здесь хватило места не только основному отряду, но и лошадям, и грифону, и людям Урагана с парой стражей из Тхоршицы, и следопытам, которые выслеживали Шарку. К тому же вот-вот должны были подойти оруженосцы Златопыта и Урагана, конники, мечники, арбалетчики – достаточная сила, чтобы одолеть ведьму.

Лес казался пустым и диким, а главная дорога на Янвервольт почти потерялась в бурьяне. Ходили здесь нечасто. Только символы Яна Хроуста на камнях и стволах напоминали о том, что даже такого дикого места коснулась рука человека, чтобы заявить о своем присутствии, о своих взглядах, мечтах и ненависти.

Одного из грифонов по имени Такеш привязали к крепкому дубу чуть поодаль от лагеря. В случае успеха ему предстояло как можно скорее отнести кольцо королю. Остальных зверей отправили обратно в столицу, как только те доставили отряд в Тхоршицу: Редрих не решился рисковать последними грифонами, особенно самкой.

В отсутствие других наездников за Такешем приглядывал Рейнар, и эта часть миссии пока нравилась ему больше всего. Грифон же не проявлял к происходящему никакого интереса. Даже присутствие Рейнара, которого он знал с тех пор, когда сам был размером с кошку, никак не отражалось на его настроении.

– Ну да, конечно, – ворчал герцог, сдирая шкуру с заячьей тушки. – Зачем тебе старый скучный Рейн, когда у тебя есть вот это…

На земле перед ним лежал мешочек, полный сухих серых цветков причудливой формы, похожих на уродливые орущие лица младенцев и пахнущих армейскими сапогами. Рейнар вздохнул, смял в руке пригоршню цветов и натер мясо получившейся серой пылью. Блазнивка была совершенно бесполезна для людей (не считая совсем уж безнадежных торчков), зато грифонов превращала в послушных слуг, лишая их знаменитого гордого непокорства.

Заяц исчез в клюве Такеша за считаные мгновения. После этого зверь, без всякого выражения посмотрев на Рейнара, положил украшенную седой гривой голову на передние лапы и заурчал, переваривая лакомство.

– Даже ты торчишь, старая курица, – поморщился Рейнар и щелкнул грифона по клюву. Тот не повел и ухом. М-да…

– Отдыхаешь? – раздался бодрый голос Златопыта. Генерал навис над Рейнаром. На лице его, как обычно, красовалась довольная улыбка человека, у которого получается все, за что он берется.

– Отдыхаю, – ответил Рейнар, предчувствуя нехорошее.

– Потом отдохнешь, пойдем! Разведчик нашел тут неподалеку кое-что интересное.

Рейнар застонал:

– Мы уже разбили лагерь, Злат, мы неслись через этот чертов лес весь день! Мог бы ты, пожалуйста…

– Да что с тобой такое, блядь! – Тяжелый сапог Златопыта пнул Рейнара в бедро – не сильно, но унизительно. – Вставай, Рейнар, это приказ. Мне плевать, что ты герцог Митровиц и все прочее. Этой миссией руковожу я, и я приказываю тебе встать и идти со мной!

Раздражение, копившееся в Рейнаре все эти дни после известия о смерти кьенгара, едва не вылилось на генерала в виде отборных ругательств. Кроме того, давала о себе знать и усиливающаяся ломка по мадемме… Но Рейнар собрался – придворная жизнь обучила его терпению, – обругал Златопыта у себя в голове и отправился вслед за генералом.

Лес уже оплетали сизые сумерки, и приходилось внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться о корень или камень. Они спускались в лощину. Рейнар на всякий случай держал руку на рукояти кинжала. Златопыт весело продирался вслед за провожатым, который указывал дорогу.

– Ну вот и пришли, а ты ныл, – неожиданно пробасил он, останавливаясь и пропуская Рейнара вперед. Тот опасливо подошел к генералу, поднял голову – и замер, как подстреленный олень.

Здесь деревья были другие – прямые, словно устремленные в небо копья с обрубленными ветвями. Кажется, сама земля под этими мертвыми черными кольями была выжжена. Трудно было сказать, что именно здесь произошло. Может, лесной пожар превратил этих великанов в черные обелиски, на которых все еще болтались какие-то…

У Рейнара перехватило дыхание – он рассмотрел, что хотел показать ему Златопыт.

Почти ко всем стволам были привязаны давно истлевшие мертвецы. Но одежда на скелетах еще не успела превратиться в лохмотья. Казалось, кто-то старательно их переодел. Внимательно сощурившись – тьма уже брала свое, – Рейнар узнал солдатскую форму. Воины его величества!

А присмотревшись к кольям, он заметил рогатых жуков, вырезанных на покрытых копотью стволах.

– Чертов ублюдок, – прошептал Рейнар. – Они остались здесь с войны?

– Не похоже. – Златопыт подошел к одному из деревьев, рассматривая одетый арбалетчиком скелет. – И тела, и одежда явно не пять лет здесь висят.

– Я и не знал, что в этих краях так преданы Хроусту.

Златопыт с чувством харкнул себе под ноги:

– Даже после его смерти они никак не могут угомониться! Это не здесь. Это везде. Ты просто не знаешь. Тебе же такое не интересно.

В груди Рейнара расползалась холодная тяжесть. Он даже забыл о раздражении и пропустил издевку генерала мимо ушей.

– В этих краях творилось невесть что, – продолжал Златопыт. – Сначала они боролись за Хроуста: укрывали его людей у себя в городах, снабжали продовольствием. Но затем пришел Свортек и навел порядок по-своему. До сих пор никто не знает, как именно, – главное, что сработало! Свортек стер Хроуста и его узкоглазого сынка в порошок. Янвервольт, Галлас и Восток притащились к его величеству, как побитые псы, чтобы умолять о прощении, и отныне воевали уже за нас, хотя воевать было особо не с кем. А вот это – мелкая месть выживших, последних его фанатиков, которые прозвали себя Сиротками после смерти Хроуста.

– И что с этим делать?

– А ничего. Проще блох ловить, чем этих дикарей. Остается только дождаться, пока не передохнут сами.

– Зачем тогда ты меня сюда позвал?

Златопыт помолчал и дал знак разведчику, чтобы тот отошел подальше, за пределы слышимости. Рейнар чувствовал, как все мышцы в его теле напряглись, а язык прилип к небу.

– Хотел, чтобы ты посмотрел, как поступают с предателями даже такие ничтожества, как люди Хроуста, – сказал наконец генерал. Сумерки уже размыли его черты, но Рейнар и так знал, что Златопыт не улыбается. – Даже такие ничтожества, Рейнар…

– Златопыт, – перебил он, вкладывая в свои слова весь холод, на какой был способен, – если тебе есть что сказать, скажи это сейчас же, прямо здесь. Мне ли смотреть на предателей? В конце концов, это не я дал Свортеку позорно погибнуть в битве с деревенщинами! Это не я проебал его драгоценное кольцо…

Пальцы на рукояти кинжала свело судорогой.

– Я же сказал: когда Свортек вернулся в лагерь, кольца на нем уже не было! Я вообще ничего о нем не знал! – прорычал Златопыт, надвигаясь на Рейнара. О генеральских вспышках гнева ходили легенды и за пределами армии.

– Ты говорил, что не обращал внимания на кольцо, – возразил Рейнар спокойно, внутри же каждая клетка была готова к бою. Он не был уверен, что сам понимает, к чему ведет генерала, но отпускать неожиданную ниточку не желал.

– Твою мать, Рейн! – вдруг взревел Златопыт и крепко хлопнул его по плечу. Рука, сжимающая кинжал, дрогнула, но вблизи Рейнар рассмотрел на лице генерала не злость, а досаду. От ярости к добродушию Златопыт переходил с такой же легкостью, с какой в свое время рубил врагов двуручным мечом. – У меня и в мыслях не было оскорблять тебя, а ты уже вылил на меня ушат дерьма. Ну спасибо, старина!

– Как еще я должен был это расценить?

– Я пытался донести до тебя, что мы оба с тобой сейчас в немилости у короля, – генерал понизил голос до шепота. – И если люди Хроуста делают такое со своими предателями, то просто представь, что…

Он многозначительно промолчал, и Рейнар помолчал вместе с ним. В полной тишине лишь свистел ветер, запутавшийся в ветвях и костях скелетов.

– Я проебал кольцо, ты прав. А ты…

– Мы вернем кольцо, и все это будет забыто.

– Вот именно! А когда кольцо вернется, то начнется совершенно новая жизнь. Уже не будет одного только Свортека: его величество разделит силу между несколькими самыми верными людьми. Интересно, кого он выберет? Продажную шкуру Гримвальда с его Гильдией педиков, которые тяжелее члена ничего в руках не держали? Или…

– Я не верю своим ушам, Златопыт, – коротко рассмеялся Рейнар, – ты предлагаешь мне мир?

– Я с тобой никогда и не ссорился. Я всегда в тебя верил, как и Редрих. Вот почему я предлагаю тебе стать мечом и щитом короля, а не мечом и, скажем, камнем за пазухой. Свортек был силен, но безумен, все это знали, как и то, что рано или поздно непокорство сведет его в могилу. Так оно и вышло.

– Из меня уже никудышный щит. Но я почту за честь идти бок о бок с тобой, мой генерал, – без раздумий ответил Рейнар, улыбаясь и протягивая руку. – Во благо Бракадии.

– Во благо Бракадии, мой герцог. – Крепкая рука генерала до хруста сжала кисть Рейнара, отчего боль мгновенно растеклась по предплечью. Но Рейнар не дрогнул, а лишь еще крепче сдавил великанские пальцы. Златопыт тоже улыбался: его белые зубы блестели даже сквозь мрак.

Уснуть Рейнар не мог еще долго: рой безумных воспоминаний и фантазий гудел в его голове. Но через этот калейдоскоп порой пробивались тяжелые мысли, которые он не хотел бы думать. Мысли опасные, пусть даже их никто, кроме него, не слышал.

«Прекрати, Рейн… Мы же уже это проходили…»

Он все же начал проваливаться в сон, когда шум снаружи беспощадно выхватил его из дремы. Рейнар высунул голову из палатки. Яркий свет факелов ударил по глазам, а громкие голоса прогнали последние остатки сонливости.

Они прибыли – лучшие воины Златопыта, знаменитые арбалетчики и лучники, прекрасные мечники и даже наемные убийцы. На поляне, где был разбит лагерь, столпились не менее двух дюжин взрослых мужчин, проверенных многими битвами, с суровыми, исполосованными шрамами лицами. Лязг железа вплетался в их голоса так гармонично, словно они созданы были идти рука об руку. На хороших воинов у Златопыта было особое чутье и память: он собрал отряд отборных мясников.

Рейнар вздохнул и собирался было снова спрятаться в палатке, хоть и не надеялся вновь уснуть в таком шуме.

– Рейн! – окликнул его шепотом знакомый голос. Герцог вздрогнул, озираясь по сторонам и стараясь при этом не привлекать внимания Златопыта, который громко командовал новоприбывшими.

Наверное, почудилось… Совсем уже рехнулся без мадеммы.

– Рейн! – снова раздался голос, на сей раз чуть громче.

– Фубар? – удивленно прошептал Рейнар, выползая из палатки. – Где ты?

Своего бывшего оруженосца он увидел на краю лагеря, там, где свет факелов рассеивался в плотной тьме. Мальчишеское лицо Фубара мелькнуло лишь на мгновение и растворилось в темноте, но этого хватило, чтобы Рейнар окончательно перестал сомневаться в своем душевном здоровье.

Герцог нырнул во тьму леса, стараясь продираться сквозь кустарники как можно тише. Мрак впереди мелко дрожал – это махал ему Фубар. Наконец Рейнар остановился у старого дуба и одной рукой оперся на ствол, другую зацепил за пояс поближе к паху – чтобы было как объяснить свой уход из лагеря, если кто-то отправился за ним.

– Что ты здесь делаешь? – тихо произнес он в темноту. – Как узнал, что мы здесь?

– Сплетни расползаются быстро, особенно при дворе, – прошептал Фубар. – Я уже на следующий день после твоего отлета догадался, что вы направились за ведьмой, которая объявилась на востоке, как раз там, где погиб Свортек. Вот и увязался за наемниками Златопыта, которых тот вызвал к себе из столицы.

– Фубар, если генерал тебя поймает, даже я не смогу защитить! Он сегодня ясно дал понять, что не доверяет мне. Если в этой невероятно секретной миссии появишься ты, мой бывший оруженосец, которого сюда не звали, мое слово ни для Златопыта, ни для короля не будет иметь веса!

– Потому я и приехал. Я, конечно, мог бы отправить тебе письмо, но если бы оно попало не в те руки… Теперь слушай внимательно. После прощальной церемонии со Свортеком, когда ты помчался на совет к его величеству, меня в городе догнал какой-то человек в маске. Я долго не узнавал его, пока он не заставил свернуть с ним в переулок. Там он снял маску. Это был Виги.

– Виги? Слуга Свортека?

– Так точно, Рейн! Он вцепился в меня как клещ и заявил, что ему срочно нужно видеть тебя. Только тебя, и точка. Хотел рассказать что-то, встретиться без свидетелей в самом укромном месте, какое только можно придумать. Он так меня умолял, что у него случилось что-то вроде истерики.

– У Виги? Он всегда был образцом спокойствия!

– Я знаю, что о смерти Свортека его допрашивали все кому не лень, – продолжал Фубар. – А хозяина он действительно любил. Сначала я подумал, что, может, это смерть кьенгара так на него повлияла, но… В общем, я договорился встретиться с ним на следующее утро на свалке за городом. Обещал, что ты придешь со мной, но тогда еще не знал, что король отошлет тебя на миссию. Пришел один: в конце концов Виги был слугой Свортека, а я – твоим оруженосцем, мы немало прошли вместе, верно? Виги знал, что мне можно доверять… Но сам он на встречу так и не явился.

Фубар придвинулся чуть ближе. Теперь из-за дубового ствола Рейнару была видна половина его лица, и тревога на этом лице проглядывала даже сквозь мрак.

– Я не смог так просто это оставить, а тем более когда до меня долетели вести о ведьме. Не нужно быть магистром, чтобы прикинуть, что к чему и куда вы так срочно улетели на грифонах.

– Деталей миссии я тебе все равно не расскажу, – заметил Рейнар. – Для твоего же блага.

– Знаю, – нетерпеливо ответил Фубар, – не перебивай! Короче, я отправился на поиски Виги. Не буду тратить время на подробности. В итоге я нашел его в доходном доме недалеко от площади Пик. Оказывается, там жила его семья – старая мамка и брат-калека… Вот только слово «нашел» не совсем верное. Вокруг дома уже собралась целая толпа зевак и стражи. Мне сказали, что пару часов назад Виги в припадке безумия убил брата, а когда понял, что натворил, бросился на тот же нож. Так их и нашла мать.

– Вот уж не думал, что у него такие проблемы с головой. К его благоразумию прислушивался иногда сам Свор…

– Ах, Рейн! Не тупи! – прервал его Фубар с непривычной досадой. – Стражи нашли двоих убитых ножом и заявили, что Виги сошел с ума, зарезал брата и затем покончил с собой. С каких пор они научились заглядывать в прошлое?

Теперь уже Рейнар крепко выругался себе под нос.

– Да и стал бы я тащиться за тобой в такую даль, рискуя жизнью, чтобы рассказать тебе о самоубийстве? Никакой это был не приступ сумасшествия! Кто-то хотел, чтобы он унес правду с собой в могилу. Я видел его глаза! Он был напуган, но не безумен.

Предутренний холод все усиливался, но Рейнару стало, наоборот, очень жарко. Вновь вернулись мысли, которые не давали ему спать, но теперь от них было бессмысленно отбиваться.

– Фубар, я хочу, чтобы ты убрался отсюда как можно скорее. Это приказ.

– Приказ, – скривился Фубар. – Я больше не твой оруженосец. Обещаю, что буду очень аккуратен, но все равно останусь поблизости. Протяни руку.

Рейнар вытянул руку, словно хотел обнять дерево. Со стороны, подумал он, человек, который секунду назад справлял нужду, а затем решил обнять ствол, выглядел, наверное, странно… В его ладонь опустилось что-то легкое, бархатное, какая-то свернутая тряпица.

– А еще ты забыл это.

Пальцы нащупали в тряпице что-то твердое и острое, как мелкие камушки… или кристаллы. Рейнар растроганно хмыкнул.

– Вали отсюда поскорее, говорю тебе как друг, – упрямо повторил он, пряча мешочек с мадеммой в карман. – Охота на ведьму закончится уже завтра-послезавтра, а там увидим, как дела пойдут.

– С такими новостями они пойдут разве что в задницу, – мрачно откликнулся Фубар, и по ту сторону дубового ствола послышались удаляющиеся шаги.

Рейнар все еще не мог толком прийти в себя, так и стоя с широко расставленными ногами перед деревом один в темном лесу, как вдруг ощутил затылком чужое присутствие. Это был не Фубар. Кто-то подобрался к нему сзади, да еще и с факелом. По тяжелым шагам он узнал своего преследователя и снова положил руку на гульфик.

– Ты что, шутишь? – громко возмутился он.

– Я тебя обыскался, – ответил Златопыт. – Что ты там делаешь, черт тебя дери?

– А на что похоже?

– У тебя какие-то проблемы? Ссышь, как лось, уже полчаса, – проворчал генерал. – Пойдем, познакомлю тебя с воинами.

«Хорошо, что я заставил Фубара вовремя свалить, – подумал Рейнар, – но очень плохо, что Златопыт следит за мной, как влюбленная девчонка, даже когда я отхожу в кусты».

Он отвернулся от дерева и поплелся обратно в лагерь вслед за Златопытом, думая об истории Фубара, о мадемме, лежащей в его кармане, и о том, что нужду он так и не справил.

VII. Искра

Лес снова изменился.

Стоило им выйти обратно на дорогу, ведущую на Янвервольт, и отдалиться от приюта Хоболя, как лес стал неузнаваем. Теперь он не казался диким, нетронутым рукой человека. Тут и там вдоль дороги появлялись строения: то полуразрушенные сторожки, то домики покрупнее. От времени их покосившиеся стены покрылись яркими хлопьями мха и порослью грибов, которым, кажется, было совершенно плевать, что сейчас не их время.

Деревья, да и дорога, по которой они шли, утопали в зарослях папоротника. Иногда тропа резко расширялась, превращаясь в подобие площади. В таких местах сквозь заросли виднелись разрушенные колодцы, каменные столбы, на которых, наверное, стояли в свое время статуи, и обломки стен. Засматриваясь на руины, Шарка и Дэйн то и дело расшибали себе ноги о камни под папоротниками. Но даже это не могло отвлечь их от красоты вокруг. Шарка и не знала, что где-то – не так уж и далеко от Тхоршицы – есть старый город, забытый, утонувший в лесу, словно осколок древнего царства, поглощенный природой.

Зато Тлапка знала, казалось, все. На любой вопрос Шарки у нее был готов ответ. Она вела маленькую серую лошадку, нагруженную их нехитрым скарбом, так, будто исходила эту дорогу вдоль и поперек. Лишь изредка на перекрестках она обращалась к карте, чтобы убедиться, что чутье ее не подвело.

– …Раньше эти земли принадлежали Галласу, но потом его завоевала Бракадия. Отстраивать после войны такие города, как этот, не было ни денег, ни сил. Бедный Галлас… Бракадия и Аллурия никогда не могли его поделить, словно две бабы, борющиеся за немощного, страшненького мужичка – ведь, кроме залива и горной цепи, соединяющих Бракадию и Аллурию, у Галласа больше ничегошеньки и нет.

Шарка старалась слушать Тлапкины рассказы внимательно. Получалось это не всегда: во‑первых, раньше ее никто ничему не учил, и приходилось сосредоточиваться, повторять внутри себя каждое слово. А во‑вторых, сам голос Тлапки был для нее музыкой, песней, которая не требовала слов, потому что была прекрасна сама по себе.

– А все потому, что война крепко сидит в самой душе северян, – весело продолжала Тлапка. – Даже когда пришли Срединные и дали северянам культуру, право, науки и своего долбаного Единого Бога, северяне их приняли, сделали вид, что как раз этого им и не хватало. А сами продолжали втайне планировать все новые войны против соседей, скрывать у себя опальных дворян, воинов и даже кьенгаров, сбрасывать чужеземных новых богов и в тишине молиться старым. Не зря говорят при дворе короля: у Севера свой путь…

Так она болтала, болтала, болтала без остановки, а если вдруг умолкала, Шарка находила новый вопрос, и Тлапка снова болтала, а Шарка снова слушала… Дэйн к такому был непривычен и шел в стороне от девушек. Мысль путешествовать вместе с незнакомкой ему сразу не понравилась, но разумные доводы были не на его стороне. У Тлапки были лошадь, палатка, деньги, оружие и даже смена теплой одежды – и всем этим она поделилась с ними даром. Хоболь же запросил за подобный набор такую цену, что Шарка рассчитывалась бы с ним до конца своих дней.

– …Думаю, этот город покинули не меньше ста лет тому назад, судя по датам на фасадах. Жалко людей. Представь, целые поколения галласцев жили здесь, рядом со своими священными горами Янвервольт, такими высокими и холодными, что никаким королям до них дела нет. А тут приходят армии бракадийцев с их грифонами и кьенгарами и просто выгоняют тебя, всю твою семью, всех, кого ты знаешь, невесть куда! Как грустно…

Но для Шарки дело было, конечно, не в вещах и не в лошадке, а в самой Тлапке. Как она ни старалась гнать от себя эти мысли, все же появление Тлапки озарило ее сухую и безрадостную жизнь, которая раньше проходила в постоянном ожидании пинка от судьбы.

Тлапка была добра. Тлапка заботилась о ней и брате. Тлапка не лезла с глупыми расспросами о том, почему в действительности они сбежали из Тхоршицы. Тлапка ничего не боялась и ничего не скрывала. Она первая без страха быть преданной рассказала о том, как убила мужа, просто потому, что поверила Шарке.

Тлапка была единственным человеком, кроме Дэйна и матери, кому Шарка не боялась смотреть в глаза. Все же, ложась спать, она клала под голову кулак, в котором было зажато кольцо. Но отчего-то она чувствовала, что и историю кольца когда-нибудь расскажет Тлапке, как та рассказала ей историю своего преступления.

С тех пор как троица покинула приют охотника, прошло уже два дня. Они шли медленно: спешить было некуда, бояться нечего. Тени Шарки следовали за ними, тихие и покорные. Рядом с Тлапкой Шарка даже забывала о них, и лишь воспоминания о том, как ее вынудили пролить кровь и забрать столько жизней, отравляли ее маленькое счастье, возникая то во сне, то наяву от случайного слова… С этим, наверное, придется свыкнуться, уговаривала себя она, но пока не понимала как.

Шарка выбралась из палатки. Утро, как все последние дни, было теплое, солнечное и яркое. Они разбили лагерь в развалинах – за почти полтора дня пути город все никак не кончался. Бывало, Шарка и Тлапка останавливались и подолгу рассматривали огромные грибы на разрушенных стенах или диковинные растения, похожие на сказочные папоротники.

Тлапка и Дэйн уже давно проснулись. Тлапка кормила лошадь; Дэйн, мрачный, как туча, ковырял палкой потухший костер.

– Лишка, – расцвела Тлапка, увидев ее. – Как ты спала сегодня?

– Мне снился странный сон, – задумчиво ответила Шарка и села рядом с Дэйном, переплетая косу. Брат взмахнул рукой, чтобы привлечь ее внимание и что-то сказать, но Шарка сделала вид, что не заметила.

– Тебе снятся сны? – спросила Тлапка. – Расскажи, что ты видела!

– Да глупости какие-то, – рассеянно сказала Шарка. – Как будто не мой сон вовсе. Обычно мне такое не снится…

Она запнулась и замолчала, пряча от Тлапки глаза. Та пожала плечами и отвернулась, нежно бормоча что-то лошадке.

В такие моменты внутри Шарки зажигался теплый огонек благодарности и одновременно неверия, что это наяву. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что другому человеку есть дело до ее жизни и чувств, но что при этом на нее не давят и не осуждают. Это рушило все, чему учила жизнь в Тхоршице. Там человек человеку был волк, но за пределами города правила поменялись.

Она перевязала косу и направилась к палатке, чтобы приготовить завтрак, но Дэйн перегородил ей дорогу:

«Эй! Послушай меня, – зло прожестикулировал он. – Когда я проснулся, Тлапка поймала какую-то птицу, типа сокола или орла, а потом отпустила».

– И что?

«Это странно!»

– Прекрати, ведешь себя, как маленький. – Шарка отпихнула брата с дороги. – Лучше принеси мне вон ту сумку с сухарями.

Дэйн в гневе кинул палку и зашагал прочь от лагеря, к другому разрушенному дому.

– Что у вас опять случилось? – спросила Тлапка.

– Не знаю, – вздохнула Шарка. – Он сам не свой в последнее время.

– Ну, неудивительно. Представь: у тебя есть одна-единственная сестра, которая всегда с тобой и готова на самую грязную и опасную работу, лишь бы ты выжил. Но потом кто-то отбирает у тебя ее внимание, – объяснила Тлапка, усаживаясь рядом с Шаркой. Ее рука вдруг оказалась на спине Шарки и начала мягко, почти невесомо ее поглаживать. – Да еще и когда пришлось бросить свой родной город и столького натерпеться…

– Не ему одному тяжело, – фыркнула Шарка, стараясь не двигаться, чтобы не спугнуть руку Тлапки. – Я сделаю все, чтобы его защитить. Но если он ведет себя, как дурак… Тут уж ничего не поделаешь.

– Ты не хочешь пойти за ним?

Фигурка Дэйна уже скрылась в руинах соседнего дома. Впрочем, со своего места Шарка видела его ноги, свесившиеся со стены.

– Сам придет, – ответила она и потянулась за сумкой с яблоками. – Он мальчик, пусть учится держать себя в руках.

Тлапка согласно кивнула. Рука ее соскользнула со спины Шарки – девушка отправилась собирать палатку.

Пройти им удалось немного. Уже часа через три солнце решило, что сделало для них все, что было в его силах, и закатилось за тучи. Путники надели плащи и продолжили поход: в чаще леса мелкий дождик был не страшен. Но дождь не собирался останавливаться, а через пару часов к нему присоединился холодный ветер, который хищным зверем протискивался между стволами деревьев и безжалостно кусал лицо.

Как назло, руины остались позади. Теперь они шли вдоль провалившейся в рыхлую почву невысокой стены, от которой было мало толку. За стеной лес заканчивался, уступая огромному пустому полю, кое-где поросшему хилыми кустиками. За пустырем высилась лохматая громада холма.

– Подождите здесь, – сказала Тлапка и стала карабкаться на стену. Щурясь, она вглядывалась в холм. – Можете пока собрать сухих веток. Думаю, мы скоро снова сделаем привал: льет все сильнее.

Шарка послушно побрела прочь в поисках сухого хвороста – задача была не из простых. Дэйн сидел в седле и даже не подумал помочь сестре.

– Долго ты будешь еще выделываться?

«Я не выделываюсь», – показал он и высунул язык.

– Эй, – раздался голос Тлапки, уже поднявшейся на стену. – Ребята, это никакой не холм! Это замок-башня!

Шарка и даже Дэйн, быстро забывший о своей смертельной обиде, повернулись к стене. На уровне их глаз зияла осыпавшаяся дыра, через которую было видно голое поле и черную громаду, поросшую кривыми деревьями и кустарниками. В ней угадывались развалины, части стен и даже остатки донжона, которые Шарка приняла за скалу.

– Идеально, – радовалась Тлапка, подхватив под уздцы лошадку. Дэйн моментально выпрыгнул из седла. – Там будет и крыша над головой, и никакого ветра!

– Но ведь еще даже не вечер, – засомневалась Шарка, – мы почти ничего не прошли сегодня…

– Дождь будет усиливаться, Лишка. И нам все равно придется от него где-то спрятаться. – Тлапка приблизилась и взяла Шарку за руку: – Почему ты не хочешь остановиться здесь? Мы ведь не спешим?

– Мы беглянки… Я просто подумала… Ладно, прости.

– Эй. – Тлапка притянула Шарку за руку ближе, заставляя девушку посмотреть на себя, и нежно, успокаивающе улыбнулась. – Не волнуйся. Мы просто переждем дождь и двинемся в путь. Будет хуже, если мы заночуем прямо под открытым небом и простудимся все трое. Правда?

Шарка согласилась, ругая себя за малодушие, и путники вышли на поле. После стольких дней, проведенных в дремучем лесу, стоять на пустыре казалось так же странно, как выйти на городскую площадь голышом. Казалось, лес все еще наблюдает за ними, но теперь в его взгляде появилось что-то враждебное и ревнивое. Ветер пронизывал до костей, носясь по пустому пространству, как расшалившийся ребенок. Они шли через поле целую вечность, но Шарка по-прежнему не могла убедить себя, что Тлапкина идея ей нравится.

Наконец замок вырос перед ними: нелепая волосатая гора прямо посреди пустыря. Тлапка первой прошла через покосившиеся ворота, не отнимая руки от рукояти ножа. За ее спиной Шарка пробудила теней – они сгустились под стенами, готовые в любую секунду обзавестись множеством пастей и лап, но замок отвечал на все их предосторожности равнодушным молчанием. В его коридорах было холодно и пусто: если когда-то здесь и было какое-то убранство, то оно либо давно сгнило, либо было украдено. Шарке, Тлапке и Дэйну достались лишь голые камни и тяжелый запах сырости от плесени, мха и грибов.

– Кажется, его даже не успели достроить, – сказала Тлапка. – Слишком мал для обычного замка, слишком велик для сторожевой башни.

Она подошла к прогнившим дверям, ведущим из коридора в зал.

– Может, не надо? – испуганно прошептала Шарка. – Вдруг там кто-то есть?

– Ну в таком случае лучше нам встретиться с ними как можно скорее, ведь так? – отозвалась Тлапка, и ее нож с тихим звоном выскользнул из ножен.

Девушка налегла на одну из дверей. Петли мучительно заскрипели, сердясь, что впервые за столько лет кто-то привел их в движение. Тлапка, глубоко дыша – наверное, не одну Шарку пугали запущенные темные коридоры, – навалилась на дверь и исчезла за ней.

Но едва Шарка собралась вместе с тенями последовать за ней, как Тлапка ввалилась обратно. В полумраке ее широко раскрытые глаза светились, как у кошки; тыльной частью ладони они закрывала себе рот.

– Там кто-то есть? – взвизгнула Шарка, чувствуя в кончиках пальцев знакомое покалывание. Демоны, ее теневая свора, уже приподнимались на лапах, но все еще не были видимы никому, кроме нее.

– Нет, – ответила Тлапка и попробовала улыбнуться, но улыбка вышла кривая. – Нет, там никого нет, никакой опасности… Но… Если хочешь, взгляни. Не обязательно туда заходить, можешь посмотреть в щелку.

Шарка подошла к двери почему-то на цыпочках. Дэйн уже спешился и подскочил к сестре с любопытным блеском в глазах. Девушка заглянула в щель. Помещение не было полностью поглощено мраком: через окна пробивался слабый свет. Это была, наверное, единственная комната в замке, да и вообще во всем городе-призраке, где осталась мебель. Не меньше дюжины стульев были расставлены вокруг стола в центре комнаты, и на каждом стуле сидело по скелету. Все они были одеты и привязаны к стульям в разных позах: кто-то закинул ногу за ногу, кто-то держал в истлевшей руке кубок, кто-то свесил череп на грудь, словно задремав. На спинках стульев был вырезан рогатый жук.

Но самое страшное таилось под потолком зала: там болтался в петле повешенный скелет, одетый в мантию. На голове у него красовалась деревянная корона, надвинутая на череп так низко и плотно, что закрывала глазницы.

От ужаса Шарка отпустила теней. Они возникли во всех углах и стали рыскать по комнате, совсем как собаки на охоте, освещая жемчужными глазами места, до которых дневной свет из окон не добирался.

Дэйн попробовал протиснуться между Шаркой и дверью и заглянуть в зал, но девушка схватила брата:

– Не смотри туда!

Дэйн, как всегда, пытался что-то возразить, но Шарка так крепко держала за его руки, что он не сумел вывернуться.

– Какие же были сволочи! – прорычала Тлапка. – Все! Пешки Редриха ничем не лучше. Как хорошо, что все это позади… Думаю, заночуем в другом коридоре.

Дэйн все еще отчаянно брыкался в руках Шарки.

– В замке? – пыхтя, спросила Шарка. – С этими мертвецами?

– У нас нет выбора.

Она была права: дождь и ветер уже бушевали за окном. Небо окрасилось в темно-серый, потяжелело, низко нависнув над лесами и холмами. Тлапка поежилась и обняла себя за плечи, растирая кожу через ткань плаща.

– Посидим тут до утра, пока дождь не закончится. Ты сама видела, ничего лучше в округе нет.

Шарка ахнула: брат умудрился все же пнуть ее тощей, но удивительно сильной ногой.

– Пусти его, раз он так сильно хочет посмотреть, – хмыкнула Тлапка, и Шарка тотчас разжала пальцы.

– Ну, давай же…

Бормоча проклятия, Тлапка уже минут пятнадцать сидела, склонившись над полусырым хворостом. Искры, которые она высекала из кремня, осыпались на трут, но пламя не занималось. До вечера было еще далеко, но из-за дождя и туч вокруг царили сумерки, и Шарка с трудом различала лица спутников. Сейчас она сидела, прижав к себе Дэйна и укрыв его одеялом. Мальчик явно пожалел о своем желании заглянуть в зал скелетов. Как бы он ни храбрился, в его немигающих глазах стояли слезы; он даже забыл о своей обиде на сестру. Потом он задремал, пригревшись, но все еще обвивая руками талию Шарки.

– Твою мать, – вздохнула Тлапка, устало откидываясь на одеяло. – Без огня здесь будет не только холодно, но и охренеть как страшно.

Ее сотрясла дрожь: свои походные плащи она отдала Шарке и Дэйну, а сама осталась в легкой курточке. Шарка принялась стаскивать с себя плащ, но Тлапка поморщилась:

– Ох, нет, умоляю тебя…

– Возьми, мне не холодно!

– Мне тоже не холодно.

– Врешь, я вижу, как ты трясешься!

– От злости! – Тлапка отпихнула протянутую руку Шарки. – Прекрати и надень плащ обратно.

Шарка упрямо уложила плащ рядом с Тлапкой и уставилась на кучу сырой пакли и палок, которые отказывались загораться. Дэйн прижался к ней, как в детстве; его тоже била дрожь. «Чертова сырость!» – ругалась про себя Шарка, с ненавистью глядя на бесполезный мусор.

Пакля резко вспыхнула. Выбросив в воздух маленький сноп розовых искр, отблески которых разбежались по темным коридорам, она начала медленно, но уверенно тлеть. Огонек подбирался все ближе к веткам. Тлапка мигом вскочила и ошарашенно уставилась на язычок пламени.

– Как это получилось? – воскликнула она, недоуменно переводя взгляд с огня на огниво и кремень, по-прежнему зажатые в ее руках. – Это ты сделала?

– Нет! Я понятия не имею. Он просто… загорелся.

Отчасти это была правда: Шарка сама не поняла, когда ее желание превратилось в действие. Значит, колдовство – это не только псы из мрака. Огонь, рассеивающий тьму, ей тоже подвластен…

Тлапка, хохоча на весь замок, принялась раздувать огонь, и вскоре коридор утонул в дыму. Когда небольшой костерок уже вовсю трещал, она пихнула Шарку в плечо:

– Ты что, колдунья? Признавайся, как ты это сделала?

– Да говорю же тебе, – Шарка в который раз стала оправдываться, – это не я. Я сама хотела бы знать, как это получилось…

– Шучу я, дуреха, – закатила глаза Тлапка. – Будем считать, что боги и местные мертвецы сделали нам подарок… Магии давно уже нет – во всяком случае такой, какая была раньше, когда в каждой деревне имелись своя ведьма или настоящий колдун. Но их всех прогнали или казнили, а теперь всей страной ноют о смерти придворного кьенгара, который на войнах взмахом руки мог положить человек сто. Тьфу!

– Ужасно, – согласилась Шарка и быстро добавила: – Я так и не рассказала тебе свой дурацкий сон! Хочешь?

– Конечно, хочу, уже весь день хочу! Спрашиваешь еще!

Всякий раз, как Тлапка начинала рассуждать о колдунах и ведьмах, Дэйн делал вид, что ему страшно, и Тлапка послушно умолкала или начинала говорить о другом: так брат и сестра договорились держать ее подальше от волшебства. Но сейчас Дэйн дремал на коленях у сестры, и приходилось выкручиваться самой. Шарка не хотела рассказывать Тлапке эти сны, но ничего другого ей на ум в спешке не пришло, а та уже устроилась поуютнее, готовясь услышать историю.

– Ничего особенного, – смешалась Шарка. – Мне просто приснилось, будто я – большая птица, и я спрыгиваю с огромной башни, расправляю крылья и лечу над городом. Я с детства не видела таких снов. И чувство было такое хорошее, свободное… не то что потом…

– Ого, так это был не конец?

– Ну… Я плохо помню, – промямлила Шарка. Как раз вторую часть ей хотелось рассказывать меньше всего.

Тлапка пожала плечами, как делала всегда, когда Шарка резко закрывалась в себе, и стала увлеченно тыкать в огонь палкой.

– Как же так получилось, а? – услышала Шарка тихое бормотание подруги. – Откуда ты взялся, волшебный огонек?..

– Ладно, я расскажу тебе сон, – громко сказала Шарка. Дэйн на ее коленях дернулся, но не проснулся.

– Если не хочешь, не рассказывай, – рассеянно оторвалась Тлапка, любуясь костром.

– Нет, я хочу! Просто ты первый человек в моей жизни, которому я вообще рассказываю сны…

И Шарка принялась, спотыкаясь, рассказывать странный второй сон. Ее красноречия не хватало, чтобы описать в деталях убранство большого темного зала, в котором она оказалась, сидя прямо на полу в окружении огромного количества книг в богато украшенных переплетах. Во сне она читала: описывать это было странно, потому что настоящая Шарка читать не умела. Но там, глядя на эти закорючки, она легко понимала их смысл и металась от книги к книге: страничку там, страничку здесь, будто искала что-то…

Двери зала распахнулись, и из освещенного лампами коридора внутрь упал яркий луч света.

«Прикрой дверь скорее», – скомандовала Шарка каким-то чужим голосом – тихим, но твердым, – и подняла глаза на гостей. Одним из них был высокий и крепко сложенный молодой вельможа с красивым лицом и длинными золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Гордо поднятый подбородок и лениво прикрытые глаза придавали ему высокомерный вид. Он послушно закрыл двери и с легким поклоном что-то сказал. Шарка не могла вспомнить, что именно, но в общих чертах это касалось второго человека, которого он привел познакомить с Шаркой.

«Ну, раз ты считаешь, что это важно, мой герцог», – отозвалась Шарка равнодушно, и второй гость несмело приблизился к ней.

Шарка запнулась и замолчала. Пауза затянулась. Тлапка протянула руку и коснулась ее плеча. В ее глазах танцевали блики от пламени.

– Все хорошо, Лишка?

Девушка опустила голову и глухо прошептала:

– Этим вторым гостем была, кажется, ты.

Во сне у Тлапки были длинные, до самого пояса волосы. Одета она была не в походный мужской костюм, а в черное платье. Правда, там в ее лице не было и намека на веселье: на Шарку она смотрела исподлобья и как-то боязливо, едва ли не с покорным благоговением.

«Я вас оставлю», – произнес герцог и вышел из зала.

Дальнейший разговор в памяти Шарки превратился в какой-то бред, который она не смогла пересказать Тлапке, застывшей, словно каменное изваяние, и уставившейся в пол. Шарка, кажется, все тем же равнодушным тоном сообщила своей гостье, что ищет в книге что-то уже второй или третий день, и снова погрузилась в чтение. Тлапка опустилась на пол рядом и, робко спросив разрешения, взяла первую попавшуюся книгу.

«Так вот же», – радостно сказала она, протягивая ее Шарке. Взгляд Шарки упал именно на те слова, которые она искала, и удивленно вернулся обратно к Тлапке.

«Кажется, он не ошибался на твой счет», – сказала она и поднялась на ноги.

Тем временем зал, в котором они находились, переменился. Исчезли стены, а вместе с ними – вся мебель и полки с книгами. Шарка вдруг оказалась на пустой площадке, в центре которой располагался круглый водоем, облицованный камнем. Вокруг него ровным полукругом собрались темные силуэты в мантиях. Лица людей скрывались в тени капюшонов, а обнаженные руки, все как одна, сжимали пустые золотые кубки. Шарка обернулась – Тлапка и книги на полу исчезли.

Стало вдруг очень холодно. Она не видела своего тела, но осознала, что стоит перед людьми в мантиях совершенно голая, не испытывая ни стыда, ни страха. Шарка медленно и величественно, даже с каким-то вызовом подошла к краю водоема и начала медленно спускаться в темную воду по ступеням, грубо вырезанным в камне. Вода почти кипела – никогда еще ее тело не погружалось в такую горячую воду… Но и это ее не встревожило. Усталые мышцы, напротив, расслабились; оказавшись в воде по самую шею, Шарка ощутила, как тело становится легче, растворяется в воде, пока та под белыми хлопьями пара окрашивается в ярко-алый цвет. Люди в мантиях опустились на одно колено и погрузили в воду кубки, а затем, наполнив их, приложили к губам. Кто-то блаженно застонал… Шарка погрузилась в воду целиком – и сон закончился.

Она ожидала, что Тлапка начнет смеяться, расспрашивать о подробностях, да что угодно. Но девушка отрешенно молчала, глядя в пол.

– Это все? – спросила она так тихо, что Шарка не сразу ее расслышала.

– Да. Потом я проснулась.

– Кажется, мне за всю жизнь приснилось меньше снов, чем тебе за одну ночь. – Тлапка на мгновение зажмурилась. Затем – о счастье! – на ее лице появилась улыбка. – Мой муж часто видел сны, но снились ему, как правило, какие-то глупости. Ну, какой человек, такие и сны.

– Ну, вот мне снятся замки, хотя я – обычная шлюха…

– Эй, не смей так называть себя! Ты больше не шлюха. Ты свободная женщина. Любого мужика раздавило бы то, что вынесла ты.

Ее веселая трескотня успокоила Шарку, хотя про себя она решила, что впредь не будет рассказывать Тлапке свои сны.

– Ложись, давай тоже поспим. – Тлапка расправила под Шаркой и Дэйном одеяло, поворошила в костре хворост и сняла пояс с ножнами. – Я чуть позже отойду осмотреть замок, так что не пугайся.

– Думаешь, эти сны могли что-то предсказывать? Или давать какие-то знаки…

– Я не верю во всю эту чепуху, Лишка. Боги – жрецам, колдовство – колдунам, власть – королям, сны – пророкам, а нам остается лишь тело, вера и те, кого мы любим. Обо всем остальном думать бессмысленно, – сказала Тлапка, проверяя навес палатки, которым они прикрыли единственную бойницу.

– Ты права, – согласилась Шарка, укладывая перед собой Дэйна осторожно, чтобы не разбудить. – Это все чепуха.

– Но, видимо, с воображением у тебя все в порядке. – Голос Тлапки доносился откуда-то сверху и сбоку. Шарка закрыла глаза. – Вот доберемся до нашей деревни, заживем – сочинишь еще какую-нибудь сказку. О двух девушках и мальчике…

Спине Шарки вдруг стало тепло и тесно. Она не сразу поняла, а поняв, не сразу поверила в происходящее: Тлапка улеглась сзади, уткнувшись лицом в ее волосы. Рука ее нырнула под локоть Шарки, обняв ее под грудью. Дыхание девушки щекотало ухо: Тлапка почти касалась его губами…

Они никогда раньше так не спали.

Шарка дышала тихо: казалось, любое неосторожное движение заставит Тлапку одуматься, подпрыгнуть, как кошка, и уползти в дальний угол. Шарке этого не хотелось. Шарку не раз прижимали к себе во сне те, кто платил Дивочаку за тепло ее тела, такое ей было не впервой. Но в ту ночь она, а не другой человек, сама боролась с дрожью, с жаром, разлившимся от низа живота по всему телу, с желанием схватить маленькую руку и прижать ее к груди, а дальше – будь что будет! И плевать на кольцо, на секреты, на обещание ада от богобоязненных. Не лежи перед ней Дэйн, она так уже и сделала бы: перевернулась, схватила обе руки Тлапки, прильнула к ее губам…

Тлапка прижалась к ней так плотно, как только могла, и почти мгновенно уснула. Шарка боролась с собой долго – и, победив, провалилась в сон.

VIII. Переговоры

В нем они поймали охотника, который владел приютом для путников неподалеку. Перепуганный и жалкий, он вывалил все как на духу: про оборванцев, брата и сестру, которых приютил у себя, пока не появилась еще одна девушка, и дальше они отправились уже втроем, не посвятив его, конечно, в свои планы… Златопыт великодушно решил его отпустить: ничего нового старик им не поведал, о трупах на деревьях тоже ничего не знал, зато так завывал, моля о пощаде, что даже у бывалых воинов разболелась голова.

– Если ты лесник, то очень хуевый лесник, – бранил его Златопыт, пока тот извивался перед ним в путах. – Смотри внимательнее, кто у тебя тут шастает по лесу, вешая трупы на деревья!

– Да, ваша светлость, да, паны, – рыдал Хоболь, и его слезы капали прямо на блестящие сапоги генерала. – Его величество Редрих – великий король, милостивый король! Бракадия еще не видела такого лучезарного короля! Будь прокляты все, кто выступает против Редриха Самоотверженного!..

Рейнар в допросе не участвовал. Он наблюдал издалека, сидя рядом с грифоном с освежеванной тушкой в руках. В крови гуляла мадемма: в отличие от несчастных идиотов, которые закидывали ее в пасть целыми кристаллами, чтобы превращаться в блаженных тряпичных кукол и сходить с ума от экстаза, Рейнар знал, как пользовались наркотиком мудрецы и кьенгары, в том числе Свортек. Кристалл, самую его малость, следовало раскрошить и смешать с табаком, а затем раскурить через обыкновенную трубку – и разум становился острым и цепким, чувства притуплялись, оставляя место холодной невозмутимости. Конечно, соблазн закинуть побольше и отлететь от всей этой суеты щекотал Рейнара – наверное, именно поэтому мудрый Фубар и привез ему всего щепотку.

Грифон нетерпеливо заворчал и пихнул Рейнара клювом. Герцог достал последнюю приправу к блюду Такеша – сухие соцветия блазнивки – и задумчиво посмотрел на зверя.

– Не сегодня, приятель, – прошептал он, положил мешочек с травой обратно в сумку и протянул грифону сырую тушку. – И не завтра.

Через пару дней начались дожди, и пришлось развернуть лагерь прямо на развалинах старого галласского города Кохты, разрушенного в одной из войн Бракадии против Аллурии. Разведчики сообщили, что ведьма и ее брат укрылись в замке. Кажется, они и не подозревали, что их преследует отряд лучших воинов генерала. С каждым днем улыбка на лице Златопыта становилась все шире: близость девчонки с кольцом укрывала его от дождя и ветра, помогала высыпаться всего за час и поддерживать своим видом боевой дух отряда.

Ближе к утру Рейнар, удостоверившись, что лагерь погрузился в сон, прошел мимо дозорных, которые не решились донимать герцога расспросами, и вышел к бывшей крепостной стене, за которой раскинулся пустырь, а за ним – руины замка-башни, где спряталась ведьма… Очень скоро все будет кончено – и, как говорил Златопыт, начнется новая жизнь.

– Рейнар? – послышался тихий шепот. Погруженный в курение своей трубки, он вздрогнул и другой рукой выхватил кинжал из ножен.

– Фубар?

– Ты что? Откуда тут взяться Фубару?

Тьма рядом задрожала – и перед Рейнаром вынырнула в тусклые отсветы факелов Морра.

– Хочу поговорить с тобой и генералом, – быстро сказала она, не давая Рейнару шанса начать первым.

– Как прикажешь, – бесцветно отозвался он.

– Мой генерал, – снова и снова повторяла Морра, – нельзя просто так взять штурмом этот замок и девчонку. Все видели, что она наделала в Тхоршице. Действовать нужно хитро…

Они собрались в палатке Златопыта: сам генерал, Морра, Рейнар и молчаливый капитан Ураган.

– За ней повсюду следуют тени, – продолжала Морра. Взгляд цепких глаз Златопыта, не отрываясь, следил за девушкой, но генерал пока молчал, давая ей высказаться – немыслимая от него милость. – Она думает, что я их не замечаю, но Свортек научил меня видеть. Она их не выпускала в полную силу, но держит рядом с собой. Я знаю, как выглядит Дар.

– Хорошо. Раз ты убеждена, что она так сильна, что ты предлагаешь делать? – спросил Златопыт.

– Возьми в плен ее брата и меня. Она успела ко мне привязаться.

Звонкий голос Морры дрогнул – но, скорее всего, услышал это только Рейнар.

– Не бери всех своих людей, не угрожай, не пугай ее. Не раскрывай моего истинного имени. Пусть твои воины скрутят меня и мальчишку, тогда Шарка сама отдаст кольцо, – продолжала Морра. – Она не хотела этой силы и понятия не имеет, что с ней делать. Она отдаст кольцо с радостью, если ее не пугать. В Тхоршице ее изнасиловали и избили. Она не хотела никого убивать и лишь случайно…

– Случайно ли? – перебил Златопыт. – Откуда она взяла кольцо, если не украла? Не могла же она не знать, кто перед ней!

– Я не знаю. Я и кольца-то не видела ни разу. Во всяком случае, на руке она его не носит.

Златопыт вдруг впервые за всю миссию тяжело вздохнул и уронил голову в ладони. Но Рейнар хорошо знал этот жест. То была не слабость, а угроза.

– Морра, – глухо прорычал генерал, – ты вообще уверена, что нам нужна именно эта девчонка? Ты не видела кольца. Ты видела Дар, но твое описание не очень-то убедительно. Что до теней, их я и тут вижу…

– Мой генерал, я уверена, что это она, – ответила Морра. На миг ее взгляд тревожно метнулся к Рейнару, ища поддержки, но Рейнар отвернулся. – Я провела со Свортеком больше времени, чем кто-либо из вас. Я знаю, о чем…

– Я тоже провел с ним немало времени – и не в уютной кроватке, а на поле боя, среди трупов и дерьма! – повысил голос Златопыт. – Если из-за тебя, Морра, окажется, что мы просто потратили несколько дней, преследуя незнамо кого…

– Мой генерал, – подал голос Рейнар, – но ведь все сходится: раз девчонка ни разу при Морре не использовала Дар, значит, и необходимости надевать кольцо у нее не было. Так?

– Так, – отозвалась Морра с облегчением. – Она только развела огонь при мне сегодня силой Дара – и сама удивилась этому. Как я уже сказала, Шарка не понимает, какая сила ей досталась и как ею управлять. Ей открыта только разрушительная часть. Поэтому, если вы не хотите потерять людей, я предлагаю взять ее хитростью, а не силой.

– Хорошо. – Генерал выпрямился; глаза его хищно блестели. – Мы заключим вас в тиски с двух сторон, а ты выманишь Шарку на поле, чтобы она не вздумала прятаться от нас по руинам. Как только кольцо будет у нас, мы покончим с девчонкой, и я отправлюсь на грифоне к королю.

– Отправишься на грифоне?

– Покончишь с девчонкой?

Голоса Морры и Рейнара слились в один. Златопыт, вскинув брови, смерил взглядом обоих и расхохотался:

– Ничего себе, какое единодушие! Прямо как в старые добрые времена! Да, Рейнар, я как руководитель миссии отправлюсь на грифоне. Да, Морра, я покончу с девчонкой, которая обокрала последнего кьенгара, а с ним – короля.

– Нет, – выпалила Морра. – Не убивай ее!

Златопыт сощурился, но промолчал.

– Без кольца она уже не будет опасна, – продолжала Морра. – И разве не хотел бы его величество сам решить судьбу воровки? К тому же… Я думаю, что с Даром часть сознания Свортека осталась в Шарке.

Несмотря на мадемму, сквозь призму которой все происходящее было лишено важности, последняя фраза Морры заставила герцога нахмуриться.

– Она пересказала мне сон, который видела сегодня. Часть его очень похожа на тот день, когда я познакомилась со Свортеком.

Холодные когти мадеммы отпустили Рейнара. Внезпано захотелось присесть.

– Вторая часть была похожа на сон, который часто снился Свортеку в последние пару лет, – продолжала Морра. – Это, кстати, еще раз доказывает, что у нас в руках нужный человек. Я хотела бы привезти Шарку в столицу и показать не только его величеству, но и магистрам Гримвальду и Мархедору. В конце концов, мы ничего не знаем о Даре, о том, как он передается и что передается вместе с ним…

– Хорошо, я понял, – нетерпеливо ответил Златопыт. – Мы не будем убивать ее здесь. В столице займешься с ней своими магическими штучками.

– Мой генерал. – Морра припала на колено и низко склонила голову. – Твоя благость не знает границы.

Златопыт коротко кивнул:

– Я позову остальных командиров, обсудим план захвата.

Он быстро вышел из палатки, раздавая на ходу команды.

Тем временем Рейнар протянул Морре руку, помогая встать. Та бросила ему недовольный взгляд и руки было не приняла, но Рейнар схватил девушку за локоть и рывком притянул к себе.

– Найди Фубара, – прошептал он ей в ухо на едином выдохе.

– Благодарю, пан герцог, – громко откликнулась Морра, мигом нацепив милую улыбку.

Глаза Урагана сверкнули, но выражение лица, похожего на маску, не изменилось. Купился ли он на галантные манеры Рейнара? Донесет ли генералу? Сам генерал, впрочем, возник в палатке снова, ведя за собой капитана арбалетчиков, капитана мечников, старшего следопыта и главаря наемников.

Совет провели очень быстро: до рассвета оставалось совсем немного.

– Не забудь, мой генерал, ты обещал не убивать девчонку, – напомнила Морра, выскакивая из палатки.

Златопыт захохотал ей вслед, а потом окликнул Рейнара, когда они остались вдвоем:

– Всегда хотел спросить, но как-то забывал…

– Да, мой генерал?

– Каково было трахать эту суку?

Герцог прищурился, не веря своим ушам, но Златопыт упрямо ждал его ответа. Нет, не послышалось…

– Божественно. – Рейнар облизнул сухие губы. – Как спать с самкой богомола.

Златопыт стоял совсем близко. Он был высок, и даром что и сам Рейнар не был коротышкой, его глаза все равно оказались на уровне рта Златопыта. Этот рот едва слышно прошептал:

– Если ведьма решит сопротивляться и завяжется бой, я могу распорядиться, чтобы Морра из этой заварушки живой не вышла… Если ты, конечно, этого хочешь. А ты хочешь – учитывая, что она с тобой сделала.

Как же хорошо, что у Рейнара была мадемма… Каждый божий день Златопыт находил, чем его удивить.

– Благодарю, друг мой, – ответил Рейнар и сдержанно обнял генерала за плечи, – но я предпочел бы разобраться с ней когда-нибудь сам. Не лишай меня удовольствия.

– Ради друзей я готов на что угодно, Рейн. Тем более когда жизнь моим друзьям отравляет кто-то из Гильдии педиков. Но, конечно, как скажешь.

С языка Рейнара едва не сорвалась язвительная шутка, но ее смысл он понял, уже глядя в спину удаляющемуся Златопыту, и прикусил язык. Картинка сложилась.

Борясь с сильным желанием забить себе в трубку целый кристалл мадеммы, он взял у полевого повара пару заячьих тушек и пошел к грифону. Такеш уже не спал – а может, не спал всю ночь. В последнее время грифон стал беспокоен. Его яркие глаза сверкали, с них сошла мутная пленка; когти вспахивали землю в бессильной злости. Нет, в нем уже не осталось ничего от той тусклой, постоянно одурманенной курицы, какой грифон предстал перед своим всадником. Сейчас, увидев Рейнара, Такеш широко раскрыл зубастый клюв и возмущенно зашипел.

– Нет, – отчеканил Рейнар и бросил в алую пасть сырые, не тронутые дурманом тушки.

«В новом мире ты у нас будешь мастером по устранению членов Гильдии в заварушках?» – раздалась у него в голове так и не произнесенная шутка.

– Лишка! Проснись!

Тлапка бешено трясла Шарку. В глазах ее застыл ужас, рот перекосило, словно девушку тошнило. Такое выражение на лице жизнерадостной Тлапки появилось впервые.

– Что случилось?

– Томи исчез! Отошел по нужде, но его нет уже очень долго! Я обошла весь замок, но не нашла его…

Сонная пелена испарилась, сбилось дыхание, зашлось от беспокойства сердце, и Шарка вскочила на ноги. Потухший костер, смятые, уже холодные одеяла, одинокая лошадка… От Дэйна не осталось и следа.

– Ты обошла весь замок? – спросила она.

Тлапка закивала:

– Да. Можем обойти еще раз, но мне кажется… Он убежал обратно в лес.

– Что?!

Тлапка тяжело сглотнула, словно не решаясь произнести вслух то, что было у нее на уме. Шарка ощутила покалывание в пальцах. Тени густели по углам.

– Пропали сумка с едой, мой плащ и карта, – сказала наконец Тлапка. – Может быть, он убежал в приют Хоболя. Он ведь так сильно обижался на нас в последнее время…

– Мой брат бы меня не бросил, – потрясенно пробормотала Шарка. – Только не Дэйн!

Она укусила себя за руку, как только настоящее имя брата против воли вылетело из ее рта. Но Тлапка, кажется, этого не услышала. Сорвав с бойницы навес от палатки, она пыталась просунуть голову в узкую щель, но тут же громко заверещала, напугав лошадку:

– Лишка, я вижу его! Он там, у крепостной стены! Томи! – заорала Тлапка и отскочила от бойницы: – Нужно догнать его, бежим скорее!

Девушки бросились прочь из замка, преодолевая коридоры и лестничные пролеты прыжками, едва не расшибаясь о камни и мусор. Вскоре Шарка отстала. Длинноногая Тлапка была быстрее и выносливее и уже неслась по полю в сторону пролома в крепостной стене, откуда они вчера пришли.

Шарка выбежала наружу. Холодный ветер бросил ей в лицо сноп ледяных капель – остатки дождя с ветвей деревьев. Серый утренний свет ударил по глазам, как плеть. Она споткнулась, упала на колени, крепко выругалась, чувствуя, как пальцы скручиваются, сведенные знакомой судорогой магии. Потом неуклюже встала, подняла голову – и сердце ее провалилось.

Из-за крепостной стены на нее были нацелены не менее дюжины арбалетов и луков – как в тот день, когда она стала ведьмой… Правда, теперь арбалеты не дрожали, и лиц стрелков она не видела. Из дыры в стене выскочил воин с обнаженным мечом; он двигался так быстро, что Шарка не успела понять, как и когда Тлапка оказалась в его руках, а клинок у ее шеи. Подумать Шарка тоже не успела – в ту же секунду вскинула руку, сжатую, как когтистая лапа, а за рукой взлетела ее свора.

Воин, наверное, тоже ничего не успел понять: тени не медлили ни мгновения. Одна часть своры впилась в его правую руку, другая – или это была одна тень со множеством голов? – схватила за левую. Затем псы мрака потянули руки каждая в свою сторону. Ужасный вопль сотряс лес, и на лицо оцепеневшей от ужаса Тлапки хлынула кровь вслед за жутким треском разорванных костей и плоти. Бездыханное тело рухнуло. Другие воины, уже было вышедшие из-за крепостной стены на пустырь, замялись: тени обратили к ним свои чудовищные пасти, головы и руки…

Раздались громкие щелчки: арбалетчики спустили тетивы. Но, подобно тому как это было в Тхоршице, арбалетные болты застряли в плотном мраке, в котором растворилась и сама ведьма. Залп за залпом, болт за болтом останавливала густая тьма, пока тени скалились на воинов, а те медлили в нерешительности…

– Нет! Остановись! У них твой брат!

Шарка обернулась к Тлапке. Сидя на коленях, залитая кровью, та указывала куда-то себе за спину, в сторону пролома в стене. Невысокий человек выступил вперед – тени отпрянули от него, нерешительно оборачиваясь на Шарку. В руках у чужака болтался Дэйн.

Этого не может быть! Только не опять! Только не снова! Шарка бессильно упала на колени; облако вокруг нее поблекло, лишь остался дрожать в воздухе едва заметный тонкий купол. Впрочем, арбалетчики уже прекратили стрелять. На поле высыпало множество вооруженных воинов в латах и кольчугах – Шарка ничего не понимала в военном деле, но даже ей было ясно, что это уже не перепуганная стража, что в панике разбежалась от нее в Тхоршице.

Тени растерянно отступили, рассеялись по полю вокруг своей хозяйки, которая уставилась на мальчика в руках лысого воина. У самого лица Дэйна тускло блестел нож; его острие целилось мальчику в левый глаз. В лице воина не было ни страха, ни ярости, ни жажды крови, и руки его не дрожали.

Тлапка шумно вздохнула: ее снова схватили, заломили за спину руки и набросили на шею удавку.

– Сдавайся, девочка!

Сильный мужской голос разрезал тишину: до сего момента все происходило в полном молчании. На пустырь вышел огромных размеров бородатый мужчина со взглядом победителя. Кажется, он один был безоружен и не носил ни лат, ни кольчуги, но уверенная походка и стать выдавали в нем главаря отряда. Он подошел к Шарке медленно, как к загнанному в угол животному, показывая пустые ладони.

– Отгони своих тварей и давай поговорим спокойно. Мы уже поняли, на что ты способна, но и сами не пальцем деланые. Будешь упрямиться – прикажу зарезать твоего брата и подружку. Понимаешь меня?

Он сделал еще один широкий шаг и оказался метрах в пяти от Шарки… Тени собрались перед ним плотной стеной из пастей, горящих глаз-лун, рук, лап, когтей и клыков. Великан замер, но его лишенный страха взгляд все еще был направлен за спины тварей, к Шарке.

– Ты меня понимаешь? – надавил он. Лысый воин с бесцветным лицом сильнее сжал Дэйна. Кричать или стонать мальчик не мог, но гримаса боли и ужаса исказила его лицо, как совсем недавно, когда в дюйме от этого лица другой человек замахивался сапогом с железным носком…

Шарка зажмурилась, все еще сидя на коленях в холодной мокрой траве, окруженная псами тьмы. Перед ее мысленным взором вспыхивали один за другим образы: тело Душана в сене, Пригожа с мясом вместо лица, капитан, которого стаскивает с лошади и добивает ее свора… Водоворот безумия, криков, слез и боли – вот он, снова!

– Не заставляйте меня делать это, – пробормотала она. – Вы этого не хотите.

Ее рука в кармане уже крепко сжимала кольцо.

– Твоя правда. Не хочу, – ответил воин, подбираясь ближе еще на шаг. Твари заволновались, ощерились, готовые в любую секунду вцепиться во врага, но тот не дрогнул. – Так что давай поговорим.

– Сначала отпустите моего брата и подругу.

– Здесь будет по-моему.

Шарка наконец подняла голову. В глазницах Шарки светились две жемчужные луны, холодные и яркие, как у ее демонов. Такие глаза он уже видел…

Слева забилась в тисках Тлапка:

– Позволь мне…

– Молчать! – рявкнул чужак.

– Отпустите брата и подругу, – повторила Шарка глухо.

– Мой генерал, – сипло крикнул лысый, потрясая ножом у носа Дэйна, – мальчишка никуда не дернется без твоего приказа.

Он говорил это не столько генералу, сколько самой Шарке – от него не укрылось, что все это время к нему подбиралась еще одна группа тварей, низко припавших к земле.

– Попробуй только натрави их, – предупредил великан, – и мальчишка распрощается с головой.

– Не заставляй меня, – прорычала Шарка. Демоны замедлили шаг, но не остановились.

– Не глупи, и давай просто поговорим, – настаивал военный. На виске у него пульсировала крупная вена.

– Генерал, умоляю, – снова вскричала Тлапка, – я…

– Шарка!

Новый голос сотряс звенящий от напряжения воздух. Один из воинов отделился от своей группы, демонстративно отбросил ножны с мечом и решительно двинулся к ней. Демоны тут же окружили его плотным кольцом. Человек, которого Тлапка назвала «генералом», переменился в лице и в гневе сжал кулаки, но, заметив, что Шарка не нападает, сдержался.

«Это он», – меж тем удивленно думала Шарка, рассматривая приближавшегося мужчину – того самого вельможу из сна, который привел к ней Тлапку. Правда, теперь его волосы были подстрижены, лицо похудело и постарело, а в тусклых глазах больше не горело высокомерие дворянина, опьяненного своей властью и молодостью.

Сам незнакомец не отрывал взгляда от ведьмы.

– Никто не заставляет тебя это делать, – заговорил он негромко. Шарка, не мигая, слушала его, впрочем, не отпуская демонов. – Никто из этих людей не хочет убивать ни мальчишку, ни твою подругу, ни даже тебя.

Шарка не шевелилась. Чем ближе подходил чужак, тем плотнее становился черный купол вокруг нее.

– Нам нужно только кольцо, – сказал он и умолк. Но Шарка не ответила, и он продолжил: – Это кольцо принадлежит моему королю и моей стране. Из-за него люди чуть не забили насмерть Дивочака, вашего трактирщика. Из-за него ты убила сто двадцать человек в Тхоршице.

– Это они хотели убить меня, – огрызнулась Шарка, и ее свора вскинулась. Вскинулись и арбалеты, и нож к лицу Дэйна, затянулась удавка на шее Тлапки. Чужак торопливо закивал:

– Я тебя не виню. Любой поступил бы на твоем месте так же. – Несмотря на ветер, его лицо было покрыто испариной. – Я бы поступил так же. Ты не виновата.

Шарка молчала.

– Я просто прошу отдать кольцо. От него все беды, ты знаешь это сама. Отдай его настоящему владельцу и иди на все четыре стороны. Я даю тебе свое слово.

– Что мне твое слово, – прошипела Шарка. – Я даже не знаю, кто ты такой…

И вдруг проснулся Голос.

Его не было так давно, что Шарка уже забыла, как вспыхивает в голове чужое сознание.

«Отдай», – сказал он.

Внутри она возражала – казалось, легче было бы отдать собственную жизнь… Ее рука сжимала кольцо так крепко, что острые края камня глубоко, до крови впились в плоть. Ладонь ощущала тяжесть, навсегда связанную теперь с чувством защищенности. Ее чудовищная верная Свора…

«Отдай».

Шарка долго молчала – и дворянин, переглянувшись с генералом, открыл было рот, но ведьма прошептала:

– Хорошо.

Незнакомец встал перед ней на колено.

– Сделаем это так, чтобы не пугать моих спутников, – они туповаты и боятся тебя. Сначала отзови своих демонов, тогда воины отпустят твоего брата и Тлапку. Клянусь, ничего не случится. Ты сама знаешь: если что-то пойдет не так, ты успеешь убить здесь любого быстрее, чем я успею моргнуть.

Шарка замялась.

«Делай!»

– Хорошо.

Демоны испарились. Без их густой тьмы на пустыре стало светло. В рядах воинов и арбалетчиков появилось какое-то движение. Генерал расправил затекшие плечи. Переговорщик тем временем обернулся к воинам, державшим Тлапку и Дэйна:

– Отпустите их, – приказал он.

Удавка сползла с шеи Тлапки, и девушка, кашляя, упала в траву. Дэйн не медлил: едва его похититель ослабил хватку, мальчик бросился к сестре, как заяц, убегающий от гончей. Никто не останавливал его.

– Я выполнил свое обещание, – сказал чужак и протянул руку. – Теперь твоя очередь. Отдай кольцо.

«Отдай».

Жемчужные луны потухли в глазницах Шарки, как только она приказала теням рассеяться. Теперь на Рейнара исподлобья смотрели несчастные, бесконечно усталые глаза самой обычной, оборванной и испуганной простолюдинки. Он пошевелил рукой, поторапливая ее: Златопыт был уже совсем близко, арбалеты в руках воинов скрипели от напряжения…

Девушка подалась вперед, держа горячее, удивительно тяжелое кольцо, и разжала ладонь. Чужак, не раздумывая, схватил кольцо и вдруг издал высокий пронзительный вой, от которого все до единого зажали уши. Тотчас ему отозвался из-за стены такой же, но ниже – крик свирепого зверя. Следом из-за стены выпрыгнула, на мгновение зависнув в воздухе, огромная тень. Дэйн в ужасе обмяк на коленях у Шарки. Если бы он мог кричать, то наверняка сорвал бы себе горло.

Черный грифон, рыча и сверкая огненными глазами, бросился к незнакомцу. Когти его были выпущены, крылья яростно рвали воздух. Перед герцогом он застыл, отпугивая остальных гортанным рыком. Хозяин успокоительно погладил грифона по клюву и схватился за седло.

– Рейнар! – взревел генерал, подбегая к грифону. Зверь припал на передние лапы, снабженные десятью огромными когтями, и злобно зарычал. Генерал замер, но тут же снова заорал: – Мы так не договаривались! Это моя миссия, и кольцо его величеству принесу я!

– Может, ты забыл, но Редрих велел мне привезти его, – ответил тот, кого называли Рейнаром.

– Он сказал это лишь затем, чтобы ты перестал выебываться, как целка! Это измена!

– Хорошо, мой генерал. – Рейнар отпустил седло и отошел от грифона, придерживая его за поводья. Тот ощерился и раздул под гривой зоб: – Грифон твой. Не сомневаюсь, что ты сможешь с ним совладать.

Затем он не без удовольствия наблюдал, как генерал переводит взгляд с него на грифона, а с грифона – вверх, к холодной пустыне неба, при виде которой у него под бородой вздувались желваки. Видно было, что он не любит, ох, не любит высоту…

– Мы полетим вместе, – прорычал он наконец. – Забирайся в свое чертово седло!

Последний взгляд перед взлетом Рейнар бросил ведьме и ее брату, вокруг которых сжималось кольцо воинов. Обессиленная Шарка покорно подняла руки, чтобы их связали. Этот Рейнар ведь не обещал, что их отпустят сразу же. Он обещал, что не убьют, и обещание пока сдержал…

А тот покрепче сжал поводья, слушая за спиной сдавленные ругательства вцепившегося в седло генерала.

– Сделано, – сказал он. – Наконец-то. Чертов Дар возвращается домой.

IX. Тень наставника

В воспоминаниях Шарки Свортек дремал – чутко и недоверчиво, судя по трепещущим векам. Внизу, в трактире, голоса пьянчуг и гостей не думали утихать. Наоборот, их веселье было в самом разгаре, когда он наконец проснулся, вытащил руку из-под головы Шарки и начал одеваться.

Шарка последовала его примеру и стала собирать разбросанные по всей комнате вещи. Кухонный нож Дэйна, которым Свортек порезал руку, лежал тут же на полу, но она не решалась подобрать его в присутствии кьенгара. Судя по тому, как Свортек напрягся, увидев нож в руке мальчишки, он не очень любил оружие в чужих руках.

Когда Шарка наклонилась, чтобы подобрать белье, ее голову пронзила оглушающая боль, словно с размаху приложили молотком. В глазах потемнело; следом за головой закололо в животе, нахлынула тошнота. Стиснув зубы, она боролась с собой, но не вынесла и осела на пол.

– Тебе плохо? – спросил Свортек.

– Нет, мой пан, – прошептала Шарка, – Просто я… я…

Она похолодела: в его глазах это, должно быть, выглядело до крайности непочтительно. Шлюха, которую тошнит после ночи с клиентом!

– Не ври, я не слепой и не тупой, – отозвался Свортек. В руки Шарки ткнулся кувшин. – Это все моя ядовитая кровь. Завтра пройдет.

– Я в порядке, мой пан, – упрямо отозвалась она и, выпив воды, наконец смогла поднять тяжелую голову и улыбнуться сквозь боль.

Кьенгар фыркнул и принялся шнуровать сапоги. Приступ отступил, и Шарка исподлобья наблюдала за ним. Впервые в жизни ей хотелось, чтобы клиент не уходил. Хотелось запомнить его до мельчайших мелочей, как чудо, которое больше никогда не вернется. Не чтобы кому-то рассказывать (хотя наверняка все в трактире захотят подробностей: например, в какой позе угодно сношаться высоким панам и большой ли у великого кьенгара член – на большее их воображения не хватает). Она сама не знала зачем. Но отчего-то при виде его длинных волос, выбившихся из-за воротника плаща, на глазах у нее выступили слезы странной ноющей тоски.

– Видят боги, я пытался все в этой жизни сделать правильно, – пробормотал Свортек невпопад, и голос его дрогнул. – По крайней мере хотел, чтобы все правильно сложилось дальше. Да?

Он резко повернулся к Шарке, впившись в нее черными глазами. Та растерялась, но все же прошептала:

– Да, мой…

Каркающий сухой смешок поглотил ее ответ.

– Ох, Шарка…

Разобравшись со шнуровкой, он распрямился и на несколько мгновений замер, уставившись в пол. Шарка тоже поднялась и оделась в свое замысловатое тряпье. Боль отпустила, тошнота притаилась где-то на уровне груди, но уже не тревожила. Она все наблюдала за Свортеком, пока тот стоял с полуприкрытыми невидящими глазами, размышляя о чем-то перед тем, как уйти. На нее, кажется, ему было совершенно плевать – и она выжимала из этих мгновений все, что могла.

Наконец кьенгар принял решение и медленно стащил с пальца крупный перстень с фиолетовым камнем. Перстень застрял на суставе, не желая покидать хозяина, но тот, сердито рыча, все же стащил его и положил в ладонь. Без перстня палец казался неестественно кривым и худым, словно кольцо обглодало его за долгие годы до кости.

– Пора отвечать за слова, – сказал Свортек сам себе и поднял взгляд, вцепившись им в лицо Шарки. Так она его ощущала: укус, удар, укол – болезненный и резкий. Затем приблизился к девушке с протянутой рукой. – Возьми.

– Что? – опешила Шарка. Свортек нетерпеливо дернул рукой, и грани грубо отполированного камня с вызовом сверкнули. – Ваша милость не знает границ, но я не могу…

– Я сказал: возьми! – Свортек снова встряхнул рукой, у основания большого пальца которой красовался свежий порез. – Ты хорошая девочка, и я хочу сделать тебе подарок. Не зли меня! Возьми кольцо. Мне оно не нужно.

Она тупо пялилась на перстень, не в силах ни спорить, ни пошевельнуться, ни поднять голову и ответить на тяжелый взгляд. Свортек цыкнул, подался вперед, взял ее руку и вложил в нее кольцо.

– Оно купит вам свободу, – прошептал он ей на ухо. – Не отдавай его раньше времени и не разменивай попусту.

– Да, мой пан…

Что могла она противопоставить ему – маленькая шлюха против последнего кьенгара, жестокого, всесильного, неуправляемого, как буря?..

Думать было сложно, дыхание сбилось. Она положила тяжелое кольцо в карман и вдруг ощутила, как Свортек крепко прижимается к ней, будто пытаясь поглотить ее тело своим. Уткнувшись лицом в ее волосы, он жадно, по-звериному втягивал в себя их запах. Шарка старалась не дышать, ей было очень, очень жарко. Она прижалась к кьенгару, вцепилась в его спину, забыв, что он может разозлиться, потому что вообще-то не отдавал такого приказа…

Простояли они так несколько мгновений, а может, целую вечность, после чего Свортек резко отпустил, почти оттолкнул ее – и вышел прочь из комнаты.

В лагере девчонку привязали к дереву так крепко, как не привязывали даже грифона. А тот, между прочим, был нервный в последнее время, никого не подпускал к себе, кроме Рейнара, и рычал на всех, кто проходил мимо.

Шарка не рычала. Казалось, с тех пор как кольцо выскользнуло из ее руки в ладонь Рейнара, из девушки выкачали жизнь. Она стала куклой: конечности превратились в безвольные тряпки, голова моталась из стороны в сторону, при этом глаза оставались открытыми, но в них не было ни движения, ни блеска.

Оставалось лишь гадать, зачем понадобилось тратить столько веревок на ведьму, чью силу уже отняли, и тощего мальчика. При мысли об этом Морра внутренне кипела. Она ненавидела, когда играли не по ее правилам, а тем более когда от игры зависело столь многое. Но разве это сборище способно понять всю важность того, что скрывала в себе эта девчонка?

Впрочем, обходительности воинов генерала можно было подивиться: никто ни разу не ударил и не оскорбил Шарку или Дэйна. Должно быть, все дело было в трупе с оторванными руками, который лежал под куском холстины на краю лагеря. Теперь все прочие боялись. Белые глаза смерти, которые зажглись на лице Шарки с появлением псов-теней, все уже видели: то были глаза Свортека, несущегося в бой. Свортек, правда, в своих приступах кровожадного веселья хохотал как безумный. Шарка же, наоборот, молчала, а ее лицо превращалось в маску. Трудно было сказать, что сильнее нагоняло ужас и тоску. Даже теперь, когда ведьма снова превратилась в маленькую простолюдинку, следы проклятия все еще гуляли в ее взгляде, виднелись в застывшем лице, мерцали в растрепавшихся мокрых волосах. Ветераны Златопыта обходили дерево за несколько метров, бормотали под нос молитвы или крепко сжимали в руках защитные амулеты старых божеств.

Морру тоже едва не освободили, но она извернулась и прошипела в ухо олуху, который подошел к ней с ножом, что план другой. Затем бросила сердитый взгляд на Урагана. Вот уж единственный, кого маска на лице Шарки не пугала, потому что он сам носил такую же без всякой магии. В Урагане не было даже намека на какие угодно чувства. За все десять лет, что Златопыт таскал его с собой, как самого верного пса и старательного наемника, Ураган ни разу не выказал ненависти, радости, страха, тревоги, словом, ничего человеческого.

Ответа на возмущенный взгляд Морры, конечно, не последовало. Но страж убрал нож, подхватил ее под локоть, все еще со связанными руками, и повел к дереву с пленниками. Ее усадили поодаль от брата и сестры, но к дереву привязывать не стали. «Безмозглые кретины», – злилась про себя Морра. Что ж, без Златопыта и Рейнара придется продираться через тупость воинов самой…

Не было для Морры ничего гаже, чем это равнодушие. Отряд Урагана составляли пустоголовые вояки, желавшие как можно скорее разделаться с врагом и отправиться за долгожданной наградой, или же мучители, которым лишь бы побольше кишок выпустить… Что ж, его величество, наверное, именно в этом видел свою главную опору и надежду, вот и вырастил не одно поколение подобных людей.

Свортек уговаривал его попробовать другой путь и даже немного преуспел – доказательством тому была Гильдия Чудес при всех ее недостатках. Но Свортека не стало, зато верных блюстителей королевской воли появлялось все больше и больше с каждым годом. Легко приносить своей стране кровавые победы, имея в руках смертоносное оружие… А вот для того, чтобы заставить эту страну думать по-другому, одного оружия недостаточно.

– Лишка, – прошептала Морра. Девушка не шелохнулась; ее голова свесилась на грудь, лицо прикрывала копна спутанных волос. Морра повернулась к Дэйну. – Томи, можешь разбудить ее?

Мальчик с недоумением и злостью посмотрел на нее. Его руки – его голос – были связаны.

– Черт! Ну, хотя бы пни ее, ты достанешь. Пожалуйста, Томи…

Немой поморщился и отодвинулся от Морры, насколько мог. Странно, она вроде ничем себя не выдавала, но мальчишка с самого начала почувствовал в ней угрозу. Уже не первый немой на ее пути так хорошо слышал больше, чем просто звуки. Возможно, и этому маленькому оборванцу были доступны голоса душ. Не зря Свортек верил: в немых, слепых, глухих детях, как и в тех, кто родился без ног или рук и обречен на жизнь изгоев, заложена особая сила, которая, задавленная идиотами, со временем гаснет. Но вот если вовремя ее заметить, дать ей разгореться, развить…

Морра отогнала от себя бесполезные мысли, запрокинула голову, чтобы размять затекшую шею, и бессильно застонала. Момент был упущен. Шарка теперь вряд ли раскроется, как раньше. А без Шарки не будет едва заметной ниточки к тому, что осталось от…

Ее мысли перебил ритмичный лязг – кто-то точил оружие. Морра пробежалась взглядом по лагерю и увидела дородного воина, который, упершись ногой в пень, водил точильным камнем по лезвию топора на длинной рукояти. От страха и гнева сердце в ее груди бешено забилось.

– Лишка! – позвала она чуть громче. Отчаяние подбиралось к ней неумолимо, как волна. – Шарка!

Рыжая голова, бессильно свисавшая на грудь, дернулась, но не поднялась. Зато обернулся Дэйн; глаза его метали молнии. «Вот уж действительно маленький, бесстрашный воин, – подумала Морра. – Если не погибнет – вырастет очень опасным человеком!»

– Перестань подозревать меня во всем, – сказала она. – Раньше я не знала настоящего имени твоей сестры. Это они ее так назвали. Я уже вообще ничего не понимаю, – от внезапного приступа отвращения к собственной лжи ее рот изогнулся в кривой улыбке.

Шарка не отвечала. Может, она была без сознания – пока копна волос скрывала ее лицо, сказать было сложно. Морра вдруг вспомнила, как бедная девчушка рыдала, сидя у реки в день их первой встречи. Еще тогда Морре пришло на ум, что не воспоминания об изнасиловании, а о том, как она отомстила насильнику, сотрясают Шарку в истерике.

– Эй, ты, лысый урод! – окликнула она стоявшего неподалеку Урагана. Тот медленно обернулся. Ни возмущение, ни изумление не коснулось его маски. – Выведи меня в кусты!

Ураган направился к ней так неторопливо, будто смаковал каждый шаг. Лязг точильного камня затих, словно не мог существовать без его серого взгляда.

– Возрадуйтесь, великие воины, вы держите в плену двух женщин и ребенка, – продолжала Морра, пока Ураган тащился к ней. – Будет о чем рассказать в столичных тавернах! Быть может, даже его величество наградит вас медалькой за отвагу!

Ураган взял ее под локоть и рванул на себя. Плоть под железными пальцами заныла – поистине, в этом небольшом невзрачном теле силы таилось не меньше, чем в генерале. Не тратя лишних движений, Ураган повел Морру в лесную чащу, за дерево. Оказавшись достаточно далеко от лагеря, чтобы их не слышали, он сказал – как обычно, бесцветным голосом:

– Ты переигрываешь.

– Это вы недоигрываете! – огрызнулась Морра. – Скажи своим людям, чтоб вели себя согласно плану. Все, что вы делаете, отдаляет меня от Шарки. Она боится, ее брат мне не доверяет. Генерал обещал…

– Планы генерала изменились, – перебил ее Ураган. Наконец-то в его голосе появилась эмоция, и это было раздражение. – Мы не везем Шарку в столицу. Покончим с ней прямо здесь.

Морра замерла с открытым ртом – а затем резко кинулась на Урагана. Руки у нее все еще были связаны за спиной, и она пыталась боднуть наместника генерала лбом, как баран, но Ураган отшвырнул ее легко, как дитя. Морра завалилась на спину, задыхаясь то ли от удара, то ли от ярости.

– Какого хрена, Ураган? – прохрипела она, неуклюже перекатываясь на колени. – Мы так не договаривались! Златопыт обещал, что мы привезем ее с собой! Разве ты не понимаешь, как это важно? У нее воспоминания Свортека!

– Они перейдут вместе с кольцом и Даром следующему кьенгару, – ответил Ураган. – У девчонки нет ничего, что его величество или даже твоя Гильдия могли бы использовать во благо королевства.

– Но зачем убивать? – Морра едва сдерживалась, чтобы не заорать. Злость поглотила боль и усталость, выпотрошила ее, лишила тела. – Если Шарка не представляет опасности или интереса, так отпустите ее, пусть идет своей дорогой!

– С воспоминаниями Свортека? Ты сама-то себя слышишь?

– Неужели, сука, так сложно взять их с собой в столицу, тупой ты мудак?! Твой ебаный генерал обещал мне! Обещал!

– Если не перестанешь орать, я тебя ударю, – сказал Ураган, терпеливо выслушав все, что Морра успела сказать, пока у нее не закончилось дыхание. Морра посмотрела на небольшой, но жилистый кулак. В его крепости не приходилось сомневаться: она не раз видела, как один удар Урагана валил людей с ног, вышибал им глаза и сворачивал челюсти…

– Король захочет услышать, как проходила миссия. Вот я и расскажу, как благонадежный генерал и его ручная гаргулья меня обманули. А его величество очень не любит лжецов!

– Сначала докажи, что генерал и вправду такое говорил, – пожал плечами Ураган и поднял ее на ноги резким немилосердным рывком. – Хватит, Морра! Это не обсуждается.

– А Рейнар? Он-то знает, что Златопыт приказал убить девчонку?

– Кому какое дело, что там знает Рейнар, – отмахнулся Ураган, вытащил кинжал и зашел ей за спину.

На мгновение Морру обуял ужас. Но клинок со свистом рассек воздух, веревки осыпались наземь, и она обхватила себя занемевшими руками, судорожно соображая и не находя даже малейшей зацепки. Легче было договориться с камнем, чем с Ураганом, который, не оборачиваясь и не спеша, уже уходил обратно в лагерь.

Натертые путами руки и ушибленная спина ныли, но Морра не чувствовала ничего, кроме злости и отчаяния. Оставалось лишь убедить себя, что Златопыт прав. Ведь она, Морра, – первый претендент на силу Свортека. Зачем ей Шарка, если можно погрузиться в воспоминания наставника самой, без посредника в лице безграмотной, туповатой, косноязычной простолюдинки? И самой, а не с чужих слов, получить ответ на вопрос, который так долго ее терзал… Этот ответ изменит все; разве это слишком высокая цена? Разве она не потерпит ради него еще немного?

Разумных возражений у Морры не нашлось, но все же при мысли о том, что Шарка будет казнена, ее сердце начинало колотиться быстрее. «Свортек бы этого не хотел», – подумала она и горько усмехнулась. Свортек стирал с лица земли целые деревни повстанцев, разнес в пух и прах флот аллурийцев и совершал многие другие, не менее чудовищные вещи! Какое дело ему было бы до шлюхи, укравшей его кольцо и присвоившей древнее искусство, которым он так дорожил? Да он устроил бы ей такие пытки, что Златопыт на его фоне показался бы богом доброты…

Но отчего-то железной уверенности в этом у Морры не было.

Она бессильно обернулась к лесной чаще и вдруг заметила в ней какое-то движение. Молодое лицо в веснушках, внимательные синие глаза… Но тут Ураган крикнул: «Морра!» – и махнул ей рукой. Она вздрогнула, а когда взгляд вернулся обратно к деревьям, человек уже исчез.

Когда Морра вернулась в лагерь, при виде ее рук, уже не стянутых веревками, Дэйн опустил голову, и его худенькие плечи сотряс беззвучный плач. Мальчишка все понял.

Морра сглотнула вставший в горле ком. Нет, Свортек – тот Свортек, которого знала она, – от страданий детей удовольствия не получал. Чертов Свортек никак не желал покидать ее внутренний взор. Как наяву, ей чудилась высокая тень в плаще до земли, тихая, но зловещая, как собирающаяся на горизонте буря. Она безнадежно осмотрела лица воинов, словно действительно ждала увидеть его здесь. Его присутствие было таким явственным… Ком в горле стал еще тяжелее. Морра, не удержавшись, жалко всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Как же трудно было привыкнуть к тому, что его больше нет и никогда не будет! Никогда не произнесет он свое решающее слово, более веское, чем мнение Златопыта, а иной раз и самого Редриха, не рассудит запутавшихся, не урезонит зарвавшихся…

Тем временем пара стражей подошли к Шарке и подняли ее на ноги. Девушка прислонилась спиной к дереву и подняла голову, открывая мокрое от слез лицо. Колдовская пелена все еще не сползла с ее глаз, и два бельма устало таращились на толпу вооруженных до зубов людей, напряженных до последнего нерва. Рядом бился в немой истерике Дэйн. Лишь Ураган, стоявший поодаль от ведьмы, сохранял свое обычное спокойствие человека, напрочь лишенного сочувствия.

«Свортек бы этого не хотел»…

Трое лучников выступили вперед и натянули луки, целясь в Шарку. Морра растерянно заморгала: топор, который точил на поляне огромный воин, сбил ее с толку. Конечно, никто не решится подойти к Шарке близко! Лучше пристрелить ее, как бешеную собаку, – и поспешить домой, отделавшись всего одним павшим в битве с самой разрушительной силой, какую знала Бракадия. Это ли не успешная миссия?

– Ураган. – В полной тишине, воцарившейся над лагерем, ее голос прозвучал жалко, как писк котенка. – Я прошу тебя, подумай еще…

Лысая голова повернулась под шорох стрел на тетивах… Внезапно Морра почувствовала, как во всем ее теле напряглись мышцы, а в лицо ударил ветер. Земля ушла из-под ног, и все вокруг: лагерь, воины, деревья, корни – слилось в одно грязное пятно. Она успела лишь удивиться, словно не сама совершила этот прыжок, а кто-то подхватил и выбросил ее тело вперед.

Секунда полета – и она тяжело рухнула в весеннюю грязь. А за ударом пришла боль, такая резкая, что Морра не сразу осознала, откуда именно она пришла.

Кто-то удивленно крикнул, другие ругались, землю сотрясали тяжелые шаги. Когда Морра открыла глаза, мир казался слишком острым, слишком четким. Одна стрела торчала из ее бедра, другая застряла между локтем и плечом, а сверху над ней нависла плотная рваная тень, похожая на чудовищного двухголового волка. За волком же, раскинув свободные от пут руки, стоял другой демон – Шарка с горящими глазами, с грязным и заплаканным лицом, в котором не было ни страха, ни печали.

Воздух над лесом разорвали вопли ужаса. Но длились они недолго – либо сразу затихали, либо обрывались последним, жутким, булькающим стоном… Стрелы осыпались в воздухе, застревая в плотном облаке мрака над Шаркой. День словно накрыли черным покрывалом – это немыслимое количество теней наводнило лагерь так, что под ними не видно было ни земли, ни тел.

Шок сменился тупым изумлением. Морра, ничего не понимая, приподнялась на здоровом локте и смотрела, как поток тьмы смывает с поляны жизнь. От него не было спасения, не было защиты. За несколько минут славные воины генерала Златопыта превратились в гору мяса и железа.

Ужасное предчувствие вдруг накрыло ее с головой: среди убитых и безнадежно сражающихся она не увидела Урагана. И страх не подвел. Оглянувшись, Морра поняла: убийца снова схватил Дэйна. Лицо Урагана словно раскололось: на нем читались то ужас, то надежда, то упрямое ликование. «Наконец-то, уебок, – подумала Морра с мстительным удовольствием, – теперь и тебе страшно…»

Шарка опустила руку, и демоны, совсем как пару часов тому назад на поляне, собрались перед Ураганом и Дэйном, не зная, что предпринять.

– Я убью его! – хрипло крикнул Ураган. – Убью, если ты не…

Договорить ему не дали.

Все еще связанный мальчишка упал на бок, и его тут же поглотил мрак своры. А глаза Урагана вылезли из орбит, пока руки ощупывали густо залитый алым клинок, выросший из груди. Рот скривился, шепча какие-то слова, лицо исказилось первой и последней гримасой изумления и отчаяния.

Потом тело обмякло, и человек за спиной Урагана сбросил его с меча в траву. Тени ощетинились, готовые наброситься на тяжело дышащего мужчину с огромными от ужаса синими глазами.

– Стой! – прохрипела Морра, и время вернулось в свое обычное русло, а с ним вернулось чувство тела. – Не убивай! Он друг!

И вслед за этим она завопила, хватаясь то за одно, то за второе древко, поджимая ноги к груди и снова распрямляясь, уже не в силах сдерживать боль.

Тени отпрянули; часть их рассеялась. Земля под ними была залита красным, засыпана стрелами и оброненным оружием. Сам воздух казался липким от крови, пропитавшимся миазмами смерти. Но даже без теней мир потемнел, словно солнце спряталось за черными тучами. Морра проваливалась куда-то, пока Фубар, отбросив меч, которым убил Урагана, трепал ее по щекам и неразборчиво кричал что-то…

«Ты доволен, Свортек?» – мелькнуло на краешке угасающего сознания, и она позволила себе наконец рухнуть в теплую пропасть.

X. Подозрения

Рейнар гнал грифона долго и безжалостно. Всадники уже замерзли и оголодали, их конечности затекли без движения на ветру. Но оба молчали, словно в этой спонтанной игре проигрывал тот, кто первым решится предложить привал.

Такеш решил все за них. Его голос давно осип от жажды, и наконец грифон просто начал снижаться на знакомые скалы, не повинуясь больше командам всадника. До Хасгута оставалось всего ничего, миль тридцать. Рейнар не стал возражать и позволил ему опуститься на плоскую площадку у вершины одной из скал. Площадка с одной стороны оканчивалась обрывом, с другой – вертикальной прямой стеной, по которой струился небольшой водопад из расселины. К нему-то и летел дрожавший от усталости зверь.

Приземлившись, грифон сложил крылья и громко заворчал, чтобы наездники поскорее слезли с его натруженной спины. Рейнар отстегнул ремни, выпрыгнул из седла и принялся освобождать от ремней Златопыта. Тот все отводил глаза, но Рейнару удалось пару раз обернуться на него в полете. Ни одна бойня не нагоняла на генерала такой бледности, ни один меч он не держал так крепко, как сейчас цеплялся за луку седла. Даже присутствие Рейнара не помогло ему совладать с дрожью в коленях, и герцог отвернулся к Такешу, давая напарнику время прийти в себя. Ему и самому надо было спокойно подумать без свиста и шума крыльев в ушах.

Зачерпнув воды из водопада, Рейнар умыл лицо, покрытое нервной испариной. Перед его внутренним взором стояли маленькая ведьма и ее белые глаза. Мог ли он подумать тогда, у тела Свортека, что увидит эти луны безумия снова, и не у кого-то из Гильдии, и даже не у короля, а у какой-то девчонки? Но больше тревожило его то, с каким неподдельным узнаванием она смотрела на него. Неужели Морра права и Свортек, пусть и в другом теле, все еще не покинул мир живых? А если так, почему бросил этот взгляд именно ему, Рейнару?

Златопыт тем временем пришел в себя и принялся шагать по плошадке, вновь привыкая к твердой поверхности под ногами. Он даже встал у края, оценивая расстояние до Хасгута. Самые высокие башни столицы уже маячили вдалеке. Вздохнув, Златопыт завозился с ремнем. Дуга мочи выгнулась в воздухе и заблестела на солнце.

– Никогда еще не ссал на такой высоте, – услышал Рейнар и облегченно выдохнул. Пока Златопыт способен на шутки, не все потеряно. Он пытался найти, к чему привязать грифона, как вдруг резкий оклик огрел его по затылку:

– Рейнар! Ты, видимо, так и не понял, что я пытался до тебя донести в лесу.

Поводья грифона выскользнули из рук Рейнара и упали ему под ноги. Он медленно обернулся и сделал шаг навстречу генералу. От расслабленной веселости Златопыта ничего не осталось: в голосе звучала угроза.

– О чем ты? – с деланым удивлением отозвался Рейнар, внимательно следя за руками генерала. Те пока были сложены на груди, но, чтобы выхватить клинок из ножен, достаточно и секунды.

Значит, будет так. Здесь. Сейчас. С подачи самого Златопыта…

– Даже не пытайся косить под дурачка! – отозвался тот. – Мне плевать, что ты герцог Митровиц, и прочая, и прочая. Миссией руковожу я! Твой драгоценный король сам меня назначил. А ты сегодня ослушался меня во всем.

– Мой генерал, если бы не я, ты бы сейчас лежал горой мяса и без всякого кольца…

– Я не давал тебе разрешения заговаривать с ведьмой! – повысил голос Златопыт. – А ты позволил себе отдавать команды моим людям и потом хотел один полететь на грифоне, который тебе не принадлежит. Шесть лет назад, когда ты был силен и достоин, я бы и слова тебе не сказал. Но не сейчас. Ты забылся, друг.

– Это ты забылся, Златопыт. – Рейнар все приближался к нему мелкими, осторожными шажками. Каждая мышца в его теле сопротивлялась: даже безоружный, Златопыт в гневе был опасен. Но голос не предал Рейнара, и герцог дерзко продолжал, борясь с дрожью: – Я спас твою жопу, которой ты, видимо, думал все это время. Ты дал Свортеку погибнуть. Ты проебал кольцо. Ты едва не угробил свой отряд. Ты не добрался бы сюда сам. Ты оскорбил герцога Митровиц, и твое счастье, что этот герцог – я. Любой другой на моем месте…

– Вот именно, Рейнар! Любой, но не ты, потому что ты – жалкий, трусливый торчок!

Слезящиеся на ветру глаза генерала сверлили его со всей злобой, накопленной за дни миссии, как и за многие другие дни и даже годы. Рейнар вдруг вспомнил, как после смерти Римрила и Лотто при дворе шутили, мол, Златопыт и Рейнар – разлученные в детстве братья. Оба золотоволосые, высокие и надменные, только первый – громкий, огненный, уверенный в себе командир, а второй – терпеливый, тихий, едкий и прячущийся в тени. Словом, почти одинаковые внешне, но духом – противоположности, едва сдерживающиеся, чтобы не вцепиться друг другу в глотки.

Златопыт протянул руку:

– Я хочу увидеть кольцо.

Рейнар кивнул в сторону грифона:

– Оно в седельной сумке. Возьми, если хочешь.

Такеш в растерянности шипел, припадая на передние лапы и встряхивая гривой. Напряжение, воцарившееся на площадке, раздражало его; казалось, стоит герцогу или генералу сделать резкое движение, как зверь потеряет терпение.

«Потерпи, старина. Еще немного…»

– Думаешь, я не понял, что ты сделал с грифоном? – спросил Златопыт, не двигаясь с места. – Ты не кормил его блазнивкой. Зверь теперь неуправляем!

– Я управляю им прекрасно. Лучше, чем ты – своей миссией.

Рейнар спокойно достал из набедренной сумки трубку и остатки табака. Долго, нудно забивал сухие листки в трубку, словно не стоял перед ним раздувшийся от гнева человек, перед которым ходили на цыпочках даже самые бывалые головорезы и высокородные дворяне.

– Хотел бы я знать, что происходит в твоей голове. – Генерал выплевывал слова, как яд. Великанское тело дрожало на ветру, но кулаки сжимались и разжимались явно не от холода. – Ради чего ты предал мое доверие? Я не давал тебе повода! Я предложил тебе свою дружбу и готов был чем угодно ее доказать!

– Ценю. – Рейнар осматривал площадку, как бы прикидывая, где бы спрятаться от ветра, чтобы развести огонь и запалить трубку. Но взгляд его то и дело возвращался к рукам Златопыта.

– Должно быть, предательство глубоко пустило в тебе корни. Ты думаешь, король забыл о тебе и том узкоглазом, как и о том, что ты сделал с Кришаной? Нет, Рейнар, он не забыл! Никто не забыл! – Златопыт протянул руку, приблизившись на шаг. – Сейчас же принеси мне кольцо, или я расценю это как измену!

Рейнар отступил на шаг и сунул трубку в рот.

– Интересно, успел ли ты уже его примерить, – продолжал Златопыт. Рука его опустилась на эфес меча. Наконец-то. – Я бы не удивился, зная твои крысиные повадки.

Зубы Рейнара давили на мундштук трубки до боли. Он уже мог сосчитать морщинки в углах недобро сверкающих глаз…

– Принеси мне кольцо, – повторил Златопыт.

– Пошел ты на хуй, генерал, мать твою! – прорычал Рейнар.

Все, что случилось дальше, заняло всего пару секунд, но Рейнару показалось, что время остановилось. С бешеным ревом Златопыт выхватил меч, и клинок разрезал воздух в дюйме от носа герцога, выбив трубку изо рта и превратив ее в кучу щепок. Рейнар прыгнул вбок и, царапая о щепки язык, издал короткий клекот. В тот же миг освобожденное им пространство заняла черная тень, набросившаяся на Златопыта. Рейнар не успел увидеть, как Такеш подмял под себя генерала; когда он раскрыл глаза, Златопыт уже лежал на земле, а грифоний клюв впивался все глубже в его правую руку, заставляя выронить меч. Лапы грифона прижимали ноги генерала; каким бы огромным и сильным тот ни был, против чудища размером с двух боевых коней шанса у него не было.

В вопли Златопыта и рычание Такеша влился долгожданный третий звук: меч со звоном выпал из ослабевшей руки. Рейнар подскочил к генералу и пинком сбросил знаменитый двуручник со скалы. Ничего, выкует себе новый…

– Что ты делаешь?! – вскричал Златопыт, пытаясь вырвать окровавленную руку из клюва. – Моя рука!

– Поверь, если бы я хотел, руки у тебя бы уже не было, – отозвался Рейнар, чувствуя, как в его собственных предплечьях пульсирует привычная боль.

– Это измена! Ты за это отве…

Рейнар шлепнул грифона по плечу, и клюв сжался чуть сильнее.

– Кольцо принесу я, – проорал он в лицо Златопыту. – Ты его и пальцем не коснешься!

– Ты совсем тронулся на своей мадемме? Отпусти меня немедленно! Как ты объяснишь это Редриху?!

Златопыт удивленно умолк: Такеш разжал челюсти и отошел Рейнару за спину. Генерал поджал окровавленную руку к груди, но освобождение не принесло ему спокойствия: он прекрасно знал, что грифоньему всаднику не обязательно даже раскрывать рот, чтобы отдать зверю приказ. Особенно теперь, когда блазнивка не гуляет по его крови. Особенно, если этот всадник – Рейнар из Митровиц.

– Редриху, думаю, не очень понравится твой интерес к кольцу. – Рейнар сделал глубокий вдох. – Ответь мне, Злат: это ты убил Свортека?

Крик изумления сотряс скалы:

– Что? Что ты несешь, уебок?!

Грифон снова бросился на генерала. Пока тот лупил Такеша по голове и гриве, а зверь оттаскивал его за ногу к краю пропасти, Рейнар пытался успокоить собственное дыхание.

Он не собирался узнавать это так и даже не мог объяснить, как к нему пришло прозрение. Но то, как Златопыт сощурился, прежде чем исторгнуть из себя негодующий крик, поставило точку в его сомнениях. Рейнар хорошо знал этот прищур: Златопыт не смог скрыть изумление, когда противник обо всем догадался.

«Отлично, Рейн! И что ты теперь будешь делать с этим?»

Такеш тащил Златопыта за ногу к пропасти легко, как кошка новорожденного котенка. Чем ближе становилась обдуваемая ветрами пустота, тем громче орал Златопыт, тщетно пытаясь зацепиться за камни. Крик прервался хрипом: крепко упершись когтями и крыльями, грифон вытянул шею, рыча от натуги, и великанское тело повисло над пропастью. Теперь Златопыт боялся даже пошевельнуться, лишь глаза бешено вращались в глазницах.

– Это ты убил Свортека? – повторил Рейнар, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться вровень с пленником. Когда в последний раз его сердце колотилось так, выпрыгивая из груди? Перед глазами некстати возникли нанизанные на пики тела у королевского дворца. – Отвечай, или…

– Рейнар, ты… ты… – Бесстрашный генерал, принесший Бракадии столько побед, воин без жалости и сомнения, главный стратег, меч и щит короля сейчас лепетал, как ребенок.

Но герцог уже все понял. Картинке, которую они складывали с Фубаром, не хватало всего пары деталей, которые сейчас болтались в пасти его грифона. Рейнар цокнул языком, и Такеш встряхнул пленника, как куклу.

– Ты не хочешь этого знать, – заверещал Златопыт. – Пути назад уже не будет, если узнаешь!

– Я сброшу тебя в пропасть! Спрашиваю еще раз! Это! Ты! Убил! Свор…

– Да!

Рейнар судорожно втянул в себя воздух:

– Зачем?

– Ты и сам все знаешь! Он что-то замышлял, был себе на уме, перестал слушать даже короля!

– Ну и что? Он всю жизнь был таким! Почему сейчас?

– Да, был. Но никогда народ не любил его так, как после войны, когда его стали величать Свортеком Освободителем…

– Только поэтому ты решил отнять у Бракадии ее лучшее оружие?

– Ты, блядь, правда не понимаешь?!

Последнюю фразу Златопыт проорал Рейнару в лицо, брызжа слюной, – и грифон рванул его обратно. Бросок вышел неуклюжим – видимо, силы грифона были уже на исходе, – и Златопыт рухнул прямо на герцога. Рейнар пнул его в живот, выполз из-под великана и застонал: удар пришелся по рукам. Несколько секунд оба, забыв о своей ненависти, сидели, пытаясь прийти в себя.

Рейнар поднялся на ноги и вдруг осознал, что только что услышал.

– Ты убил Свортека, чтобы тот не сверг короля, – потрясенно прошептал он.

Златопыт стоял на четвереньках – сознание уже вернулось к нему, хотя время от времени из горла все еще вылетали сдавленные хрипы. Низко склоненная голова мотнулась из стороны в сторону, тело мелко задрожало, и какофония хрипов сложилась в безумный хохот.

– Ты… Ты просто…

Бешенство отступило. На смену ему пришла мутная смесь из страха, изумления и предчувствия катастрофы. Она пригвоздила Рейнара к месту и лишила воли, оставив бессильно наблюдать, как Златопыт задыхается – на сей раз от злобного смеха.

– Ты такой тупой, Рейн, – выговорил он наконец – и, одним прыжком оказавшись на ногах, кинулся вперед.

Рейнару казалось, что его разум выскользнул из тела, а телом завладел кто-то другой, позволив ему смотреть со стороны. Здоровой левой рукой Златопыт схватился за кинжал на поясе Рейнара и дернул его на себя. Рука взлетела, описав дугу. Рейнар зажмурился – но ничего не произошло.

А затем его шее стало горячо. Он коснулся ее, и пальцы погрузились в нечто мокрое и липкое. Открыв глаза, Рейнар растерянно уставился на кровь. Златопыт же выругался, едва не завалившись в сторону вслед за кинжалом. Нанеси он удар правой рукой – и голова Рейнара уже летела бы в пропасть… Но, когда он вновь бросился вперед, ярость в его крике внезапно перешла в истошный визг. Златопыт не успел даже опустить руку с кинжалом, когда огромная голова, утробно рыча, ударила его клювом в грудь. Стоило ему упасть, как грифонья шея со змеиным проворством сделала выпад. Зубастый клюв впился в плечо генерала, и его вопль разлетелся над скалами, тонкий, позорный, не подобающий воину.

Рейнар прижимал руку к ране, оседая на ватных ногах. Глаза сковала мутная пелена. Сквозь нее он увидел взлетающее вверх некогда красивое лицо воина и командира, перекошенное животным ужасом.

Такеш разжал клюв. Златопыт на секунду завис в воздухе – и исчез в пропасти с душераздирающим воем.

– Такеш, – произнес Рейнар, ощутив, как клюв упирается в его бок, поддерживая. – Что мы наделали…

Он пытался оценить, насколько плоха его рана, но рассудок теплился едва-едва, как огарок свечи. Грифон подтащил его к себе, и Рейнар схватился за седло свободной рукой, пока другая тщетно пыталась зажать рану.

Седельная сумка с кольцом оказалась перед его глазами.

«Так вот как… это все… закончится?» – мелькнула мысль и угасла.

– Посмотри в той палатке! Там должны быть и вино, и полотно! Не в этой палатке, в дальней, черт тебя дери! – кричал Фубар Дэйну.

Мальчишка словно в полусне обходил трупы, пытаясь не наступать на кровь и внутренности, не смотреть на разорванную плоть и не ловить на себе удивленные взгляды мертвецов. Задача была непростой. Время от времени его скручивали рвотные позывы.

– Долго еще этот кретин будет таскаться? – простонал Фубар.

– Иди, помоги ему! Он же деревенский мальчишка, пятьсот лет будет искать. – Морра толкнула Фубара в плечо. От толчка боль вспыхнула в ранах, и девушка, шипя, вжала голову в плечи. – Давай, я не умру тут без тебя!

Фубар застыл в замешательстве, кинув очередной тревожный взгляд на ведьму, но все же поднялся.

Шарка сидела у своего дерева, целая и невредимая, но снова похожая на сломанную куклу. Она шумно и медленно дышала – свистящий вдох сквозь зубы, рычащий выдох, – пока взгляд бездумно блуждал по лагерю. До того как Фубар послал его за водой и тряпками для Морры, Дэйн пытался растормошить сестру: тряс, дергал за волосы, что-то показывал на языке жестов. Однако Шарка ни на секунду не вышла из своего забытья и продолжала вяло пялиться по сторонам, как умирающая на суше рыба.

Морра тихо стонала, закусив палец. При каждом движении ее раны начинали ныть, словно невидимая рука вгоняла стрелы еще глубже в плоть. Фубар сказал, что ей повезло: ни одна стрела не задела кость. Должно быть, воины растерялись и промазали мимо цели, увидев, как королевская приближенная кинулась навстречу смерти, чтобы защитить преступницу, которую сама же поймала…

Даже звучало это абсурдно. Фубар, кажется, не понимал абсолютно ничего.

Сама Морра даже радовалась боли. Раны были пустячные, а для Фубара, бывалого воина, вытащить два гладких наконечника – дело пары минут. Зато боль притупляла мысли, отвлекала ее от картины, что упрямо стояла перед мысленным взором: ведьма в боевом экстазе, совсем не похожая на испуганную и наивную девчонку. Это было последнее, что осталось от Свортека, – а осталось, кажется, гораздо больше, чем они все предполагали.

Фубар сунул ей флягу с крепким вином. Морра жадно приложилась, закашлялась, разлила вино себе на грудь, словно уже была пьяна.

– Что будем делать? – тихо спросил Фубар, разрывая чистое полотно на лоскуты. Его руки сильно дрожали. – Она, кажется, и без кольца все может… И как теперь…

– Я же говорила этому болвану Златопыту, – прошипела Морра, ясно увидев перед собой ухмыляющееся лицо генерала в палатке накануне операции. – Если бы он сделал все, как я…

– Нужно связаться с Рейнаром, – перебил Фубар, – Златопыту нельзя верить.

– Значит, не в кольце было дело, – бормотала Морра; слова Фубара она пропустила мимо ушей. – Но тогда в чем? Как вытащить Дар из девчонки?

– Морра! – Фубар повысил голос. – Что мы будем с ней делать сейчас?

Она помотала головой, пытаясь сосредоточиться. На глаза ей попался Дэйн, который подозрительно косился в их сторону, пока брызгал на лицо Шарки водой.

– Я Тлапка, идиот! – раздраженно отозвалась она. – Этот мальчик немой, но не глухой.

От брызг Шарка заморгала, но лицо по-прежнему оставалось пустым. Не двигались брови, губы застыли с уголками, опущенными книзу; кое-где среди веснушек осели капли чужой крови. Дэйн что-то говорил ей на своем языке жестов. Шарка долго и равнодушно смотрела на него, затем, спустя целую вечность, ответила одними губами. Дэйн обернулся и снова посмотрел на Морру и Фубара, недружелюбно прищурившись.

По велению Фубара Морра легла на левый бок, подставляя ему свои раны. Боль разлилась по всей правой стороне. В плече появилось тянущее чувство – это Фубар аккуратно взялся за стрелу и…

– Тлапка.

Короткий, неузнаваемо холодный оклик раздался сверху, и Морра почувствовала, как давление в ране ослабло. Фубар судорожно вздохнул. Морра открыла глаза: над ней стояла Шарка, каменная, тусклая, как застланное сплошной пеленой небо, а рядом Дэйн – тощий мальчишка со смешными кудрями, но сам ни капли не смешной. Он направлял в лицо Фубару кинжал, которым Ураган грозился его прирезать, а долговязый Фубар, проведший больше половины своей жизни в войнах, выглядел куда испуганнее его.

– Кто это? – Шарка кивнула на Фубара.

– Это мой дурацкий кузен, – сказала Морра. – Отправился за мной из Марницы, когда я сбежала… Я даже не знала! Он мой последний родственник по линии отца. Хотел защитить…

Дэйн замотал головой и что-то показал Шарке. Глаза Фубара панически метнулись к Морре.

– Разве стал бы я убивать этого человека, если бы был одним из них? – подал он голос. И хотя это не было ложью, вопрос прозвучал неубедительно и растворился в шипении Морры:

– Он спас Дэйну жизнь! Шарка!

Услышав из ее уст свое имя, Шарка скривилась. Морра сложила руки в молитвенном жесте. Боль при этом усилилась, словно в плечо воткнули еще десяток стрел.

– Да, я знаю ваши имена, потому что их произносили эти ублюдки! Обо всем остальном, что произошло, я не имею ни малейшего понятия! Может, это нам стоит спросить, какого хрена ты устроила и кто за тобой гонится?

Вовремя подоспели слезы; она зажмурилась, а затем пронзительный вопль всколыхнул притихший лес.

– Ты… – Морра захлебывалась слезами, изо всех сил выдавливая невнятные слова, – что ты, черт возьми, вообще такое?!

– Надо поскорее вытащить из нее стрелы, – раздался где-то в темноте запинающийся голос Фубара.

– Почему они тебя развязали? – спросила Шарка. Морре, захлебывающейся в слезах, показалось, что в ее голосе звучит волнение. Чертов немой рассказал ей все!

– Да откуда мне знать? – провыла Морра. – Я никогда в жизни не видела этих людей!

– Дэйн говорит, что они развязали тебя и ты говорила с этим лысым…

«Шарка, обычная Шарка, вернулась», – поняла Морра, когда заставила себя открыть глаза. Боль перечеркивала зрение вспышками, но сквозь косые молнии она рассмотрела лицо, в котором боролись жалость с недоверием.

– Он спрашивал о тебе. Угрожал, что, если я не расскажу, кто ты такая, они изнасилуют меня всем отрядом. Но я сумела убедить его, что понятия не имею и что мы просто путешествовали вместе. Тогда он меня отпустил. Я не знаю зачем… – Морра запнулась, подавляя новый приступ боли. – А затем я бросилась под стрелы, чтобы спасти тебя, долбаная ты ведьма!

– Все, хватит! Она бредит, надо поскорее ее перевязать! – взвизгнул Фубар.

Морра выгнулась и постаралась как можно сильнее пнуть его здоровой ногой. Тупица! Не понимаешь ничего в людских чувствах, так и не лезь! Она давно знала цену «случайно» оброненным словам, брошенным как бы в сердцах. И сейчас тоже не промахнулась: только с последним ее вскриком до Шарки вдруг дошло, что именно из-за нее Морра извивается от боли.

– Что надо делать? – спросила Шарка у Фубара.

– Начнем с плеча… Держи ее, пусть твой брат тоже поможет.

Шарка схватила Морру за руки. Дэйн, немного поспорив с сестрой, нехотя навалился на голени. Морра снова отхлебнула вина; мир в ее глазах опрокинулся, и терпеть давление стало чуть легче.

– Держись, сестрица! – сказал Фубар и резко потянул стрелу вверх.

Морра орала так, что после второй стрелы сорвала горло, и теперь лишь слабо хрипела, пока ее «кузен» промывал и перевязывал раны. Впрочем, Фубар так быстро расправлялся со стрелами, что Морра пару раз порывалась пнуть его, чтобы намекнуть: для деревенщины он делает это уж слишком искусно! Но когда бедро уже было перевязано и обе окровавленные стрелы оказались прямо перед ее глазами – Фубар швырнул их не глядя, вряд ли намеренно, – на Морру навалилась усталость. Она была скорее умственной, нежели телесной: девушка совершенно не представляла, что делать дальше.

Сквозь полусомкнутые веки она наблюдала, как Шарка подходит к краю поляны, глядя, как потрудились ее псы. «Не заставляйте меня делать это»… Она ведь предупреждала Златопыта и его людей, как и тех «ублюдков», что напали на нее на крыльце приюта, когда она мирно пила настойку под луной. Конечно, никакие это были не бандиты, а следопыты, которые выследили ведьму и ее брата из самой Тхоршицы и привели Морру к ней… Но ни они, ни люди Златопыта, конечно, ее не послушали, вот и поплатились.

Но черт с ними, с солдатами! Морра все смотрела на Шарку из своего тумана жара и дрожи, надеясь, что та обернется и станет ясно, злится она, грустит или боится. Что угодно, лишь бы обрести хоть крупицу ясности! Но Шарка медлила, не оборачивалась и хранила упрямое молчание. Ее безмолвие напомнило Морре, как молчал Свортек и как от этой тишины дрожали коленки всех присутствующих, от короля до рабов. Неудивительно: завершалось молчание обычно чем-то непоправимым.

Наконец Шарка взмахнула руками, будто собиралась взлететь. Демоны тут же заполонили всю поляну рваным полотном. Около Морры присел Фубар, нервно касаясь рукояти меча, уже отчищенного от крови Урагана. Но демоны оставались неподвижны, а их длинные неровные морды со светящимися глазами были обращены к хозяйке. Лицо Шарки на мгновение открылось Морре: глаза крепко зажмурены, губы сжаты, словно она пыталась тщетно что-то вспомнить. Возможно, виной тому были тучи, но огненные волосы Шарки сейчас казались смоляно-черными, совсем как у…

Демоны зашевелились, и Морра потеряла мысль. Как насекомые, отбивающиеся от роя, они отлепились друг от друга и начали деловито перетаскивать на противоположный конец лагеря трупы солдат, их доспехи и одежду, все оружие. Грянуло оглушительное ржание привязанных к коновязи лошадей. На эту работу существам, сотканным из мрака, потребовалось всего несколько минут. Расчищенная, пропитанная смертью поляна выглядела странно голой, ее хотелось чем-нибудь прикрыть. Шарка обернулась к Фубару и Морре:

– Если хотите, не знаю, обыскать их, то, наверное, сейчас лучшее время.

Морра чувствовала, как внутри Фубара все переворачивается. Он дернул головой, поводил глазами в поисках подсказки и едва подавил в себе вздох.

– Конечно, не будь нюней, – весело сказала Морра.

Фубар бросил на нее возмущенный взгляд: он, бывший оруженосец герцога Митровиц, а теперь и сам дворянин, должен осматривать трупы?!

– Ох, хватит упрямиться, братец. Никто не звал тебя сюда защищать нас. Коль сам заявился, прекращай ныть!

Полукруглые брови Фубара изумленно поднялись. Кажется, Морра задела его за живое даже сильнее, чем планировала. Она вздохнула. Рейнар уже подскочил бы как миленький – если не от понимания, то просто потому, что Морра так сказала. Как же вышло, что оруженосец, с которым они столько лет были тесно связаны, не понимает намеков?

А может, дело в ней, а не в гордости новоиспеченного дворянина?

– Ладно, – пробубнил наконец Фубар и отправился к горе тел.

– Шарка… – проговорила Морра, но та отвернулась, якобы высматривая Дэйна.

– А что искать-то? – снова подал голос Фубар, осматривая очередное тело с порванной глоткой. – Лично у меня все для похода есть.

– Не знаю, – рассеянно отозвалась Шарка. – Что-нибудь, что пригодилось бы вам в пути, наверное…

– Нам в пути? – воскликнула Морра. – Что ты имеешь в виду?

– Путешествовать вместе небезопасно, – глухо ответила Шарка. К Морре она не повернулась, словно разговаривала со своими демонами, а не с ней. – Видишь, какие люди на меня охотятся? Ты из-за меня чуть не погибла. Так что…

– Нет, – выдохнула Морра, холодея, и попробовала подползти на локте к Шарке, но в плече и бедре снова зажглись огоньки боли. – Шарка, прости, конечно, но ты ничего не знаешь о мире за пределами Тхоршицы! Тебе нужен проводник. Если бы не я, ты бы уже…

– Тлапка, я очень благодарна за то, что ты ради меня сделала, – перебила Шарка, – но ради вашего же блага вы должны уйти. Возьмем из лагеря все, что может пригодиться в дороге, и разойдемся в разные стороны.

За ее спиной Дэйн, не удержавшись, скорчил Морре гримасу. Ах, так вот кто надоумил глупышку Шарку… «Хочешь поиграть со мной, ублюдок?» – подумала Морра, погружая средний и указательный пальцы в грязь. Она размазала жижу по коже, а затем, крепко сжав зубы, просунула пальцы под аккуратно намотанные Фубаром бинты. Края раны раздвинулись, холодная грязь встретилась с горячей кровью, а на глазах у нее от боли снова выступили слезы.

Тем временем демоны сгрудились в центре лагеря, уже утратив сходство с собаками и волками. Теперь на поляне топталось по трупам одно большое черное существо, украшенное по всей поверхности жемчужинами маленьких глазок. У этой безголовой массы было тем не менее множество конечностей, которые отрастили широкие и тупые, как у крота, когти. Земли под массой полужидкого мрака не было видно, но судя по звукам и комьям земли, которые выбрасывали демоны, они копали так же неутомимо и быстро, как до того собирали трупы.

Дэйн завороженно наблюдал, как слуги его сестры роют братскую могилу для поверженных врагов. Если ему и было страшно, виду он не подавал. Наоборот, кровожадный немой мальчишка, казалось, наслаждался обретенной силой. Страшный, страшный вырастет человек…

Долговязый Фубар появился рядом, неся какой-то мешочек.

– Я уж думала, ты решил поступить благоразумно и свалить, – хмыкнула Морра. – Что это?

– Блазнивка для грифона, – ответил он, открыл мешочек и поднес к лицу Морры. Та закашлялась и отвернулась: симпатичные сухие бутончики пахли гнилым мясом. – Да, воняет как выгребная яма! На многие мили. Как раз то, что нужно.

Видать, не такой уж он и тупой…

– Спрячь, пока они не увидели, – тихо сказала Морра, и Фубар послушно кинул мешочек с травой в сумку, куда собирал все, что посчитал полезным. Она кивнула на свое плечо, и он, снова безупречно поняв намек, склонился над ней, делая вид, что проверяет бинты. – Хотя бы так мы сообщим Рейнару – если он догадается за нами вернуться, – куда направляемся.

– Но ведь ты слышала Шарку. Она хочет разделиться.

– Что ж, придется немного подыграть…

Размотав бинты, Фубар выругался себе под нос.

– Морра, ты в своем уме? Я должен это почистить, иначе ты…

– Как ты со мной разговариваешь? – презрительно сощурилась она. – Это наш единственный шанс.

Морра отвернулась к поляне, где существо, сотканное из стаи Шарки, уже вырыло огромную яму и теперь складывало в нее мертвецов. Глядя на то, как оно сбрасывает куски мертвой плоти, бывшие еще пару часов назад подчиненными не только Златопыта, но и ее собственными, Морра кусала губы до крови. Демоны тем временем начали засыпать братскую могилу землей.

Воспаленный ум Морры пытался родить метафору об одеяле из комьев земли, которым прикрывали навсегда уснувших воинов, но вместо этого она вдруг вспомнила, что сама не спала нормально со дня смерти Свортека. Сначала она упрямо отказывалась верить в его гибель и скандалила со всеми, кто осмеливался ставить рядом его имя и слова типа «смерть», «погиб», «пал» и прочие. Потом ее допустили к телу. Ночи стали временем страдания. Затем началась миссия, и она просто не позволяла себе уснуть рядом с ведьмой, которая украла самый опасный предмет во всей Бракадии.

Почему же теперь, когда оказалось, что предмет не имел никакого значения и что Дар застрял в глупой девке глубже, чем все думали, ее наконец стало клонить в сон? Прямо сейчас, когда демоны засыпают останки ее людей землей? Сейчас, когда немой ублюдок нашел нож? Сейчас, когда…

Размышления не помогли: Морра провалилась в липкий сон без сновидений.

Ее разбудил жар, растекшийся от плеча по всему телу. Он то усиливался, то переходил в озноб, но пару часов Морра, несмотря на лихорадку, все же проспала. Затем начался бред, в котором граница между сном и бодрствованием стерлась, а воспоминания перемешались с фантазиями, страхами, обрывками чужих историй, звуками из реального мира и множеством других вещей.

Когда сознание на мгновение прояснилось, огромным усилием воли она заставила себя собраться и оценить обстановку. Ее укутали в одеяла. Мир вокруг скрипел и двигался рывками, ветви деревьев уплывали назад – значит, ее уложили в телегу. Вокруг нагромоздили мешки, сумки, корм для лошадей. Куда они едут? Она приподнялась на здоровой руке, но увидела все тот же дремучий лес.

Рядом ехал Фубар на своем коне. Маленькую лошадку Морры, которую привели из замка, он вел под уздцы. Шарка и Дэйн тоже взяли в лагере по лошади. В присутствии демонов, окружавших группу кольцом, кони вели себя послушно. А сами тени теперь выглядели менее плотными, более вписывающимися в пейзаж, словно Шарка больше не нуждалась в их устрашающем виде.

Затем лихорадка вернулась, и Морра откинулась на спину, даже не пытаясь сдержать стонов боли и страха от того, что она с собой сделала. «Только, пожалуйста, Шарка, пойми, как мне плохо, – мысленно повторяла она, – как я страдаю из-за того, что пыталась тебя спасти. Дура ты эдакая…»

Пик лихорадки пришелся на ночь, когда они устроили привал в развалинах большого дома. Фубар шепнул, что сам здесь прятался, когда следовал по пятам за солдатами Златопыта: дом располагался далеко от дороги, в низине, и проход к нему скрывался в бурьяне.

Шарка развела костер – точно так же, как в разрушенном замке, не пошевелив и пальцем. Затем они с братом молча принялись варить похлебку, благо припасов в лагере набрали достаточно. Мальчишка то и дело беззастенчиво поглощал фрукты, каких, наверное, в жизни не пробовал. Никто, конечно, не сказал ему ни слова.

Накормив лошадей, Фубар опустился на колени рядом с Моррой, чтобы сменить повязки. При виде раны на плече он снова длинно выругался. Морра зашипела от боли.

– Что вы решили? – спросила Морра, отдышавшись.

– Я убедил Шарку, что она не может бросить тебя в таком состоянии, – пробормотал Фубар, промывая сочащуюся гноем рану.

– Молодец! – прохрипела она. – Ты не перестаешь удивлять меня.

– Она сама не знает, что делать дальше, – продолжал Фубар, низко склонившись к Морре. – Я рассыпаю по пути блазнивку. Когда Рейнар вернется, Такеш сможет пойти по следу. Но я понятия не имею, как сообщить ему о том, что произошло.

– Они пошлют за нами. – Морра схватила Фубара за рукав. – Нет, постой! Найди моего сокола! Позови! Он должен быть где-то здесь…

– Хорошо. А теперь заткнись. – Фубар взял флягу с вином и вытащил пробку зубами. Толкнув Морру на землю, он прижал ее и мотнул головой, давая понять, что говорить больше нельзя: они и так привлекли внимание Шарки и Дэйна.

Морра вдруг осознала, в каком идиотском положении оказался Фубар. Его вообще не звали на миссию, а он, как всегда, потащился за своим бывшим господином, чтобы пересказать ему дурацкую теорию о гибели Свортека. Воспользовавшись этим, благородный Рейнар впутал его защищать Морру… Ясное дело, у Фубара теперь нет никакой охоты слушать ее планы. Он ей не слуга. Он даже Рейнару уже не слуга. Он вообще здесь не должен находиться!

Больше они с Фубаром не говорили. Шарка сварила суп из зайца (в лагере они нашли целую кучу тушек) и налила каждому по миске. Поели в угрюмом молчании. Затем Фубар взял меч и подобранный в лагере арбалет и вышел на дежурство. Дэйн, прижимая к груди кинжал Урагана, закутался в спальный мешок и уснул, вздрагивая во сне, как щенок. Шарка осталась сидеть у костра: она обхватила руками колени и, не мигая, глядела в пламя.

Уже проваливаясь в сон, Морра почувствовала прикосновение к своей руке – и вцепилась в эту прохладную и твердую руку. Ладонь была больше мальчишеской, но меньше мужской, без мозолей, оставленных рукоятью меча и поводьями коня… Это она!

– Прости меня, – раздался шепот.

Почему она не продумала заранее, что ответит на извинения? Очевидно же, что совестливая Шарка пришла бы рано или поздно извиняться! И что теперь делать: отшутиться, огрызнуться, растрогаться? А как бы ответила сама Морра, а не Тлапка?

Лихорадка замедляла мысли, и на ум не шло ничего путного. Зато в груди росло резкое, сильное отвращение к самой себе: к вопросам, к расчетам, к тому, что она, обычно такая хитроумная, не может ничего придумать…

– Тебе больно? – спросила Шарка, не дождавшись ответа.

– Да, – призналась Морра. – Но это пустяки, пройдет.

– Ты во второй раз спасла мне жизнь, а я хотела тебя бросить. Испугалась. Какая же я дура!

– Не говори так. – Морра наконец собралась с мыслями, но каждое слово казалось тяжелым и неуклюжим. – Я по-прежнему понятия не имею, что это было, кто ты такая и что там натворила. Но я увидела солдат и поняла: кем бы ни были эти мудаки, я должна тебя защитить, насколько хватит сил.

– Я ведьма, Тлапка. Поэтому мы и сбежали из города. Это единственное, чего я тебе не рассказала. Я сама не знаю, что им надо от меня. Я не хотела этого всего, не хотела…

Шарка замолчала, надолго. Морра решила, что на этом ее исповедь закончилась, но едва она собралась открыть рот, как девушка вновь заговорила:

– Когда тебе станет лучше, мы уйдем. Не знаю куда, у нас с Дэйном нет никого. Но вам с Фубаром нельзя отправляться с нами. Я не позволю, чтобы из-за меня пострадал кто-нибудь еще…

– Хорошо, – выдохнула Морра и отпустила руку Шарки. – Делай, как считаешь нужным.

Та поднялась с колен и вернулась к костру, оставив Морру содрогаться от боли и старого, почти забытого отвращения к себе. Какая сентиментальность! Сентиментальность и слабость, беспомощное сочувствие, над которым Свортек только посмеялся бы презрительно. Не тому он ее учил, не к тому готовил…

Она ощутила рядом движение и вдруг поняла, что Шарка уложила свой спальный мешок совсем рядом, а ее рука снова скользнула к руке Морры, улеглась в ладони и переплела пальцы. Морра попыталась придвинуться ближе, но плечо и бедро вспыхнули жаром. Она едва дышала, удивленно рассматривая веснушчатое лицо, пока веки не сомкнулись и она не погрузилась в сон, полный огня и абсурда.

Когда они проснулись, Фубар уже накормил лошадей и хлопотал над завтраком. Целую ночь он отдежурил в одиночку, отчего выглядел теперь помятым и постаревшим, но воинская выдержка давно научила его черпать силы из какого-то внутреннего источника.

Шарка тоже проснулась раньше Морры и уже собирала вещи. Неужто переплетенные руки и ее неуклюжие извинения были бредом? За ночь новая повязка пропиталась гноем и коричневой кровью, и ни на чем, кроме боли и ужаса, Морра теперь не могла сосредоточиться. «Есть ли жизнь без правой руки?» – мрачно думала она, глядя на суетящихся спутников. И как долго продлится этот путь в никуда, прежде чем Шарка и Дэйн, как обещали, покинут ее и Фубара?

Плана по-прежнему не было. Фубар предложил углубиться в лес, чтобы отойти как можно дальше от тракта и дать Морре возможность залечить рану. После этого Шарка и Дэйн пойдут своей дорогой. Однако даже без учета телеги, для которой пришлось бы прорубать путь через подлесок, этот план был полон изъянов, а уж с ней превращался в полный абсурд и пустую потерю времени – чего, как догадалась Морра, и добивался Фубар.

Один только путь из низины, где они переночевали, занял не меньше трех часов. Недостаточно было просто вытащить повозку на ровную поверхность: при каждом неосторожном толчке Морра принималась кричать.

– Тлапка, пожалуйста, потише, – робко взмолилась Шарка, когда Морра издала очередной вопль, спугнув птиц. – Я знаю, что тебе больно, но…

– Да, блядь! Больно! – прорычала Морра. Сейчас она уже не понимала, где заканчивается ее игра и начинается настоящая паника. – Попроси своих демонов, чтобы придержали эту вонючую повозку! Или они только бойню умеют устраивать?

Шарка насупилась и замолчала, а Морра выругалась про себя, поняв, что хватила лишку. Но силы ее были на исходе, и пальцы раненой руки она чувствовала все хуже.

Наконец они выбрались на каменистую поляну, и все четверо облегченно выдохнули: хотя бы какое-то время не надо продираться сквозь кусты. Фубар поскакал вперед, запрокинув голову к серому небу; на его усталом лице расцвела улыбка:

– Я скучал по тебе, небо! А то только ветки да ветки… Устроим привал?

– Ты уверен, что нам нужно здесь остановиться? – неуверенно спросила Шарка, вжимая голову в плечи. – Отсюда нас больно уж хорошо видно.

– Кому видно? Кто нас разглядит с неба? – хохотнул Фубар.

– Ну… К примеру, грифон…

Фубар сник, зажевав улыбку: Шарка, сама того не поняв, слишком хорошо угадала причину его радости.

– Откуда бы тут взяться грифону? – нарочито недоверчиво фыркнул он. – Во всем королевстве осталось два, а может, и один, как я слышал. Да и вообще…

– Да и вообще, – раздался вдруг знакомый голос из чащи, – девчонка-то права: нынче в этом лесу кто только не ходит! В том числе и грифоны.

Демоны Шарки мигом окружили маленький отряд. Морра медленно приподнялась и уставилась в подернутую дымкой глубь леса. Та медленно густела и шевелилась: к ним приближались люди, много людей. Один шел чуть быстрее, и Морра заморгала, не веря своим глазам, как до того не поверила ушам.

Это был охотник Хоболь.

XI. Пес и лис

н лежал на каменном столе на вершине горы, голый до пояса, прОивязанный к вбитым в камень железным кольцам. Цепи безжалостно натирали до крови его запястья, кровь стекала на каменный стол. Ничего не оставалось, как лежать, глядя в безоблачное небо, где на головокружительной высоте парили не то орлы, не то грифоны, ожидая, когда он потеряет свое никому не нужное сознание и начнет их пир…

Неизвестно, сколько прошло времени, когда он ощутил в ногах движение и приподнял голову. К столу приближался некто, закутанный в черный плащ с головы до пят. В руках пришелец нес большой металлический щит без всяких знаков отличия.

Пленник попытался что-то сказать, но его сухой язык толкнулся об острый предмет во рту. Ощупав его языком, он понял: кольцо! Ни при каких обстоятельствах его нельзя показывать! Он попробовал пнуть незнакомца, но ноги будто налились свинцом. А гость присел на край стола и застыл, неспешно рассматривая обнаженный торс перед собой.

Затем пленник услышал знакомый голос:

– Ты будешь слушаться меня и сделаешь, как я скажу. Только попробуй и в этот раз все испортить…

«Нет, – догадался он, – кровь стекает по рукам вовсе не потому, что их натерли железные кольца».

– Ты сделаешь все по-моему…

– Отъебись от меня, – неразборчиво пробормотал пленник, царапая язык о кольцо. В тот же миг острый край щита ударил его в грудь.

Но, раскрыв глаза, он не увидел ни крови, ни щита, ни фигуры в черном. Теперь на краю стола сидела женщина. Две маленькие руки опустились ему на плечи…

– Эфола? – промычал он, не раскрывая рта, и в ответ на лицо ему упали густые локоны.

Нет, не Эфола. Его хищно дразнили глаза, словно втянувшие в себя всю синеву неба.

– Рейнар, любовь моя…

Морра оседлала его. Рейнар попытался столкнуть ее с себя, но тело против воли ответило на близость Морры неистовым жаром в паху.

– Неужели ты правда хотел убежать от меня? – в ее голосе звучала искренняя обида. – Почему, Рейнар? Чем я тебя так задела?

Он сжал в зубах кольцо и зажмурился, чтобы не видеть этого лица. Отвернулся, хотя что-то давило на шею и не пускало, но Морра с усилием вернула голову на место и припала ко рту. Ее язык яростно пытался разомкнуть его губы; тело желало лишь одного: не упускать шанса, пока она так близко. Внутренне Рейнар орал и бился, как медведь в капкане, но наяву лишь упрямо молчал, размышляя: не проглотить ли это проклятое кольцо, не откусить ли этот ядовитый язык, не порвать ли кандалы, чтобы наброситься на нее, уложить на этот стол и отодрать так, чтобы она с него уже не встала?

Он снова дернул головой, и губы Морры, ее чертова присоска, оторвались от него, а вслед за этим пришла боль – такая сильная, словно голову медленно отрезали от тела тупым ножом. Рейнар закричал, и кольцо выскочило из зубов, а без него пришел ужас, а с ужасом пришла бездна…

Он резко сел, пытаясь успокоить дыхание. Рука метнулась к шее и уткнулась в толстый слой бинтов. Кожа под ним ныла и саднила, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал несколько мгновений назад.

Ощупав себя, Рейнар облегченно выдохнул: возбуждение осталось во сне.

– Ебаная сука! Когда это уже прекратится?

Он устало откинулся на подушки и уставился на балки, складывавшие под высоким потолком ветвистый узор. Из больших окон лился тусклый серый свет – такой мог быть и поутру, и вечером. Но хотя бы одно Рейнар знал точно: он находится в лазарете при дворце. Он слишком хорошо знал эту комнату, потому что провел здесь множество дней после войны – тогда покои тонули в аромате цветов и были полны людей, которые оказывали ему почести, пока он плавал в бреду от обезболивающих снадобий и свежих воспоминаний о битве, из которой зачем-то вышел живым.

Сейчас ни цветов, ни людей не было, но Рейнар заметил у своего ложа одинокий стул – должно быть, кто-то сидел с ним, ждал его пробуждения. На спинке стула нагромоздили странное серое барахло, какой-то ком пыли и мусора. Но, когда Рейнар прищурился, пытаясь рассмотреть его, серая масса встрепенулась и сорвалась со стула. Птица пронеслась над ним, вытянув два отростка-крыла, и быстро вылетела в окно, а за ней потянулся шлейф, похожий на сизый дым от тлеющего огня.

Пришло время вспомнить все, что произошло.

Когда Такеш принес его в Небесные Конюшни, Рейнар уже почти потерял сознание. Он успел отцепить от седла сумку и прижать к груди, огрызаясь, когда ее пытались забрать. Явился король, на лице которого смешались триумф и озабоченность, и Рейнар наконец отпустил сумку… Больше он не помнил ничего.

Значит, кольцо уже у короля, а эта странная птица – порождение Дара, хотя в ней было мало от крылатых тварей Свортека или волков маленькой ведьмы. При мысли о демонах Шарки Рейнар содрогнулся. Теперь, когда миссия осталась в прошлом, он не мог перестать думать о мощи, которая исходила от черных дымовых псов, от девчонки, при виде которой сам Златопыт, наверное, наложил в штаны…

Вспомнив о Златопыте, Рейнару стало неуютно, словно его перина превратилась в усеянное шипами ложе. Свежие швы на ране – первый и последний промах Златопыта – немедленно дали о себе знать. Но черт с ним; главное, что лучшее оружие Бракадии возвращено королю. Безумного Свортека больше нет, как и генерала с его предательским своеволием. Вот только никакого удовлетворения эти мысли Рейнару не принесли.

Неизвестно, сколько он лежал, глядя в потолок, – может быть, пять минут, а может, и пять часов. Наконец двери распахнулись, и Рейнар, приподнявшись, увидел странную пыльную птицу, а за ней – размашисто вышагивающего Редриха. Его величество приказал страже остаться снаружи и закрыть двери, а сам бросился на стул перед кроватью, не отрывая взгляда от герцога Митровиц. Рейнар попытался было подняться, но Редрих мягко уложил его обратно на подушки и крепко сжал его руку:

– Мой мальчик, – шептал он, – мой спаситель, мой герой!

Рейнар растерянно смотрел в лицо короля, по-отечески мягкое и все еще красивое, несмотря на морщины и седину в волосах. Когда в последний раз Редрих улыбался ему так широко и искренне? Многие люди отдали бы руку ради этой улыбки, похожей на первый луч солнца после беспросветной зимы, и за то, чтобы король их коснулся и обратил к ним такие слова…

Рейнар, впрочем, отдал не меньше.

– Я бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось. Я обещал твоему отцу, Хладру, что пригляжу за тобой, – продолжал Редрих. – Увидев тебя в крови, с рассеченной шеей, я испугался, что не сдержу обещания. Хуже того, я ведь сам отправил тебя туда. Как бы я нес эту вину перед своим названым братом?

– Отдать за тебя жизнь – честь для меня, мой король, – ответил Рейнар и снова попробовал встать, но Редрих удержал его в постели тяжелой рукой, регулярно практиковавшейся в фехтовании. Редрих был тем самым монархом, что играл на нервах у всех своих советников, телохранителей и придворных: во времена войны он упрямо несся в бой, позабыв о долге перед династией и о том, что судьба подарила ему одного-единственного отпрыска. Рейнар был уверен: разгорись новая война, Редрих не упустит шанса помахать мечом на поле боя, пусть ему уже за пятьдесят и он страдает от хронической бессонницы.

– Я не хочу, чтобы ты отдавал жизнь, – веско ответил Редрих. – Ты лучше послужишь мне и королевству живым, мой верный Рейн. – Он аккуратно поправил сползшие со швов бинты на шее. Рейнар не сумел сдержать паническую нотку в голосе, заметив, что узловатые пальцы короля украшает множество колец, но того самого, черного перстня в виде схлестнувшихся крыльев среди них нет:

– Ваше величество! Где же кольцо?..

– Не беспокойся, ты привез его в целости. Оно у нас. У Бракадии, – как-то рассеянно ответил Редрих, продолжая поправлять повязку. – Гримвальд сейчас изучает его…

– Гримвальд? А ты уверен, что ему… что кому-либо вообще можно доверять?

Глаза короля ярко блеснули из-под насупившихся бровей. Редрих отстранился, выпрямился на стуле, вздернул подбородок, сжал кулаки. Эту позу хорошо знали советники: король гневался.

– Расскажи мне, кто посмел… – Он кивнул на шею Рейнара. – Еще какой-то дюйм, и ты бы погиб! Расскажи, кого мне выпотрошить на главной площади Хасгута!

– Для этого придется рассказать, как прошла миссия. Всю историю целиком, – выпалил Рейнар. – Без советников и вельмож, мой король.

Редрих сощурился, раздумывая. Потом он расслабился, ладони уперлись в колени, и король подался всем корпусом вперед, к сыну своего лучшего друга и соратника, не отрывая от него глаз цвета янтаря.

– Расскажи мне все.

Но много рассказать Рейнар не успел. Стоило ему начать, как король спохватился: «Ох, ты же голодный!» – и распорядился принести завтрак, кофе и даже трубку с табаком. Последнее растрогало Рейнара особенно: сам король не курил и ненавидел курильщиков. Ходили слухи, что он не раз наказывал своих придворных за курение невообразимо жестокими способами вроде вырывания ноздрей или даже «груши страданий», засунутой в зад. Конечно, это были всего лишь слухи: при дворе Рейнар не встречал никого с разорванными ноздрями или еще чем-нибудь. Все же больше из уважения, нежели страха, он не притронулся к заветной трубке, хотя она манила его сильнее еды.

Перекусив, он продолжил свою историю. Говорил четко и неторопливо, дабы не упустить ни одной детали. Рассказал о прибытии в Тхоршицу и о том, как Морра и Ураган отправились порознь за ведьмой по имени Шарка, которую Свортек трахнул накануне своей нелепой смерти и лишился таким образом кольца. («У Свортека были свои слабости», – хмыкнул Редрих.) Затем рассказал, в каком плачевном состоянии встретил их городишко, упомянул о сыне купца Пригожи, которого ведьма превратила в кусок мяса… Словом, Рейнар старательно воспроизводил ход миссии, пока не добрался до Фубара – и вдруг понял, что не продумал эту часть своего повествования.

После недолгой борьбы с собой он принял решение – и начал аккуратно вырезать из истории Фубара, их беседы и выводы из этих бесед. Внутренне он холодел, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, который утаил от отца, что сломал его охотничий лук. Зато в подробностях передал разговор со Златопытом у деревьев с привязанными скелетами, не скрывая его слов о «немилости короля». Брови Редриха подпрыгнули, но он не стал комментировать этот момент.

За окном собирались тучи, в комнате темнело, и Рейнар заторопился. Когда речь зашла о том, что в Шарке могла остаться часть Дара, король резко перебил:

– Где девчонка сейчас?

– Ее привезет отряд Златопыта. Без кольца она не опасна. Морра тем временем попытается узнать, какие воспоминания у нее остались от Свортека.

– Морра? Худшего тюремщика и представить нельзя!

– С ней Ураган. Он не даст ей наделать глупостей.

– А Златопыт?

Рейнар тяжело вздохнул. От этого вопроса не было спасения, да он и не собирался больше ничего утаивать. Но вопрос Редриха заставил его слезть с кровати, борясь с головокружением, и опуститься перед королем на колени:

– Я виноват перед тобой, мой владыка. Я убил твоего генерала.

Редрих дернулся, словно его укусил овод.

– Как и зачем, Рейн? – спросил он удивленно, но без гнева, как будто речь шла о застреленной бешеной собаке.

– Морра предложила план: выторговать у ведьмы кольцо миром. Златопыт поначалу согласился, но затем все пошло не так. Он начал угрожать, хотя девчонка готова была прислушаться и не хотела лезть в драку. Я вмешался и забрал у нее кольцо, просто поговорив. Затем мы полетели сюда на грифоне, но остановились в скалах Харрахи, чтобы Такеш передохнул, и там Златопыт высказал мне свое недовольство. Он оскорбил меня. Он обнажил клинок и велел отдать кольцо ему.

Рейнар замолчал, ожидая от короля вопросов. Но их не последовало, и герцог продолжил, запинаясь:

– Я отказался. Ты, король мой, велел принести кольцо тебе… Златопыт первый бросился на меня с мечом, и я понял, что он не собирается ничего обсуждать. Его тяга к кольцу меня обескуражила. Мне показалось, что в этом есть нечто большее, чем просто желание тебе услужить. Но у меня не было времени думать: я разоружил его, у нас завязалась перепалка, и он признался под давлением, что это он, а не те несчастные оборванцы, убил Свортека.

Король резко встал и стал нервно мерить шагами комнату.

– Он сказал, что сделал это ради тебя, мой король, – продолжал Рейнар, по-прежнему стоя на коленях, хотя усталые мышцы болезненно ныли. – Сказал, что Свортек стал опасен, потому что перестал слушаться. Я не успел выяснить, стоял ли за этим кто-нибудь еще: Златопыт набросился на меня, рассек мне шею моим же кинжалом… И прикончил бы меня, если бы не грифон, который…

Голос дрогнул, выдав позорную высокую ноту, и Рейнар замолчал: продолжение было очевидно. Король молчал. Рейнар осторожно закончил:

– Потому я и спрашивал тебя, мой король, можешь ли ты доверять Гримвальду и вообще кому-либо. Ты вправе не верить мне. Но ты знаешь, что я бы ни за что…

– Я не подвергаю твои слова сомнению, Рейнар, – раздался голос Редриха – на удивление тусклый, какой-то рассеянный, как серый свет из окон. – Я знаю, что все, чего ты хочешь, – это защитить Бракадию и меня как ее верховного помазанника.

Король подхватил Рейнара под локти и помог встать. Рейнар стоял, опустив голову. Он был выше и крупнее короля, но Редрих одним взглядом умудрялся придавить его к земле.

– Все же убийство генерала – это тяжкое преступление, – сказал король. – Златопыт был героем Бракадии и одним из главных столпов моей армии. Я не ожидал, что лишусь его, тем более вскоре после потери кьенгара…

– Я готов понести наказание, – произнес Рейнар. – Но, как твой верный слуга, должен сказать прежде, чем ты меня казнишь: за твоей спиной царят своеволие и хаос. Я видел это в глазах Златопыта и не жалею о том, что сделал.

Правый уголок рта Редриха изогнулся в ухмылке. За его плечом вновь вспорхнул странный летающий комок пыли. Как назойливый воробей, какое-то время он летал у самого уха монарха, а тот, казалось, прислушивался. Затем слегка кивнул – и птица растворилась в воздухе, оставив после себя грязно-серое облачко праха.

– Не волнуйся, Рейнар. – Король поднял руку, и Рейнар тотчас снова опустился на колени и припал губами к королевскому перстню. – Грядут новые времена, новые люди… Новая Бракадия. Пока ты отсутствовал, мы тоже не теряли время. А твой старый король – не такой уж слабый дурак, как ты думаешь!

– Мой король, я никогда не…

– Отдохни, Заступник Бракадии, – решительно перебил его Редрих, и рука взлетела перед носом Рейнара и спряталась в кармане халата. – С генералом я что-нибудь сам придумаю. Отдохни, ты нужен мне сильным.

Он ушел из покоев, послав герцогу последний взгляд пылающих янтарных очей. В открывшемся дверном проеме Рейнар увидел множество стражи: половина ушла сопровождать его величество, но прочие остались стеречь двери – или преступника за ними.

Рейнар переполз обратно в постель. Беседа высосала из него последние силы. Радость от того, что убийство генерала пока не стоило ему головы, сменилась тревожным подозрением, что смерть Свортека может оказаться меньшим из зол. Он раскурил трубку и погрузился в густой дым, пытаясь отогнать прочь мысли о Фубаре, которого оставил с проклятой Моррой, об обезображенном ужасом Златопыте, летящем в пропасть, о маленькой ведьме и о том, как она посмотрела на него с неподдельным узнаванием…

– Ебаное все, – прорычал Рейнар и растянулся на подушках.

На этот раз – в отличие от их первой встречи – Хоболь был безоружен. За его спиной из тумана проступали силуэты около дюжины человек, но в тумане Морра не могла их рассмотреть. Зазвенела сталь: выхватив меч из ножен, Фубар направил коня между Хоболем и своими спутниками, готовый в любую секунду атаковать.

Тьма сгустилась вокруг Шарки, и все же девушка не спешила пока спускать демонов. Испуганной она не выглядела. Поразительно, подумала Морра: всего двадцать человек, разорванных на мелкие кусочки, понадобилось Шарке, чтобы превратиться из маленькой шлюхи в грозную, бесстрашную ведьму…

А люди приближались, и с каждым их шагом становилось все яснее, что это не солдаты и не стражники. Воины Златопыта, даже несмотря на важность миссии, ступали по лесу тяжело и шумно, ломали ветки, с треском пробивались через кустарник, гремели доспехами. Эти же не примяли и травинки. Лес был им хорошо знаком, и его, как старого друга, они старались лишний раз не тревожить.

– Мы с миром, – сказал Хоболь.

Меч Фубара развернулся к нему, острие уставилось охотнику в переносицу.

– Кто вы такие? Что вы…

– Я не с тобой разговариваю, юнец.

Фубар задохнулся от возмущения и кинул беспомощный взгляд Морре, но та ничего не ответила. Все ее внимание было приковано к людям, выступившим наконец из тумана. Нет, не стражники, не солдаты, не горожане – Хоболь привел таких же охотников, как он сам. Луки закинуты за спины, лица вымазаны краской, а сквозь нее горят – почти как у демонов Шарки – внимательные глаза.

Скорее всего, охотники преследовали беглецов уже давно, а значит, могли десять раз перестрелять их всех, включая Шарку. Словно услышав эти мысли, Хоболь заговорил:

– Какие-то королевские прихвостни заполонили мой лес. Они поймали меня и спрашивали о вас, девицы. Я ничего не сказал, послал их к хуям собачьим. А потом позвал своих друзей.

Дэйн дернул Шарку за рукав и что-то быстро показал ей. Та фыркнула, но Хоболь, заметив это, спросил:

– Что он сказал?

– Не твое дело, – рявкнула Морра, опершись на стенку телеги. Шарка обернулась, но так, словно не ожидала, что Морра станет тут командовать. Это было неприятно. – Замечательная история, Хоболь, но если ты думаешь, что мы с этими ублюдками имели что-то общее, то…

– Что он сказал? – Охотник повысил голос. На Морру он даже не взглянул.

Зато Дэйн просиял – его мнением впервые кто-то всерьез поинтересовался. Спина мальчишки мгновенно выпрямилась, подбородок подпрыгнул, глаза загорелись. Какая же удача, что этот козленок – немой! Иначе он уже выболтал бы все на свете.

Шарка, немного подумав, перевела:

– Он спросил, не люди ли вы Яна Хроуста?

Теперь просиял уже Хоболь: его угрюмое лицо покрылось мелкими морщинками, обнажились желтые зубы. Улыбка не красила старика. Люди за спиной Хоболя тоже засмеялись. Они подошли уже совсем близко; теперь Морра сумела их рассмотреть, но верить своим глазам ей не хотелось.

О нет, это были не просто охотники, добывавшие в лесу пропитание для своих нищих семей… Оружие у них было неплохое – по крайней мере насколько удалось его рассмотреть в ножнах и за спинами. Да и одежда, выкрашенная в серый и черный цвета для маскировки, сшита была добротно; такие плотные плащи с кожаным подкладом далеко не каждому по карману. Их волосы были убраны совсем не так, как велит мода. Одни заплели их в косы, другие сбрили: в Бракадии так стригли только заключенных и преступников. У некоторых на лицах и руках красовались татуировки, которые также карались как пережиток языческих традиций…

Вопрос Дэйна вдруг перестал казаться смешным.

– Я же говорил, что верю только в Яна Хроуста, – ответил Хоболь. – И никакая солдатня мне не указ, пусть они хоть по сто орденов на себя нацепят. Это наш лес.

– Ладно, – торопливо вмешалась Морра. Дурные предчувствия заставили ее забыть даже жар в плече. – Что вам нужно?

– А ты, что ли, тут главная? – цыкнул охотник. Он по-прежнему стоял перед Шаркой и Дэйном, не обращая никакого внимания на дрожащий в руке Фубара меч. В голосе его звучала досада: – Ты, как тебя – Тлапка?

– Хуяпка, – огрызнулась она. – Что вам нужно?

Егери – теперь у Морры не осталось никаких сомнений, что это лесное воинство, а не просто отщепенцы, – подошли еще на шаг ближе. Пальцы Шарки поглаживали воздух, словно лаская беспокойных псов. Наверное, и ее насторожила близость незнакомцев, но пока не настолько, чтобы броситься в бой. Почему, дура, почему именно сейчас…

– А дело вот какое, – раздался молодой звонкий голос. Шарка вскинула голову, словно собака, услышавшая свое имя, – все еще без страха, даже с любопытством. Но говоривший не спешил выходить из-за спин товарищей. – Старина Хоболь позвал нас посмотреть на бардак, который в его лесу устроили грифоны. Но мы не успели с ними познакомиться. Нашли только покинутый лагерь и свежую братскую могилу с кучей перемолотых в фарш тел.

– Мы ничего не…

– Но самое интересное, – голос решительно продолжал, с легкостью заглушив возражения Фубара, – что любой, кому доводилось встречаться с цепным драконом Редриха, немедленно узнал бы его почерк – почерк Дара. И я – один из тех, кому доводилось.

Лесные стражи расступились, пропуская говорившего вперед, и даже Хоболь попятился, склонив голову. Впрочем, головы склонили все. Да, не старик здесь был главарем… Благоговейные взгляды сосредоточились на молодом мужчине, который выступил вперед.

Морра похолодела.

Она знала это лицо!

«Ты же сдох, мудила! – потрясенно думала она, ища в его фигуре какой-то намек на колдовство и ожидая, что он вот-вот развеется по ветру, как призрак. – Свортек притащил твою голову королю, насадил на пику у дворца! Как… Нет, это не он. Это не может быть он!»

– Здар, егермейстер! – почтительно проговорило лесное воинство.

– Не стоит бояться, – молодой человек усмехнулся, и ответные улыбки мигом вспыхнули на суровых лицах егерей. – Если кто-то из вас действительно расправился с людьми Редриха, то мы такого человека сделаем героем. Мы окажем ему почести. Мы, черт возьми, приведем его в святая святых, наш тайный город!

Егери вскинули пустые безоружные руки в подтверждение его слов. Это был слаженный, хорошо отработанный жест: правые ладони сначала распластались на левой части груди, над сердцем, а затем взлетели в воздух со скрюченными пальцами, словно протягивали небу сердце, вырванное из тела. Их предводитель с небольшим запозданием грациозно повторил жест, не прекращая улыбаться крепкими белыми зубами.

Шарка подалась вперед и положила руку на клинок Фубара:

– Убери это, пожалуйста.

Егермейстер двигался беспокойно и быстро, как подросток, но острые скулы над впалыми щеками, борода и внимательные раскосые глаза выдавали в нем по меньшей мере ровесника Морры. Шарка и Дэйн беззастенчиво пялились на диковинное, явно не бракадийское лицо. Вряд ли им в их захолустье приходилось встречать хиннов – а именно от этого народа егермейстер унаследовал жесткие черные волосы до пояса и узкие глаза. Хиннов нигде, особенно на севере, не жаловали, а они, рабы Бракадии, несмотря на природную воинственность, обычно не решались покидать свои общины.

Но в этом лесу правила были другие, судя по тому, что молодой хинн вел за собой бракадийцев, а те изнывали от обожания, чуть ли не пускали на него слюни. Решив, что дал беглецам достаточно времени привыкнуть к своему необычному виду, хинн встряхнул гривой:

– Ах да, я же не представился! Простите, друзья, я давно не встречал новых людей…

«Которые меня не знают», – продолжила про себя Морра.

– Я – егермейстер Латерфольт из старинного рода, уничтоженного его ничтожеством Редрихом Смердящим, или как там его величают. Для друзей – а я надеюсь, что вы друзья, я бы очень этого хотел, – просто Латерф. Для врагов – последнее, что они видят в жизни.

Морра не видела лица Фубара, но очень надеялась, что тот справится со своим недоумением и не выдаст его.

Когда имя Латерфольта впервые прозвучало в Хасгуте и завладело мятежными умами, Редрих сделал все возможное, чтобы расправиться с ним быстро и безжалостно. Тайная стража сбилась с ног, чтобы сам звук этого имени угас, как плохая шутка, не успев обрасти легендами и заразить смятенные после войны умы. Но Латерфольт, как и Хроуст, умудрялся быть везде: наводил хаос и исчезал бесследно, чтобы уже через несколько дней возникнуть на другом конце королевства. Простолюдины, которым он, как говорили, раздавал награбленное добро, слагали о нем легенды и величали наследником мятежного гетмана…

А затем Свортек поставил точку в этой истории, убив Латерфольта и притащив королю его голову. У головы были черные волосы и узкие глаза. И королю, и тайной страже хватило этого, чтобы решить, будто с Латерфольтом покончено. Да и кто их различит, этих дикарей? Все на одно лицо…

Сама Морра головы не видела, но видела Свортека, дрожавшего от кровожадной радости. Она не любила эти его жуткие гримасы; он словно превращался в другого человека, которого ей не хотелось знать. Свортек несколько раз предлагал Морре посмотреть на голову Латерфольта, но она решительно отказывалась. Теперь, глядя на живого и полного сил егермейстера, очень жалела об этом. Впрочем, как и о многом другом…

– Я Шарка, а это Дэйн, мой брат, он немой, – сказала вдруг Шарка и присела было перед Латерфольтом, но тот со смехом замахал на нее руками:

– Ой брось, мы же не эти все… которые на балах воркуют, как голубки, а потом режут друг другу глотки, зайдя за шикарную бархатную занавеску. – Он протянул руку Дэйну: – Привет, молчун.

Дэйн, не веря своим глазам и ушам, робко взялся за протянутую руку – а затем вцепился в нее изо всех сил, улыбаясь от уха до уха. «Смотри, штаны не промочи от счастья, уебок», – злобно подумала Морра. Дружелюбие Шарки совершенно не входило в ее планы. Но, кажется, для себя девушка уже все решила. Она даже демонов распустила: неплотная, стелющаяся у земли тьма рассеялась, а Шарка, подобно брату, улыбалась Латерфольту, как старому другу.

Как улыбалась Тлапке, пока все не сломалось…

– Это Фубар, – она махнула рукой в сторону растерянного Фубара.

– Он может уже убрать свою железку, – заметил Латерфольт с вежливой усмешкой. – Мы-то безоружны. Нечестно получается.

Морра услышала, как сталь покорно звякнула о ножны. На сей раз изобретательность отказала Фубару, и он не придумал ничего лучшего.

– А это Тлапка в повозке, кузина Фубара, – продолжала Шарка. – Ее ранили стрелой во время боя.

Черные глаза Латерфольта метнулись наконец к Морре, которую он все это время как бы рассеянно игнорировал. Взгляд задержался на ее коротких волосах; хинн задумался, прикусив пухлую губу. Морра нервно фыркнула и, поддерживая плечо, отвернулась, пытаясь осознать масштаб своего провала.

Неужели он ее узнал? Та их единственная встреча состоялась пять или шесть лет назад, и у них не было времени рассматривать друг друга. Тогда у нее были длинные волосы, а Латерфольт куда внимательнее наблюдал за Свортеком, чем за ней. Мог ли он ее запомнить? Он ли это вообще?

– Она поэтому такая… немного грубая, – снова раздался мерзкий голосок Шарки, решившей зачем-то оправдать поведение подруги перед людьми, которых она видела впервые в жизни.

Прекрасно, Морра, ты умудрилась потерять доверие даже этой деревенщины!

– Скажите, – продолжала Шарка, – вы – Сиротки Яна Хроуста?

– Да, – раздалось в ответ так быстро, словно все егери только и ждали этого вопроса. Они не раздумывали ни секунды: стройный, отработанный, как их жест чести, хор громко воскликнул: – Здар, гетман обездоленных!

– Но Хроуст же мертв, – неуверенно возразил Фубар, когда эхо их голосов растворилось в кронах деревьев.

– Тебе нравится так думать? – поинтересовался Латерфольт.

– Я просто не понимаю, как можно служить мертвецу…

Латерфольт нетерпеливо потоптался на носках, как мальчишка, который начал тяготиться разговором.

– Я не знаю, куда вы направляетесь, но могу пригласить вас отправиться с нами – и там ты, Фубар, узнаешь, кому мы служим, – миролюбиво ответил он. – Я клянусь, вас и пальцем никто не тронет. Мы не королевские ублюдки, мы – свободное братство, и у нас действительно есть честь. Ни один город не защитит вас так, как наш.

Он пристально обвел их взглядом, начав с Морры и закончив Шаркой, – и добавил, не отводя от нее глаз:

– Кроме того, наши друзья отдали бы многое, чтобы познакомиться с новым кьенгаром, который воздал грифонам по заслугам. Поверьте, в отличие от святош, которые начали это смертоубийство, казнив невинного Тартина Хойю – да даруют боги ему покой! – мы ценим Дар не только за то, что он умеет здоровски головы отрывать. Так что, кто из вас кьенгар?

Латерфольт улыбался краешком рта, заигрывая с густо покрасневшей Шаркой. Та мялась, сомневалась, заливалась румянцем, а Дэйн все дергал ее за рукав, подбивая поскорее выплеснуть правду…

– Ну ладно, ладно! – хрипло закричала Морра и выпрямилась, насколько ей позволяла боль в плече и бедре. – Я пойду с вами. – Взгляды присутствующих обратились на нее, но она смотрела только на Латерфольта. – Я – кьенгар.

Это было рискованно, но раз Шарка позволила так легко себя очаровать, выхода у Морры не было. Выиграть время, поговорить с Шаркой, объяснить ей, насколько опасен этот варвар, одно присутствие которого вызывает у егерей экстатический восторг… А там, может, подтянется и Рейнар на запах блазнивки…

– Ты? Задира? – хохотнул Латерфольт и подошел поближе.

– Да, я. – Морра спустила бинты и продемонстрировала покрытую желтым гноем рану. Боль всколыхнулась, как разбуженный зверь. – Вот чем наградили меня ублюдки короля! Утыкали стрелами последнего кьенгара…

– Ого! Ах ты, бедняжка! Что ж мы тогда обсуждаем?

Латерфольт громко хлопнул в ладоши и захохотал. Егери и охотники вторили ему чуть тише, чтобы не тревожить лес. Кто-то снова вскинул держащую воображаемое сердце руку с негромким «Здар, Ян Хроуст!».

Рыбка клюнула!

Шарка растерялась. Дэйн ожидаемо обрушился на нее со своим мнением – наверное, требовал, чтобы сестра доказала, что это она на самом деле ведьма и что это ей нужно оказывать почести, что ее надо привести к Яну Хроусту или кому там еще… На мгновение Шарка метнулась взглядом к Морре и сразу отвернулась, но Дэйну жестами сообщила нечто такое, от чего мальчишка в ярости затопал ногами, как молодой петушок. Кажется, Шарка все же поняла, что Морра не просто так присвоила себе Дар. Но надолго ли ее хватит?

Тем временем боль в гниющем плече нахлынула на Морру, принеся с собой головокружение, жар и тошноту. Послышались торопливые шаги – это Фубар спешился и заглянул в тележку. Они обменялись взглядами. Фубар серьезно кивнул, став на мгновение пугающе похожим на Рейнара, и повернулся к Сироткам:

– Мою кузину Тлапку истыкали стрелами и собирались изнасиловать, как и Шарку с Дэйном, – внушительно заговорил он, изображая плохо сдерживаемый гнев. – Я не знаю, чем бы все закончилось, если бы я не убил их предводителя, а Тлапка не прикончила Даром всех остальных. Вот чем король заплатил мне за мою верную воинскую службу!

– О, мой друг, если бы мне платили всякий раз, как я слышал подобное, – воскликнул Латерфольт. – От тех самых ветеранов, которые лишились всего, чтобы защитить трясущиеся на троне яички…

Фубар смачно харкнул в сторону под одобрительные комментарии егерей.

– Я готов отправиться с вами!

– И мы тоже, – сказала Шарка, – если вы защитите нас от слуг короля.

– Это прислужникам короля хорошо бы защититься от нас, – подмигнул Латерфольт и махнул своим людям: – Тальда, помоги колдунье с раной! Хоболь, веди к дороге! Мы отправляемся в Тавор.

XII. Нить

Неподалеку егерей ждали лошади… Точнее, не совсем. Лихоти, которых еще называют «кустарниковые кони», напоминали нечто среднее между лошадью и безрогим оленем. Небольшие, но длинноногие, выносливые и ловкие, они лавировали между деревьев, пока тяжелые скакуны Фубара, Шарки и Дэйна обивали копыта о камни и корни. Наверное, без новых спутников отряд Латерфольта, насчитывавший одиннадцать человек (не считая Хоболя, который покинул их неподалеку от своего приюта), ушел бы далеко вперед. Но если кто-то и раздражался из-за промедления, то его недовольство мгновенно растворялось в воздухе, едва рядом оказывался Латерфольт на черном лихоти в серых пятнах, невидимом в лесной чаще.

– Мы не бросаем товарищей, – торжественно вещал он. – Ни-ког-да! Даже если они никудышные воины, нытики, нюни и слыхом не слыхивали о Даре, в отличие от нашей Тлапки. Каждый в таворском братстве должен быть готов отдать жизнь за другого. Поэтому я не хочу слышать ваше нытье, любимые мои! Я бы сдох за каждого из вас, не раздумывая!

И егери снова вскидывали руки в приветствии и кидали рассерженные взгляды на тех, кто позволил себе малодушное ворчание. Латерфольт же, гордо приосанившись, возвращался в хвост отряда, к телеге, в которой лежала Тлапка. Шарка, Дэйн и Фубар ехали рядом, чтобы следить за больной. Ее потрескавшиеся белые губы неустанно двигались, шепча какие-то слова, но Дэйн, умевший читать по губам, пожал плечами и показал, что это полная бессмыслица или же неизвестный ему язык.

Фубар с каждым часом становился все мрачнее.

– Эй, Латерфольт, – крикнул он, – а далеко ли до вашего города?

– Тавор не город, старина, – мгновенно затрещал Латерфольт, – но я не хочу портить тебе впечатление! Скажу лишь одно, что, наверное, покажется тебе бредом сумасшедшего. – Он подъехал к Фубару, привстал на стременах, чтобы дотянуться до уха увальня, и громко прошептал, чтобы услышали все: – Это место помнит, что такое Дар, и впускает только тех, кого туда позвали. Позвали искренне, всем сердцем! Ни один человек не найдет Тавор просто так. Да-да, можешь сказать, что я спятил! Для того, чем мы занимаемся, безумие просто необходимо.

– Ну, я-то в здравом уме, – ответил Фубар, – но готов поверить во что угодно, если это поможет отомстить людям, которые насилуют детей и женщин…

На конце фразы он запнулся, словно голос подвел его, и замолчал.

– Слова настоящего мужчины, – раздался голос крупного бородатого егеря, которого звали, кажется, Тарра, – каких мало уже осталось в Бракадии. Здешняя городская грязь, называющая себя мужчинами, может только причитать о несправедливости, сидя в безопасности за стенами домов. А спросишь с них самих – хер!

– Редрих сам подпилил сук, на котором сидел, – сказала белокурая Тальда, которая часом раньше нанесла на раны Тлапки знахарский бальзам и перевязала их. – Своих лучших людей он скормил бесконечным войнам. Все, что у него осталось, – трусы, которые во время боя отсиживались за спинами товарищей.

– Именно так, – угрюмо подтвердил Фубар.

– Точнее и сказать нельзя! – подхватил Латерфольт. – Так разве плохо – помочь родине, вырастив для нее новых благородных сынов? Этим миром правят полоумные старики, которые уже ничего ни в чем не понимают. И еще меньше они понимают, что их время давно ушло – покинуть его они готовы только, извините за каламбур, через свой труп.

Егери рассмеялись, как смеялись и раньше в ответ на его выпады. Шарке вспомнилось, как шумные компании в «Кабанчике» так же делили искреннюю пьяную радость. Правда, там веселье часто заканчивалось тем, что друзья разбивали о головы друг друга пивные кружки, а Дивочак с проклятиями разнимал драчунов. Не раз доставалось и ему самому, не единожды Шарка и другие девки бегали звать на помощь стражу. Пригожины громилы тоже гоготали над каждой шуткой своего главаря, какой бы убогой она ни была, перекрикивая друг друга, чтобы донести до Пригожи всю глубину своей преданности. Но здесь было иначе: никто не пытался угодить Латерфольту. В этой компании не было места притворству.

Мысли о Тхоршице, как всегда, пробудили внутри мерзкого червя вины. Но, к изумлению самой Шарки, его очень быстро одолела надежда, которая проснулась в ней при виде Латерфольта. Он был хинн – а значит, отщепенец, как и она сама. Но его искренне любили мятежники, повиновавшиеся ему из уважения, а не из страха, в отличие от солдат Златопыта и его жуткого слуги. Но главное – и об этом Шарка не собиралась сообщать никому, даже Дэйну, – при виде Латерфольта Голос проснулся впервые с того дня, когда заставил ее отдать кольцо грифоньему всаднику. На этот раз она не услышала слов, а скорее почувствовала их. Некая часть Шарки, которая ей не принадлежала, обрадовалась, произнеся что-то вроде: «Ха, вот и ты!» – и тем самым поставила точку в ее сомнениях.

Нечто подобное она испытывала раньше, слушая историю Тлапки на реке. Но сейчас вид девушки не вызывал в Шарке ничего, кроме смутного беспокойства, и Голос тоже больше не обращал на нее внимания.

Как будто в ответ на ее мысли, из телеги донесся стон: Тлапка билась в лихорадке. Бальзамы Тальды на нее не действовали, и каждый удар колеса о камень бередил рану. Шарка подъехала поближе.

– Эй, Латерф, – процедила Тлапка сквозь стучащие зубы. – Поди сюда!

Латерфольт послушно возник рядом.

– Если Свортек, – продолжала Тлапка, задыхаясь, – убил Хроуста, так к кому ты ведешь нас сейчас, если Хроуст мертв?

– Ой, а ты так хорошо знала Свортека, что уверена в правдивости этой истории?

– Я вообще не знала Свортека! – огрызнулась она. – Откуда мне знать самого Свортека? Я просто жена одного ублюдка из Марницы. Точнее, вдова.

– Занятно… И как вышло, что вдова некоего ублюдка из Марницы оказалась последним кьенгаром Бракадии?

Шарка внимательно прислушалась: ложь Тлапки была теперь их общей легендой.

– Я сама хотела бы это знать, – всхлипнула Тлапка. Латерфольт подъехал еще ближе, потеснив Фубара, который тоже навострил уши. Егери притихли, прислушиваясь к разговору. – Я даже не подозревала, что умею что-то такое. Я бросилась под стрелы, чтобы защитить Шарку, которую хотели казнить. А затем… Это случилось.

Повисло молчание, прерываемое лишь мерными шагами коней и лихоти.

– Мама говорила, что бабка была ведьмой, что вся деревня ходила к ней лечиться и побаивалась ее, – продолжила Тлапка, когда тишина стала затягиваться. – Может, от нее…

– Может, и ты тогда маг? Раз у вас такая волшебная семья, – сказал Латерфольт, поворачиваясь к Фубару.

Тлапка вцепилась в стенку телеги и приподнялась, тяжело дыша:

– Я соврала, – выпалила она. – Фубар мне не кузен. Он был моим любовником в Марнице.

Фубар густо покраснел и потрясенно выпучился на Тлапку. Рядом с Шаркой Дэйн развел руками и нахмурился. «Это ложь для Латерфольта или для нас?» – кисло спросил он, но Шарка и сама этого не поняла.

– Прости, Шарка. – Тлапка опустилась на спину. – Я не смогла признаться тогда в этом позоре. Самой себе в первую очередь.

– Позоре? – усмехнулся Фубар.

– Ведь я тебе рассказывала, что мой муж был ревнив без причины, и поэтому я…

– Ох, ну и страсти! – не выдержал Латерфольт. – Да ладно вам! Вы до сих пор не поняли, что находитесь среди таких же отбросов общества, если не хуже? Ну любовник и любовник, чего бубнить-то? Хочешь, сыграем вам свадьбу в Таворе?

Фубар сердито засопел и пришпорил своего коня, отъезжая подальше от Латерфольта. Шарка припомнила все моменты, когда он оставался с Тлапкой; как он низко склонялся к ней, шепча что-то на ухо, как бережно перевязывал ее раны и постоянно кидал ей вопросительные взгляды в минуту опасности; как отчаянно убеждал Шарку, что нельзя просто так бросать Тлапку, которая была готова отдать за нее жизнь; как уговаривал пойти с ними, пока его любимая не оправится…

– Знаешь, что? – Веселый голос Латерфольта всколыхнул воздух у ее уха. Шарка вздрогнула, подумав, что он обращается к ней, но егермейстер смотрел в сторону повозки. – Тлапка! Хватит дуться, вас тут никто не судит. Лучше покажи нам Дар.

Он придержал лихоти, и его группа тоже остановилась. Тлапка снова приподнялась, тяжело дыша от возмущения, но Латерфольт не стер с лица пытливой усмешки, как ребенок, выпрашивающий у старшей сестры яблоко и знающий, что обязательно его получит. Тарра, ехавший впереди, даже развернул своего лихоти и приблизился.

– Разве вы не видите, в каком она состоянии? – возмутился Фубар.

– Самую малость! – показал Латерфольт кончиками указательного и большого пальца.

– Вы мне не верите? – спросила Тлапка.

– Верим. Мы просто любопытные!

– Нет. Если бы вы мне верили, вы бы не…

Тлапка замолчала, резко отвернувшись от Латерфольта и уставившись на Тарру. Лихоти молодого егеря засеменил на месте, едва дыша от страха; сам Тарра испуганно привстал на стременах, глядя, как от земли по телу лихоти, а затем и по нему самому ползет слепленная из мрака лапа. Вторая показалась у него на плече; третья мягко обняла за талию…

– Латерф, что происходит? – в ужасе прошептал Тарра, умоляюще глядя на егермейстера. Но тот, как завороженный, с детской восхищенной улыбкой наблюдал, как мрак бережно обволакивает Тарру, словно укутывает в черное одеяло.

Шарка вжалась в седло, надеясь, что все взгляды прикованы к Тарре и никто не заметит напряжения на ее лице. Она и сама не понимала, как удалось попросить Дар спрятать клыки и когти, – точно так же, как не смогла бы объяснить словами, почему ее собственная рука может ударить или приласкать. Но сейчас впервые за все время, что она владела Даром, Шарка не атаковала и не оборонялась, а просто играла демоном.

Из лапы, которая уже дотянулась до лица Тарры, появился длинный и тонкий отросток, похожий на язык, и аккуратно скользнул по щеке. Тарра зажмурился, словно на лицо ему посадили ужа. Над его головой вспыхнули белые глаза, большие и круглые: Шарка изо всех сил старалась придать им мирный, а не угрожающий вид.

Латерфольт расхохотался, едва не падая из седла:

– Боги, Тарра, я в жизни не видел у тебя такого смешного лица!

На этот раз егери – и особенно сам Тарра, боявшийся пошевелить и пальцем, – не спешили вторить его смеху. Шарка решила, что этого достаточно, и лапы растворились в воздухе. Тарра обмяк в седле, вытер со лба испарину и длинно выругался; его лихоти дернулся, едва не запутавшись в собственных ногах.

– Ты доволен? – холодно спросила Тлапка.

– Да, – сдавленно ответил Латерфольт, вдоволь насмеявшись. – Это оно, оно… Ладно, пойдемте! Нет, вы видели его лицо?!

Расслабившись, Сиротки нервно посмеялись. Те, кто мог дотянуться до Тарры, ободряюще хлопали товарища по плечу, пока тот пытался отдышаться, словно после долгого бега, вставляя между вдохами ругательства.

На мгновение Шарка поймала благодарный взгляд Тлапки, которая улеглась, придерживая раненое плечо. «Что за игру ты задумала?» – мысленно повторяла Шарка, пытаясь переварить все сказанное с тех пор, как они встретили лесное воинство. Как бы обаятелен ни был Латерфольт, Тлапка была права: не этот едва знакомый парень, а она уже не раз доказала Шарке свою самоотверженность, свою готовность даже принять смерть вместо нее. И кто знает, не окажутся ли егеря хуже королевских солдат-«грифонов» с лживыми господами, палачами и головорезами?

Но разве есть выбор?

Через три дня лес закончился. За его пределами Шарка и Дэйн чувствовали себя неуютно: без теней от великанских деревьев им казалось, что весь мир смотрит на них, как на легкую добычу. Впрочем, каменистая равнина, по которой они шли, была пустынна. По ней гулял лишь шум ветра.

Вырвавшись из плена деревьев, отряд пошел быстрее. Латерфольт объявил, что они вступили на земли Галласа – маленького королевства, подвластного Бракадии.

– Всю историю Галлас, разделявший Бракадию и Аллурию – страны-сестры, враждовавшие с начала времен, – переходил от одной к другой и обратно, слишком слабый, чтобы противостоять этим кровожадным гигантам. Фактически как независимое королевство Галлас уже не существует, – рассказывал Латерфольт Шарке и Дэйну. – Бесконечные войны Бракадии и Аллурии разогнали отсюда народ, который и так никогда не был особо привязан к этому голому, унылому краю. Галлас весь такой, – егермейстер описал в воздухе горизонтальную дугу, будто пытаясь обнять неприветливый серый пейзаж.

Шарка уже пересказала Латерфольту повесть о своей жизни – ту самую заученную выдумку, в которой и словом не упоминался Дар и которую она уже рассказывала Хоболю и Тлапке. А егермейстер, как раньше Тлапка, взял на себя роль учителя и восполнял Шаркины пробелы в истории – точнее, один огромный пробел незнания.

Тлапка тем временем спала в телеге. Без нее Шарку покидало и ощущение, что ей на плечи наброшена тяжелая веревка. Тлапка отказывалась принимать Латерфольта, подобно тому, как ее саму отказывался признавать Дэйн.

Фубар, ехавший рядом с телегой, дремал прямо в седле. С тех пор как Тлапка вскрыла истинную природу их отношений, он не стеснялся проводить с ней все свое время. На привалах они обычно лежали поодаль от всех, ее голова – у него на коленях, и тихо о чем-то говорили, если Тлапка была в состоянии справляться с болью. Все оставшееся время он ухаживал за ней, жертвуя собственными крохами сна. У Шарки больше не осталось сомнений в том, что он действительно был ее любовником, а не кузеном. Вот и хорошо: значит, в этот раз Тлапка точно сказала правду. Но отчего-то вид любовников вызывал в Шарке тихую злость, и когда Дэйн принимался язвить в их адрес, она одергивала его без особой охоты.

– …Редрих занял все боевые цитадели вдоль границы с Аллурией, укрепил Старую Стену, которая разделяет два королевства, и угомонился лишь пять лет назад, когда Ян Хроуст пал, – продолжал Латерфольт. – Аллурия затаилась, бунты закончились, Редрих казнил и запугал всех, кого хотел, и остался наедине со страной. Теперь в каждом городе есть братская могила, где лежат храбрецы, пытавшиеся скинуть эту заразу, и золотая статуя Редриха на каждой площади.

– У нас в Тхоршице никакой статуи не было, – робко возражала Шарка. – А Сиротки прятались в соседних лесах, да и в самом городе… Их потом вешали на главной площади, когда пришли грифоны, но статуй не поставили.

– Побоялись, – предположил Латерфольт, – что в таком городе эту статую обесчестят, хе-хе. Тхоршица, Тхоршица… Это не там ли недавно случилась заварушка, в которой погибли двести человек?

Шарка сглотнула ком в горле и опустила голову.

– Я не знаю, что там случилось, – глухо ответила она. – Мы убежали оттуда днем ранее.

– Повезло. Городишко потом наводнили солдаты. Говорят, пытали причастных, разгромили трактир. Королевский порядок, так они это называют.

Тот пан, который отобрал у нее кольцо, тоже упоминал Дивочака – и Шарка тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху. «Хватит, – уговаривала она себя. – Эта жизнь никогда не вернется».

– К слову о порядке, – сказал Тарра, указывая в сторону возвышавшегося справа от них холма.

– Я не хотел, Тарра, – недовольно проворчал Латерфольт. – Это не то, что стоит показывать девушке и мальчику.

– Пусть посмотрят.

Фубар дернулся в седле, протер глаза, проследил за рукой егеря; судя по его лицу, ничего хорошего ждать не стоило. Шарка тоже запрокинула голову и тихо сказала:

– Дэйн, не смотри.

Брат немедленно привстал на стременах, всматриваясь в даль.

На самой вершине холма торчали из растрескавшейся каменистой породы два десятка кольев, устремленных в небо. На них, словно украшение или лакомство, висели комья тряпок и мусора. Налетел порыв ветра, и в хламе мелькнуло белое… Давно истлевшие кости, блестящие на солнце гладкие черепа. Кто-то нанизал на колья по два-три тела с такой же злобной изощренностью, как в замке Кохты.

Неподалеку, на длинном шесте, колыхалась изорванная старая тряпка – флаг, повидавший многие годы. Ветра мотали его из стороны в сторону, как псы, которые не могут поделить кусок падали, и рассмотреть изображение на нем было невозможно.

– Мы видели такие в лесу, – сказал Фубар. – Останки людей короля.

Латерфольт досадливо цокнул языком:

– Старина Хоболь сильно пострадал во время войны, когда воевал на стороне Братства. Многое потерял, в том числе часть мозгов. И теперь у него такое, хм… увлечение. Мы не поощряем, но… Это не работа Хоболя. Хоболь лишь ею вдохновлялся.

– А это – тоже люди короля?

– Нет, Шарка. Это наши люди.

Егеря остановили лихоти и молча отдали честь. Тальда нараспев произнесла длинную молитву на старом бракадийском наречии, в которой Шарка не разобрала ни слова. Отзвук ее голоса разлился по всей равнине, донесся до мертвецов и растворился в шепоте высоких трав.

– Тридцать три – по количеству лет войны – наших товарища висят там с того самого дня, как Редрих объявил об окончательном разгроме Яна Хроуста.

Латерфольт так мягко вплел свою негромкую речь в шорох ветра, что Шарка не сразу поняла, откуда исходит голос. Хинн сидел в седле прямой как стрела, с рукой, сжимающей невидимое сердце, сквозь которое он смотрел на колья с их мертвецами. Щеки запали, туго обтянув скулы, в глазницах улеглись тени. Сходство с вертлявым легкомысленным юнцом Латерфольт утратил, словно перевоплотившись в старшую, смертельно серьезную версию себя.

Шарка поразилась этой внезапной красоте, которую все это время не замечала за чужеземными чертами. Подобным образом, вспомнила она, ее потрясла в первую встречу прекрасная Тлапка, когда та перестала кривляться и рассказала свою историю. Внизу живота сладко затянуло, а в лицо бросилась краска, но отвести взгляда от хинна Шарка, как ни старалась, не могла.

– Он оставил их здесь в назидание тем, кто вздумает снова восстать, – говорил Латерфольт, не опуская ни руки, ни головы, хоть бледное солнце светило ему прямо в слезящиеся глаза. – Как раз на границе Бракадии и мятежного Галласа. Вечное напоминание: вот что ожидает любого, кто был потрясен казнью Тартина Хойи, кто не согласился с кровожадными амбициями Редриха и захотел справедливости.

– Если это ваши люди, почему вы их не снимете? – спросил Фубар.

– Я же сказал: чтобы не забыть! – вскричал Латерфольт, стряхивая с себя оцепенение. – Чтобы эти тридцать три года Сопротивления не сгинули в мути короткой человеческой памяти! Чтобы жертва наших товарищей – ограбленных, искалеченных, обманутых, осиротевших, ославленных, казненных – не была напрасна. И конечно… – Лисья улыбка вернулась к нему: – Чтобы они думали, будто победили.

Егери захохотали, вмиг перейдя от тихой торжественности к мрачному веселью.

«Чтобы они думали, будто победили», – зачем-то повторила Шарка себе под нос, словно ожидая, что поймет истинный смысл этих слов. Куда Сиротки их ведут? Неужели в Таворе их действительно ждет настоящее воинство, готовящее очередной бунт против короля Редриха? И там ли, на очередной войне, место безграмотной юной проститутке и ее немому брату?

Она поискала глазами Дэйна, но брат уже ускакал далеко вперед, стараясь быть поближе к Тарре и другим. Кажется, его не терзали никакие сомнения. Умей он говорить, наверняка тараторил бы как заведенный, выпучивая глаза и задыхаясь от восторга. Никогда в жизни ей не приходилось видеть тощего угрюмого братца таким полным жизни. И ему было совершенно плевать, куда ведут их эти люди и что за этим последует. Дело было в самих людях.

– Шарка, – раздался слева голос Латерфольта. Она вздрогнула, встретившись взглядом с черными глазами, и почувствовала, как горят щеки. – Ты в порядке? Не мерзнешь?

В его руках оказался плащ, который он, не дождавшись ответа, накинул ей на плечи. От плаща пахло костром, лихоти и самим Латерфольтом; впервые запах мужчины не вызвал в Шарке отвращения, а заставил лишь разволноваться еще сильнее. Не поднимая глаз, она ответила с запинкой:

– Спасибо.

– Если тебе что-то нужно, не стесняйся и сразу говори прямо мне, – мягко сказал он. – Мы здесь, чтобы помогать таким, как вы. Хорошо?

– Да, Латерф.

Егермейстер разулыбался еще шире. Несколько минут он сопровождал ее, болтая какие-то смешные глупости и подводя своего лихоти так близко, что их колени соприкасались. Мальчишеская веселость вновь пришла на смену серьезности. Затем его позвал Тарра, и Латерфольт бережно произнес:

– Как я говорил, Шарка, если вдруг что… не стесняйся и не думай… Поняла?

Уже отъехав далеко вперед, он то и дело выворачивал шею, чтобы еще раз взглянуть на нее, пока Тарра не отвлек его разговором. А Шарка осталась у телеги со спящей Тлапкой, Фубаром и неразговорчивым егерем Якубом, замыкавшим отряд.

Она обернулась и бросила последний взгляд на колья на каменистой вершине холма. Напоминание… Кажется, ни король, оставивший здесь мертвецов, ни Хоболь, украшавший ими свой лес и развалины, не желали оставить ужасы прошлого в прошлом.

Ночью ей снились горящие дома и маленькие дети в ночных сорочках, прыгающие через пламя. На их чумазых лицах горели белые, как у демонов, глаза. В этой пропахшей гарью сумятице Шарка пыталась найти брата, но вместо Дэйна упорно называла его Латерфольтом. Сколько бы она ни отмахивалась от имени – отмахивалась буквально, рукой в железном наруче и латной рукавице, – оно не желало отпускать.

«Латерфольт, мне нужен Латерфольт!» – судорожно думала она, вглядываясь в лица в дыму, но никто из детей не был даже отдаленно похож на хинна.

Латерфольт…

– Шарка!

Она вздрогнула. Затухающий костер был совсем близко, и ее щеки и лоб горели. Спящие егери и Дэйн посапывали в спальных мешках, а вот самого Латерфольта, Тлапки и Фубара нигде не было видно.

– Шарка!

Ее снова легонько потрясли за плечо. Окончательно проснувшись и сев в спальном мешке, она разглядела слева от себя Фубара.

– Тлапка просила позвать тебя, – сказал он.

Что-то внутри Шарки заныло, и ей захотелось отползти от Фубара подальше, спрятаться от его умоляющих глаз. Весь путь – уже пять дней – она держалась подальше от них обоих.

– Ничего такого. – Фубар замахал рукой, оправдываясь. Почему-то от руки исходила отвратительная вонь, словно Фубар ковырялся в гниющей мертвечине, хотя выглядела она чистой. – Просто поговорить.

– Хорошо, – пробормотала Шарка и осторожно, чтобы не потревожить Дэйна, поднялась.

Фубар повел ее прочь от небольшого грота под скалой, где они устроили привал. В темноте, слегка рассеянной серебристым светом луны, сидела на большом камне Тлапка. Ее больная рука висела вдоль тела, как тряпица. Рана на бедре уже позволяла ей двигаться и даже самостоятельно ходить, но растрескавшиеся губы и запавшие глаза все еще указывали на нездоровье.

– Шарка. – В голосе послышалась улыбка. Шарка без охоты улыбнулась в ответ и приблизилась. Фубар остался у грота, следя за дежурившей поодаль Тальдой. Шепот девушек ему с такого расстояния слышен не был: Тлапка хотела побеседовать наедине.

– Как ты? – спросила Шарка. – Лекарства помогли?

Тлапка пожала плечами:

– Бывало и получше. Но я выкарабкаюсь.

Они помолчали. Тлапка почему-то не спешила начинать разговор, ради которого ее возлюбленный разбудил Шарку среди ночи. Ветер пронизывал до самых костей.

– Но уже скоро я смогу хотя бы ехать верхом, – едва слышно заговорила она наконец. – Может быть, первое время вместе с Фубаром, но…

– Тлапка, – вдруг перебила ее Шарка. На мгновение она испугалась собственной наглости, но пересилила себя: – Почему ты сказала, что ты – ведьма? Зачем?

– Хотела выиграть время, чтобы вы с Дэйном убежали, когда выдастся удобный момент. Пока их внимание приковано ко мне. Зуб даю, чертов Латерфольт следит за нами даже сейчас, хоть мы его и не видим…

Шарка невольно огляделась вокруг, но никого не увидела.

– Ты все еще можешь скрыться. Надо только дождаться, когда выдастся случай.

– Но они ведь не плохие люди! Они сами сказали, что хотят приветствовать последнего кьенгара, и до сих пор не сделали нам ничего плохого, в отличие от грифонов. Пообещали защитить…

– Ничего в жизни не бывает просто так, – ответила Тлапка, неосторожно повысив голос. Убедившись, что до Тальды ее слова не долетели, она продолжила: – Чушь это все, про безопасность и приветствие. Они же гребаные головорезы, они ввергли Бракадию в хаос, чтобы потом продать ее Аллурии и Волайне! Те же люди, что убили Свортека…

– Как будто что-то плохое…

– Люди короля – идиоты, да! Но сам король…

– Король – такой же головорез! – воскликнула Шарка и тут же прикрыла рукой рот: в Бракадии можно было поплатиться головой и за меньшее. Но на смену страху вдруг пришел пьянящий прилив смелости. Что бы сказал Латерфольт, если бы увидел, как она сама себя заткнула?

– Может, Бракадия заслужила все, что с ней творится! – бросила она, убрав от лица руку. – Люди короля собирались меня казнить, а с тобой и Дэйном сделать кое-что похуже. Да и не только с нами – по всему королевству они расправляются с теми, кто как-то не так думает!

– О, ты уже напиталась их разговорами! – невесело хохотнула Тлапка. – Наверное, забыла тот зал со скелетами в замке? По-твоему, добрые люди додумались бы до такого?

Шарка не ответила, продолжая зябко кутаться в плащ Латерфольта и поглядывая в сторону лагеря.

– Все, что им нужно, – это поделить шкуру убитого зверя, то есть твой Дар. Рано или поздно Латерфольт поймет, что мы ему наврали, и заставит нас играть уже по своим правилам.

– Латерфольт не такой…

– Не будь наивной дурой, Шарка! Ты понятия не имеешь, каков Латерфольт. Ему плевать на тебя, он хочет только силу поверженного врага!

– То же самое я могу сказать и о тебе! Я понятия не имею, кто ты такая, и ты все врешь, врешь и врешь!

Шарка отступила от Тлапки, по-прежнему избегая прямого взгляда. Вокруг них зажглись белесые глаза, словно звезды упали с неба и зависли в воздухе.

– Я готова была умереть ради тебя, – потрясенно прошептала Тлапка. – Что тебе еще надо, чтобы мне поверить?

– Не надо ради меня умирать! – огрызнулась Шарка. – Я не просила меня спасать. Я же говорила: оставьте нас, ты и твой любовник или кто он там тебе. Если хочешь бежать – беги. Ты говорила, что у тебя в мире нет никого, кроме нас, а оказалось…

– Послушай…

– Уходи, Тлапка! – решительно сказала Шарка. Ее била сильная дрожь, и говорила она невнятно, проглатывая от волнения половину звуков. В другой раз это показалось бы забавным, но не сейчас, когда ее собственные глаза мало-помалу начинали белеть. – Мы доберемся до Тавора. Ты уже окрепнешь. Я… я расскажу Латерфольту правду, и они тебя отпустят. Нам с Дэйном все равно идти некуда. А у тебя есть Фубар…

– Ты ни хрена не понимаешь! – завизжала вдруг Тлапка, подавшись вперед.

Но стоило ей ступить на раненую ногу, как она едва не упала на колени. Шарка подхватила ее, шипящую от боли, и помогла прислониться обратно к камню. Пальцы Тлапки вцепились в ее руку.

– Умоляю, не делай этого! Латерфольт – лжец и убийца. Он оставит тебя ни с чем и выбросит, как мусор!

– Отцепись от меня!

– Какого хрена здесь происходит? – вскричал звонкий голос – и Латерфольт с силой оттащил Шарку от Тлапки. Рядом уже вырос встревоженный Фубар, положив руку на рукоять меча. Латерфольт оттолкнул Шарку себе за спину. – Ну? Я жду ответа!

– Ничего, – прошипела Тлапка, зажимая перевязанное плечо. – Обычная девичья ссора.

– Да? В окружении демонов из тьмы и мрака?!

На шум уже сбежались Тальда и еще несколько егерей.

– Ты собиралась убить Шарку? – спросил Латерфольт. Шутками в его голосе и не пахло. – Отвечай, Тлапка, ты слышала меня!

– Нет, – выдохнула та. – Демоны просто появляются, когда я расстроена.

– Все хорошо, Латерф, – произнесла Шарка и отстранилась от егермейстера. – Это я наговорила лишнего.

Латерфольт сощурился, изучая попеременно то одну, то другую, а затем осторожно подхватил Шарку под локоть:

– Задира, если ты еще раз позволишь себе такую вспышку, то я… Если честно, ничего не смогу тебе противопоставить. Но ты будешь с этим жить. Пойдем, Шарка.

Он проводил ее обратно к костру. На Фубара и Тлапку ни Латерфольт, ни Шарка больше не взглянули.

Через два дня они вышли к дороге – и одиночество их маленького отряда наконец-то закончилось. Дорога была наводнена людьми: семьи, ватаги таких же егерей, какие-то строители с тяжело нагруженными телегами; иные в тряпье, иные хорошо вооруженные и одетые, но все как один – оживленные и шумные, без намека на враждебность. Каждый, кто видел Латерфольта, вскидывал руку в приветствии Яна Хроуста и орал как сумасшедший так, что эхо надолго повисало над каменной долиной. Шарка и Дэйн, отвыкшие от людей, которые не стремились поймать или убить их, прижимались к шеям лошадей, стараясь стать менее заметными. Но вскоре тревога прошла. Сестра и брат перестали воровато озираться по сторонам, и оба ощутили прилив искренней, свободной радости, несущей в пляс.

По обе стороны широкой долины возвышались высокие голые скалы, неприступные и отвесные, как крепостные стены; южный ветер часто приносил запах соли. Когда Тарра сообщил Шарке и Дэйну, что прямо за скалами плещется море, те не поверили своим ушам. «Мы что, правда увидим море?» – спрашивал Дэйн по десять раз в час, и Шарка неуверенно, словно во сне, говорила: «Ну, раз Тарра так сказал», пытаясь понять, в чем заключается шутка, если это все-таки она.

Впереди дорога уходила в туман, похожий на облако, которое вдруг решило опуститься в долину отдохнуть. Очертания людей, лошадей, телег исчезали в белом мареве, словно их никогда не было; казалось, туман проглатывает даже голоса и звуки. Егерей облако не пугало и не удивляло. Латерфольт с каждым шагом веселел, с трудом сдерживаясь, чтобы не погнать лихоти как можно скорее.

– Вы скоро увидите кое-что грандиозное, – заговорщицки подмигивал он Дэйну.

– Море? – перевела Шарка вопрос брата.

Латерфольт расхохотался.

– Море здесь – самое меньшее из чудес, дорогие мои! Мы можем быстрее? – Он метнул взгляд на телегу и цыкнул. – Нет, видимо, не можем. Ну и ладно! Ах, хочу поскорее увидеть ваши лица…

Облако становилось все ближе; наконец отряд Латерфольта остался с ним один на один. Как ни пыталась Шарка разглядеть в тумане телегу, в которой сидела большая семья с кучей детишек, молочно-белая муть надежно скрывала всех. Латерфольт, ведший отряд, спрыгнул с седла и опустился на колени, рассматривая что-то на земле.

– Эй! – Он обернулся и махнул Шарке, Дэйну и Фубару. Тлапка, сидевшая в телеге, не шелохнулась, уставившись в туман пустым взглядом. С той ночи они с Шаркой больше не заговаривали: Шарка старалась держаться как можно дальше от телеги, Тлапка тоже не искала встречи.

Дэйн и Фубар спешились и нагнулись к земле, рассматривая то, на что указывал палец Латерфольта. Шарка не сразу поняла, что видит длинную вязь рун, выбитую прямо в камне. Тонкая, как нить, она уходила в стороны, насколько хватало взгляда. Читать ни Шарка, ни Дэйн не умели, но даже им было ясно, что написанное лаконичными и угловатыми глифами – не бракадийский.

– Поприветствуйте Нить Завесы! – торжественно провозгласил Латерфольт. – Это наши неприступные врата. Нить тянется на многие мили, обнимая Тавор и закрывая его от злых глаз. Только тот, кого действительно позвали из города, может попасть в него.

– Ну и сказочник же ты! – усмехнулся Фубар.

– Я сам их и вырезал, дружище, – неожиданно ответил Латерфольт. – Полгода ежедневного ползания на коленях – и я горжусь этим больше всего, что сделал в жизни!

– Чушь! – фыркнула Тлапка. – Только кьенгар сумел бы…

Хинн резко встал, перемахнул через Нить и исчез в облаке.

Ни тени, ни отзвука его громкого голоса – ничего не осталось от егермейстера. Туман растворил его без остатка. Шарка с приоткрытым от изумления ртом обернулась на спутников. Никто, кроме опешивших Фубара, Дэйна и Тлапки, не удивился, словно люди исчезали перед ними в воздухе каждый день.

– Иди за ним, – сказала Тальда. – Не бойся, ничего не случится.

– Шарка, – простонала вдруг Тлапка. – Прошу тебя…

Шарка быстро отвернулась обратно к плотной белой завесе. Дэйн уже крепко сжал ее руку и увлек за собой, не размышляя ни мгновения. Шарка задержала дыхание, словно собираясь нырнуть в воду, и сделала шаг вперед, за Нить.

И ее другую руку тут же подхватил Латерфольт. Он стоял прямо за Нитью, целый и невредимый, лучезарный, как всегда. Дэйн задохнулся от восторга, показывая пальцем вперед, на открывшийся вид.

Далеко не сразу до Шарки дошло, что никакого облака вокруг них нет. Они стояли прямо посреди чистой дороги, а та уходила вниз к вырубленным в скалах воротам. За ними начинался город: его звуки волной вливались в уши, ветер приносил запахи – дыма, лошадей, людей, еды, еды! – а за городом расстилалась странная зелено-синяя лента, словно небо покрасили широкой ровной кистью… Море!

Лицо Шарки невольно растянулось в улыбке – самой широкой с тех пор, как ей в руки попал проклятый Дар. Латерфольт бережно сжал ее руку в своей грубой, покрытой мозолями руке.

– Добро пожаловать в Тавор, друзья! Здесь, как я уже сказал, вас никто не найдет. Это не просто трюк: сам Свортек подарил мне это знание! И он же поклялся, что разрушить его невозможно.

Его слова показались ей сонным бредом. Шарка принялась беспомощно озираться по сторонам и вдруг увидела остальных егерей, Тлапку и Фубара, которые по-прежнему стояли на другой стороне Нити. Судя по лицам Тлапки и Фубара, которые бесплодно щурились, пытаясь рассмотреть что-то в тумане, они не видели Шарку, Дэйна, Латерфольта и город. Казалось, что между ними поставили завесу, прозрачную со стороны Тавора и непроницаемую для остального мира.

Егермейстер приблизился к Шарке – теперь их лица разделяла пара дюймов. Она могла рассмотреть старые, едва заметные оспины на его щеках под щетиной.

– Только не переживай, пожалуйста, – сказал он. – Сейчас кое-что произойдет, но мы должны разобраться с этим прежде, чем вступим на землю города справедливых… Просто помни, что ты среди друзей. Я пока ничем это не доказал, знаю. Но ты увидишь. Встреча с тобой, которую мне столько обещали, изменит все.

Шарка снова не нашлась, что сказать. Пока она думала, егери тоже перешли Нить. Завеса впустила их голоса; поначалу Шарке показалось, что они, как обычно, переругиваются и смеются, но затем, отвернувшись от Латерфольта и придя в себя после его странной речи, она осознала, что происходит.

«Неужели я сплю?»

Спешившегося Фубара вели двое егерей. Тарра забрал его меч, Якуб завел руки Фубара за спину и связал. Не сопротивляясь, пленник растерянно смотрел на Тлапку, которую спустила с телеги Тальда; в ее широком рукаве блеснул на солнце клинок.

«Неужели она была права?»

Шарка отпрянула от Латерфольта, схватив за плечо Дэйна и притянув его к себе, готовая в любой момент выпустить Свору. Но егермейстер успокаивающе поднял безоружные руки:

– Это не то, что ты ду…

– Что вы делаете? – завопила она. – Отпустите их!

– Шарка, прошу, – в голосе Латерфольта дрогнула горечь, – ты наша гостья, а не пленница.

– Тогда почему…

– Хоболь все видел. Видел, как ты разделалась с грифонами в Кохте. Но здесь тебе больше не нужно притворяться. Мы знаем, что хранительница Дара – ты, а не она.

– Хорошо. – В конце концов, она ведь тоже собиралась признаться, чего бы там Тлапка себе ни надумала. Сбившееся дыхание вернулось, снова позволив ей говорить: – Тогда отпустите их. Они защищали нас, они не сделали ничего плохого!

Латерфольт приблизился к Фубару. Егермейстер был на голову ниже долговязого любовника Тлапки, но в каждом его движении чувствовались уверенность и власть, в то время как связанный Фубар с опущенной головой был само отчаяние.

– Фубар, может, и вправду не сделал ничего плохого, хотя это мы еще проверим. А вот ты… – Он повернулся к Тлапке. Та, припадая на раненую ногу, старалась стоять ровно, глядя на Латерфольта слезящимися, но полными презрения глазами. Казалось, будь Тлапка здорова, она набросилась бы на него с голыми руками, на которых уже побелели костяшки пальцев.

Не успел Латерфольт раскрыть рот, как сердце Шарки снова пустилось галопом, словно он озвучил то, что она сама давно знала, но пыталась загнать в себя как можно глубже. Ей хотелось похоронить это под воспоминаниями о том, как Тлапка спасла ее, бросившись под стрелы, или о том, как обнимала во сне, зарывшись в ее волосы, в замке, полном мертвецов… Но правда нагнала ее, ударяя с каждым словом егермейстера прямо в грудь.

Латерфольт встал перед трясущейся от злости Тлапкой, словно зачитывая ей приговор:

– Мы уже встречались в прошлом. Ты надеялась, что я забыл. К сожалению, у меня прекрасная память. – Латерфольт повернулся к Шарке и громко заявил: – Ее настоящее имя – Морра, баронесса Хварнейская. Она была одной из глав Гильдии Чудес при короле Редрихе и любовницей герцога Рейнара из Митровиц, а также первой ученицей и любовницей Свортека.

XIII. Верхний город

Большой семьею сошлись бракадийцы,

Из-под пепла горсть земли с собой забрали

В Хасгут. Так святоши судили Хойю Тартина,

Сожгли его. Но с ним не погибло

Слово старых богов…

Поэт – молодой оборванец с ужимками сумасшедшего – стоял на ящике, а вокруг него собирался народ: дети, взрослые, старики. Они все как один время от времени озирались по сторонам, словно не доверяя своим часовым. Стихи были плохие, похожие на мелодичное пересказывание сна. Сам чтец, казалось, в любую секунду мог лишиться сознания и рухнуть в толпу, содрогаясь от судорог или экстаза. Но людям и этого было достаточно. Песнь, гимн или что там было, тянулась и тянулась, без особой исторической точности пересказывая события тридцатилетней давности, и все больше любопытных зевак останавливались, чтобы разделить праведную злость певца.

А вокруг расстилалось преддверие трущоб Хасгута. Всего одна улица отделяла опрятный центр с его черепичными крышами, изящными башенками, пышными садами, прибранными аллеями, рынками, мастерскими и тавернами от куда менее благополучных районов, где помои выливали из окон прямо на улицу, а кучи мусора кишели крысами размером с небольшую кошку. Верхний и Нижний Города, как их называли, отличались и внешне, и внутренне. Вряд ли в Верхнем нашлись бы безумцы, готовые бесстрашно декламировать стихи о Тартине Хойе и оплакивать его гибель.

Рейнар наблюдал за поэтом и слушателями сверху – с той самой улицы, что отделяла мир богатых, здоровых и счастливых от мира безнадежно бедных, больных и озлобленных. Верхний Город потому и назывался так, что располагался на вершине огромного холма Хасгута. Некогда в древние времена его обнесли стеной, а затем, когда Бракадия из нескольких разрозненных городов объединилась наконец в королевство, Хасгут начал разрастаться. Тогда-то под стеной и появились эти самые уродские трущобы, которые первыми принимали на себя удар при любой осаде.

В мирное время стена была открыта для горожан. Какой-то оптимист даже распорядился установить здесь скамейки для удовольствия праздных гуляющих – наверное, чтобы они могли сидя наслаждаться видом трущоб и преисполняться благодарностью судьбе за принадлежность к лучшей части человечества. Вид этих скамеек особенно веселил Рейнара, который пусть и не помнил бои с Хроустом за Хасгут, но слышал множество историй от отца, который эту самую стену оборонял. Не успела кровь впитаться в камни, как здесь уже гуляли влюбленные, бездельники и те, кому в Верхнем Хасгуте c его чуткими стенами не хватало приватности.

К последним относился сейчас сам Рейнар, в неприметном плаще сидевший на скамье. Ожидание затягивалось, и он нетерпеливо притоптывал ногой, словно пытаясь подсказать поэту размер. Но тщетно:

– …Он в жертву принес себя, воин,

В руке принесши богам свой подарок:

Глазное яблоко, люди! Которое сам же из глаза

И вырвал. Ян Хроуст…

– Добрый день, пан герцог, – прошелестел высокий трепещущий голос, заставивший Рейнара вздрогнуть. – Надеюсь, ваш разум еще не пал под натиском этих шедевров поэтического слога.

Он обернулся и уставился на невысокую фигуру в плаще с большим капюшоном. Вот что так его испугало – не сам голос, а та, кому он принадлежал. Меньше всего Рейнар ожидал, что мадемму ему принесет не слуга, а владелица курильни собственной персоной.

– Пани Териза. – Он торопливо кивнул в знак приветствия. – Вынужден предупредить, что за мной, скорее всего, следят.

– Как и за всеми нами в этом королевстве, – ответила она, присаживаясь рядом.

Не многим было известно, что именно глава Гильдии Пряностей распространяет на территории королевства все то запрещенное, с чем тщетно боролся король: мадемму, дурманящие порошки и табак. Говорили, что с падением этой Гильдии падет и сама лояльная королю верхушка Бракадии. Король старался закрывать глаза на пагубные пристрастия, если речь шла о высших слоях общества, а для низших тем временем придумывал штрафы, пытки и казни.

Теризу Рейнар знал давно – еще с тех пор, как повадился посещать курильни вместе с Фубаром. В первые их посещения, зная историю Рейнара, она лично направляла их «опыты», советуя, что и в каком количестве забить в трубку, чтобы не доломать его шаткий ум. Эта маленькая женщина, похожая на пеструю курочку, не производила впечатления сильного политика или искусной интриганки – над чем, безусловно, провела огромную работу.

– Я выкупила у ваших соглядатаев десять драгоценных минут, не беспокойтесь, – сказала она. В темноте под капюшоном огромные глаза, казавшиеся вечно удивленными, как-то зловеще блеснули. – Соскучилась по вам. Говорят, вы отправились на сложную миссию для его величества и едва унесли оттуда ноги, а вот его светлость генерал Златопыт, баронесса Морра и ваш друг так и не вернулись.

При упоминании Златопыта и Фубара внутри Рейнара дернулась и противно зазвенела тонкая струнка. Но он напустил на себя безмятежный вид и принялся забивать трубку.

– Не могу вам ничего сказать, – отозвался он скучным тоном. – Хотя предполагаю, что вы и так уже все знаете. Если вы пришли за подробностями, то я ничего…

Его оборвал крик, раздавшийся внизу. Вокруг поэта забурлил хаос. Люди с криками разбегались от него, как крысы: в толпу уверенно вгрызались стражники, вооруженные дубинками. Самого поэта уже схватили за тонкие руки, но в нем оказалось достаточно силы, чтобы оказать сопротивление:

– Я имею право! – отчаянно вопил он. – Я бракадиец, я имею право на собрание, на поэзию, да…

Удар по лицу вбил его слова обратно в глотку.

– Ах, дорогой друг, кажется, возвращение в военную жизнь убило в вас душевность, – произнесла Териза. – Я лишь хотела повидаться с одним из немногих, кто сохранил и честь, и разум в такой потрясающей близости от трона.

– Свобода собрания, свобода речи! – снова разорался окровавленный, скрученный поэт. – Так святоши судили Тартина Хойю! Сожгли его!

Териза тем временем тоже достала трубку. Оба глубоко затянулись под вопли и топот стражи, преследовавшей зевак. Дым Теризы пах не табаком и не мадеммой – она курила какую-то забористую дурь, что, впрочем, на ней пока никак не отражалось.

– Возвращение в военную жизнь? – переспросил Рейнар, когда вопли окончательно его утомили и стало ясно, что Териза не собирается заполнять паузу первой. – Война закончилась, пани. Последние фанатики Яна Хроуста сгорели в куче мусора под Тхоршицей…

– Война в Бракадии никогда не заканчивается, пан герцог, вам ли не знать. Что-то в этой почве, в этом воздухе заставляет высоких господ искать врага – и если противники не находятся вовне, будьте уверены, мы отыщем их среди своих.

Крики наконец прекратились. Поэта и последних его сторонников, каких успели поймать, стражники скрутили, связали и теперь вели прочь.

– Сегодня наши враги – прихвостни Свортека и Тартина Хойи, распевающие дурацкие песенки, собирающиеся на площадях и нарушающие комендантский час. Завтра начнутся погромы курилен, облавы на свободных торговцев, просветителей, артистов и всех, кто неаккуратно вымолвит слово. Послезавтра это я, а через неделю, наконец, вы.

– Мне не нравится ход этого разговора, пани Териза, – сказал Рейнар чуть резче, чем обычно. Но та лишь хмыкнула сквозь очередную пахнущую жженой травой с корицей затяжку, не отводя птичьих глаз. – Это попахивает изменой. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

– Мы не впервые это обсуждаем, пан герцог, но впервые вы реагируете так бурно. Что-то изменилось? Вы пригрелись под королевским крылом? Забыли, кто на самом деле…

Рейнар вскочил, словно пытаясь увернуться от ее слов. Териза умолкла, наслаждаясь тем, как ей удалось вывести герцога из себя и заставить топтаться на месте. «Конечно, она под дурью. Но разве это ее оправдывает? Разве не научилась она держать свой проклятый куриный язык за зубами?»

– Нельзя забыть то, чего никогда не знал, – сказал Рейнар, втягивая табачный дым. – Я понятия не имею, о чем вы говорите. В порядок, который существует сейчас, я вложил всего себя. Вас возмущает арест фанатиков Свортека? Что ж, признаюсь: меня тоже пугает отсутствие Свортека. Оно ставит под удар нас всех. Но разве это повод сеять сомнения и хаос? Вы говорите: Бракадия без врагов, как без воздуха. Но неужели вы не чувствуете, как этот самый воздух сгущается перед новой бурей, как раз когда мы лишились своего оружия? И вы ведете такие речи, подрываете все, ради чего мы боролись, – зачем? Чтобы не арестовывали актеришек и не закрывали притоны курильщиков мадеммы?

– Тише, тише, пан герцог! – Териза замахала на него руками. На солнце блеснули драгоценные камни в ее браслетах и перстнях – сомнительный наряд для защитницы угнетенных. – Если бы я знала, что вы так расстроитесь… Но ведь я помню, – упрямо продолжила она с завидной смелостью, – что этот порядок сделал лично с вами. Неужели вы забыли? Неужели не боитесь, что он снова сбросит вас в грязь, на сей раз с высоты еще большей?

– Я сделал все, что мог, и на днях уезжаю в Митровицы. Меня все это больше не касается.

Он впервые произнес вслух то, чего не знал никто, кроме него и короля. Лицо Теризы пересекла язвительная усмешка, отчего ее загнутый клювообразный нос сморщился, утонул в складках, завершив ее сходство с птицей. Да, конечно! Она ведь была знакома с матерью Рейнара, герцогиней Митровиц, и прекрасно могла себе представить «счастливое» воссоединение…

Рейнар мотнул головой, как рассерженный бык, и протянул к Теризе руку с раскрытой пустой ладонью. Маленькая ведьма в окружении псов мрака молнией мелькнула перед его мысленным взором – недавно он точно так же стоял перед ней с протянутой рукой, содрогаясь от ужаса. Но теперь его сотрясала злость.

– Прошу, ясная пани. Я не хочу больше вас задерживать.

Глава Гильдии Пряностей несколько мгновений молча изучала его взглядом с головы до ног. Рейнар знал: не укрылось от нее ни то, как он осторожно двигается, чтобы не тревожить свежие швы, ни то, как мелко дрожит его рука в просящем жесте, ни то, как его задело упоминание Фубара…

Но госпожа Териза, будучи искушенной торговкой, не стала давить, пытаясь продать клиенту то, что он явно не хотел покупать. Из кармана ее плаща вынырнул мешочек – куда крупнее того, что привез Фубар, – и плавно перекочевал в широкую ладонь Рейнара. Тот спрятал мадемму и поклонился:

– Рад был повидаться, пани Териза.

– Да, конечно, – отмахнулась она и тоже поднялась на ноги. В ее округлой фигуре устойчивости было сейчас больше, чем в высоком крепком Рейнаре, который переступал с ноги на ногу, словно не мог найти точку опоры. – Доброго вам пути в Митровицы, пан герцог. Но помните, что в Хасгуте вас всегда очень ждут. Вас истинного.

Ночью он не крошил кристаллы в мелкую пыль, как на миссии. Развалившись на огромной кровати в своих покоях и велев никому не беспокоить, если только речь не идет о катастрофе, он жег в трубке кристалл за кристаллом, погружаясь в масляную муть галлюцинаций и утопая в перине, как в горячем болоте. Время от времени в ярких разводах проступали морды демонов Шарки – она отказывалась идти у него из головы, как раньше Морра. На лице маленькой ведьмы застыла маска Свортека в его боевом экстазе, и после третьего кристалла перепуганный очередным видением Рейнар бросился к тазу с водой, погрузил в него голову и стоял так, пока не начал задыхаться.

Проваливаясь в сон, он видел уже другое: мадемма сжалилась, начала посылать ему образы приятнее и светлее. Теперь это был замок Митровиц в высоких скалах, похожий на каменное гнездо, погружавшийся по утрам в плотные облака, сквозь которые летом пробивались безжалостно горячие солнечные лучи… Очень скоро он туда вернется. Вовсе не обязательно делить пространство с матерью, можно уйти выше, поселиться в охотничьем домике и выныривать из дыма табака и мадеммы только ради того, чтобы погулять по лесу, если его еще не вырубили, или почитать какую-нибудь книгу, если их еще не бросили на растопку, или просто спать, пока сон и реальность не сольются воедино. Без Свортека, без Морры, даже без короля… А там, может быть, появится Фубар – он безусловно жив и уже едет обратно в Хасгут с Ураганом и маленькой ведьмой. Пусть все это закончится; они разберутся и без него.

Утром Рейнар чувствовал себя, как побитая бродячая собака, но был доволен, как та же самая собака, урвавшая со стола кусок жареного мяса. Разум его все еще витал в липких мечтах, пока он шел в королевский сад, чтобы отдать честь его величеству и попрощаться перед долгой дорогой.

Домой! На хрен это дерьмо! Прав был чертов Златопыт, который, подобно призраку, преследовал его в каждой тени на улочках столицы и во дворце… Рейнар и вправду слишком долго просидел здесь, напитываясь ядом.

Была суббота, а значит, король, его приближенные и свита прогуливались в саду. Слуги подтвердили, что впервые со дня смерти Свортека король будет там и что он особо ожидает Рейнара.

Войдя в сад, герцог поразился количеству стражи – причем не обычных латников, следивших снаружи, чтобы никто без разрешения не смел подходить к ограде ближе чем на двадцать локтей. Нет, теперь мощенные темно-красным камнем дорожки огромного сада патрулировали королевские гвардейцы в полном обмундировании, с алебардами и короткими мечами. Арбалетчики дежурили вдоль ограждений; руки их не выпускали оружие ни на мгновение, как и взгляды ни на мгновение не переставали прочесывать окрестности.

Мелькавшие меж деревьев, кустов и клумб богато украшенные одеяния придворных выглядели на фоне панцирей и кирас неуклюже, как если бы среди охотничьих псов затерялись изящно причесанные болонки. Придворных было мало, меньше, чем собиралось обычно на традиционных субботних прогулках в честь короля, и говорили они тише, наклоняясь друг к другу, осаживая расшалившихся детей. В их движениях Рейнар видел скованность, словно их пригибал к земле невидимый груз.

«Это все мадемма. Ты вчера сильно перебрал, дурень!»

Но тревога все быстрее гнала его к беседке у озера, где наверняка уже давно ждал Редрих. Рейнар одергивал себя, заставляя шагать медленнее, здороваясь со всеми знакомыми. Ему кланялись и ждали подобной вежливости в ответ.

Он уже шел по широкой дорожке к озеру, как вдруг остановился так резко, что кто-то спросил, все ли у него в порядке.

Последняя запоздалая волна мадеммы догнала его и накрыла в самое неподходящее время. Только она умела так мастерски мешать фантазии с воспоминаниями и аккуратно вплетать их в реальность.

Навстречу Рейнару шел глава Гильдии Магов Гримвальд – пожилой, но все еще резво семенящий, наклонявшийся близко к земле, чтобы отвешивать поклоны, не тратя лишних сил. Гримвальд выглядел обыденно: темно-синяя мантия на худых плечах, треуголка, расшитая золотом, почти шутовская, словно при ее создании вдохновлялись простонародными сказками. А за Гримвальдом следовали три тени, которые – как думал борющийся с тошнотой Рейнар – могли быть созданы только мадеммой.

Мархедор, Борбас и Дьорда занимали в Гильдии Чудес следующие после Морры, Гримвальда и самого Свортека места. На деле магистры, как их величали, никогда не имели никакого отношения к Дару – как, впрочем, и все в Гильдии, не считая Свортека. Насколько Рейнару было известно, Мархедор и Дьорда занимались тем же, что Морра. От них требовалось проводить дни и ночи, уткнувшись носом в старинные фолианты, чтобы собирать, приводить в порядок и переписывать заново наследие тех времен, когда Дар принадлежал не одному кьенгару на службе короля, но был разлит повсюду, не вызывая у людей ни ужаса, ни восторга, ни даже удивления.

Мархедор, сообразительный и амбициозный, всегда держался Морры, которая привела его в Гильдию. Молчаливая и нелюдимая Дьорда оставалась в стороне, но Рейнар полагал, что, не будь украдено кольцо, она бы вместе с Моррой получила часть силы Свортека. Борбас же не отличался великим умом, но в Гильдии безупречно выполнял роль няньки для всех этих талантливых, но взбалмошных людей.

Однако сейчас эта троица производила совершенно иное впечатление. И дело было не в новых доспехах из матового черного металла с резными, похожими на драконью шкуру наплечниками, и не в черных бархатных плащах, которые тащились за ними, как хвосты. Рейнар потер глаза, надеясь, что это поможет хоть немного прояснить взор, но без толку. Мархедор, Борбас и Дьорда были бледны, как мертвецы; на их лицах залегли глубокие тени, а в глазницах горели мутно-белые глаза – совсем как у демонов маленькой ведьмы, или у летучих бесов Свортека, или у самого Свортека, когда он несся в очередную мясорубку…

Гримвальд пропустил магистров вперед, и те с неживой, пугающей синхронностью поклонились Рейнару:

– Мы счастливы приветствовать высокородного герцога, вернувшегося со славной миссии по спасению наследия великого кьенгара Свортека, – прошелестел Гримвальд, ловко сгибаясь в поклоне.

Рейнар сбросил с себя замешательство и в качестве приветствия вытянул вперед и вверх руку, сжатую в кулак. Три кулака взлетели в воздух ему в ответ, три бледных лица поднялись, без интереса сверля его мертвенными взглядами. Лица магистров были похожи на сухую, растрескавшуюся землю: вблизи Рейнар мог рассмотреть почерневшие тонкие сосуды под самой поверхностью кожи.

– Я рад приветствовать и вас, магистры, – выдавил он. – Смею надеяться, что мои усилия вернут величие Гильдии – опоре Бракадии.

– Вельможный пан может в этом даже не сомневаться, – без большой уверенности ответил Гримвальд.

«А ведь Борбаса, – вспомнил вдруг Рейнар, – мы с Фубаром как-то раз потащили в курильню, и он травил там такие истории, что мы даже решили не курить. Пошли в ближайшую таверну и надрались до поросячьего визга…» Но морок, стоящий перед ним теперь в зубастом доспехе, меньше всего напоминал добродушного толстяка, который давал Фубару советы про женщин, а потом вполне искренне объяснял, почему Морра должна стать королевой всех сук в мире.

Гримвальд и его троица пошли дальше – безмолвный маленький отряд, к которому стекались взгляды не только придворных, но и нервничающих стражей. «Значит, не только я их вижу, – догадался Рейнар с новым приступом дрожи. – Значит, это не мадемма, но в таком случае… Неужели его величество уже разделил силу кольца?»

Все время после возвращения с миссии Рейнар почти не покидал своих покоев: спал, ел, читал, курил, навещал Такеша в Небесных Конюшнях, гнал от себя мрачные мысли и назойливые призраки Златопыта и маленькой ведьмы. Он все заставлял себя вылезти из своей раковины, разузнать, что нового произошло в его отсутствие, но в итоге хватило его лишь на поход за дурманом. А возможно, стоило подтянуть старые паучьи ниточки…

«Идиот!» – ругал себя Рейнар, уже приближаясь к озеру и ровному ряду алебардщиков, которые преграждали ему путь. Никогда раньше король так не отгораживался от придворных… Традиция субботних гуляний в саду как раз и была придумана, чтобы показать ближайшим соратникам: здесь все – одна семья, у которой нет друг от друга никаких секретов или камня за пазухой. Может, кто-то вроде Теризы и назвал бы Редриха жестким монархом, но трусом?..

– Пан герцог, – начальник стражи склонился в торопливом поклоне. Взгляд из-за забрала внимательно изучил фигуру Рейнара с головы до ног. – Я вынужден вас обыскать, прежде чем допустить к королю.

Рейнар нахмурился:

– Я Рейнар из Митровиц. – Он умолк. Обычно эта фраза решала все проблемы, но на сей раз страж был непреклонен.

– Сожалею, мой пан, но это приказ его величества.

За его плечами Рейнар уже видел размытые в утренней дымке силуэты короля и его семьи – и наконец, сокрушенно вздохнув, широко расставил ноги и раскинул руки.

«Редрих должен это объяснить…»

Теперь даже демоническая троица Гримвальда не казалась ему чем-то странным по сравнению с этим актом неслыханного унижения, какому он не подвергался даже в военное время. Неужели он выглядит так паршиво, что стража его не узнает? Но нет, они не сомневались в его личности. Они действительно искали в его рукавах, голенищах, за поясом, за пазухой оружие, словно он был каким-то оборванцем из Нижнего Города, выпросившим аудиенцию у высокой особы.

Когда его пропустили, он не отказал себе в удовольствии хорошенько толкнуть начальника плечом.

Семья короля расположилась в беседке у озера. Сам Редрих в темно-синем удлиненном кафтане стоял ко всем спиной. Его сына, принца Зикмунда, будущего короля Бракадии, нигде не было видно, как и музыкантов – труппу менестрелей, которых Редрих таскал за собой везде и всегда, даже на битвы. Придворный шут Шобьяс Дох тоже куда-то задевался. Рейнар вдруг осознал, что не видел его уже давно, в последний раз – за пару месяцев до гибели Свортека…

Жизнь разделилась на «до» и «после», и в этом «после» ни музыке, ни шуткам места не нашлось.

Он рассматривал остальных присутствующих, намеренно замедлив шаг, чтобы подготовиться к встрече, но вдруг внимание его отвлекла маленькая фигурка, несущаяся к нему…

– Лейнал! Лейнал! Л-Л-ЛЕЙНАЛ-Л-Л!

Звонкий голос прорезал серый день, и Рейнар быстро припал на одно колено, раскинув руки. Улыбка сама собой расползлась на лице, не спрашивая разрешения, неподвластная его планам.

Девочка запуталась в своем платье, и последний шаг превратился в неуклюжий прыжок. Расхохотавшись, она крепко обвила руками шею Рейнара; швы разнылись, а голова снова закружилась, похлеще, чем от мадеммы.

– Эфола, – только и смог выдохнуть Рейнар, пока девочка все крепче сжимала его в объятиях.

«Ах, если бы она придушила меня, как котенка, это была бы лучшая смерть…» Он осторожно приобнял девочку, прежде чем опустить на землю – опасливо, словно вор, – но вставать не стал, чтобы ее карие глаза оставались на уровне с его глазами. Сколько они не виделись: три месяца, четыре? В ее лице что-то изменилось, но что именно, Рейнар никак не мог понять. Наверное, проснулась какая-то осознанность, хотя эта девочка всегда была сообразительнее и взрослее всех детей, что ему доводилось видеть в жизни. Платье по-прежнему было в пыльных пятнах, золотые косы растрепаны – Эфола никогда не походила на настоящую принцессу, томную и брезгливую, предпочитая носиться с мальчишками и играть в войнушки, а не в куклы. В этом саду доспехов, оружия и боязливых шепотков в ней было слишком много жизни – столько, что их объятия передали ему, усталому и постаревшему, толику яркой радости.

– Где ты был так долго? – Эфола уперла руки в бока и грозно топнула ножкой – солнечная кроха против угрюмого великана. – Дедушка сказал, что ты сколо к нам плиедешь, а ты все не ехал, и мы плиехали сюда сами!

Он наконец понял, что еще изменилось в ее лице.

– Так-так-так, ваше высочество… Вижу, у вас случилось кое-что важное?

– Да, – просияла Эфола, мигом забыв про свой гнев, и широко улыбнулась, демонстрируя дырку на том месте, где были верхние резцы. В голых деснах уже робко пробивались белые верхушки постоянных зубов. – У Тели еще не выпали, а у меня выпали!

За плечами Эфолы уже выросли новые силуэты – сам Редрих и Тернорт в окружении слуг. Некоторые из них, судя по суровым, жестким лицам и тяжелой походке, были переодетыми стражами.

– Эй, Лейнал! – Эфола приняла загадочный вид, прижав палец к губам. – Только никому не лассказывай!

– Что, милая?

Она быстро наклонилась к нему, взяла его руку, положила в нее какие-то крошечные камешки и сжала в кулак. Затем, отстранившись, с комичной серьезностью выпрямилась, словно ничего не произошло. Ее брови заходили вниз-вверх, показывая, что он только что стал хранителем важного секрета.

Редрих и Тернорт подошли, и девочка отскочила, пропуская вперед короля и брата. Рейнар распрямился и дважды отсалютовал небу; подарок был по-прежнему крепко зажат в его кулаке.

Он успел мельком кинуть взгляд на мальчика, прежде чем поднять глаза к тусклому солнцу. В отличие от сестры, Тернорт унаследовал от отца угрюмое лицо, словно был вечно занят вопросами наивысшей государственной важности и его это ничуть не радовало. Он поклонился Рейнару сдержанно, с достоинством. Его явно смущала живость Эфолы, которая то и дело дергала брата за рукав, желая разделить с ним радость от визита Рейнара.

Сам король выглядел бодрее, чем в тот день, когда Рейнар обсуждал с ним свое возвращение в Митровицы. Однако в нем все еще чувствовалась глубокая растерянность, словно сквозь все разговоры, церемонии и дела Редрих продолжал думать о своем.

– Я очень рад, что ты пришел, Рейн. Дети спрашивали о тебе каждый день. Бедная Кришана все время выдумывала все новые отговорки…

Упоминание Кришаны кольнуло, но в лице Редриха не было ни намека на злорадство. Как он это делает? Он что, правда не понимает? Как тогда, когда посадил Рейнара с Моррой на одного грифона?

Король подхватил двойняшек за руки и повел обратно к беседке. Тернорт обернулся и кинул Рейнару быструю, несмелую улыбку, но в следующий миг, опомнившись, напустил на себя серьезный вид. Эфола, с другой стороны от короля, тоже обернулась и состроила беззубую рожицу, указывая взглядом на сжатый кулак Рейнара.

Он отстал от группы, разомкнул кулак – и мгновенно сжал снова, так сильно, что подарок Эфолы едва не хрустнул. Мир стал размытым, в веках налилась непривычная тяжесть… Интересно, когда он в последний раз плакал, раз успел позабыть, как сводит подбородок, как сотрясаются плечи?

Эфола подарила ему свои выпавшие молочные зубы.

– Дети устали, – заявил тем временем король, передавая внуков в руки нянек. Тернорт и Эфола дружно обернулись к Рейнару с немым вопросом.

– Мы еще увидимся, – сказал он, пряча зубы в нагрудный карман, и повернулся к королю, – ведь так, ваше величество?

– Да-да. Если, конечно, ты не спешишь в свои Митровицы.

– Я рад буду вновь видеть вас, герцог, – произнес вдруг Тернорт, который до сих пор не сказал ему ни слова, и, покраснев, шмыгнул за юбку няньки. Эфола долго не хотела уходить: она ныла и все порывалась кинуться к Рейнару, топала ногами, пока няньки удерживали ее, и прекратила борьбу, лишь когда совсем выбилась из сил.

Детей увели. Без них воцарилась неприятная тишина.

– А где Зикмунд? – тихо спросил Рейнар.

– Полнолуние, – коротко бросил король.

Ах, да. Полная луна и ее удивительные отношения с безумцами, лунатиками, меланхоликами и калеками духа… Если курильщиков и одурманенных Редрих еще как-то терпел, то этих считал позором и скверной общества. Отчасти потому он так и не запретил курильни и другие продукты Гильдии Пряностей: они хорошо справлялись с меланхолией, которую он считал самым опасным своим врагом, опаснее даже чумы. Иронично, что его единственный сын Зикмунд с самого рождения страдал видениями, приступами гнева, приступами ужаса, приступами рыданий – в общем, собрал все то, что его отец, стойкий храбрый воин, мечтал бы искоренить из этого мира.

– Рейн, – подал голос Редрих, когда они оказались у самой кромки озера. Слуги и стража от них наконец отстали, свита короля тоже осталась далеко позади. – Вымахали они, да?

– Да, мой король. – Рейнар не придумал, да и не хотел придумывать развернутый ответ. Что Редрих хотел услышать?

– Недостаточно быстро, впрочем. Зикмунд… Судьба приготовила для него нечто иное, нежели трон. Вот из Тернорта выйдет хороший король. Но ему всего лишь пять лет.

Король вытащил из кармана кафтана руку и утомленно растер переносицу. На его среднем пальце блеснул фиолетовый камень в скрещенных крыльях – многострадальный перстень Свортека.

– Если со мной что-нибудь случится, за ними обоими должен будет кто-то присматривать. Кто-то, кому я могу доверять. Как оказалось, даже со Златопытом я промахнулся – а ведь считал его своей опорой…

В горле у Рейнара резко пересохло, и он закашлялся, а затем принялся извиняться, что перебил короля. Тот остановил его, как всегда, жестом и велел слугам принести вино.

– Тернорт и никто больше – вот будущее Бракадии. Когда меня не станет, с ним должен быть человек, которому доверяет сам Тернорт и который любит мальчика больше, чем самого себя. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Понимаю, – угрюмо ответил Рейнар, – но мне кажется, до совершеннолетия и даже дольше вы воспитаете мальчика сами, ваше величество.

Король уставился в воду, где плавно шевелились длинные, похожие на косы утопленниц водоросли. Его взгляд помутнел, как озеро, и стал рассеянным, словно прячущееся за облаками апрельское солнце. Смотрел он так долго, словно надеялся выловить в воде слова.

– Я пытаюсь продумать и предугадать все с тех пор, как погиб Свортек, – сказал он наконец. – Раньше у меня был близкий друг, который играючи справлялся с любой оплошностью, что я допускал из-за своей наивности и веры в людей. Но теперь я могу полагаться лишь на себя. Будем честны, я никогда не отличался прозорливостью. Однажды моя доверчивость меня погубит. Я снова не увижу занесенного за спиной ножа, но будет поздно. И Бракадия падет, растерзанная предателями и убийцами…

Он не глядя взял с подноса кубок с вином и наконец развернулся к Рейнару. Слуга с напитками появился и исчез быстро, как призрак – Рейнар даже не заметил, как второй кубок оказался у него самого. Король поднял руку.

– Выпьем же, чтобы чутье впредь не подводило меня, – произнес он, и кубки зазвенели друг о друга. Рейнар пригубил вино, чтобы спрятаться от тяжелого взгляда. Кубок же короля застыл у его уст.

– Выпьем за сильную Бракадию, – произнес Редрих, – в которой мы потравим крыс и всех, чье сердце пожирают страсти и интриги, мой верный Рейн…

Песок окрасился красным, и кубок, отскочив от ботинка Рейнара, упал в озеро, к чудовищным водорослям. Рейнар удивленно уставился на свою руку, которая, отказавшись ему повиноваться, бессильно повисла вдоль тела; то же самое случилось и со второй. Как в тот день со Златопытом, он медленно, без сопротивления заваливался на алый песок. Тела больше не было: он не почувствовал земли под спиной, не смог вытолкнуть из горла даже слабый хрип.

Борода короля, нависшая над ним, дрожала вокруг черной щели рта: он говорил, но Рейнар уже ничего не слышал. Зрение угасло последним, и запертое внутри обездвиженного тела сознание разразилось проклятиями, пока, в свою очередь, не исчезло во тьме.

XIV. Кости

Сначала поднялись руки. Но даже когда они вытянулись над головой, движение не прекратилось: веревки впились в плоть, и тело начало подтягиваться вслед за руками. Казалось, еще немного, и путы разрежут кожу с плотью и захлестнутся на костях. Лишь когда Рейнар полностью повис в воздухе и лишь пальцами ног цеплялся за пол, дыба остановилась.

Непроглядная тьма. Неужели он ослеп? Мысли все еще плавали в вязком тумане, но он помнил: его отравили, и отравили чем-то особенным, судя по тому, как быстро он отрубился и впал в сон, глубокий как смерть. Но стоило мотнуть головой, как что-то царапало плечи и шею. Нет, не слепота, не тьма – просто мешок, как на конченом преступнике…

Наверное, чтобы сделать унижение еще сильнее, его раздели догола. Было холодно, но кожей он чувствовал не ветер, а влажные сквозняки нежилого помещения.

От неожиданной догадки он забился в путах.

– Отпустите меня немедленно, – проговорил он спокойно, насколько позволял заплетающийся язык. – Это ошибка! Я Рейнар из Ми…

– Что ты сделал с магией кольца?

Вопрос прозвучал так неожиданно и буднично, что Рейнар замер. Может, он все еще спит? Это не может быть правдой!

– Гримвальд, что происходит? – Молчание. – Гримвальд, ответь мне!

– Ты ответь, Рейнар. – Голос высшего магистра Гильдии Чудес звучал так, словно они беседовали о погоде. – Что ты сделал с кольцом?

– Отпусти меня немедленно! – Рейнар потерял самообладание. Веревки вгрызлись глубже.

– Никто этого не хочет, но по-другому не получится…

– Да ты представляешь себе, что его величество с тобой за это сделает?!

Король… Красный от вина песок под сапогами Редриха, бормочущий что-то рот, рассеянный взгляд, брошенный Рейнару, пока герцога проглатывала тьма…

– Он не расскажет, – прошелестел другой голос, сухой и безжизненный. Кажется, это был магистр Мархедор. – Попробуем что-нибудь еще?

Рейнар ощутил рядом чужое присутствие.

– Хорошо. Давайте поговорим, – быстро сказал он. – Я до сих пор не понимаю, в чем меня обвиняют.

– Что ты сделал с магией кольца? – скучным голосом чиновника повторил Гримвальд.

– Ничего. – Молчание. – Клянусь, я даже в руках его почти не держал! Только когда отобрал у ведьмы.

– Не сходится, Рейнар.

– Что там у тебя не сходится? Я все расскажу, если ты объяснишь мне, в чем дело. Мне нечего скрывать. Я же, блядь, самый верный пес его величества!

Кто-то издал коротенький невеселый смешок, и снова повисла пауза. Рейнар и сам ощутил нелепость своих слов – особенно теперь, когда расслышал тихое холодное эхо, окончательно подтвердившее догадку о том, где именно его допрашивают.

– Верный пес, – задумчиво повторил Гримвальд.

По глазам ударил свет: с головы стянули мешок. Рейнар осмотрелся. Догадка подтвердилась.

Балка, на которой его подвесили – к счастью, орудий пыток рядом не было, – действительно находилась в подземелье. Вот только это была не тюрьма, и впервые на его памяти это святое место чей-то извращенный ум осмелился осквернить пытками. Впрочем, нет, все правильно: для Рейнара само это место было пыткой.

Костница Великого Бракарша – бывшая молельня, располагавшаяся неподалеку от королевского дворца в подземелье, – была сокрыта от чужих глаз. Неизвестно, кто впервые пришел к выводу, что человеческий скелет – самая совершенная и прекрасная природная форма. Неизвестно, кто развил эту мысль, предложив заменить банальные благородные металлы и драгоценные камни тем, что составляет основу существования каждого человека. Так или иначе, все в Костнице – гобелены, люстры, чаши, барельефы, алтари, лепнина – было собрано из выбеленных временем костей. Черепа, аккуратно уложенные друг на друга вместо кирпичной кладки, заполняли глубокие ниши. Одни скелеты, одетые в полный доспех, с оружием в руках, пригвожденные к стенам, сторожили лестницу. Другие, в нарядах придворных дам, держали в руках кубки из черепов, с драгоценными камнями вместо давно выпавших зубов. Зубы, впрочем, тоже нашли свое место на гобеленах, в орнаментах и гербах вместе с ребрами и мелкими косточками.

В былые времена – задолго до Морры, до Кришаны, до последней битвы с Аллурией и того, что за ней последовало, – Рейнар мог часами рассматривать эти чудовищные артефакты, поражаясь точности, изяществу и силе того стержня, на котором держится человеческое тело. Сейчас его пугали не кости, не затхлый запах, не пустые взгляды тысяч мертвецов, а то, с чем это место было связано в его собственной истории.

– Я не понимаю, зачем вы притащили меня сюда, – запротестовал он. – Я ничего не замышлял против его величества!

– Что ты сделал с магией кольца? – в который раз повторил Гримвальд, не повышая голоса. Глава Гильдии – хрупкий старикашка в шутовском колпаке, чертов чинуша без капли таланта – стоял в нескольких локтях от Рейнара, а рядом с пленником застыл, словно мертвый страж, Мархедор. Какой-то дородный детина держал перекинутые через балку веревки. Значит, и дыбы никакой нет – пытка заключалась в другом.

– Ничего! Вы ведь разделили Дар… Я видел демона в госпитале, видел Мархедора, Дьорду и Борбаса. Разве это не сила магии? Что, по-твоему, я сделал с кольцом?

– Это я и пытаюсь узнать. Наши трое Последующих получили силу не от кольца.

Рейнар тупо уставился на Гримвальда, пытаясь осмыслить услышанное, как вдруг в его волосы вцепился Мархедор, заставив откинуть голову и смотреть в потолок. «Они боятся моего взгляда», – догадался Рейнар, вспомнив, как маленькая ведьма гоняла демонов движением глаз. Значит, они правда уверены, что Дар остался у него… Но почему?

– Я взял кольцо у ведьмы, – твердо повторил Рейнар. – Затем переложил его в карман седельной сумки на грифоне и больше не трогал. Златопыт хотел, чтобы я отдал кольцо ему. Я не отдал. И даже когда грифон принес меня во дворец, я держал в руках сумку, но не трогал кольцо…

Веревки скрипнули и натянулись, но сразу же ослабли: краем глаза Рейнар заметил, как Гримвальд махнул рукой детине.

– Я видел кольцо на руке его величества, – продолжил герцог, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Разве не…

– Оно не действует, – перебил Гримвальд. – Пользы от него не больше, чем от простой безделушки.

Рейнар попробовал взглянуть на мага, но Мархедор не зевал: его пальцы снова больно впились в волосы.

– Что? Но ты ведь сам… – начал он, глядя в потолок.

– Очевидно, здесь две возможности: либо я ошибся, либо ты что-то сделал с кольцом. Выпотрошил его, забрал себе силу и лишил его всякой ценности.

– Значит, ты ошибся! Не в первый раз, Грим. Признай, ты хороший управляющий, но даже близко не кьенгар. Ты пытался запихнуть Дар в формулы, в уравнения, в цифры… Свортек всегда так над тобой смеялся!

Веревка резко натянулась, отрывая ноги Рейнара от пола, и герцог снова повис в воздухе. Его вопль сотряс костяные лампы и разряженные скелеты. По рукам заструились ручейки крови от содранной кожи на запястьях.

– Опустите его, – приказал новый голос – тот самый, который Рейнар так хотел и боялся услышать все это время.

Его не опустили, но сбросили на пол, как мешок с отбросами, и Рейнар тут же подтянул израненные руки к груди. Прошла вечность, прежде чем боль отступила, и он расслышал, как шаги Редриха остановились где-то рядом с Гримвальдом. Видимо, король не решился подойти к пленнику ближе.

– Вы же не хотите лишить герцога Митровиц рук?

– Простите, ваше величество, – запричитал Гримвальд, проворно кланяясь, – я хватил лишнего…

– Мой король, – прошептал Рейнар, поднимая к нему лицо. Тот дрогнул, но не отвел взгляда. – Чем я провинился перед тобой?

Мархедор отвязал его правую руку, оставив в петле левую. Пальцы магистра были мокрыми и холодными, как у утопленника.

– Мой верный Рейн. – В голосе короля прозвучала неуместная, угрожающая нежность. – Ты давно здесь не бывал. Возможно, совсем забыл это место…

Влажный холод подземелья, стелившийся по полу, не шел ни в какое сравнение с холодом в груди Рейнара. Он был слишком слаб и ошеломлен, чтобы собрать воедино все части загадки, но мутное понимание уже зрело где-то на задворках ума. Яд, костница, пытка, кольцо… Редрих и красное вино на песке…

– Давно ты не заходил проведать товарищей, – продолжал король, неторопливо расхаживая по залу и время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть какой-нибудь череп. Длинные паузы в его речи сводили с ума; вот бы вскочить, закричать ему в лицо, встряхнуть и растормошить… – Твой дружок, конечно, уже не сможет прийти сюда, но ты-то! У вас ведь были такие грандиозные планы! Хотели свергнуть этого, как вы говорили, стервятника, что пожирает Бракадию, и начать новую историю – историю без войн… Беда в том, Рейн, что я сам не великий любитель войн, и ты прекрасно это знал. Знал, что я не мог по-другому. Что я лишь отвечал на коварство наших соседей и таких подлецов, как твой узкоглазый ублюдок!

– Мой король… Я…

– Ты был молод и глуп, – громко перебил Редрих. – И разум твой помутился после войны, где ты потерял братьев. Ты сделал то, что сделал, а я тебя простил. Так?

– Так, но…

– Твои товарищи поплатились. Вот они, – он махнул в сторону одной из ниш, заполненной черепами. Яркие, белые, они радостно скалились сохранившимися зубами, словно история Редриха их забавляла. – И вот ты здесь, – он снова повернулся к Рейнару. – Живой, из плоти и крови. Я даже не наказал тебя, не сослал, не лишил титулов и земель. Перевернул эту страницу.

Даже если бы Рейнар придумал, что ответить, он не смог бы произнести ни слова: горло сжалось, зубы стучали друг о друга так сильно, что едва не крошились. Король подошел ближе и опустился перед пленником на колено. Мархедор поднял свободную руку Рейнара и переложил ее в руку короля.

– Но, видимо, я ошибся, как всегда ошибаюсь. Тот, кто предал единожды, останется предателем навсегда.

На палец Рейнара насадили с силой большой перстень – ему не нужно было видеть, чтобы понять, что это за кольцо.

Король выпрямился и отступил на пару шагов:

– Давай, Рейнар! Ты же хочешь этого. Избавь мир от злобного тирана! Когда еще у тебя будет шанс?

«А что, если это правда?»

Он поднес палец с кольцом к глазам. Фиолетовый камень издевательски блеснул в свете факелов. Острые черные крылья оцарапали кожу, но ничего больше Рейнар не почувствовал. Он согнул и разогнул палец, мысленно обратился к кольцу: «Просто сделай, что он хочет, и покончим с этим!» Но перстень молчал, и Рейнар замотал головой, отчего подвешенную руку свело судорогой.

– Даже если я по неведению и сделал что-то с кольцом, я не знаю этого. Клянусь всем, что у меня есть…

– У тебя не так-то много и осталось, – жестко сказал король. – Что ж, раз ты готов поклясться и этим, у меня не остается выбора.

Король и Гримвальд отошли в стороны, пропуская свет из коридора – и в этой полосе света появились две фигуры: одна высокая, плотная, шипастая, другая – крошечная, округлая, беспокойно двигающаяся. Взрослый держал ребенка за руку, и они пока что не спешили спускаться в костницу. Взрослый – по голосу Рейнар узнал Борбаса – приглушенно говорил что-то, ребенок слушал, а затем рассерженно топнул ножкой. Детский голос зазвенел в костяном убранстве молельни:

– Не хочу ждать! Где дедушка? Где Лейнал? Отведи меня к Лейналу!

– Эфола…

Рейнар всем телом дернулся вперед, забыв про подвешенную руку, – и со стоном завалился обратно, когда веревка натянулась. Темнота и потусторонний запах пугали девочку: она услышала свое имя и обернулась, но не решалась подойти ближе к двери, заглянуть в эту тьму…

– Я забыл, что собственной смерти ты не боишься, – подал голос король. – Возможно, даже жаждешь ее. Может, тебя даже не прельщает идея убить меня. Ты сам почти живой мертвец, Рейнар.

– Я хочу уйти отсюда! – закричала Эфола и пнула воина в голень.

– Терпение, принцесса, – невозмутимо ответил Борбас.

Нет, он этого не сделает! Редрих этого не сделает, это не Редрих, если сделает… Но глядя, как Борбас протягивает к головке Эфолы огромную руку, одетую в шипастую перчатку, Рейнар потерял остатки уверенности. А тот положил ладонь на хрупкое плечико принцессы, и она застыла: бравада окончательно уступила место испугу. Рейнар не видел, но чувствовал, как личико Эфолы перекосила тревога. Он вспомнил белую, испещренную черными сосудами кожу и мертвые глаза Борбаса и прочих Последующих, как их назвал Гримвальд…

Эти чудовища сделают все, что им прикажут.

Но неужели сам Редрих превратился в чудовище?

Король терпеливо наблюдал за пленником. В нем ничего не изменилось, лишь ушла сонная растерянность, что так удивила Рейнара утром. Теперь в лице монарха не было ни малейших признаков безумия: лицо-маска, фигура-статуя, равнодушно пытающая своего «верного пса» и готовая отдать на растерзание даже маленькую девочку…

Веки Рейнара жгло. Не в силах больше сдерживаться, он закричал:

– Эфола!

Слезы брызнули из глаз – унизительное, давно забытое чувство. Рука на веревке снова растянулась, швы на шее разнылись. Борбас подхватил девочку на руки, и оба скрылись в коридоре. Вой Рейнара сорвался, перешел в рваный хрип, а сам он, обессиленный и пустой, обмяк на полу.

Когда стихло эхо вопля, костница снова содрогнулась, на сей раз от смеха короля. Редрих сел перед герцогом на колени, уже не боясь его взгляда. Но хоть его рот и скалился, в широко распахнутых глазах не было и намека на веселье.

– Надо полагать, Дара у тебя и вправду нет, – вздохнул он, отсмеявшись. – Что ж, прости, Рейн, я обошелся с тобой жестоко – но разве ты поступил бы иначе на моем месте? Тень предателя повсюду следует за тобой, как бы ты ни старался. А я не имею права на ошибку.

– Где… Эфола?..

Рейнар почувствовал, как его обескровленная левая рука шлепнулась на пол, как кусок мяса, когда Мархедор разрезал веревку.

– Ты правда думал, что я прикажу убить свою внучку ради тебя? Ты больной ублюдок, Рейнар! Моя кровь – это вода Бракадии. Без нее страна рассыплется в пыль. Она прекрасно проживет без вельмож с их страстями и бреднями, без гильдий, которые ни в чем ни черта не смыслят…

Король резко поднялся, развернулся так, что каблуки противно скрипнули о камень, и отвесил Гримвальду звонкую пощечину. Старик рухнул на пол, потрясенно вращая глазами, но не издал ни звука.

– И без чертовых кьенгаров, которые плетут интриги за моей спиной! – надрывался король, вертясь, словно скелеты и черепа были его восторженными зрителями. Он влез в шкуру того самого Редриха, которого боялись в Бракадии и за ее пределами: чудовищного в гневе, с набухшими на шее и висках венами. – Но без моей крови Бракадия обратится в прах! Запомни это, Рейн, сын мой, – обернулся он снова к Рейнару, – запомни…

– Ваше величество!

Король в гневе обернулся – и к нему, пригибаясь к полу так низко, как только мог, подбежал слуга. Обмирая от страха, он долго нашептывал что-то королю на ухо, а затем исчез. В руках Редриха осталось письмо – точнее, просто клочок бумаги, проткнутый черным пером. Король поднес его к глазам, прочел, нахмурился, перечитал снова – и закричал, срываясь на визг:

– Да чтоб вы все сдохли, мрази! Проклятие!

Он замахнулся на Рейнара, но не донес удар до лица – остановил руку в последний миг и, развернувшись, выбежал из костницы.

Притихшие Гримвальд и Мархедор, который поднимал на ноги главу гильдии, долго не решались пойти следом, но наконец и они убрались. Рейнар, дрожавший от холода на полу, остался в компании молчаливого стража. Спустя некоторое время ему дали воды, и он едва не захлебнулся – измученное тело забыло, как выполнять простейшие движения. Затем на него накинули плащ, но из костницы так и не вывели, так что он просто лежал, забавляя собой ухмыляющихся мертвецов.

Наконец его растрясли, и он увидел перед собой Гримвальда с лиловым синяком под глазом. Старик помог ему усесться на колени, поправил плащ, словно нагота Рейнара вдруг начала его смущать, и сказал:

– Ты прощен.

О, милость его величества…

– Ты снова нужен своему королю.

Рейнар рассмеялся, не раскрывая рта.

– Морра прислала сокола с письмом. Кольцо здесь ни при чем. И ты ни при чем. Дар остался у ведьмы.

Слова Гримвальда не вызвали у Рейнара ни малейшего удивления.

– Ведьма убила всех людей Златопыта и сбежала. Морра еще с ней. Король хочет, чтобы ты привел ведьму к нему.

– Что за чушь! – прохрипел Рейнар. Внезапно перед его внутренним взором вспыхнуло лицо Фубара, и от нового приступа глубокого горя перехватило дыхание. – Нет… Это неправда…

– Прочти сам.

Глава гильдии вложил в руку Рейнара письмо и отодвинулся от греха подальше. Герцог долго боролся с собой: то ли рука отказывалась повиноваться, то ли он сам боялся того, что должен был прочесть.

Наконец он все же пробежал послание глазами, не понимая ни слова, но лишь скользя взглядом по мелкому почерку. Слабость отступила, когда Рейнар сообразил: Морра пишет иначе – уж он-то знал! А эти неуклюжие, но старательно выведенные буквы были написаны рукой Фубара.

XV. Пленники

Они не помнили, когда в последний раз так свободно, без тени страха просто бежали, увязая в рыхлом песке. Много лет назад Анежка как-то взяла их на реку недалеко от Тхоршицы. Дэйн был тогда так мал, что вряд ли путешествие осталось у него в памяти, Шарка же помнила его смутно. Тогда тоже было радостно, несмотря на то что в жаркий летний день на реку пришла куча народу. Кто-то стирал белье, кто-то купал лошадей, берег утопал в голосах, ругани, ржании и шуме. Их вспыльчивая мать с волосами, огненными в лучах солнца, с рыдающим крохой Дэйном на руках…

Та шумная, грязная, наводненная народом река была одним из немногих счастливых воспоминаний Шарки.

Но здесь, на морском берегу, не было людей, которые подозрительно косились бы на чужаков, не было лошадей, белья, вопящих детей или стариков, омывающих обнаженные телеса. Новые друзья Шарки и Дэйна – не такие, как Дивочак, который дружил только с собственной выгодой, – сидели поодаль, у скал, куря свои трубки и мирно болтая. Шарка их не слушала. Шарка наслаждалась солеными волнами, омывающими ноги; она отпрыгивала, когда холод становился невыносимым, а потом на нее нападал Дэйн, брызгавший сестре в лицо.

Нет, она не могла припомнить ни единого дня, не считая того на речке с матерью, когда они просто так дурачились целый день. И никого, ничего не боялись.

Троим егерям не было до них никакого дела – они увлеченно обсуждали что-то свое, отхлебывая из общей фляги. Лишь взгляд Латерфольта нет-нет да и скользил к Шарке. Но стоило ей посмотреть на него в ответ, как он отворачивался и встревал в разговор еще громче и горячее, чем до того.

Прибежала волна; Шарка зачерпнула в ладони пушистую пену и бросила ее брату в лицо. Дэйн, обычно проворный, зазевался, глядя на скалу, которая обнимала бухту. Пена прилипла к его щеке, и он стал похож на старичка с седой бородой.

– Эй, – крикнула Шарка, – заснул ты, что ли?

«Посмотри».

На скале застыло, почти добравшись до вершины, диковинное существо: ни Шарка, ни Дэйн раньше таких не видали. Зверек выглядел, как результат порочной связи зайца и козы: длинные тонкие ножки, оканчивающиеся острыми копытцами, держали его на почти отвесной гладкой скале. Огромные, в полголовы черные глаза пристально, но без страха изучали Шарку и Дэйна. Шерсть зверька была серо-синей, и в ней горели, как звездочки, белые пятна. Голову украшали серебристые рожки.

– Ого, да это же овво! – Шарка не заметила, как Латерфольт оказался рядом. – Сто лет их не видел! У нас, хиннов, овво – священный зверь. Прикосновение к его рожкам исцеляет недуги и продлевает жизнь! Их, кстати, не было в Бракадии, пока сюда не завезли первых рабов-хиннов…

Латерфольт, казалось, появлялся со своими историями еще до того, как вопрос срывался с уст Шарки. Не важно, чем он был занят, сколько соратников и обожателей его окружали, – он несся к Шарке, словно весь остальной мир переставал существовать. С тех пор как Тавор раскрыл ей и Дэйну свои ворота – а прошло уже больше двух недель, – Шарка едва ли оставалась в одиночестве. В редкие моменты, когда егермейстер убегал по делам, рядом были Тарра, или Тальда, или кто-то из бесчисленных новых знакомых-таворцев. Но чаще всего, радостно сверкая лисьими глазами, громогласный, в любой момент готовый на историю или шутку, рядом вился Латерфольт.

– Конечно, никто не позволял рабам брать с собой животных на корабли, – тараторил он, не обращая на самого овво никакого внимания. – Они просто появились в лесах Бракадии сами собой, как и многие другие чудесные существа. Мы привели наш общий древний Дар сюда не силой рук, но сердцем. Мы его позвали, и он пришел из самого Хинн-Гессера! Покинул пустоши и ради нас остался здесь, в лесах Бракадии.

– Красивая история, – ответила Шарка и раскраснелась, почувствовав себя полной дурой, как всегда, когда Латерфольт рассказывал ей что-то, словно ребенку.

– Может, он захочет с нами погулять? – весело спросила Тальда и поднялась на ноги, высвобождая из-под плаща красивые густые волосы.

– Может быть, Тальда, – отозвался Латерфольт. – Спросишь его для нас?

Он подмигнул охотнице. Та, просияв, побежала к скале, задержав взгляд на Латерфольте дольше, чем того требовала дружеская вежливость.

Шарка смотрела на бледно-золотую гриву, лоснившуюся на солнце, представляя, как демон с жемчужными глазами перекусывает эту волну, и та опадает на камни.

Овво тем временем стал лениво подниматься вверх, словно приближение Тальды его не испугало, а раздосадовало. Вскоре синеватый хвост скрылся за острым краем скалы. Перед тем как исчезнуть вслед за ним, Тальда помахала друзьям, и Шарка не сумела подавить раздраженный вздох:

– Она что же, собирается убить ваше священное животное?

– Что ты! – удивился Латерфольт. – Как бы я – я! – допустил такое? Просто овво очень дружелюбные. Иногда они могут увязаться за человеком, а я… – Уголки его губ несмело подпрыгнули. – Я хочу показать это дивное создание поближе… Тебе.

– Латерф! – раздался приглушенный крик. Егермейстер вскинул голову. Снова она! Почему бы ей просто не…

Но на хорошеньком гладком лице Тальды застыла тревога:

– Сюда, срочно!

Латерфольт и второй егерь, Якуб, без раздумий принялись ловко взбираться по скалам. Дэйн бросился следом. Шарка, дождавшись, когда голова Тальды скроется за камнями, тоже стала подниматься.

Взобраться на вершину оказалось не так просто, как казалось снизу. Оказавшись там, Шарка и Дэйн долго переводили дыхание, пока Якуб не прошипел им: «Пригнитесь» – и не указал туда, куда уже напряженно смотрели Латерфольт и Тальда.

Вдоль подножия скал, огибавших морской берег, ползла тяжелая повозка, которую сопровождали шестеро всадников, вооруженных короткими мечами и дубинками.

– Чертовы грифоны! – цыкнул Латерфольт.

– Грифоны? Но как же Нить, она ведь должна была их остановить? – удивилась Шарка.

– Нить проходит прямо по этим скалам, – ответила Тальда; в ее голосе Шарке почудилась нотка высокомерия.

– Дело не в этом, – процедил егермейстер. – Присмотрись к телеге.

Шарка прикрыла глаза рукой от назойливого солнца и ясно увидела: то, что она поначалу приняла за тряпье, сваленное в телеге, оказалось людьми. Всадники приближались без спешки, мирно переговариваясь на ходу, и все четче становились лица сидевших в телеге: серые, изможденные, нервно вздрагивавшие, когда кто-то из всадников оказывался близко. За топотом копыт и болтовней трудно было расслышать что-то еще, но, когда разговор на мгновение затих, стало слышно позвякивание цепей.

– Сцапали кого-то на юге и везут в Стрибр на рудники, – сказал Якуб. – Черт, я думал, этой дорогой давно уже не ездят!

– Не ездят, – подтвердил Латерфольт. – Скорее всего, мелкие работорговцы. Но вы ведь понимаете, что в этих краях они могли схватить лишь тех, кто направлялся в Тавор?

Повисла тишина, нарушаемая лишь стуком копыт и скрипом тяжелой повозки.

– Эти ублюдки подошли вплотную к моему городу! – прорычал Латерфольт. – Они везут на рудники наших с вами братьев и сестер. А мы, черт нас дери, даже не взяли с собой луков, как последние болваны!

Тальда шикнула: ярость заставила егермейстера повысить голос. Шарка заметила, как ее тонкая белая рука легла на руку Латерфольта и легонько сжала ее. Ответного пожатия не последовало, но руки Латерфольт не убрал, и почему-то это задело Шарку куда больше того, что происходило внизу под скалами.

Тени, до того мирно лежавшие меж камней, начали привычно густеть.

– Втроем их не одолеть, Латерф, – заметил Якуб. – Вооружены они дерьмом, но…

– Я не оставлю в беде этих людей! Каждый, кто носил цепи, кто потерял свободу в когтях грифонов, – мой брат и моя сестра. А братьев и сестер бросают только самые конченые, самые жалкие…

– Мы можем позвать подкрепление из Тавора. – Рука Тальды снова сжалась на смуглой коже хинна. – Если мы пойдем прямо сейчас, то…

– Я смогу.

Голос Шарки прозвучал тонко, совсем по-девчоночьи. Но Латерфольт подался к ней, и рука Тальды наконец соскользнула и вернулась туда, где ей следовало быть, – поближе к своей золотоволосой хозяйке. Прилив смелости вмиг вскружил Шарке голову.

– Я выпущу демонов, и грифоны убегут, а мы освободим пленников, – воодушевленно продолжала она, пока слабо представляя себе, как все это осуществить. Но огонек, затанцевавший в глазах Латерфольта, стоил того. В конце концов, разве не она уничтожила сто человек в Тхоршице, а затем, без единой царапины – двадцать вооруженных до зубов головорезов?

– А ты уверена, что…

– Она сможет! – перебил Латерфольт Тальду. – Ты сможешь, Шарка! Если, конечно, готова на это пойти.

На миг Шарку охватило сомнение, но Дэйн толкнул ее в плечо. «Ты должна помочь им, это же наши друзья!» – показывал он, сбиваясь от волнения.

Она кивнула и принялась медленно спускаться со скалы.

– Алес, чтоб не смел больше так с ней говорить!

Молодой всадник закусил губу и отвернулся от спутника постарше, который монотонно его отчитывал. Шарка пряталась за большим валуном, к которому медленно подходил отряд работорговцев. Латерфольт, Тальда и Якуб скрывались за камнями чуть выше и дальше, готовые броситься к пленникам, как только она разберется со всадниками.

– Она первая начала, – бубнил молодой.

– Она первая начала все в твоей жизни, потому что она твоя мать! – Старик во главе отряда был уже так близко, что Шарка могла разглядеть каждую морщину на его лице. – Когда вернемся, чтоб сразу пошел просить прощения!

Алес проворчал что-то неразборчиво.

– Так-то лучше. – Лицо работорговца расплылось в улыбке, и он крепко сжал плечо сына.

Шарка вздрогнула, осознав, что всадники почти вплотную подошли к ее камню. Тальда и Якуб из своего укрытия изо всех сил махали ей руками; на лице Латерфольта застыло напряжение…

Она выпрыгнула из-за камня, но сразу же споткнулась и рухнула на колени. Удар сбил дыхание. Кони заржали, раздались удивленные голоса, резко остановившаяся телега жалобно заскрипела.

– Это что еще такое?

– Выскочила как из ниоткуда!

– Эй! – Кто-то спрыгнул на землю, гремя оружием, и подошел к ней. Оправившись от удара, Шарка села, оказавшись нос к носу с Алесом. – Ты чего? Откуда ты взялась?

Шарка тупо уставилась на него. Отец Алеса тоже спешился; остальные с любопытством вытягивали шеи, но пока оставались верхом. Никто даже не подумал выхватить дубинку или меч.

Алес несмело протянул к ней руку:

– Ты в порядке?

«Напади на меня!» – мысленно уговаривала его Шарка, чувствуя, как сковывает ее неуверенность, а к горлу подбирается мерзкая горечь. Она скосила глаза на друзей – те, кажется, уже готовы были сами наброситься на работорговцев. Латерфольт решительно шагнул вперед, но Тальда схватила его за руку, пытаясь удержать в укрытии, и принялась что-то шептать на ухо, почти касаясь губами спутанной гривы…

– Эй? – снова спросил Алес.

Его глаза изумленно расширились, когда невидимая рука схватила его за шиворот и швырнула в сторону отца. Тот, не выдержав удара, завалился спиной на лошадь, которая бешено заржала и забилась, пугая остальных коней. С воплями всадники, подхваченные той же невидимой рукой, падали в пыль, а когда все оказались на земле, вокруг зажглись глаза-жемчужины. За ними – сначала тонкими струйками черного дыма, затем плотными сгустками мрака – начали проявляться тела чудовищ. Призрачные челюсти защелкали у лиц работорговцев, и воздух сотрясся от криков ужаса.

– Ой-ой-ой! – Латерфольт уже бежал к обозу, без опаски скользя между демонами. – Значит, заковывать в цепи свободных бракадийцев и везти их на смерть вы не боялись, зато теперь намочили штанишки? Жалкие швали!

Тени Шарки не трогали работорговцев, но те тряслись от страха, а их губы шептали молитвы. Алес попытался подползти к отцу, который никак не мог отдышаться после удара. Но между ними возник Латерфольт и пнул парня в бедро:

– Никому не шевелиться без моего разрешения! Вы ведь уже догадались, кто вас сцапал? – Растерянное молчание было ему ответом. Егермейстер презрительно фыркнул и обернулся: – Дэйн, пригляди за этими двумя!

Дэйн бросился прямо сквозь строй теней, к которым так привык, словно они были его псами. Кинжал Урагана блестел в его руках, на лице сияла гордая улыбка: сам Латерфольт доверил ему важное дело!

Тальда и Якуб тем временем помогали изможденным, слабым, отчаянно воняющим пленникам выбраться из телеги. Закованные в цепи по трое, они то и дело спотыкались на отвыкших от движения ногах.

– Шарка, сможешь разрубить их цепи? – спросил Якуб.

Она послала пару демонов к заключенным. Те в панике отпрянули, причитая, пока Тальда и Якуб не убедили их, что вреда им не причинят. Челюсти сомкнулись на цепях – и Шарка ощутила нечто странное. Ощущение возникло в ее рту, как если бы там оказался камушек, который она пыталась разгрызть зубами, но ни боли, ни давления за этим не пришло. Цепи не поддавались – как ни старались молчаливые демоны, металл лишь издевательски скрипел в зубах.

Латерфольт нахмурился:

– Ты никогда раньше не пыталась разрушить что-то металлическое?

– Нет. Только живые… в смысле… тела…

Он коснулся ее плеча, разрешая не заканчивать мысль. Ей показалось, что в его глазах мелькнула не то тревога, не то разочарование.

Тальда тем временем разоружила пленников и нашла ключи от кандалов. Цепи перекочевали с рабов на хозяев. Скованных работорговцев усадили в телеге, а бывшие узники сгрудились вокруг Шарки и Латерфольта, протягивая к ним грязные руки:

– Спасители!

– Герои!

– Благословение!

– Мы отведем вас в Тавор, друзья, – провозгласил Латерфольт, – в последний свободный город Бракадии. Мы пойдем вместе с нашей спасительницей, хранительницей Дара!

Он поклонился Шарке – и освобожденные вторили ему, склоняя плешивые головы. Шарка растерялась; демоны, о которых она позабыла, начали бледнеть, но, кажется, это было уже не важно. Впервые после того, как она выпустила своих псов, дело закончилось не ужасом и смертью. Впервые ее благодарили, кланяясь до земли, на которую не упала ни единая капля крови, впервые благословляли, а не проклинали. Лицо само собой расплылось в улыбке, и она протянула руки оборванным, но сияющим от радости людям.

Затем Латерфольт, Шарка и Дэйн повели освобожденных к Нити, за которой, укрытый в морской бухте, лежал Тавор. Тальда и Якуб остались с работорговцами.

– Они их отпустят? – спросила Шарка.

– Доходчиво объяснят, что в этих краях купля-продажа людей не в почете, – отмахнулся егермейстер.

– Но… – Шарка запнулась. Спорить с Латерфольтом она, ясное дело, не хотела; но что, если работорговцы расскажут грифонам о Даре, который теперь помогает тайному городу?

Латерфольт заметил тревогу в ее лице и мягко произнес:

– Не волнуйся, Шарка. Эти люди никому ни о чем не расскажут. Никогда.

Несмотря на нежный тон, в его словах ей почудилась странная жесткость. Но Шарка вдруг ощутила, как ее пальцы переплетаются с цепкими пальцами егермейстера, а его рука увлекает ее вперед, – и больше уже ни о чем не думала.

Жители Тавора мгновенно окружили Латерфольта и отряд спасенных, будто ждали у каменных ворот города. Едва бывшие рабы переступили Нить, как в их руки, израненные от тяжелых кандалов, стали совать хлеб, а на худые плечи набросили плащи. Шарка и Дэйн, оттесненные толпой, шли поодаль: все внимание, как всегда, захватил Латерфольт, взахлеб отвечавший на вопросы, который сыпались на него со всех сторон.

Но вскоре Шарка почувствовала, как взгляды мало-помалу обращаются и к ней.

– Та рыжая девушка… Она вызвали демонов, каких-то псов… Скинули грифонов с их лошадей на землю…

Очень быстро ее Дар, который Латерфольт со своими егерями поклялись держать в тайне, стал достоянием Тавора. Теперь на нее смотрели по-другому, не просто как на очередную спасенную Латерфольтом бракадийку, коих тут было много: весь Тавор состоял из таких же изгоев, тех, кому не нашлось места в Бракадии короля Редриха. Однако сейчас таворцы растерялись, осознав, что две недели они жили бок о бок с девушкой, хранившей в себе их самый большой страх и самую великую надежду. Почему же обожаемый вождь не посвятил их в тайну?

– Она не ведьма! – вскричал вдруг кто-то в толпе освобожденных, перекрывая остальные голоса. Шарка увидела тощего мужчину, который рвался к ней с бешено горящими глазами. Она отпрянула, когда его руки загребли воздух в паре дюймов от нее и Дэйна. А человек рухнул перед ней на колени, продолжая вопить: – Это наша надежда. Надежда пленной Бракадии!

Один за другим недавние рабы кидались перед ней на колени вслед за тем, первым, который пожирал ее полным обожания взглядом, протягивая дрожащую руку. Шарка, повинуясь непонятному наитию, схватила и крепко пожала скрюченные пальцы. Из глаз пленника брызнули слезы.

Внезапно их руки разомкнулись: Латерфольт вытащил Шарку из толпы.

– Довольно, друзья, – строго сказал он, уводя девушку. – Вы устали, вам нужно отдохнуть. Тавор даст вам лучшее, что у него есть.

Шарка попыталась было вырваться из рук Латерфольта, решив, что это какая-то игра, шутка – иначе почему он не дает ей пообщаться с людьми, которых она спасла? Разве не он готовился с голыми руками наброситься на работорговцев? Но Латерфольт был непреклонен:

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Да, теперь это наши новые братья и сестры, но… Если с тобой что-нибудь случится, я… Эй, Тарра! Тащи скорей сюда свой зад!

Тарра, который непонимающе таращился на оборванцев, собравшихся вокруг Шарки и Латерфольта, неторопливо подошел ближе. Его медлительность раздосадовала Латерфольта, он схватил друга за грудки и подтащил к себе:

– А еще медленнее нельзя?! Отведи Шарку и Дэйна в их покои. День выдался ого-го, я тебе все расскажу! Но им пора отдохнуть.

– Но… – попыталась возразить Шарка. Дэйн проявил удивительное единодушие с сестрой и умоляюще сложил руки.

– Я приду позже. – Латерфольт склонился к ее уху. – Сейчас мне нужно кое-что с кое-кем уладить, но я обязательно приду… Ладно, Дэйн может остаться. Но тебе точно нужно отдохнуть, милая Шарка.

Он никогда еще так ее не называл, да еще и в присутствии множества людей, открыто, без шутовства и утайки… Шарка густо покраснела. Освобожденные пленники уныло смотрели ей вслед. «Шарка, – шелестело в толпе. – Ее зовут Шарка!»

Тарра, хмурый и недовольный, но не решившийся расспросить Шарку о том, что произошло за Нитью, вел ее через весь Тавор к полуразрушенному особняку. Егерь специально подбирал дорогу так, чтобы как можно реже оказываться на открытом пространстве и привлекать к себе досужие взгляды. Но даже на узких улочках Шарка ловила на себе взгляды таворцев. История разлетелась по городу, как ветер.

Тавор был когда-то морским портом, носил другое имя и гордо служил королю. Но затем случился шторм такой мощи и ярости, какой в Бракадии не видели ни до, ни после. Говорят, его устроил морской дракон, а может, порт стал полем боя кьенгаров. Так или иначе, такое бедствие явно не обошлось без Дара. Отстроить город не удалось: волны разбили береговые укрепления, и почти треть Тавора ушла под воду. О нем быстро забыли, тем более что в то время король Бардош уже строил новый порт Отарак на юго-западном побережье. Город десятилетиями был заброшен, пока сюда не начали стекаться те, кого Бракадия выбросила, как мусор: все, кто не готов был терпеть на троне Редриха, все, кто бежал, скрывался, бунтовал…

Люди здесь были самые разные, и Шарке с Дэйном потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к смуглым лицам хиннов и подобных народностей, коих здесь было немало. Потомки варварской орды, пришедшей в Бракадию триста лет назад, за многие годы растеряли былую свирепость и превратились в рабов тех, кого еще недавно терзали сами. Приземистые, косматые, увешанные языческими оберегами и амулетами, они тем не менее среди местных бракадийцев ходили, гордо распрямив спины, а те обращали на них внимания не больше, чем на других.

Латерфольт, даром что был полукровкой и, как он сам говорил, в лесах чувствовал себя лучше, чем на пустошах, стал символом освобождения хиннов. Им не было никакого дела до священной войны Яна Хроуста, но за Латерфольтом они готовы были идти куда угодно. А сам он шел по пятам мертвого гетмана, без чьего имени не обходился ни один разговор в городе Сироток.

Днем Тавор гудел и бурлил, как улей. Каждый в городе был чем-то занят. Здесь не было своего и чужого: у каменных ворот все пришедшие сбрасывали в большой котел свое добро, чтобы затем сообща пользоваться тем, что мог предоставить город. Жилье, еда, одежда – здесь делили все по-братски.

Никаких больше господ. Никакой дани. Никаких святош с их проповедями во славу Единого Бога – лишь наставления Тартина Хойи, звучавшие на городской площади от рассвета до заката. Тавор жил скромной свободой и радостью общего труда и на глазах вырастал все выше поверх убогих руин, как новая правда на трупах прогнивших законов былых времен.

Все это в первый же день рассказал Шарке Латерфольт, гордо показывая ей странные таворские дома, похожие на налепленные среди развалин кривые башни. Но всякий раз, когда Шарка спрашивала, почему Свортек подарил Тавору Нить и помог скрыть его от короля, Латерфольт капризно щурился и обещал, что обязательно расскажет. Но не сегодня, а завтра!

Это «завтра» пока так и не наступило…

Тарра привел Шарку в ее покои в особняке, который раньше, наверное, принадлежал какому-то вельможе. Он единственный почти не пострадал от времени, и здесь расселяли на первое время важных гостей Тавора. Хотя внутри пахло солью и сыростью, а стены покрывали красные грибы, от которых никак не получалось избавиться, это было самое роскошное жилье, где Шарке и Дэйну доводилось бывать. Внутреннее убранство совершенно не напоминало Тавор с его простым, бедным, но надежным укладом, где каждый житель трудился на благо города и своей общины.

Войдя в свою комнату, Шарка обнаружила на столе кувшин душистой медовухи и ее любимые кнедлики с ягодами, которыми егермейстер баловал гостью с самого первого дня. Но сегодня вид еды ее совсем не обрадовал. Странное поведение Латерфольта погасило тот восторг, который обуял Шарку, когда бывшие пленники тянули к ней грязные руки с обломанными ногтями. Она уселась у окна, глядя на огненно-красный закат над спокойным морем, и стала придумывать вопросы, которые задаст Латерфольту, когда он придет. Если, конечно, она не растеряется под его ласковым взглядом, как случалось каждый день…

Солнце упало в море, и огни Тавора прорезали сумерки, а Латерфольт все не шел. Дэйн пропадал где-то вместе с ним. Тарра, который охранял покой Шарки в соседнем помещении, просунул голову в дверной проем и сообщил, что ненадолго отлучится. В его голосе звучало мальчишеское волнение, но Шарке не хотелось спрашивать, куда он направляется. Ее интересовало другое.

«Я обязательно приду»… Ну, и где же ты, обаятельный полукровка с лисьими глазами, герой обездоленных и принц Сироток? Наверное, даже Латерфольт не обладал таким запасом любви, чтобы в равной степени одарить ею всех. На ней, Шарке, его запас иссяк.

Она резко поднялась на ноги, накинула на плечи отороченную мехом куртку – один из множества его подарков, хотя она предпочла бы тот старый плащ, – и вышла из покоев. Уже несколько дней она думала об этой дерзкой выходке, и теперь ее сердце затрепетало с мстительной радостью.

Как ни странно, Морру тоже поселили в особняке. Комнаты на нижнем этаже переоборудовали под темницу – правда, Латерфольт уверял, что она будет получше многих гостевых домов. Он говорил, что Морра сейчас единственная пленница Тавора, но никто не собирается причинять ей вреда в награду за то, что она храбро спасла Шарку, пусть и ради своих целей.

Сейчас коридор, ведущий в темницу, стерегли вооруженные таворцы. Ясное дело, Латерфольту не понравилось бы, если бы к приближенной его заклятого врага допускали всех желающих, и особенно – Шарку, которую Морре удалось так долго водить за нос. Но Шарку не интересовал коридор. Пару дней назад, когда они прогуливались с Дэйном и Таррой вокруг особняка, она заприметила на первом этаже крошечное окно за крепкой решеткой, которое одиноко светилось во тьме. Пробраться к нему было не так просто: стена возвышалась прямо над крутым обрывом, поросшим кустарником. Но Шарка упрямо ползла к яркому глазку, расцарапывая руки в кровь. Поддерживаемая демонами, она вскоре выбралась на край обрыва и осторожно заглянула в окно.

Латерфольт не соврал: камера пленницы практически ничем не уступала покоям самой Шарки. Ее освещали несколько ламп, на столе стояла нетронутая еда – скромнее, чем у Шарки, без кнедликов, но сносная, – на кровати лежала мягкая перина, а рядом на полу высилась стопка книг… Морра сидела в кресле, читая одну из них. Раненая рука все еще лежала в перевязи, но, как поняла Шарка, лекарям Тавора удалось ее спасти. Лицо Морры, не знавшей, что за ней наблюдают, казалось чужим – без ухмылок, едких шуточек, подмигиваний и прочих ужимок. Все это, видимо, принадлежало «Тлапке», а Морре было ни к чему.

Шарка успела заметить, как Морра подняла голову и вскочила на здоровую левую ногу, прежде чем пригнуться и замереть. Шаркающие шаги затихли у самого окна.

– Я знаю, что ты здесь, – произнесла она негромко, чужим, не таким, как у Тлапки, голосом.

Шарка промолчала. Все, что она хотела сказать Морре, вылетело из головы. Осталась лишь горечь, которую нужно было либо высказать, либо задавить на корню.

– Шарка…

Молчание.

– Как ты? Они тебя не обижают?

Шарка вздрогнула: такого вопроса она не ждала.

– Просто скажи! Это все, что мне нужно знать.

– Да какое тебе дело! – Кулак Шарки ударился о щербатую стену. – У нас с Дэйном все прекрасно. Никогда еще мы не были так счастливы. Нас защищают, нас любят…

Морра хмыкнула, но промолчала.

– Тебя тоже никто не трогает, – продолжала Шарка, – хотя ты говорила, что они головорезы. Не знаю, как там у вас, у короля…

– Ты ничего не знаешь, Шарка, но не хочешь меня слушать.

– Я слушала тебя достаточно, Тла… Морра. Я бы даже твоего настоящего имени не узнала, если бы не Латерфольт. Я поверила в твою историю про мужа, я защищала тебя. А ты все это время водила меня за нос ради твоего грифоньего короля!

– Моего короля. Забавно…

Обе замолчали. Морра так и стояла у окна – Шарка, подняв голову, увидела ее пальцы, вцепившиеся в решетку. Она замерзала, но ждала, пока Морра уйдет, как будто один только взгляд этой девушки мог снова отравить ее, опутать паутиной лжи.

– Я не собиралась вести тебя к королю. – Морра нарушила молчание первой. – Мне глубоко плевать на короля и на всех людей у его кормушки! Да, буду честна. Изначально моей целью было отобрать у тебя кольцо. Но когда я поняла, что в нем нет никакой силы, что она осталась целиком в тебе, я твердо решила, что…

– Что хочешь забрать Дар? – Шарка вскочила. Бледное лицо Морры оказалось прямо перед ней, перечеркнутое толстой решеткой. – Что ж, забирай, если знаешь как! Мне он не нужен, я никогда о нем не просила!

Произнося эти слова, она почувствовала, как внутри что-то сопротивляется. Забавно, еще пару недель назад она мечтала просто выбросить этот непрошеный подарок. Но после того, что случилось сегодня днем, это желание угасло.

– Если Свортек отдал Дар тебе, значит, так нужно, – терпеливо ответила Морра. – Не мне, не королю, не кому-то из приближенных к трону… Я хотела помочь тебе уберечь его от плохих людей. Точнее, от людей в принципе.

Шарка отвернулась: взгляд Морры, лишенный привычной веселой ярости, был тяжел.

– Все, что меня интересует, – это Дар. И ты – единственная в Бракадии, а может, и в целом мире, у кого он остался. Время чудес подходит к концу. Если есть шанс сохранить это последнее чудо, самое непознанное и прекрасное, что у нас есть, не превращать его в оружие, а изучить…

– Почему ты не сказала этого раньше?

– Потому что явился чертов Фубар, которого я случайно подцепила в Марнице. А потом Латерфольт со своими милыми глазками, который засрал тебе мозги! – фыркнула Морра. – И вот мы здесь: я в темнице, а ты в заднице, потому что этот клещ уже потирает лапки, представляя, как будет использовать Дар во имя долбаного Яна Хроуста.

– Прекрати! – вскричала Шарка. – Ты снова врешь. Ян Хроуст давно мертв.

– Латерфольт тоже был мертв до недавних пор.

– Он со мной ни разу даже не заговорил о Даре. Ему все равно…

– Ха-ха-ха! – Морра рассмеялась, но быстро перестала, чтобы не спугнуть собеседницу. – Конечно, все равно! Перед новой войной, которую он собирается развязать, ему все равно!

– Какой войной? Они бегут от войны! Они защищают людей от коро…

– Посмотри на Тавор внимательнее. Что он производит, чем он живет? Почему все его жители вооружены? Зачем они собирают бывших рабов, варваров, фанатиков Тартина Хойи и недовольных со всей страны? Потому что это не город, Шарка! Тавор – военный лагерь, а военный лагерь рано или поздно отправляется на войну!

– Доброй ночи, Морра.

Шарка развернулась и бросилась было прочь, но вспомнила об обрыве и остановилась на краю. Даже колючий кустарник и пологий спуск не пугали ее так, как слова Морры. Надо скорей вернуться к себе. Зря она сюда пришла. Какая дура!

– Я сказала тебе свое настоящее имя.

Фраза догнала Шарку и ударила ее в спину, но она не обернулась.

– Даже Свортек его не знал! – твердил голос ей вслед. – Я сама назвала себя Моррой, когда приехала в Хасгут. Хотела, чтобы меня заметили. Хотела себе сильное имя и позаимствовала его у всеми забытой богини зимы и смерти…

– Очень интересно. – Шарка начала спускаться, цепляясь за ветки и корни.

– Тлапкой назвала меня моя бабка, Бликса. Она одна у меня осталась, когда я еще совсем маленькой потеряла мать. Мы жили в Верхозиме, деревне недалеко от Стрибра. Бабка была знахаркой, а может, ведьмой, она вправду творила чудеса и исцеляла людей, пока внезапно не исчезла. Полагаю, ее убили, но я так никогда и не узнала правду. Я была чуть младше тебя. Добрые односельчане выдали меня замуж за ублюдка. История про мужа и фретку, которую я тебе рассказала на берегу реки, – тоже правда! Шарка, ты знаешь обо мне настоящей больше, чем кто-либо…

Хруст веток и осыпающиеся под ногами камни заглушили голос Морры, а тусклое окошко потерялось за зарослями. Спуск казался бесконечным.

– Шарка, – позвал напоследок грустный голос Морры.

А может, это просто ветер прошелестел в сухих зарослях.

XVI. Короли

Дэйн за две недели успел обзавестись кучей друзей. Маленьких таворцев его немота не пугала, и Дэйн, который со своим языком рук всю жизнь довольствовался ролью бессловесного изгоя, наконец стал своим среди ровесников. Шарка спокойно позволяла ему пропадать в городе, потому что знала: едва Дэйн ей понадобится, всезнающие егери Латерфольта приведут его в мгновение ока. Поэтому, не обнаружив брата в своих покоях, она не обеспокоилась и легла в постель.

Однако Тарра тоже не вернулся.

Шарка долго не могла уснуть, прислушиваясь к шорохам и скрипам, чтобы не пропустить его шаги, но все-таки провалилась в сон, не дождавшись своего стража. Ей опять снился полет в теле огромной птицы, но на сей раз она камнем падала с неба вниз прямо на корабли, стоявшие на якоре у порта. С тех пор как они поселились в Таворе, море снилось ей почти каждую ночь. Корабли, которых она ни разу не видела вживую, тоже приходили в видениях, похожие на плавающие телеги…

Ее плечо сжали, и Шарка, вздрогнув, резко села в постели, едва не столкнувшись лбом с тем, кто ее разбудил.

– Эй, не переживай так… Ты среди друзей, никто тебя не преследует, забыла?

Латерфольт выглядел уставшим, словно не спал всю ночь, но при этом счастливым – улыбка так и норовила завладеть его лицом безраздельно. Шарка попробовала улыбнуться в ответ, но обида, подкрепленная словами Морры, не давала этого сделать. Егермейстер растерялся:

– Что-то слу… А-а-а-а! – Он пристыженно зажмурился, прячась от ее взгляда: – Шарка, прости, что не пришел вчера! Но я как раз хотел тебе рассказать, что нас всех так задержало!

Он схватил ее руку, без нежности, но со страстью, как мальчишка, который спешит показать необычную находку.

– Сегодня, это случится сегодня! – Волнение сделало обычно четкую, командирскую речь Латерфольта невнятной, словно у него выпали зубы.

– Что случится?

– Сегодня приедет… – Он задохнулся, собрался, перевел дыхание и, почти вплотную придвинувшись к Шарке, выпалил: – Гетман!

«Военный лагерь рано или поздно отправляется на войну», – некстати прошептал в голове Шарки голос Морры. Радость угасла на лице Латерфольта, когда Шарка в ответ на его новость лишь кивнула, словно он сообщил ей, что на обед будет суп.

– Ты наконец-то познакомишься с ним! – настаивал егермейстер. – Дэйн был в восторге, когда узнал. И с ним будут его люди, настоящие ветераны войн! Дети Хроуста, мои старые товарищи… О, Шарка, это будет потрясающее сборище, прямо здесь, в Таворе, после стольких лет!

Шарка встряхнула головой и широко заулыбалась.

– Я просто не знала, что сказать, Латерф! Ты ведь никогда толком о нем не рассказывал.

– Не хотел портить впечатление. – Егермейстер облегченно выдохнул и стал торопить Шарку, чтобы вылезала из постели и одевалась. – Пойдем, пойдем, у нас мало времени! Пора подготовиться!

Уже в коридоре он резко остановился, встал напротив нее и застыл – надолго, на целую вечность, пожирая Шарку глазами. Девушка замялась, не зная, куда отвести взгляд, и чувствуя, как ее раскрасневшееся лицо едва не плавится. Латерфольт понял, что хватил лишку, и отстранился, но все же тихо произнес:

– Этот день изменит все. Как и тот, когда я встретил тебя.

На лбах людей, нарядившихся в лучшие платья и доспехи, выступила испарина: солнце палило без жалости. Этот год подарил Бракадии раннюю жаркую весну, словно какая-то сила желала поскорее насытить людей энергией, пробудить от зимнего сна и бросить в жизнь.

Никто не смел пошевельнуться, хотя люди с самого утра стояли на площади между костелом и мостом Теобальда Великодушного. Последние минут двадцать, с тех пор как затрубили горны, им было велено застыть. Всем велено: дворянам на сооруженном для них амфитеатре; солдатам в тяжелых доспехах с оружием наголо; даже простолюдинам, собравшимся поодаль, на расходящихся от площади улицах и на мосту. Если бы не тревожно озирающиеся глаза, их можно было принять за статуи, которые какой-то безумный скульптор вырезал в течение многих тысяч лет и наконец выставил в самом сердце королевства во славу Бога.

Конечно, не вся армия собралась на парад. Но самые славные отряды пехоты, кавалерии, стрелков, алебардщиков, а также крылатые гусары Митровиц, рыцари Бракадии и Галласа и, главное, грифоны демонстрировали притихшим послам соседних Аллурии, Волайны и Срединной Империи свою мощь. Среди вельмож рассадили глав всех шестнадцати гильдий и их советников. Сами вельможи, каждый под флагом своего рода, не решались даже перешептываться, хоть и изнывали, бедняжки, от невыносимых условий. Их мучила не столько боль в мышцах, каменевших без движения, сколько растерянность: ни одна живая душа не знала, чего ожидать.

Этот день в начале мая уже давно не отмечали таким пышным парадом. Праздновали день рождения короля Теобальда, отца Редриха, любимейшего из королей Бракадии. Он правил славно и мягко и войн не любил; Теобальду было куда интереснее строить. Наверное, поэтому, занятый своими замками, мостами, акведуками и садами, он слишком поздно заметил, как сердцами его людей овладевает еретик Тартин Хойя с его россказнями и проповедями беднякам.

Тартин умело трепал языком и знал, что налить в уши простолюдинам и мелким дворянам: вещал о каком-то братстве, суровом законе, налогах, взятках и войнах. Говаривали, что поначалу он собрал вокруг себя огромную общину, которая соорудила себе в лесу поселение, где принято было ходить в чем мать родила, исповедовать свободную любовь, жрать любую дурь и таким образом воздавать почести богам, пославшим человечеству не просто жизнь, но жизнь, полную блаженства. Конечно, простолюдинам и солдафонам такое пришлось по вкусу больше, чем то, что предлагал король, – несмотря на свою мягкость, он все же ожидал от подданных порядка.

Когда в речах Хойи все чаще стали мелькать старые боги, сметенные Единым, и обвинение королей с кьенгарами в том, что именно они дали начало Великому Мору, выкосившему половину Севера, затыкать его было слишком поздно. Вокруг Хойи уже собралась армия последователей, развесивших уши, и яд его учения начал проникать даже в умы верхушки. Теобальд пытался поступить мудро и, как всегда, миролюбиво: он прислушивался к Хойе, даже предлагал ему место советника богословия, но гордый Тартин стоял на своем, проповедуя все жарче и упрямее. Он принялся ездить из одного конца Бракадии в другой, чтобы не пропустить ни одной деревни. Полчища его фанатиков разрастались. Волайна и Срединная Империя, с их особым отношением к ереси, давили на Теобальда с не меньшим упрямством. Наконец терпение короля закончилось, хотя, видит бог, его величество делал все что мог, чтобы избежать закономерного исхода.

Тартина Хойю сожгли с двадцатью учениками в Унберке, древнем городе университетов. И с того дня Бракадия утонула в почти тридцатилетней гражданской войне.

Бедный Теобальд, как мог, старался потушить пожар, пока мятежные гетманы и их отребье приносили клятвы о мести над очередным пепелищем. В конце концов король доверчиво явился в лагерь врагов, чтобы принести извинения и заключить с ними мир. Теобальд испил вина с Яном Хроустом – и через пять дней скончался в муках.

Каждый год Редрих напоминал бракадийцам о том, каким терпеливым и милосердным человеком был его отец. Он устраивал пир на всю столицу, бесплатный для каждой собаки в Нижнем Городе, в память о том, как неблагодарные предки лишили ныне живущих самой мягкой королевской руки в истории. Пока богатые и бедные поглощали пирожные, музыканты пели песни о величии и доброте Теобальда, чтобы это имя накрепко связалось с вкусом еды и ощущением праздника.

Но в этот раз Редрих изменил правила игры – и теперь имя отца и его собственное накрепко связались с ощущением ужаса.

Сначала явились демоны. Никто не предупредил зрителей об их появлении: перепуганные дворяне и гости Бракадии бросились было прочь со своих мест, пока стражи и солдаты не усадили их обратно, а те немногие, кто был предупрежден заранее, не принялись объяснять, что все идет по плану. Те, кому доводилось видеть вживую демонов Дара, завороженно уставились на этих, новых, что вышагивали по площади и были совсем не похожи на слуг Свортека. Покойный кьенгар повелевал птицами, летучими мышами или даже драконами – короче говоря, летучими тварями. Новые же демоны ползли, а не летели, низко припадая к земле, похожие на гонимые ветром вихри пыли. Серые, почти прозрачные, постоянно меняющие форму, они тем не менее отдаленно напоминали то больших кошек, то змей, а то и грифонов с куцыми крыльями. Из-за того что мелкие серые частички, которые составляли монстров, постоянно распадались и снова собирались, демонам было сложно поддерживать форму дольше хотя бы пары минут. Но и этого Редриху было достаточно: ряды зрителей сотрясались в дружной дрожи, пока бестелесные твари вышагивали от костела к мосту.

Небо расколол оглушительный рык. В центр площади опустилось золотое пятно, яростно рассекающее крыльями воздух. Грифон – брат Такеша, еще яркий, не превращенный блазнивкой в вялую летающую кобылу, с сияющими на солнце перьями и гривой – присел на лапы, сложил крылья и распрямился. Всадник ему был тяжеловат: он целиком, не считая головы, был закован в позолоченный доспех с черным грифоном на нагрудной пластине. На голове всадника сидела остроконечная корона – такой формы короли прошлого не носили. Редрих словно бросал вызов прошлому укладу и всем, кто сомневался в упрямой решимости короля.

Когда монарх вскинул руку, к нему подплыл один из пыльных серых демонов. Золотой грифон дернулся, закусил удила, но покорно застыл на месте, когда острые шпоры всадника вонзились ему в ребра. На боках грифона белели сквозь шерсть длинные шрамы. Интересно, кто научил его величество так обращаться с грифоном, будто он какая-то кляча… Серый демон вытянул голову на длинной шее, раскрыл пасть у самой руки короля и со всей аккуратностью, на какую был способен, стянул латную рукавицу.

Сжатый кулак Редриха взлетел от груди вверх и застыл, заставив кольцо Свортека ярко заблестеть на солнце. В толпе разнесся приглушенный вздох: серые демоны, повернувшись мордами к королю, припали на передние лапы в причудливом поклоне.

За спиной Редриха возникли двое всадников на конях. Правый неуверенно держал штандарт с гербом династии королей из Хасгута – короной, пронзенной тремя мечами, – все норовя завалить его то ли в толпу, то ли на своего короля. Худобу молодого человека, который напоминал выросшее без света и тепла растение, не мог скрыть даже пышный доспех. Держать штандарт обеими руками юноша не мог: в его левой руке был зажат кубок, из которого он то и дело делал глоток. Так принц Зикмунд, отравленный недугом уныния, удерживал себя в спокойствии посреди толпы.

Всадник слева тоже держал штандарт одной рукой, но только верхнюю его часть – с нижней ему помогал слуга. Для всадника штандарт был тяжеловат, как и доспех, а боевой конь – слишком высок. Но для пятилетнего мальчика внук короля Тернорт, на которого дедушка возлагал самые большие надежды, держался более чем достойно. Его сестра Эфола, окруженная нянями, придворными дамами и огромным количеством стражи, была единственной на площади, кто бесстрашно позволял себе зевать. Если она на кого и косилась со страхом, то только на мрачного Борбаса.

Борбас вместе с Мархедором и Дьордой стоял среди других магистров Гильдии Чудес в первом ряду. Руки всех троих в складках широких рукавов время от времени вздрагивали, рисуя жесты и подсказывая демонам. Их лица были скрыты церемониальными масками, чтобы жуткий вид новых кьенгаров, руководящих спектаклем, не шокировал толпу и не выдал секрет короля.

Наконец августейшие всадники проехали к центру площади, и король приложил к губам указательный палец, прося свой верный народ сохранять тишину и как бы ненароком демонстрируя кольцо. Толпа затаила дыхание. Ряд гвардейцев, отделявший короля, его сына и внука от остальных бракадийцев, напрягся, готовый подавить любое волнение в толпе.

Зазвенела сталь, и яркий блик волнистого клинка ударил по глазам.

– Братья и сестры! – голос Редриха гремел над площадью, прокатываясь по Верхнему Городу и касаясь даже края Нижнего. – Храбрые воины и хранители мира! К вам обращаюсь я, Редрих, сын Теобальда Великодушного, покорный слуга Бракадии до своего последнего вдоха и капли крови! Знайте, что вероломное нападение Яна Хроуста, предательски убившего моего отца и ввергнувшего нашу родину в тридцать лет братоубийственных войн, продолжается!

Повисла тишина, но речь короля всколыхнула движение в толпе. Потрясенные люди поворачивались друг к другу. Солдаты, главы гильдий, даже послы выглядели пораженными до глубины души.

– Хроуст мертв, но его дело живет! – выкрикнул король. – Его прихвостни, по-прежнему ослепленные своими бредовыми еретическими идеями, украли наш покой. Они хотят, чтобы мы боялись повернуться друг к другу спиной! Хотят, чтобы мы с опаской ходили по улицам наших городов, чтобы забыли о боге и долге и отвернулись от наших детей. Они пытались украсть у нас Дар, убив Свортека подлым ударом в спину, как поступили и с моим отцом!

Редрих снова выдержал паузу, скользнув строгим взором по слушателям. Вряд ли с такого расстояния он мог рассмотреть выражения их лиц. Но горожане, чувствуя на себе эту тяжесть, невольно втягивали головы в плечи, словно речь была обращена к каждому по отдельности.

– Но враги ничего не добились этим! Дар не принадлежит одному человеку. Бог отдал его всем нам сразу, всей Бракадии! И пусть Свортека, моего друга и защитника, больше нет, его душа и его ярость находятся здесь, с нами!

Серые демоны всколыхнулись. Как раз в этот момент руки Мархедора, Борбаса и Дьорды тоже затрепетали в складках мантий, но никто этого не заметил.

– Я клянусь вам здесь и сейчас, что как Хранитель Дара сделаю все, чтобы защитить вас! Все мои силы да вольются в длань наших бесстрашных воинов! Все силы народа – на разгром вероломных предателей! Вперед, мое возлюбленное королевство! Здар, Бракадия!

Редрих снова вскинул кулак – и, перекинув оружие и штандарты из правой руки в левую, все присутствующие последовали его примеру. «Здар, Бракадия!» – разнеслось над рядами сначала нестройно, но с каждым новым повторением старинное приветствие звучало все сильнее, сливаясь в суровый хор. Демоны пришли в движение, ползая вокруг грифона короля, постоянно меняя форму, но никто уже не обращал на них никакого внимания – или делал вид, что не обращал. Гром голосов, бряцание доспехов, ржание растревоженных лошадей и нарастающий гул в толпе простых горожан, которые не попадали в ритм приветствия из-за эха и поэтому просто невпопад орали имя короля и его отца, рождали смешанный с ужасом экстаз.

И даже Рейнар с вытянутым кулаком сам не заметил, как выкрикивает имя короля со всей силой, на которую способна его грудь.

Хотя Такеш, закормленный блазнивкой, снова стал похож на полудохлую курицу, Мархедор вздрагивал всякий раз, как зверь поворачивался к нему. Хорошо: значит, хоть что-то человеческое осталось в этой живой кукле. А может, и не хорошо, ведь на этом звере Мархедору предстоит провести немало часов. «Лучше бы он провел их без истерик, иначе его я тоже сброшу в пропасть», – думал Рейнар.

Он снаряжал грифона на ту же самую миссию, но теперь с напарником из Гильдии Чудес, который несколько дней назад успел поучаствовать в его пытках. Если все пройдет как следует, они с Мархедором и очередной группой следопытов нападут на след маленькой ведьмы, Морры и Фубара. Вторая группа, состоящая из отборных воинов Бракадии и включающая Дьорду, самую способную из троицы Последующих, соберется в Тхоршице и будет ждать вестей. Ничего не напоминает? История повторяется…

«Хватит, – сказал он себе. – Ты слишком много думаешь. Делай, что велят. Захочется подумать – покури мадеммы, а лучше хорошенько стукни себя по лбу».

Он накинул плащ поверх легкого кожаного доспеха без каких-либо знаков отличия. Подняв голову, столкнулся со своим кривым отражением в натертом до блеска латном доспехе гвардейца и хмыкнул, глядя на заросшее лицо и растрепанные волосы. Рейнар специально не стригся и не брился даже перед парадом, зная, что его снова отправят на миссию, где дворянская опрятность может сыграть ему не на руку. А если честно, разве после случившегося не все ли равно, что он похож на побитую собаку?

Явился Редрих, который так и не снял ни сияющего доспеха, ни торжественной мины с сурового лица.

– Мой король. – Рейнар встал на одно колено и склонил голову к протянутому перстню Свортека. Мархедор последовал его примеру. На сей раз Редрих не стал останавливать герцога. Напротив, он долго держал Рейнара и Мархедора на коленях, прежде чем позволил встать.

– Магистр Мархедор, – произнес король, внимательно вглядываясь в Последующего, – надеюсь, ты оправдаешь надежды, возложенные на тебя гильдией и лично мной.

– Мой король, – склонил голову Мархедор. – Я заслужил величайшую честь, о какой только мог мечтать. Я не подведу тебя, даже если это будет стоить мне жизни.

Редрих чуть слышно хмыкнул. Его глаза с оттяжкой, как-то нехотя метнулись к Рейнару.

– Герцог Рейнар, последний из рода Митровиц. – Король чеканил слова, словно клинок, – в его голосе не прозвучало ни единой теплой ноты. – Вот ты и пришел к своей вершине, сын мой. Ступай аккуратно. Я рассчитываю на тебя.

– Мой король, я не знаю никого, кто был ко мне так великодушен, как ты.

Неласково царапнув ногтями лицо у виска, Редрих притянул его к себе поближе. На миг яркие янтарные глаза встретились с мутными зелено-желтыми. Рейнар успел поймать презрительный прищур и зажмурился. Он не имел права отвечать на эту мимолетную угрозу. Да и что он мог противопоставить этой воплощенной властности, человеку, чье имя только что выкрикивала многотысячная толпа, едва сдерживавшая восторженный плач?

Короткий, похожий на укус поцелуй толкнулся в его лоб.

– Вместе мы защитим Бракадию и всех, кто нам дорог, – прошептал король ему на ухо, и в ладонь Рейнара на мгновение нырнула его рука. Потом Редрих резко отпустил его, почти оттолкнул и сам отпрянул.

Два крошечных зуба…

Рейнар был уверен, что потерял их навсегда на том берегу.

– Здар, Бракадия, – отозвался он и вскинул правый кулак в небо.

Латерфольт привел Шарку к незнакомой женщине. Та, хитро улыбаясь, отвела ее в дальнюю комнату, где стояло напольное зеркало, а рядом на стуле лежал новый подарок егермейстера. Шарка не сразу поверила, что это белое платье, расшитое жемчугом, действительно предназначено ей – оборванке, нищенке… шлюхе. Пусть из зеркала на нее смотрела уже не та чумазая беглянка, что смывала с себя кровь и грязь в приюте Хоболя, – но уж точно ей не по чину были эти длинные рукава до пола, совсем как у высоких особ, и белый, такой яркий, что глазам становилось больно на него смотреть.

Наконец портниха, утомленная ее медлительностью, грубовато усадила Шарку на стул перед зеркалом и принялась расчесывать спутанные волосы, чертыхаясь и причитая себе под нос. На улицах, что были видны из окна, мельтешили взволнованные люди. В Таворе царила веселая неразбериха, и имя Хроуста звучало чаще любого другого.

– Неужели он жив? – не сдержалась Шарка. Женщина на миг застыла с гребнем, погруженным в рыжую копну, но быстро взяла себя в руки и рассмеялась:

– Жив ли Хроуст? Жив ли Тартин Хойя? Да какая разница, если живо их дело!

– Тогда кто приехал в Тавор?

– Ян Хроуст, конечно же!

Похоже, в этом городе не один Латерфольт умел произносить много слов, не говоря в итоге ничего.

Едва Шарке, уже одетой в платье и пытавшейся привыкнуть к рукавам до пола, водрузили на голову цветочный венок, как Латерфольт снова вбежал в комнату. Он застыл перед Шаркой, приоткрыв рот – наверное, это была первая минута, проведенная им без движения за сутки, – и сдавленно простонал:

– Какая же ты красивая!

Кажется, он тоже пытался привести в порядок свою гриву, но вышло это не очень. Зато он облачился в диковинный наряд – церемониальный хиннский костюм зеленого цвета, украшенный узорами и костяными бусами. Это платье ему не шло и словно пригибало к земле, замедляя быстрые движения и собирая пыль подолом. За егермейстером по пятам, как тень, следовал Дэйн – тоже в веночке, а еще в новой рубахе и с неизменным трофейным кинжалом на поясе.

– Спасибо. – Шарка смяла рукава в мокрых от волнения ладонях. – А ты… Ты…

Он взял ее под локоть, не дожидаясь, пока девушка подберет слова, и улыбнулся, увлекая ее за собой:

– Пойдем!

Дэйн подхватил сестру под другую руку, и втроем они отправились на главную площадь Тавора, с которой ночью убрали все, чтобы расчистить пространство. На площади царило столпотворение, каких Шарка и Дэйн никогда не видели. В душе Шарки при виде такого количества людей расползался животный ужас. Но Дэйн, наоборот, улыбался широко, от уха до уха, наслаждаясь суетой.

Перед Латерфольтом люди почтительно расступались, отдавая короткое приветствие. Кое-где узнавали и Шарку, и несколько человек уже принялись выкрикивать ее имя во всю глотку. Наверное, это были те рабы, которых она освободила у границы… Но некоторые голоса звучали куда сильнее, чем можно ожидать от недавних пленников. Значит, к приветствию присоединялись уже и простые таворцы.

Другой Голос, который достался Шарке вместе с Даром, тоже давал о себе знать. Шарка не могла разобрать слов, но чувствовала, что он недоволен. От веселья, которое Голос испытал при первом появлении Латерфольта, не осталось и следа, и чем громче народ вокруг выкрикивал имя Шарки, тем сильнее в ней зрела тревога.

– Латерф, – прошептала она, боясь того, что собиралась сказать: – Это ведь… не из-за меня?

Егермейстер нахмурился, словно не понял вопроса. «Дура, зачем ты спросила?» – ругала себя Шарка.

– Прости, я, наверное…

– Что ты имеешь в виду, милая?

Отряд воинов в блестящих шлемах и с булавами на плечах громко приветствовал Латерфольта, перебив тонкий писк Шарки. Хинн нетерпеливо отдал честь, снова повернулся к девушке и, хотя та уже давила из себя вымученную улыбку, твердо сказал:

– Шарка, что тебя тревожит? Расскажи мне сейчас, не бойся! Мне ты можешь доверять, как себе.

«Этот день изменит все. Как тот, когда я встретил тебя»… Шарка жевала слова, не решаясь озвучить то, что крутилось у нее на языке. Неужели Латерфольт думает, что она – часть какого-то плана Свортека? Как объяснить ему, что ее и кьенгара в ту ночь не связало ничего, кроме постели? Что он просто воспользовался ее телом, как многие другие мужчины, а кроме своего семени и пота оставил Дар, о котором даже не упомянул и которого она не просила? Меньше всего на свете Шарке хотелось рассказывать Принцу Сироток, этому неожиданно ворвавшемуся в ее жизнь покровителю и защитнику, о той унизительной случайности. Но не будь ее, Латерфольт бы не сжимал сейчас ее руку, не смотрел на нее с неподдельной нежной тревогой… И раз он сам до сего момента об этом не спрашивал, значит, ему это не важно?

– Мы встречаем великого героя Бракадии в городе справедливых и свободных, – наконец заговорил Латерфольт, догадавшись, что первой она не начнет. – И ты – моя гостья. Я бы хотел, чтобы ты сама с ним встретилась и увидела, что у этого мира еще есть надежда. Как это случилось со мной, когда я его встретил… и когда встретил тебя. Вот и все.

Кажется, она могла бы вечность утопать в глубоком взгляде, но день брал свое: люди толкались вокруг, Сиротки требовали внимания своего Принца. Латерфольт улыбнулся, поднес дрожащую руку Шарки к губам и оставил на ее пальцах робкий колючий поцелуй.

«Хватит, – прикрикнула она на себя и на Голос, ревниво взвившийся, как потревоженная змея, когда губы егермейстера коснулись ее кожи. – Если не ему, то кому в этом мире вообще можно доверять?»

Толпа пыталась выстроить какое-то подобие живого коридора для гостей, но люди со всех концов Тавора – а бывший порт был немаленьким городом – продолжали стекаться к площади. Егери срывали глотки, пытаясь навести порядок и избежать давки. Новые люди все прибывали, облаченные в легкие доспехи и несущие в руках штандарты. Тавор словно снова затопило бурлящее море, на сей раз из человеческих тел.

Латерфольт подвел Шарку и Дэйна к возвышению, с которого площадь была видна чуть лучше. Тарра уже был здесь, напряженно глядя в сторону ворот. Егермейстер хлопнул Дэйна по плечу:

– Ну вот, братец, и сбывается твоя мечта!

Дэйн бешено закивал и неуклюже отдал честь, чтобы хоть как-то выразить Латерфольту восхищение. Тот тем временем повернулся к Шарке, бесстыже любуясь ею с головы до ног. От этого она снова почувствовала себя неуютно, как если бы своровала это платье. Хинн аккуратно поправил ее венок; кончики его пальцев скользнули вдоль рыжего локона.

– Я скоро вернусь к вам, обещаю, – произнес он. – Никуда не уходите.

Он кивнул Тарре, наклонился, словно хотел снова прикоснуться к Шарке, но одернул себя и нырнул в толпу. Жар бросился Шарке в щеки – их видела куча народа. Белое золото волос Тальды мелькало здесь же в толпе; а кроме егерей несметное множество глаз наблюдало за тем, как любимец и главный защитник города, о котором слагают песни, обращался с простой деревенской девчонкой как с равной. Причем как с равной, которая ему далеко не безразлична…

Шарка отвернулась, пытаясь спрятаться от чужих взглядов, как вдруг увидела на другом конце площади бледное лицо в обрамлении коротких волос, обращенное прямо к ней. Это особенное, знакомое лицо было единственным, в котором не читалось никакого восхищения или предвкушения. Морра опиралась на палку, но умудрялась сохранять прямую осанку, словно бросая вызов всеобщему счастью вокруг.

Даже отвернувшись от испепеляющего взгляда Морры, она чувствовала его кожей. Шарка снова принялась мять рукава, злясь на то, как много внимания привлекает чертово белоснежное платье. Но вдруг затрубили горны. Волна звука затопила каждый уголок города, звеня эхом в прибрежных скалах. Таворцы оглушительно закричали – и, подняв голову, Шарка увидела их.

Живого коридора оказалось недостаточно, и люди отскакивали назад, налетая друг на друга, но пытались хотя бы кончиками пальцев коснуться всадников. Те же, низко свешиваясь со своих коней, протягивали руки в ответ, ничего не опасаясь, полностью доверяя таворцам. Женщины и дети кидали цветы – все, что они смогли собрать в окрестностях. Всадники несли штандарты с единым для всех таворцев флагом: алым майским жуком с оленьими рогами на черном поле. Дэйн дергал Шарку за платье, тыкая во флаги, словно без него она бы не узнала этого воинственного жука, пусть и на ткани, а не на скалах и деревьях.

Латерфольт верхом на сером коне ехал впереди, прекрасный и гордый, выпятив грудь и без устали отдавая честь сердцем. Множество рук со скрюченными пальцами взлетали в воздух в ответ:

– Егермейстер!

– Принц Сироток!

– Латерф-Гессер!

– Старший Хроустов сын!

От шума разболелась голова; но едва Шарка рассмотрела всадника, что ехал за Латерфольтом, она позабыла о боли. Не нужно было знать ничего, чтобы понять, что это за человек.

Верхом на черном коне, огромном, как грифон, восседал старик. Нагрудная пластина его доспеха была покрыта вмятинами и царапинами, зато к наплечным пластинами были прикреплены оленьи рога – совсем как у жука на флаге. Меж этими рогами возвышалась голова, покрытая соболиной шапкой, из-под которой на плечи выбивались длинные седые волосы. Правый глаз всадника скрывала повязка; левый глаз, темный и цепкий, метал молнии, хотя рот старика смеялся. В правой руке он держал железную палицу в виде кулака, сжимающего шип, а левой пожимал и трогал все руки, протянутые к нему, без всякого опасения и лишь досадуя, что не все из толпы могут дотянуться до холки коня-великана.

– Здар, Ян Хроуст! – кричали в правой части площади.

– Здар, Ян Хроуст! – отзывались в левой.

– Гетман Обездоленных!

– Отец Сироток!

– Хроуст! Хроуст! Хроуст!

Гром посреди ясного неба не сравнился бы с грохотом Тавора. Казалось, вся Бракадия от Галласа до Митровиц сотрясалась от криков обожания и надежды. Хроуст закричал что-то в ответ, но его голос утонул в шуме. Ничуть этим не смутившись, он продолжил шествие за Латерфольтом, который то и дело оборачивался, чтобы взглянуть на свое божество.

Дэйн бросился было вперед, но Шарка – не без помощи демона, которого никто не заметил в толпе, – успела оттащить его обратно, чтобы не потерять в давке. Латерфольт тем временем миновал живой коридор и направил процессию прямо в толпу.

– Расступитесь, братья и сестры, – орал он, срывая голос, – вы все получите свое! Обещаю вам! А теперь – дайте дорогу!

Она вдруг осознала, что народ расступился прямо перед ней, и теперь Латерфольт, а за ним и Хроуст, поднимались на ее возвышение. Шарка растерянно обернулась почему-то к Морре, но ту поглотила толпа. Зато Тарра, поймав ее взгляд, взял под локоть, удерживая на месте, и сказал:

– Так надо. Ничего не бойся.

Латерфольт спешился и бросился к Шарке. Его коня подхватили под уздцы и увели с дороги. Громадный конь Хроуста тоже остановился, и несколько воинов бросились к старику, чтобы помочь спуститься с седла.

– По-вашему, я такая старая рухлядь? – беззлобно взревел Хроуст, и толпа взорвалась восторженным смехом. Он с удивительной ловкостью спрыгнул на землю, оказавшись невысоким, но плотно сбитым, и хромая, но уверенно зашагал к Шарке, Дэйну и Латерфольту.

– Латерф, – панически прошептала Шарка, но тот отскочил в сторону.

Сестра и брат оказались лицом к лицу с Яном Хроустом.

Стало вдруг очень тихо: люди замолчали как по команде, внимательно ловя каждое движение гетмана, мальчишки и девчонки в белом платье. Но ничего не происходило. Взор Хроуста задумчиво изучал Шарку, но Отец Сироток не спешил заговаривать. Похолодев от внезапной догадки, Шарка бросилась перед стариком на колени и низко склонила голову; Дэйн упал на землю рядом с ней.

– Нет. – Голос у Хроуста был совсем не старческий: глубокий и громкий, он без всякого усилия разливался по площади. – Встаньте, дети.

Они покорно поднялись на ноги. Хроуст вдруг сделал шаг назад и вскинул железный кулак с шипом, указывая на Шарку, но вглядываясь в тысячи лиц вокруг себя:

– Бракадия чертовски устала, – чеканил он слова, будто отбивал на наковальне каждый звук. – Король и его падальщики насиловали ее, унижали, издевались. И она решила: хватит! Бракадия отдала Дар нам!

Взгляд Хроуста вернулся к Шарке.

– Посмотрите внимательно. Запомните. Она – наша надежда! Она – наше спасение! Преклоните колено не перед немощным стариком, а перед ней. Перед Даром Бракадии!

Гетман поднял левую руку к широкой груди и резко вырвал из нее воображаемое сердце – а затем опустился перед Шаркой на колени.

Латерфольт упал на колени рядом с ним, и следом все как один сделали то же самое Сиротки и таворцы, Дети Хроуста, бывшие рабы, хинны вскинули в воздух свои сердца и припали к земле не перед своим долгожданным кумиром, восставшим из мертвых, а перед перепуганной простолюдинкой с приоткрытым от потрясения ртом. Дэйн что-то говорил Шарке, но она видела лишь слезы на его веснушчатых щеках, а потом ее строптивый брат вместе со всеми опустился на колени.

Только одна душа в Таворе не вскинула руку и не склонилась – но вряд ли из-за своей болезни. Морра скривилась и отвернулась. Шарка тоже отвела глаза.

«Да пошла ты к черту, Морра!»

Она приблизилась к Хроусту и взяла его грубую руку в свою.

Старик поднял голову и широко улыбнулся.

Вечером Шарка заметила, что ее белоснежное платье уже стало серым от пыли и копоти, но никого вокруг это не беспокоило. Рассевшись вокруг огромного костра, Ян Хроуст, егери Латерфольта и гетманы, приехавшие с Хроустом, наперебой рассказывали друг другу истории, которые случились с ними за годы в разлуке.

Шарка и Дэйн, которые сидели здесь же, как почетные гости, жадно прислушивались к рассказам. Сиротки, которые назвали себя так в день, когда было объявлено о смерти Хроуста, решили сохранить это звонкое имя, хотя «сиротками» никогда по сути и не были. Вот только из рассказов Шарка так и не поняла, как это вышло. Ясно было лишь, что, пока Латерфольт отстраивал за Нитью свой город, Хроуст и его ветераны отсиживались в неприступных горах Галласа, выжидая, когда придет пора вернуться.

Кто-то обронил, что ждали «знака от нашего общего друга», и при этом все взгляды обратились к Шарке. Тогда-то она, прячась от них, уставилась на свое платье и заметила, что празднество не пощадило его белизну. Но очень скоро разговор перетек в другое русло. Дети Хроуста – так называли себя самые близкие к великому полководцу воины, включая Латерфольта, – весело обсуждали только им понятные истории, шутили и передавали друг другу боги знают какую по счету кружку пива. Только зычный голос Хроуста звучал все реже. Подняв голову, Шарка встретилась с его взглядом – старик пристально изучал ее своим единственным глазом. В седых усах блуждала рассеянная улыбка.

Дэйн дернул Шарку за рукав. «Спроси, как он выжил!» – показал мальчик. Хотя он жадно пытался вникнуть в каждую историю, вопрос терзал его весь день. Дэйн уже не раз показывал его Шарке и, наверное, сам задал бы, если бы мог.

– Дэйн, но как же… – растерянно прошептала Шарка.

Хроуст взмахнул рукой, и все голоса утихли. Он подался корпусом вперед, уперевшись локтями в колени, и повернулся к Дэйну:

– Ты спрашиваешь, как я выжил?

В изумлении тот приоткрыл немой рот и замер, захваченный врасплох. Хроуст был третьим человеком на памяти Шарки, кто понял Дэйна – не считая Дивочака, который скорее догадывался, что мальчик пытался ему сообщить, и самой Шарки, которая знала его язык.

Бедняга Дэйн не мог пошевелить и пальцем, стремительно краснея под взглядом Хроуста. Шарка, запинаясь, пришла на помощь брату:

– Да, пан Хроуст…

– Никаких панов! – перебил тот резче, чем, видимо, сам рассчитывал, потому что тут же спрятал неловкость за мягким смешком. – Это хороший вопрос, Дэйн. – Услышав свое имя из уст героя, тот судорожно втянул в себя воздух. – Я отвечу тебе на него лично. Я отвечу на все вопросы, какие у тебя только есть.

– Ты еще и язык немых знаешь? – спросил один из Детей Хроуста – долговязый рыжий гетман Кирш, самый болтливый из собравшихся.

– У меня был друг детства, Петр Чорный. Немой. Мы с ним были неразлейвода. Когда в нашей деревне случалась какая-то шалость, все знали: спрашивать надо с Громкого Яна и Тихого Петра.

Воеводы Хроуста захихикали.

– Ну, с тех пор ничего особо не поменялось! – воскликнул Кирш.

– В день, когда сожгли Тартина Хойю, он бросился на стражников. Его схватили, допрашивали, пытали, когда он не ответил на вопросы. Думали, что он издевается над ними, потому и не говорит… Они запытали его до смерти и вышвырнули тело на помойку.

В оглушительной тишине говорил лишь костер, лениво выбрасывая в небо снопы искр. Никто не решался заговорить после слов Хроуста, который тем временем наполнил кружку пивом и, как ни в чем не бывало, весело продолжил:

– Я буду наглым, Шарка. Покажешь мне Дар?

Она ожидала этой просьбы и скорее удивилась тому, как поздно она прозвучала. Девушка с готовностью вскочила на ноги, едва не запутавшись в полах платья. Воздух рядом с ней начал медленно оживать: сначала зажглись глаза-жемчужины, затем они начали обрастать мглой.

Демон, которого лепила Шарка, оказался похож на охотничьего пса. Она старалась изо всех сил, напрягая воображение, чтобы произвести – впервые в жизни! – красивого призрака без множества лап, голов, пастей и глаз. И вот изящная, похожая на борзую, хоть и по-прежнему пугающая тень подплыла к Хроусту и стала виться вокруг него. Гетман, на лице которого не отразилось ни намека на испуг, протянул к ней руку – и тень, коснувшись ее носом, растворилась, смешавшись с языками пламени.

Воины Хроуста захлопали в ладоши. Громче всех ликовал Латерфольт, что не укрылось от внимательного взгляда гетмана.

– Латерф, – довольно протянул он, поднимая свое пиво, – ай да везучий сукин сын!

– Да что я-то! Это все Шарка-волшебница, – расплылся Латерфольт в улыбке и, сунув свою кружку Тарре, кинулся к девушке. Шарка хотела выйти ему навстречу, но неуклюже оступилась и упала прямо в его руки. – Бедняжка, ты так устала… Друзья! Вы простите нас? Я думаю, нашей гостье нужен покой!

«Можно я останусь?» – взмолился Дэйн, обращаясь не к сестре, а к Хроусту.

– Оставайся. Латерф, отведи ее и… Да можешь не возвращаться. Наговориться еще успеем!

– Пан Хроуст, – произнесла Шарка, забыв о его просьбе, но гетман не стал ее поправлять. Она замялась, не зная, как собрать в нечто осмысленное слова почтения и благодарности, но Хроуст произнес:

– Ступай, дочка. Впереди много времени.

Латерфольт приобнял ее за плечи и повел прочь от костра. Они миновали город – шумный, празднующий, горящий в ночи. На улицах гремели музыка и смех, и каждый, кто встречал егермейстера и Хранительницу Дара, принимался кланяться и отдавать честь сердцем. Латерфольт спешил. Шарка едва поспевала за ним и не сразу осознала, что ведет он ее не к особняку, но на пустынный берег, где в свете полной луны волны набрасывались на ушедшие в пучину развалины.

Они не говорили. Она не спрашивала, зачем он привел ее сюда, словно желая спрятать свое сокровище от чужих глаз. Латерфольт по-прежнему обнимал ее за плечи, прижимая к себе все крепче при каждом дуновении ветра.

– Шарка. – Его голос прозвучал близко, как никогда раньше, у самой ее щеки; его дыхание щекотало кожу. – О, Шарка… Интересно, представляешь ли ты, что натворила своим появлением?

– Латерф, я… Я ничего…

Он уткнулся лбом в ее лоб: черные глаза – прямо напротив ее глаз, сильное молодое тело – горячее, чем жар костра.

– Я даже не знаю, что такого я сделала, – лепетала Шарка. Шум моря съедал ее голос. – С того дня я просто шла, словно в темноте, и даже теперь ничего не понимаю…

– Я все объясню, обещаю, – ласково ответил Латерфольт. – Ты больше не в темноте и никогда туда не вернешься! Потому что ты и есть свет.

Его губы прильнули к ней бережно и робко, словно спрашивая разрешения. Она, не колеблясь, впустила его в себя, вцепившись в растрепанную гриву. Мир ушел из-под ног. Голова закружилась, и не осталось ничего, кроме его рук, его губ – и волны чужих воспоминаний, обрушившихся на нее в одно мгновение.

XVII. Обещания

Стрела попала точно в яблоко, в самую его сердцевину. Покачавшись на ветке, оно нехотя упало в траву. Вилем торжествующе воскликнул, подобрал расколовшиеся половинки и сунул одну в рот.

– Эй, урод!

– Тебе кто-то разрешал трогать яблоки?

Кулак пролетел в пяди от лица, но юркий Вилем успел пригнуться так быстро, словно ему это не стоило никаких усилий. Трое братьев – близнецы Борек и Робин и старший Бучек – угрожающе обступили его. Все они были как на подбор крупные, белобрысые, с рыхлой мягкой кожей, совершенно не похожие на щуплого смуглого Вилема с узкими глазами. Как же много значит материнская кровь! Казалось, у него с единокровными братцами нет ни единой общей черты.

– Я тебя спрашиваю, пиздоглазый, – не унимался Бучек, наступая на Вилема. – Кто тебе разрешал тырить яблоки?

– Ой, да ну вас, – неразборчиво пробормотал Вилем: яблоко по-прежнему было зажато у него в зубах.

– Что «да ну вас»? Это соседские яблоки! Твоя хиннская мамаша не говорила тебе, что воровать нехорошо?

– Не-а. Зато твоя мамаша сказала мне, что вчера ночью я был очень хорош.

Он позволил им подойти слишком близко и не успел ускользнуть: Робин схватил его за куртку и швырнул на землю под ноги братьям. Побои Вилем переносил стойко, почти равнодушно; он давно привык к ним, как и к «пиздоглазому» и шуткам про мамашу. К тому же за мелкие проступки братья Латерфольты наказывали несильно, чтобы не навлечь на себя гнев отца. Вскоре пинать неподвижное тело им наскучило, и Бучек поставил Вилема на ноги.

– А про яблоки придется рассказать папе, – заметил он. – Дядька Богоуш такой тип. Заметит. Лучше самим…

– Все заметит, он их каждый день считает, – согласился Борек.

– Лучше рассказать, иначе всем будет худо, – добавил Робин.

– Ох, ладно! – вскричал Вилем и взял свой маленький лук. – Будет вам…

Он принялся добывать братьям яблоки, время от времени беззлобно огрызаясь на чушь, которую они несли за его спиной.

– Вот поэтому вас, хиннов, и не любят!

– Потому что мы делаем за бракадийцев всю грязную работу?

– Нет, потому что вы преступники и воры!

– Но я ведь наполовину хинн, значит, полувор. На другую половину я помогаю бракадийцам, которые не умеют стрелять из лука.

– Слышь, ты ебало-то свое завали!

Он любил братьев. В их деревне, где бракадийцы жили в унизительном для них соседстве с хиннами, случались такие истории, что Вилем знал: ему еще крупно повезло.

Четвертое яблоко упало на землю. Вилем был горд собой: он сбил четыре яблока всего одной стрелой, но радости пытался не выдавать. Латерфольты хвастовства не любили. Пусть лучше их рты будут заняты яблоками. Вилем обернулся и столкнулся взглядом с Лютобором – своим отцом. Тот наблюдал за детьми, оперевшись на плетень. Поймав взгляд Вилема, Лютобор усмехнулся одним краем рта – недобрый знак.

– Нам конец, парни! – охнул Вилем.

Бучек, Борек и Робин даже не обернулись – им все стало ясно и так. Побросав яблоки, они убежали из чужого сада, оставив Вилема наедине с отцом и уликами, которые валялись прямо под ногами. Робин напоследок громко шепнул: «Это все он!» – и ткнул в младшего толстым пальцем.

Ни один из сыновей не был похож на Лютобора: Бучек, Борек и Робин были слишком толсты, Вилем – слишком смугл. Отец их, тонкий, белокожий до прозрачности, немногословный, похожий на призрака, казалось, в создании собственных детей вообще не участвовал.

– Опять за свое?

Мальчик виновато свесил голову и уставился на проклятые яблоки.

– Прости…

– Я не про это. – Лютобор подошел поближе и принялся отряхивать одежду сына от пыли, вытаскивать из волос листики и травинки. – Почему ты позволяешь им с собой так обращаться? Почему никогда не сопротивляешься, даже не пытаешься объяснить, что они неправы?

– Объяснить? – неподдельно удивился Вилем. – Им?

– А что? Ты считаешь своих братьев слишком тупыми?

– Нет, это они считают меня слишком узкоглазым, хе-хе!

Лютобор вздохнул. В конце концов, он нес такую же ношу, если не тяжелее. Всего одна-единственная шалость в отсутствие жены обернулась для него катастрофой.

Мать Вилема – простолюдинка-хиннка, которая шила жене Лютобора платья, – провела с ребенком всего пару месяцев, а затем подкинула его на крыльцо дома Латерфольтов и сбежала подальше от унизительной клички «совратительницы бракадийских мужей», от презрительных взглядов и мелких гадостей односельчан. Лютобор, всегда гордившийся своей честностью, признался во всем жене и взял бастарда под крыло, к остальным троим, «белым» сыновьям. Мирена скандалила целую неделю, но в итоге разрешила оставить младенца, чтобы подарить своим сыновьям игрушку, а мужу – вечное напоминание о его позоре.

– Вилем, я много раз говорил, – Лютобор взъерошил жесткие густые волосы сына, – что ты не всегда будешь бастардом. Очень скоро я сделаю так, что тебя признают, и никто не посмеет даже заикнуться, что ты не бракадиец.

– Никого из хиннов еще никогда не признавали.

– Все изменится, сын. Ты знаешь, кто такой Ян Хроуст? Знаешь, какой станет Бракадия, когда он отберет корону у поганого Редриха, который ничего не умеет, кроме как развязывать войны и сжигать на костре невинных? Я верю в Яна Хроуста! – В голосе Лютобора звенела надежда. – Ты станешь Латерфольтом. Обещаю тебе.

«Обещаю тебе».

Вилем сидел там же, под яблоней, а голова Лютобора лежала у него на коленях, уставившись стеклянными глазами в затянутое дымом небо. Дом Латерфольтов горел, выплевывая из окон снопы искр. Слуги давно разбежались, бросив хозяина, его жену и детей на произвол судьбы.

Закованные в железо воины с факелами не стали тратить стрелы на мальчишку-хинна. Откуда им было знать, что в нем последнем течет кровь предателя Латерфольта, который днем прикидывался порядочным землевладельцем, а по ночам со своими приспешниками обсуждал, как примкнуть к Яну Хроусту? Но теперь все изменники лежали бездыханные в своих домах. Вместе с ними убили детей и жен – ибо разве можно ждать верности от выблядков предателей? Их дома пожирало пламя, их пожитки грузили в телеги, чтобы пополнить ими королевскую казну, истощенную братоубийственной войной. Лес флагов с черными грифонами вырос в округе вместо деревьев, которые тоже сожгли – просто на всякий случай, чтобы тем, кто уцелел, было неповадно устраивать сходки в лесу.

Но Вилем вспомнит об этом позже. А в ту минуту для него не существовало ничего, кроме мертвой головы с запекшейся кровью на светлых волосах. Он умолял отца проснуться, ожить, найти Бучека, Борека и Робина и их противную мать – они наверняка живы, просто спрятались! – и убежать куда угодно с этого пепелища…

Потом Вилем поднял тяжелую, раскалывающуюся от боли голову и увидел всадника, приближавшегося к разоренному дому. «Он приедет на огромном коне, с палицей наперевес, с повязкой на глазу и огромными оленьими рогами на доспехе, – рассказывал Лютобор сыну. – Мы присоединимся к братству, где никому нет дела до того, белый ты, черный или, может, зеленый. Там и отвоюем свою правду!»

Вилем бережно уложил отца на землю, вскочил и понесся сквозь дым и пепел к темной фигуре. Всадник уже спешился одним ловким прыжком и шел мальчику навстречу. «Разве у Хроуста черные волосы? – удивился Вилем, когда порыв ветра разогнал копоть. – И где повязка на глазу? И почему в руке – меч, а не знаменитая палица?»

От ужаса он застыл как вкопанный. Высокий мужчина с бледным, как у отца, худым лицом, облаченный в черное и сутулившийся, точно ворон, остановился напротив. В глубоких глазницах светились две белые луны, будто глаза кошки в темноте. Об этом человеке Лютобор тоже рассказывал – но то были страшные истории.

– Ну? – каркнул Свортек и широко ухмыльнулся.

Тощее тело Вилема пронзила боль – на мгновение он подумал, что колдовство Свортека уже отправляет его вслед за отцом. Но боль отступила, и следом пришла оглушающая ярость. Угловатая фигура кьенгара, его испачканные в грязи руки и ухмылка хищника уже не пугали мальчика – его поглотило другое.

Ненависть. Ненависть.

Белое лицо отца, туча стрел, торчащих из его груди…

Ненависть!

Вилем схватил с земли большой камень, размахнулся и швырнул в мага со всей силы.

Свортек даже не попытался увернуться. Камень ударил его в грудь. Кьенгар зашипел, покачнулся, но устоял на ногах и снова уставился на мальчика.

«Ну, что же ты! Убей меня!» – вопил Вилем про себя, но из его уст не вылетало ни слова. Свортек тоже молчал. С его рук не срывались ни летучие демоны, ни сгустки огня. Лишь ветер ерошил патлы, да беспокоился конь за спиной.

Глаза Вилема застлала пелена. По телу прошла дрожь, рот против воли скривился, и маленький хинн осел на землю, рыдая и воя. Когда он поднял голову, Свортек уже исчез.

– Отпусти его, мальчик.

Вилем вцепился в труп отца еще крепче и зарычал. Кто-то встряхивал его раз за разом. Низкий голос уговаривал его уже целую вечность. Чужак был не один: несколько человек ходили по двору Лютобора и переговаривались, но Вилем даже не пытался прислушаться к их словам. Ему было все равно. Только этот громкий голос, низкий и мощный, как горн, не желал убраться ко всем чертям.

– Отпусти его, маль…

– Оставь меня в покое! – заорал Вилем и попытался наугад пнуть незнакомца, но сильные руки вдруг подхватили его за шкирку и протащили по земле, заставив выпустить тело отца из рук. Вилем завизжал. Он раскрыл глаза, чтобы расцарапать и разбить морду обидчику, но яростные слова застыли на его губах.

Единственный зрячий глаз, не скрытый повязкой, смотрел на него строго, но без злости. Палицы в руках воина Вилем не увидел, зато рассмотрел на плаще нашивку в виде рогатого жука.

– Ян Хроуст? – глупо спросил он. – Я сплю?..

– Лучше бы спал, – печально ответил Хроуст. – Как тебя зовут?

Вилем на мгновение опешил: редко кто интересовался его именем, стоило людям рассмотреть чужеземное лицо. Но Хроуст терпеливо ждал ответа, пристально глядя на измазанного в грязи и пепле мальчишку.

– Я… Вилем… Латерфольт.

Впервые в жизни он назвал себя Латерфольтом вслух, еще и перед героем своих грез. Героем своего отца, бездыханного на выжженной земле.

– Увы тебе, Латерфольт, – отозвался Хроуст. – Ты пойдешь со мной?

Шарка не помнила, как они добрались до особняка. Ее словно разделили надвое: одна Шарка, опьяненная, не помнящая себя, утопала в любви и желании, вторая же смотрела историю бастарда и его семьи, как сон наяву.

Латерфольт не заметил ничего подозрительного. Он явно был не в состоянии вообще что-либо замечать. «Пойдем домой», – прошептала Шарка, пока за ее пеленой блаженства маленький Вилем рыдал у трупа отца. Взрослый Вилем послушно подхватил ее на руки и понес в особняк.

В комнате было светло: луна благоволила этой ночи. Латерфольт запер дверь на ключ. В серебряном свете блеснули его широко распахнутые глаза. Он стряхнул с себя хиннский плащ, прошелся прямо по нему и бросился на кровать к Шарке, все еще одетой в нелепое грязное платье. Латерфольт припал к ее рту, на сей раз не спрашивая разрешения. Губы его, не встречая сопротивления, скользили все ниже, к шее, к вырезу платья…

– Латерф, – прошептала Шарка. В ответ он промычал что-то, продолжая ласкать ее шею и грудь. – Латерф! Подожди!

– А? – он поднял голову. Лишенное всякой мысли лицо егермейстера вдруг стало невинным, детским, несмотря на худобу, оспины и бороду. Таким же, как, наверное, было у маленького Вилема, когда отец обещал ему, что Ян Хроуст победит и признает его Латерфольтом.

На глазах Шарки выступили слезы. Она уже давно чувствовала их, даже там, на берегу, пока он целовал ее, не подозревая, что она видит внутренним взором. Она спрятала лицо в ладонях.

– Шарка, – растерялся Латерфольт. – Я сделал что-то не так?

– Нет, просто…

Вилем, маленький изгой Вилем, баюкающий на коленях окровавленную голову отца, стоял перед ее глазами.

– Я не могу… Ты же знаешь, кем я… Что я… Я грязная! – Шарка наконец отняла руки от лица. Слезы в глазах размыли Латерфольта, но она все еще видела перед собой испуганного мальчика.

– Шарка, – прошептал Вилем и обхватил ее, прижал к себе, как ребенка, и стал медленно раскачиваться, пока она бормотала бессвязные слова, уткнувшись в его грудь. – Шарка, я так не думаю. Для меня ты – самое чистое, самое прекрасное существо на свете, милая…

Как ей было объяснить, что она и вправду грязная? Всю жизнь самое отвратительное отребье использовало ее для утоления своей похоти, и никто не видел в ней ничего чистого и прекрасного. Но вдобавок теперь она содержала в себе еще большую мерзость – ту самую, что выжигала целые деревни вместе с женщинами и детьми, что хохотала, пока демоны разрывали людей в клочья, искалечила тысячи судеб, включая судьбу самого Латерфольта…

Как же он не понимает?

Голос Свортека, сила Свортека, воспоминания Свортека – все это осталось в ней. Как можно полюбить того, кто содержит в себе такое великое зло?!

Но Латерфольт, похоже, вправду не понимал.

– Прости. Я слишком поспешил. Я не хотел тебя пугать…

– Ты здесь ни при чем.

– Я не хотел тебя расстраивать, я просто… Боги, какой же я дурак…

– Нет! – закричала Шарка. – Не смей говорить так о себе!

Разве имеет право она, чудовище, грязная шлюха, так вести себя со своим спасителем, который принял ее как равную, который впервые в жизни не захотел ее использовать, а вместо этого защищал, оберегал, гордился?

Слезы высохли. Шарка выбралась из объятий Вилема, упала перед ним на колени, принялась быстро, яростно развязывать шнуровку на его штанах и взяла в руку твердый горячий член.

– Нет, нет, нет, – бормотал Латерфольт, пытаясь убрать ее руку, но она лишь вцепилась в него крепче.

– Ты не хочешь?

– Хочу, но… – Он изо всех сил боролся с собой, судя по тому, как яростно пульсировала его плоть в ее руке. – Шарка… Я просто хочу, чтобы ты тоже этого хотела.

Он крепко сжал ее руки в своих и мягко, но уверенно увел их от паха. Шарка больше не настаивала, оставшись сидеть на коленях. Вихрь чувств унесся прочь, оставив тупое онемение: она уже ничего не понимала. Латерфольт зашнуровался, помог Шарке сесть обратно на кровать и подобрал с пола плащ.

– Латерф… Вилем.

Егермейстер, уже отпиравший дверь, обернулся, удивленно приподняв брови при звуке своего имени.

– Останься, – попросила Шарка. – Просто поспи со мной.

– Хорошо, – отозвался он без раздумий.

Они легли в постель, не раздеваясь; он – чуть в стороне, словно боясь прикасаться к ней. Какое-то время они молча лежали, глядя в потолок и ничего не говоря. Затем их словно притянуло друг к другу, и они уснули, вжавшись одна в другого – рыжие волосы на черных, рука в руке…

А потом Шарка увидела новый сон.

– Мархедор говорит, что это поклеп, и я с ним отчасти согласна. Разве мог такой набожный человек, как Тартин Хойя, основать общину свободной любви и спать с кем попало, проповедуя о праведности и чистоте?

– А Мархедор что, свечку в общине держал?

– Нет, но согласись… Это же Хойя…

– Вот именно, Хойя! Нищий болтун из Нижнего Города, дорвавшийся до власти со своими бреднями!

– Но Мархедор говорит, что…

– Мархедор, Мархедор! Ты к нему неровно дышишь, что ли?

Красивая черноволосая девушка остановилась и выпучилась на кьенгара, прижимая к груди букетик, который все это время собирала. Тот тоже остановился, наслаждаясь ее замешательством. Латерфольту со спины не было видно Свортека, но, судя по выражению лица его юной сучки, он угрожающе гримасничал, пока не расхохотался:

– Боги, Морра, ты всегда такая серьезная, как ведьма на костре! Я шучу. Мне плевать на твоего Мархедора. На всех твоих любовников… Ай!

Букетик полетел великому кьенгару в голову, и Морра набросилась на него, колотя маленькими кулачками:

– Ты же знаешь, как я ненавижу эти шутки!

Латерфольт поймал на себе вопросительные взгляды егерей. Он и сам пребывал в замешательстве: они слушали этот милый, совсем не вяжущийся с образом Свортека бред уже больше часа, преследуя кьенгара и девушку в лесу. Егери нервничали, луки дрожали в их руках, но Латерфольт знал: правильный момент еще не наступил. Пусть зайдут глубже в лес, который он и его люди знали как свои пять пальцев и который Свортек так любезно согласился посетить.

Пусть отвлечется со своей сосалкой. Так было бы даже удобнее…

– Замолчи, женщина! – Свортек схватил Морру за запястья и завалил в траву. – Хватит верещать! Этот лес кишит Детьми Хроуста, как крыса блохами.

«Как же ты прав, ублюдок»… Но Морра отчего-то не спешила подниматься и лежала, уставившись в одну точку на земле рядом с собой. Свортек тем временем огляделся: егери вжались в землю и в сумраке кьенгар их не увидел. Кривая усмешка перекосила его лицо, когда он снова повернулся к Морре, едко хихикая:

– А ведь Златопыт порывался взять меня с собой на очередную миссию! Я бы дорого дал, чтобы увидеть его лицо. И Редриха, которому придется поспать без меня за дверью. Наверняка он Златопыта туда и поставит на этот раз, ха-ха… Морра?

Он наконец сообразил, что молчание спутницы прерывают тихие всхлипы. Она подняла голову, и в тусклых лучах осеннего солнца блеснули на щеках слезы, такие странные на чистом высокомерном личике.

– Перестань, это всего лишь птенец. – Кьенгар опустился на колени рядом с ней. – Не надо искать смысл там, где его нет.

– Он был такой же, – всхлипнула ученица. – Такой же крошечный… Мертвый…

– Его вообще не должно было быть. Ты же знаешь, так лучше для всех. Представь, если бы ты его не…

Зря он это сказал: его неуклюжее карканье заставило Морру содрогаться в рыданиях, которые она больше не могла сдерживать. Свортек поморщился; смущение и досада на его зловещей физиономии выглядели почти комично, и было видно, как он судорожно соображает, пытаясь подобрать слова получше. Рука Свортека легла на тонкое плечико. Рука Латерфольта аккуратно вытащила из колчана стрелу и положила на тетиву.

Вот он, правильный момент… Острый слух молодого егеря уловил, как остальные следуют его примеру, но он не собирался их ждать. Он был охотник и прекрасно знал, сколько стоит доля секунды.

С очередным всхлипом Морры Латерфольт резко выпрямился. Ему потребовалось мгновение, чтобы натянуть лук и спустить тетиву. Зоркий взгляд успел поймать, как Свортек вскинул голову прямо навстречу стреле…

Но Свортек и Морра уже скрылись за пеленой тумана, растекшегося по лесу, как жидкий дым. Латерфольт еще никогда не видел, чтобы демоны возникали так быстро, словно обрушившаяся из ниоткуда слепота. Из тьмы раздался тонкий визг:

– Свортек, нет!

Кажется, попал…

– Ах ты, ублюдок!

Не попал.

Тьма рассеялась, и из клубов мглы, собирающейся в крылатых тварей, вырос кьенгар. Его лицо со скулой, залитой кровью, мелькнуло лишь на мгновение, но злобный взгляд успел впиться в Латерфольта.

– Отступаем, – сдавленно рыкнул тот и понесся вслед за егерями в глубь леса, слыша, как за спиной ломаются ветви и шумит листва. Он бежал изо всех сил, не оборачиваясь, но и так догадывался, что мог бы там увидеть. Перекошенное яростью и залитое кровью лицо Свортека стояло перед его внутренним взором, и он успевал лишь перепрыгивать через корни и следить, чтобы никто из егерей не отставал.

«Ничтожество!» – прозвучало в его голове громче, чем шум за спиной и тяжелое дыхание товарищей.

– Заткнись, – процедил Латерфольт сквозь зубы, выбегая на каменистую поляну.

Спрятавшись за камнями и заранее приготовленными укрытиями, Латерфольт и его люди дрожащими руками доставали стрелы из колчана, стараясь не смотреть в чащу леса. А ее на глазах поглощала та самая непобедимая армия, против которой был бессилен даже Ян Хроуст с его стратегическим гением. На лицах людей из лесного братства застыло напряжение, кто-то бормотал себе под нос. «Они готовятся принять смерть», – подумал Латерфольт, когда до него донеслась молитва на хиннском. Они пошли за ним, поддержали его безумную идею – и вот куда она их привела… Если бы он только подождал еще немного…

– Держимся плана, – прошептал он своим егерям. – Успокойтесь. Мы сцапаем этого уебка!

– Довольно, Латерфольт. – Сиплое карканье перебило его, и Свортек в окружении своих демонов наконец выступил в центр поляны. – Мы так не договаривались.

Крылатые твари собрались вокруг него, как трепещущий живой щит, щелкая клыкастыми клювами. Но кьенгар не собирался двигаться дальше. Зажимая ладонью распоротую стрелой щеку («Ничтожество! Промахнулся всего на пядь!»), он пристально всматривался в лесную чащу или, скорее, внюхивался, как волк, обшаривая взглядом кустарник. Латерфольт ничего не соображал в магических штучках, но отчего-то знал: кьенгар чувствует каждое сердце, тяжело бьющееся в этих кустах. Ему не нужно их видеть, чтобы знать, что они здесь…

– Тупица, я пришел с миром! – кричал кьенгар, пока пространство вокруг него щерилось пастями и крыльями. – Прекрати это и выходи, как обещал, без оружия, один!

– Отступайте, – прошептал Латерфольт, едва чувствуя скованные ужасом конечности. Слов Свортека он почти не слышал: их перебивали проклятия, которые рычал в его голове внутренний голос: «Как тебе вообще пришло это в голову? Неужели ты правда думал, что сумеешь одолеть Цепного Дракона после всего, что…»

– Я сделаю это сам, – сказал он.

– Латерф, нет! – шелестели в ответ голоса его верных дуралеев, готовых от страха потерять сознание.

– Мы не оставим тебя, – добавил Нухаг.

– Я сказал, убирайтесь!

– Выходи, лисеныш. Не трать мое время…

Словно показывая свои мирные намерения, Свортек махнул демонам рукой, и те припали к земле, открывая своего хозяина в полный рост. Отлично! Латерфольт тем временем накладывал на тетиву сразу две стрелы. На этот раз он не промажет.

– Убирайтесь, – снова прошипел он.

– Нет, Латерф…

– Латерфольт!

Как и в прошлый раз, он поднялся так резко, что каждая мышца в теле отозвалась болью. Тетива тонко взвизгнула, стрелы сорвались во вскинувшийся мрак – но на сей раз он оказался быстрее. Свортек оглушительно закричал; егери, подобно предводителю, спустили стрелы в бурлящее темное марево один за другим. Нухаг торжествующе вскрикнул и бросился вперед, к мечущемуся по поляне рваному облаку. Латерфольт кинулся следом, протягивая руку, чтобы схватить товарища-хинна за плащ.

Вопль застрял в его горле, когда ткань выскользнула из кончиков пальцев. Но торжествующий крик Нухага успел вырваться из глотки – и сразу сорвался в вой. Из облака, скрывавшего Свортека, выскользнула в змеином броске голова. Костистый клюв поддел грудь Нухага, словно на крюк, и поднял высоко над землей. Тень трясла тело, разбрызгивая кровь по поляне. Из разорванного живота хлынули внутренности, как толстые веревки…

Латерфольт не успевал думать: все происходило слишком быстро. Темное пятно скрыло рычащего Свортека. Он посылал стрелы в демонов наугад, но те не достигали цели, как и стрелы остальных егерей. Странно, но демоны просто стояли, защищая хозяина, и не торопились растерзать остальных егерей. Нухаг уже почти не кричал; только лился с неба красный дождь, пока голова на длинной шее мотала тело, как бешеный пес куклу…

– Я предупреждал тебя, что случится, если ты выкинешь подобную дурость!

Голос Свортека затмил собой все: хрипы умирающего, крики живых, рычание демонов и треск луков. Латерфольт вдруг ощутил, как сам поднимается в воздух. Что-то крепко сдавило его запястье, заставив выронить лук. Стало трудно дышать: он опустил голову, ожидая увидеть в своей груди черный клюв, потрошащий его заживо, но увидел лишь огромную лапу, которая сжимала его, как новорожденного щенка, поднимая над поляной. Потрясенные лица его людей, которых он привел на смерть, будут последним, что он увидит перед вратами небесного Хинн-Гессера…

– Я расправлюсь так со всеми твоими недоносками, если ты не уймешься!

Удушье медленно лишало его сил, но за пеленой, заволакивавшей глаза, Латерфольту удалось рассмотреть Свортека. Хоть какая-то радость перед тем, как все закончится: его стрелы торчали из груди и бока кьенгара. Но какого черта он все еще жив?

Теперь уже не важно… Латерфольт закрыл глаза.

Его сбросили на землю, как мешок, заставив закашляться и на несколько мгновений забыть обо всем.

Рядом шлепнулось мертвое тело Нухага. Латерфольт ощутил на лице горячие брызги и вонь разорванной утробы. Сквозь биение крови в ушах он слышал, как егери отступают обратно в заросли, но их тетивы время от времени все еще свистят, спуская стрелы. Земли по-прежнему не было видно под лапами демонов. Лишь сапоги из кожи какой-то невиданной рептилии остановились прямо перед глазами молодого хинна…

– Давай поговорим, как мы и собирались. – Судя по голосу, Свортек тоже пытался успокоить сбитое дыхание. – Отошли своих людей.

– Я уже говорил с шавками короля, мне хватило! – прокричал Латерфольт лоснящимся сапогам. – Сегодня, в этом лесу, ты умрешь! Я обещаю!

– Я – нет, а вот твои друзья…

Крики товарищей стали последней каплей: видимо, Свортек все же послал демонов в атаку. Латерфольт поднял голову: его тело больше не сковывала тяжесть гигантской лапы, но теперь мрачное воинство выстроилось перед егерями. Из лесного братства пока никто больше не погиб, битва замерла, но в любую минуту могла возобновиться.

Хватит им отвечать за его безрассудство. Он махнул рукой и кивнул на лес. Егери пытались было спорить, но Латерфольт хрипло крикнул:

– Вы слышали! Уходите! Это приказ!

Егери, чуть помедлив, отступили обратно в лес. Когда их шаги затихли в отдалении, демоны Свортека, как по команде, растворились в воздухе. Кьенгар и хинн остались в компании разорванного бедняги Нухага. Латерфольту казалось, что остекленевшие глаза продолжают с недоумением следить за ним, словно ожидая нового приказа.

Свортек проковылял к ближайшему дереву, оперся о ствол спиной и принялся осматривать раны. Демонический «щит» действительно успел спасти его в последние секунды: первая стрела Латерфольта рассекла кьенгару скулу и даже отхватила часть уха, вторая и третья на пару пальцев не достали до сердца. Латерфольт поднялся. Лук он выронил, когда Свортек поднял его в воздух. Оставалось лишь прикинуть, успеет ли он выхватить из-за пояса кинжал…

– Ну неужели, блядь, – как ни в чем не бывало произнес Свортек. Он снова внимательно наблюдал за егерем, не отнимая от раны на щеке ладони, странно светящейся синим, – ты говорил не с теми шавками. И не о том.

– Знай, колдун, – громко ответил Латерфольт, как бы случайно заводя руку за поясницу к ножнам, – что если ты вздумаешь…

– Убери клешню от кинжала! Когда я вздумаю, ты уже ничего не сделаешь. Если бы я хотел «вздумать», то не уговаривал бы тебя, как девчонку.

Латерфольт убрал руку. Момент был упущен; на сей раз он точно разделит судьбу Нухага.

– Между прочим, мой король назначил за твою голову все блага и сокровища Бракадии, – устало, словно уговаривая ребенка, говорил Свортек. – Больше стоит только башка Хроуста, можешь гордиться собой! Даже мятежные паны стоят меньше: их убрать легче, они по лесам не прячутся. А я, как видишь, сижу и беседую с тобой. Вежливо. Утыканный твоими стрелами.

– Почему бы тебе не ублажить своего короля?

– Потому что ты – просто туповатый хинн, а не Хроуст, и твоя смерть ничего не изменит…

Он запнулся от приступа боли и, отняв руку от лица, схватился за стрелу. Латерфольт при виде его страданий мстительно усмехнулся. Но улыбка быстро угасла, когда егерь заметил, что на щеке Свортека от раны остался лишь гладкий шрам.

– Что сказал бы твой король, если бы узнал, что ты сейчас делаешь?

– Ну, Рейнару он сказал пару ласковых, но кто Рейнар и кто я? План, который вы с ним придумали, – это самая дурацкая затея из всего, что я слышал в жизни.

– Потому что Рейнар – трус и предатель! Никто его за язык не тянул – он сам вызвался, сам этого хотел. Чтобы в последний момент взять и…

– Он – единственная причина, почему ты остался жив.

– Это стоило жизни моим товарищам!

– Вот поэтому я и притащился к тебе. Чтобы твои и мои товарищи больше не расплачивались своими жизнями из-за чужих разборок.

Брови Латерфольта высоко подпрыгнули, и он издал смешок, похожий на испуганный лай. Потом присел напротив Свортека, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Изумление успокоило его, но все же потребовалось немало времени, прежде чем он сумел выговорить:

– Чего?

Свортек закатил глаза.

– Послушай и не перебивай, иначе я разозлюсь по-настоящему! Редрих не успокоится, пока не вырежет вас всех до последнего и не сотрет имя Хроуста из людской памяти. Но этого, видимо, не случится никогда. Вас даже не испугало то, как я год назад уничтожил флот Аллурии, отбил у нее порт и в одиночку убил ее последних кьенгаров…

– И тем не менее вот ты сидишь, утыканный моими стрелами, – развеселился Латерфольт. – Не такой уж ты неуязвимый!

– Я сказал: не перебивай.

Вилем сжал губы.

– Ты наводишь ужас на высший свет Хасгута и умудряешься оказываться в разных местах одновременно, прямо как твой названый папаша в молодости. Проблема лишь в том, что твои выходки не приносят ничего, кроме истерик Редриха. Король сходит с ума и начинает подозревать даже ближайших соратников. Особенно после вашей шалости с Рейнаром.

– Поделом…

– Ну, их он просто лишает титулов и земель, а таких, как твой настоящий отец, казнит вместе с женами и детьми. – Кулаки Латерфольта сжались и побелели, но – он сам подивился своей выдержке – он не проронил и слова. – Сколько уже таких семей полегло из-за твоего Хроуста за эти двадцать восемь лет? Сотни? Тысячи?

– И что, колдун? Ты предлагаешь мне просто пойти к Яну и предложить ему закончить все это? Послать Редриху письмо, что мы великодушно прощаем его зверства?

– Почти. Как правая рука короля – причем карающая, – я предупреждаю тебя: если вы не остановитесь, от вас и мокрого места не останется.

Латерфольт рассмеялся. Смех вышел чужим, неприятным, словно вобрал в себя весь ужас, гнев и отчаяние пережитого.

– Кто бы говорил! – выдавил он сквозь смех, раскачиваясь всем телом, как ребенок. – Ты, убийца, который все эти двадцать с чем-то лет только и делал, что уничтожал людей, хохоча при этом, как ебанутый! А теперь на старости лет в тебе проснулась совесть? Стал жалеть о бессмысленных жертвах? Ты что, хочешь уйти на покой с той симпатичной сучкой? Ха-ха-ха-ха!

Свортек терпеливо ждал, пока Латерфольт насмеется, представляя, наверное, на сколько частей его демон разорвал бы тело юноши одним ударом.

– И ты всерьез убеждаешь меня, что Редрих возьмет и просто забудет о нас? «Ну что ж, хорошо, давайте помиримся. Да, мы все считаем, что Хроуст убил моего великого отца, но что поделать?» Так, что ли?

– Нет. Этого, конечно, не случится. Редрих не успокоится, пока все люди Хроуста не будут висеть в костнице в виде новых костяных ламп. Но я предлагаю тебе перемирие – тебе, а не Хроусту, поскольку ты благоразумнее. Дай Бракадии передышку! Проведи хотя бы пару лет без кровопролития! А я пока придумаю, что делать с Редрихом.

Латерфольт недоуменно пялился на него. Свортек – действительно великий колдун: какие-то несколько слов превратили все в бессмыслицу. Его злейший враг предлагал ему не что-нибудь, а перемирие! Может, он спит?

– Но у меня есть условие, – продолжал Свортек, пользуясь замешательством егеря. – Дождись меня. Пока я буду сдерживать Редриха, ты должен будешь остановить Хроуста. Убеди его отсидеться в укрытии, пока до него самого не дойдет, что война закончена. В конце концов, он уже стар…

– Видимо, дела у тебя совсем плохи, Свортек.

– Ты совсем болван? Мы победили в войне с самым злобным соседом. Мы раздавили своих долбаных мятежников. Это у вас дела не очень!

– Неужели ты правда думаешь, что я, сын Хроуста, буду уговаривать его вот так позорно бросить все, за что мы боролись?

Взгляд Свортека стал вдруг тяжел и серьезен, заставив Латерфольта замолчать и застыть. Еще никому, кроме самого Хроуста, не удавалось так легко пригвождать его к месту. Наверное, какое-то очередное волшебство…

– Ты сам знаешь, что это надо остановить, – прошептал Свортек без тени издевки. – Разве ты наслаждаешься этим? Разве хочешь, чтобы друзья продолжали дохнуть вокруг, как мухи? У тебя прямо сейчас на морде засыхают кишки твоего товарища. Тебе это нравится? И даже не пытайся меня убедить, будто смерть Тартина Хойи хоть что-то для тебя значит!

Повисло молчание. Латерфольт ощущал тупую пустоту, словно Свортек выпотрошил его, как несчастного Нухага.

– Ты же, мать твою, Свортек. – Он не нашелся, что еще ответить. Эхо слов Свортека противно гремело в ушах; он уворачивался от цепкого взгляда, но на что еще было смотреть? На останки Нухага? – Цепной Дракон Редриха, Кровавый Ворон, самый могущественный кьенгар, возможно, последний в мире. Правая рука короля… Зачем тебе это?

– Потому что ты прав. Я устал.

Латерфольт вскочил на ноги и принялся возбужденно расхаживать взад-вперед перед Свортеком. Это не может быть правдой, это ловушка, это безумие… Но зачем тогда кьенгар позвал его сюда и до последнего настаивал на разговоре, хотя мог бы уже десять раз прикончить? Чтобы поглумиться? Говорили, что чувство юмора у Свортека не очень; похоже, не врали.

– Даже если мы согласимся, Редрих от нас не отстанет, – произнес он наконец. – И тебе снова придется бегать по лесам.

Настала очередь Свортека рассмеяться. Быстро, чтобы Латерфольт не успел переполошиться, он достал из кармана узкий сверток и бросил ему:

– Ты всадил в меня три стрелы, а я пришел к тебе с подарком.

Хинн опасливо развернул начало свитка и нахмурился, уставившись на вязь незнакомых рун, написанных в одну строку без единого пробела.

– Завеса, Нить Завесы, Мгла Войны, у нее много названий… Раньше с ее помощью скрывали целые города. Я предлагаю тебе сделать то же самое. Собери своих соратников, найдите себе место по нраву, а потом выбейте вокруг него на земле руны точно так, как они написаны, – и за эту Нить сможет ступить лишь тот, кого позовут из скрытого города. – Боль в ранах, видимо, снова дала о себе знать, и Свортек запнулся, переживая приступ. – Там Редрих тебя не достанет. Даже я тебя не достану. Но, если у меня получится убедить его заключить мир и положить этому всему конец, я пошлю тебе знак.

Латерфольт молчал.

– Может быть, твой упрямый старик соизволит сдохнуть к тому времени. Может, отправится к праотцам мой, а я подготовлю принца или другого разумного наследника… Черт, как же больно! Ну что, каким будет твой ответ?

– А что, если это уловка и я просто дам тебе уйти живым?

– Зачем бы я тебя сюда звал? Чтобы ты бесил меня? Ладно. Можешь идти и поцеловать жопу своему долбаному Хроусту! Дай сюда…

Он взмахнул рукой, пытаясь выхватить свиток из рук Латерфольта, но тот проворно отскочил и прижал пергамент к груди. Как же он, наверное, был смешон в своих попытках судорожно принять решение! Забрать свиток и привести Свортека к Хроусту? Идеально, но маловероятно. Забрать свиток и сжечь, потому что это наверняка какая-то ловушка? Но ведь это тоже Дар, первый Дар в руках Хроуста. Убить Свортека здесь и сейчас? Уже пытался, хе-хе…

– Ладно.

Свортек удивленно вскинул брови, словно уже не рассчитывал на согласие. Латерфольт тоже удивлялся сам себе, говоря:

– Ты прав. Это кровопролитие… – он махнул рукой на труп товарища у своих ног, – нужно остановить. Ты клянешься, что все это не трюк? Поклянись! Я слыхал, что кьенгар не может нарушить собственную клятву.

– Да, это правда. Именно поэтому я не могу пойти против моего короля. А ты – клянешься, что исполнишь все, как я сказал?

Латерфольт приблизился к Свортеку и протянул ему раскрытую ладонь.

Блеснула вспышка, и Латерфольт отпрянул, размахивая рукой, на которой появилась неглубокая, но быстро наполнявшаяся кровью царапина. Свортек, собирая последние силы, встал на ноги и ткнул Латерфольту в лицо собственную ладонь, тоже красную от крови:

– Дай руку, кретин! Без крови этот свиток и твоя клятва ничего не стоят!

Егерь, помявшись, протянул ему дрожащую руку, и Свортек крепко сжал ее, изо всех сил прижимая рану к ране, смешивая бракадийскую кровь с хиннской. Алые капли стекали с пальцев и падали на камень.

– Я клянусь, – произнес Свортек и надавил сильнее.

– Я клянусь! – закричал Латерфольт.

Свободной рукой кьенгар забрал у него свиток и поместил в кровавое месиво между ладонями, а затем на несколько мгновений закрыл глаза и застыл, раненый, безоружный, но совершенно к этому равнодушный. Спустя несколько долгих секунд он открыл глаза и отпустил руку егеря. Латерфольт спрятал подарок в набедренной сумке.

– Теперь иди и убеди своих людей, что война окончена. Хотя бы на время. Я скажу, что ты и Хроуст мертвы. – Латерфольт не шелохнулся. – Ну же. Убирайся…

Но тот молча подошел к трупу и, пыхтя, попытался закинуть его себе на плечи. Голова, державшаяся на разбитых позвонках и полоске кожи, то и дело норовила упасть обратно на землю.

– Нет. Оставь! Он мне нужен. Он ведь хинн, как и ты, верно?

– Это мой человек, колдун. Я не…

– Это труп, Вилем! Зато он может спасти твоих живых друзей.

При звуке своего имени Латерфольт злобно нахмурился. Свортек, окончательно утомленный, снова закрыл глаза и сполз спиной по стволу. Латерфольт застыл; рукоять кинжала ткнулась в ноющую ладонь. Вот он, подходящий мо…

– Даже не думай.

Рваный ворон возник между кьенгаром и егерем, раздув зоб, но в атаку не спешил. Латерфольт вздохнул. От пережитого голова кружилась. Как он объяснит это Хроусту? Неужели он правда собирается пойти на поводу у человека, который только и делал все эти годы, что убивал его товарищей? У человека, который повинен в смерти его собственной семьи, какой бы та семья ни была?

Но слова и взгляд, которым он их сопроводил, заронили в сердце Латерфольта трепетный огонек надежды, а тяжесть свитка в сумке подкрепляла вспыхивающие в его мозгу образы. Дар. Мир. Хотя бы пару лет без погребальных костров… Разве это не стоит того, чтобы попробовать?

Уже скрываясь в лесу, он в последний раз обернулся на кьенгара. Тот проводил его взглядом, снова натянув на лицо ядовитую гримасу, но вдруг до Латерфольта донесся его невнятный шепот, похожий на сонный бред:

– Если ты вздумаешь меня обмануть, мерзкий лисеныш, я воткну в тебя сотню твоих же стрел.

XVIII. Зов

За обедом Шарку усадили по левую руку от Хроуста. Латерфольт, который, как самый старший из Детей Хроуста, должен был занять место по правую руку, сел рядом с ней. Возникла заминка: Сиротки долго не могли решить, кому занять место егермейстера, и Кирш, как обычно вопя во всю глотку, уже протискивался к креслу. Но громовой голос Хроуста перекрыл гвалт:

– Вы все уже насиделись со мной. Хватит! Я же вижу, как вы закатываете глаза на мои шутки и истории, которые я рассказываю по двадцать раз.

Все в столовой встретили его слова оглушительным смехом и заверениями, что истории гетмана можно выслушать и сто, и пятьсот раз. Хроуст довольно разулыбался. Его манера подшучивать над собой действительно пленяла.

– Посадите ко мне мальчика.

Он повернулся к Дэйну, который уже занял место на лавке рядом с егерями Латерфольта, Якубом, Таррой и мрачной, как туча, Тальдой. Растерянно оглядываясь, он пытался понять, кому адресованы слова Хроуста.

– Да-да, ты! – подтвердил Хроуст. – Иди скорее сюда. Еда стынет.

Нерешительная походка Дэйна, который провел с Хроустом и его людьми у костра целую ночь, но все равно не мог поверить в свое счастье, тоже была встречена веселым, беззлобным смехом.

Шарка смеялась со всеми: глуповатое от счастья лицо брата отвлекло ее от тяжелых мыслей, которые преследовали с самого утра. Латерфольт ускользнул до того, как она проснулась. Воспоминания Вилема и разговор Свортека с молодым Латерфольтом, влившиеся в ее голову, навалились на нее хуже похмелья. Может, это просто особо яркие и живые сны? Но нет, она помнила все до мельчайшей подробности. Теперь она намного лучше понимала, что творится в Бракадии и с чем ей придется разбираться как наследнице Свортека.

Мысли о Свортеке давили и путали. Сначала он был чудовищем, которое равнодушно наблюдало, как его люди уничтожают целые деревни; затем превратился в миротворца, подарившего Латерфольту Нить, а с ней и целый Тавор. Причем Шарка не просто смотрела воспоминания – она была им, Латерфольтом. Она чувствовала его злость на себя, страх и нерешительность. Чувствовала, как его ранила смерть товарища. Ощущала его надежду, подаренную злейшим врагом…

Латерфольт пришел за ней днем, чтобы отвести на обед в общую столовую, и Шарка вспомнила, как испортила их ночь. Но егермейстер вел себя так, словно ничего не случилось. Он взял ее под руку, болтал и шутил – лучезарный, не подозревающий, что она против собственной воли подсмотрела за самыми важными событиями его жизни. Что-то подсказало Шарке, что рассказывать об этом пока не стоит, как и о том, что Свортек передал ей Дар случайно и уж точно не посвящал в свои планы. Пусть егермейстер спросит сам.

Ей очень не хотелось потерять ту нежность, с которой Вилем держал ее за руку, и гордость, с которой он принимал приветствия Сироток и таворцев. К тому же вчера ночью впервые в ее жизни дрожащий от возбуждения мужчина не стал брать ее силой, позволил решить самой, хочет ли она близости, и не оскорбился отказом… В это поверить было труднее, чем в увиденное во сне.

У самого входа в столовую Шарка остановила Латерфольта и, краснея, как в первый раз, поцеловала в колючую щеку. Его лицо осветилось широкой улыбкой, и Шарка с облегчением отметила, что маленького Вилема она за ней не увидела.

– Шарка. – Хроуст вывел ее из размышлений, дождавшись, когда она закончит с едой.

– Да, мой гетман? – Никаких «панов» – она это запомнила.

– Мне не давало покоя всю ночь: твой Дар всегда выглядит как собака?

– Да. Чаще всего у демонов сразу несколько лап и голов. Но в чистом виде это что-то вроде собаки.

– Хм, интересно… А почему?

Шарка задумалась. Дэйн пришел на помощь, несмело тронув Хроуста за плечо, и, когда тот повернулся к нему, показал: «Потому что у Шарки в Тхоршице была свора собак, которых она кормила».

Эта мысль никогда не приходила Шарке в голову. По правде говоря, она вообще старалась не думать о Даре, словно боялась, что эти мысли могут вывести ее к чему-то дурному.

– То есть Дар приобретает ту форму, которая имеет для тебя какое-то значение? – спросил Хроуст.

– Я не знаю, мой гетман, – честно ответила Шарка. – Я вообще пока мало что знаю о Даре.

– Жаль.

– Но кое-кто знает достаточно, – вмешался Латерфольт и указал на дальний угол зала. Там, окруженная несколькими стражами, с кандалами на лодыжках сидела за крошечным столиком Морра. Она ковырялась в своей миске, одинокая и сломленная – совсем не та Морра, что задорно болтала в воспоминаниях Свортека.

– На допросе она заявила, что ей плевать на короля и что ее заботит только сохранность Дара, – продолжал Латерфольт.

«Впервые слова Морры сошлись сразу у двух человек», – подумала Шарка.

– Значит, если ей действительно плевать на короля, она может быть нам полезна, – сказал Хроуст и повернулся к Шарке снова: – Я бы хотел, чтобы ты занималась с баронессой. Пусть расскажет тебе все, что знает о Даре. Думаю, Свортек передал ей немало знаний, которые нам пригодятся.

– Ну да, чем-то они должны были заниматься, кроме ебли…

– Кирш! Знаешь, что я сделаю однажды с твоим языком?!

Шутка вдруг больно кольнула – но не Морру, а саму Шарку.

– А если Морра не согласится? Она вредная, – спросил Латерфольт.

– Тогда оставим ее в покое, – пожал плечами Хроуст. – Ты ведь не против, Шарка? Вы не будете одни, так что можешь не бояться. Эта змея больше не причинит тебе вреда.

– Да, мой гетман. Я сама хочу узнать тайны Дара. Мне жаль, что я не умею даже простые вещи, как с той цепью…

– Какой цепью? – нахмурился старик, и Латерфольт принялся рассказывать, как Шарка освободила стрибрских рабов.

Аппетит пропал. Наполненное людьми и их голосами, шумом, запахами и движением пространство вдруг стало давить на нее, как клетка. Но за одной историей пришла вторая, а за ней третья. Затем принесли пиво, полились тосты, начались шутки, а потом Латерфольт взял ее руку в свою и не отпускал.

Шарка выскользнула из столовой, пока Хроуст рассказывал – в третий раз, – как он и его соратники отсиживались два года в горах Янвервольт, ожидая, когда можно будет вернуться в Тавор и не быть пойманными грифонами. Латерфольт, прилично подпивший, принялся о чем-то громко спорить с Киршем и впервые забыл о Шарке. Тут-то она, воспользовавшись случаем, и сбежала на свежий воздух.

В отдалении на обломках башни она увидела одинокую фигуру. Человек неотрывно смотрел на север, в сторону главных ворот Тавора, скрытых Нитью. Шарка подумала, что это часовой, – но затем он повернул голову на взрыв смеха в столовой, и она решительно направилась к нему.

Латерфольт допросил Фубара лично и выяснил, что Морра подцепила его, мелкого мечника, в Тхоршице, когда собиралась на миссию. Они переспали. Она отправилась дальше, в леса. Он не смог ее забыть, отправился следом – и не остался в стороне, когда девушка попала в беду. Шарке история показалась странной, но Латерфольт, поломавшись, признался, что пригрозил Фубару пытками – хотя, конечно, ничего с ним не делал, нет-нет! – но тот повторял все то же самое, умирая от ужаса. Латерфольт, считавший, что видит людей насквозь, решил ему поверить и оставил в Таворе.

«В конце концов, – сказал егермейстер, – если мы начнем казнить всякого, кто нам не нравится, чем мы будем отличаться от Редриха?»

Фубар обернулся без удивления, словно давно расслышал ее шаги, и приветливо махнул рукой. Он выглядел нездоровым: лицо лишилось моложавости, яркие глаза потухли, и Шарка заметила, что на левой руке пальцы у него замотаны окровавленными бинтами.

– Что случилось? – прошептала она, кивнув на бинты.

– И тебе привет. Ах, это. Ну… Меня допрашивали. Никак не могли поверить в мою безумную историю.

Она потрясенно открыла рот, пытаясь подобрать слова. Как же обещание Латерфольта? Он говорил, что просто пригрозил… Но Фубар махнул рукой:

– Слушай, я бы тоже не поверил. Не вини их! Морра, ты знаешь ее… Перед ее чарами сложно устоять. Я правда чувствовал себя так, словно на меня наложили заклятие.

– Понимаю тебя, – сказала Шарка, вспомнив ту ночь в замке со скелетами, когда от объятия Морры ее бросило в лихорадку. – Может, она тоже немножко ведьма. Она ведь так долго была со Свортеком…

– Главное, что сейчас я этого не чувствую. С тех пор как мы сюда приехали, я ни разу ее не видел и не жалею.

– Ты хочешь остаться здесь?

Фубар промолчал и снова повернулся к северу, словно ища в скалистых воротах ответ. Когда Шарка уже перестала ждать, он произнес:

– Да, если мой брат услышит мой зов. Но я зову уже так долго, а он все не идет. Я боюсь, что он уже мертв. Когда мы расстались, его жизни грозила опасность.

Она услышала в его голосе неподдельную тоску – и так было странно ее слышать после возбужденных, громовых, восторженных голосов таворцев!

– Расскажи мне о брате, – ласково сказала Шарка. – Он такой же болван, как и мой?

– Нет. – Фубар улыбнулся. – Он гораздо хуже.

– Гребаные грифоны! Сукины дети! Я ничего вам не расскажу! Я нанижу ваши скелеты на колья…

– В прошлый раз ты не был таким храбрым, – сказал Рейнар скучающим тоном. – Перед Златопытом ты визжал, как щенок, и поносил своего Яна Хроуста на чем свет стоит, лишь бы с тобой ничего не делали. Что изменилось?

Хоболь не ответил, продолжая сверлить его взглядом со всей ненавистью, на какую был способен.

– Я думаю, что в тот раз твои друзья были где-то поблизости, и ты сыграл в дурачка, лишь бы тебя отпустили и ты поскорее побежал к ним. А сейчас бежать некуда, потому что рядом никого нет.

– Ох, какой ты умный! – сварливо отозвался Хоболь. – Можешь гордиться собой.

– Мой пан, – подал голос Мархедор, – думаю, мы говорили с ним достаточно. Не хочешь попробовать по-другому?

Рейнар поежился: совсем недавно Мархедор предлагал то же самое в отношении него самого. Он еще раз взглянул на охотника: физиономия в кровоподтеках, веревки глубоко впились в тело, отчего дышать ему, наверное, непросто, но рот все равно кривит усмешку. Фанатик…

– Да. Давай.

По вытоптанной траве заструился знакомый поток пыльного мрака. Мархедор покрутил в воздухе кистью, словно поглаживая воображаемый шарик, и дым начал разделяться на множество небольших продолговатых кусков с длинными отростками и уродливыми головами. Они суетливо засеменили к Хоболю, обращаясь на бегу стаей… крыс.

Бесстрастное лицо охотника перекосило ужасом, когда крысы подобрались к его ногам и принялись деловито обнюхивать сапоги, примериваясь к прыжку. Мархедор, как искусный скульптор, оттачивал форму движениями пальцев – и его крысы обзаводились множеством лап, голов и хвостов, с каждой секундой приобретая все более чудовищный вид.

– Ну? – сказал Рейнар. – Все еще не хочешь говорить?

– Пошли вы на хер! – прошипел охотник.

Мархедор взмахнул рукой, и крысы, словно спущенные с поводка, побежали по ногам Хоболя вверх, к груди и голове, засовывая морды в складки одежды и пытаясь добраться дрожащими от возбуждения носами до кожи.

«Как я до этого докатился?» – подумал Рейнар, отворачиваясь от пленника, его палача и крыс. Взгляд его упал на поляну, где Хоболь как раз раскапывал огромную братскую могилу, когда его поймали. Наверное, хотел понаделать еще своих прекрасных чучел, нанизанных на колья.

Нет, все правильно. Кому решать, кто из них большее чудовище?

За спиной Рейнара раздались приглушенные стоны. Видимо, крысы Мархедора добрались до лица охотника и уже примеривались к мягким тканям. Что ж, это его выбор…

Хоболь застонал громче.

Если бы он откликнулся на просьбу, его бы спокойно отпустили…

Хоболь закричал.

«А ведь как все удачно получается, – думал Рейнар, с отвращением глядя на полуистлевшие тела в доспехах, – словно сама судьба издевательски нам благоволит!» Даже вопрос со Златопытом Редрих никак не замял: просто никому не сообщил, что на том грифоне Рейнар летел не один. Что-что, а интуиция у короля была поистине чудесная: теперь можно сказать, что Златопыт лежит здесь, в этой братской могиле со своими воинами, убитый ведьмой. Останки уже все равно не опознать. Армия должна этим удовлетвориться и загореться еще большим желанием отомстить за генерала. Он ведь был так любим и уважаем, настоящий герой Бракадии!

Рейнар крепко сжал зубы от приступа тошноты. В прошлый раз, когда он приехал в Тхоршицу, его тоже тошнило. «Великого всадника грифонов укачало?» – издевался тогда Златопыт…

– Прекратите-е-е-е! – завыл Хоболь, извиваясь в своих веревках. – Хватит!

– Нет, не хватит. – Рейнар круто развернулся к нему. Крысы уже облепили пленника так плотно, что его почти не было видно под серой копошащейся массой. Он не сумел разглядеть – да и не очень хотел, – вгрызаются они в тело или пока только лазают по нему; но, судя по срывающемуся голосу Хоболя, и того было достаточно. – Я прикажу им прогрызть тебя изнутри, если ты не расскажешь, где маленькая ведьма и ее брат!

– Ла… лате… – Он пытался заговорить, но крысы норовили залезть ему в рот. Махедор приказал крысам слезть с лица, покрытого мелкими царапинами. Охотник втянул в себя щеки и, прежде чем Рейнар осознал, что он собирается сделать, смачно харкнул в герцога: – Латерфольт вырежет тебе сердце за меня, ублюдок!

– Латерфольт? – Плевок осел на бороде Рейнара, но, услышав имя, он сразу забыл об оскорблении и тупо уставился на охотника. – Ты бредишь? Он давно мертв!

– Точно так же мертв, как и Хроуст, и они отомстят за меня! И не только за меня, долбаный ты пан Митровиц! Дар теперь с нами, как бы ни пыталась твоя сука склонить девчонку на вашу сторону… Возможно, она уже сдохла от своих ран…

– Мархедор! – голос Рейнара дрогнул. – Заставь его рассказать все!

Хоболь сжался. На мгновение его грубое лицо расслабилось и приобрело усталое и бесконечно печальное выражение, как у коровы, которую ведут на убой. Рейнар снова отвернулся и увидел, как Мархедор протянул к Хоболю руки. Его крысы, слепившись в одну длинную червеподобную массу, поднялись над землей и…

Рейнар успел лишь зажмуриться, когда мощный поток свалил его с ног и откинул далеко от дерева с привязанным Хоболем. Крик Хоболя оборвался, едва вылетев из рта: его подмял оглушительный хруст древесины, корней, вырываемых из земли, и тревожно шуршащей листвы. Рейнар быстро ощупал себя – кажется, не ранен, если не считать ушиба от падения, – поднялся на ноги и обошел вокруг вырванного с корнями дерева.

То, что осталось от Хоболя, уже ничего никому не могло рассказать.

– Ты в порядке? – Мархедор кинулся к нему.

– Что ты наделал! – заорал Рейнар, хватая магистра за грудки. – Он же только начал раскалываться!

– Я не хотел. – Мархедор висел в руках Рейнара безвольный и легкий, как кукла. – Мои способности не подчиняются мне полностью…

Рейнар отпихнул его от себя и выругался:

– Ты чуть не прикончил меня тоже! Твой чертов Дар пролетел почти сквозь меня! Как я могу идти с тобой на такое ебически важное задание, если ты даже держать себя в руках не можешь? Что ты вообще такое?

Мархедор осмотрел дерево с привязанным к нему дымящимся месивом и тяжело вздохнул – наверное, это было первое проявление эмоций за все время.

– Ты кьенгар? – спросил Рейнар.

Если Редрих хочет свою ведьму, придется распрощаться с секретами и недомолвками!

– Лишь отчасти, – промямлил Мархедор. – Мы в Гильдии так и не выяснили, как кьенгары прошлого передавали друг другу Дар. Свортек тоже об этом ничего не рассказывал, а его дневники мы так и не нашли. Но Дьорда вспомнила, как он рассказывал, что Дар разлит по телу кьенгара. Его можно в некотором роде присвоить, если…

Мархедор судорожно втянул в себя воздух, и сосуды под его кожей набухли и почернели. Рейнар снова ощутил в горле тошноту.

– Ты и сам это видел в последней битве с Аллурией, когда он поглотил их кьенгаров.

Вот почему Редрих решил не хоронить тело Свортека в Крипте Великих!

– Вы… Его тело… – Рейнар не смог озвучить свою мысль до конца.

Но Мархедор покачал головой. Кажется, его тоже сильно мутило. Пришлось несколько раз с усилием сглотнуть, прежде чем он выдавил:

– Мы с Дьордой и Борбасом поделили его прах на три части, смешали с вином и выпили.

– Так просто? Но почему вы, а не король?

– Вот поэтому, – Мархедор махнул рукой на дерево. – Дар, если он передан не добровольно, – это не Дар, а Трофей. А такой кьенгар – не хранитель Дара, а вор. Поэтому Дар ведет себя как хочет. К тому же… посмотри на меня!

Голос его прозвучал жалобно. Сутулая спина, как будто тело ломали чьи-то огромные руки, черные сосуды на белой коже, как трещины в иссушенной земле… Действительно, Редрих не хотел бы себе такой судьбы. Никто бы не хотел.

Рейнар не знал, что ответить. На него навалилась чудовищная усталость: они не успели даже отдохнуть после перелета, когда сцапали Хоболя на его раскопках. И все без толку – их единственный осведомитель превратился в кашу. Остался калека в компании полумертвого колдуна и упоротого грифона. Прекрасный план, Редрих, надежный, как…

Вспомнив о грифоне, он обнаружил, что зверь увлеченно ковыряется в дупле другого дерева. Такеш блаженно мурчал, как всякий раз, когда ему давали его лакомство. Рейнар не без труда отогнал грифона от дупла, засунул туда руку, обнюхал пальцы – они воняли мертвечиной и цветами. Блазнивка! Пошарив в дупле еще, он обнаружил крошечный кусочек синей ткани.

– Мархедор, у нас есть след! – Рейнар даже не попытался скрыть в голосе радостный трепет. – Мой человек оставил мне знак!

Расставлять знаки Фубару было, видимо, непросто: иногда расстояние между двумя тайниками могло растянуться километров на пять, но Такеш не подводил. Рейнар перестал кормить его своей травой, чтобы ломка держала зверя на следе. Фубар прятал траву под камнями, в деревьях, в расселинах. Ни одного письма ему оставить не удалось – значит, за ним пристально следили.

Не дожидаясь отряда со снаряжением и едой, Рейнар и Мархедор гнали грифона по следу, игнорируя собственные потребности. Путь Фубара извивался по скалам и лесам, как змея, словно пытаясь запутать преследователей. Им потребовалось два дня, чтобы выйти на каменистую равнину, еще два, чтобы преодолеть ее, – и тут след оборвался. Грифон растерянно урчал, водя головой из стороны в сторону, но запах окончательно ускользнул от него.

Рейнар решительно направился на юг. Последние несколько километров тайники указывали в том направлении, к морю. Уже в ночи они выехали к скалам – голым черным громадам, отделявшим пустынную равнину Галласа от побережья.

– И что теперь? – спросил Мархедор.

Рейнар промолчал; в нем зрела тревога. Неужели он потратил четверо суток, преследуя свою фантазию? Но вдруг, когда он готов был разразиться проклятиями, в темноте вдали он разглядел огни. Сначала один огонек, затем два, потом еще несколько… Чем пристальнее он всматривался в темные скалы, тем больше замечал факелов вокруг вырубленных в камне ворот.

Рейнар выпрыгнул из седла и, пригнувшись, подбежал поближе, чтобы убедиться, что глаза не играют с ним злую шутку. Но где еще пару минут назад не было ничего, кроме отвесной скалы, теперь действительно зияли ворота, а за ними – еще больше огней.

– Ты тоже это видишь? – обернулся он к Мархедору.

Тот спешился и теперь в недоумении водил головой, глядя мимо Рейнара, словно тот стал невидим. Герцог помахал ему рукой, но глаза магистра продолжали подслеповато всматриваться в пустоту.

– Мархедор! – позвал Рейнар.

Тот вздрогнул.

– Как ты это сделал? – пораженно прошептал он. – Ты слез с грифона, отошел и исчез, растворился в воз…

Он оборвал себя на полуслове, когда увидел то же самое, что и Рейнар: выбитые в скалах ворота и огни города за ними.

– Знаешь, что это может быть? – спросил Рейнар.

– Знаю. – Мархедор сглотнул, словно знание пугало его самого. – Это Нить Завесы. Такой в былые времена скрывали целые города.

Облегчение от того, что он напал на правильный след, и ужас от того, что означают слова Мархедора, заставили Рейнара нервно рассмеяться.

XIX. Небесный волк

За предложение Хроуста обучать Шарку Морра согласилась не раздумывая. Все лучше, чем сидеть в темнице, лишь догадываясь, что происходит в мятежном городе. Особенно теперь, когда она своими глазами увидела Хроуста на площади – живого и невредимого! Когда перед парадом его имя стало звучать все чаще, Морра надеялась, что Сиротки нашли себе какого-нибудь двойника или что слово «Хроуст» превратилось у них в титул.

Но нет: это был настоящий гетман, почти такой же, каким она запомнила его задолго до переезда в Хасгут. Тогда Хроуст приехал в Марницу в окружении своих Детей. То был год расцвета его славы и мощи. Даже Морра тогда подивилась величавости этого одноглазого разбойника, одетого в помятый доспех и соболью шапку, и его образ врезался в память на всю жизнь.

Ясно как день, чего ожидал старик от этих уроков. В день, когда он явился в ее камеру, он даже не особо пытался это скрыть.

– Мой гетман. – Увидев на пороге гостя, Морра невольно склонила голову. Даже Редрих не производил столь сильного впечатления; но, может, она к нему просто привыкла, да еще и напитавшись пренебрежением Свортека? Хроуст же, невысокий, но крепкий как скала, заполнил собой все пространство. Он вежливо улыбнулся и даже одарил руку Морры коротким поцелуем из-под пышных усов. На мгновение в мозгу Морры мелькнуло страшное подозрение: неужели ее отдадут старику, как трофей, подобно тому, как Шарку отдали Латерфольту? «Но в этом может быть и своя выгода», – подумала она и улыбнулась в ответ так лучезарно, как только могла, приосанившись и выпятив грудь.

– Я буду прям. Никогда не жаждал встречи с тобой, баронесса, – сказал Хроуст. – Но сын сообщил мне, что ты не испытываешь приязни к королю, особенно после странной смерти Свортека, и тебя интересует лишь сохранность Дара. Верно ли он все понял?

– Егермейстеру не занимать ума, мой гетман, – учтиво отозвалась Морра.

– Тогда я предлагаю тебе свое доверие. Хранительнице Дара нужен наставник – тот, кто расскажет, какое великое чудо ей досталось, научит обращаться с ним и сделает послушным орудием в ее руках, чтобы Дар послужил человечеству верой и правдой.

«Человечеству!» – фыркнула про себя Морра. Кажется, Хроуст убедил себя, что одно лишь его чудесное воскрешение уже принесло Сироткам победу. Но вслух она ничего не сказала и присела в глубоком поклоне:

– Милость гетмана не знает границ. Я сделаю все, чтобы помочь Шарке и оправдать твое доверие.

Хроуст кивнул и развернулся к двери без расшаркиваний и речей. Морра растерянно смотрела ему в спину. Так просто? Она не привыкла приходить к соглашениям так быстро и ждала, что мужчина попытается выторговать что-нибудь еще. С удивлением она призналась себе, что прохладная манера Хроуста задела ее до глубины души.

– Мой гетман, я много чего умею и много чем могу быть тебе полезна, – выпалила она.

Хроуст обернулся:

– М-да? Например?

Он был достаточно хитер, чтобы не задавать наводящих вопросов. Наверняка старый вояка дорого дал бы за рассказ о том, какими силами сейчас располагает Редрих, но Морре это было неизвестно, а такой искушенный человек, как Хроуст, мигом раскусил бы ее ложь. Все же она не могла упустить шанс оказаться поближе к отцу Сироток. Хватит того, что, поддавшись эмоциям, проворонила расположение Латерфольта и Шарки…

– Я была первой ученицей Свортека и одной из глав Гильдии Чудес. – Морра приближалась к гетману, покачивая на ходу крутыми бедрами. – Умею обращаться с травами, ядами, приворотными зельями…

– О, только не рассказывай об этом моим военачальникам! – расхохотался Хроуст. – Мне солдаты нужны на поле, а не в постели.

– Могу рассказать, что тебе готовят звезды. Поведаю, когда они готовы принести тебе победу, а когда лучше затаиться… Что скажешь, гетман? Рассчитать тебе карту?

– Хорошо, – без особого интереса отозвался Хроуст и повернулся к двери. – Буду ждать, баронесса. Твои уроки с Шаркой начнутся завтра. Я бы тоже послушал.

Девушки занимались в библиотеке полуразрушенного замка под присмотром кого-то из приближенных гетмана и егермейстера. Чаще всего, к вящей досаде Морры, этим «кем-то» оказывался Тарра: не просто так он был первым советником Латерфольта, несмотря на их панибратское друг к другу отношение. Спокойный и рассудительный Тарра был, кажется, единственным, к кому нервный и горячий хинн был готов прислушаться. Его присутствие смешало планы Морры: она-то рассчитывала как можно дольше забивать Шарке башку всякой чушью, не относящейся к Дару, но как это сделать, когда Тарра жадно ловил каждое ее слово?

Гетман тоже захаживал в библиотеку, усаживался в углу и молча наблюдал за их занятиями. Затем уходил: в последние две недели, со дня его возвращения с гор, работа в Таворе кипела пуще прежнего. За войском Хроуста в город потянулись изгои со всей Бракадии, и теперь на улицах яблоку было негде упасть. В кузнях и цехах, судя по непрекращающемуся звону металла, работали от рассвета до рассвета.

Лето что-то готовило Тавору – это понял бы и последний идиот. Шарка тоже это чувствовала: с каждым днем лицо ее мрачнело все сильнее. Морра из обрывков разговоров поняла, что Латерфольт со своим лесным братством стал надолго покидать Тавор, выполняя какие-то распоряжения гетмана, а Шарка в его отсутствие тосковала и не могла сосредоточиться. Очевидно, хинн уже успел вскружить ей голову не хуже самой Морры. Ясное дело, с его-то милыми глазками и флером героя, тьфу…

На уроках Морра пыталась воссоздать атмосферу университета Хасгута, но не ради Шарки – этой погруженной в любовную негу деревенщине до ее стараний не было дела. Скорее она делала это для себя, чтобы не дать тревоге поглотить ее с головой, пока Тавор на ее глазах разрастался и набирал силу, готовясь вступить в очередную войну после стольких лет мира. Сиротки, которых Морра встречала на улицах, уже совсем не были похожи на таворских оборванцев: они принесли с собой крепкие шлемы и оружие, на лицах застыла мрачная веселость бывалых воинов, а при виде баронессы рты змеились презрительными усмешками. Поэтому Морра, как могла, погружалась в книги, в схемы, конспекты и свои лекции, не щадя Шарку. В конце концов, в одном она не врала точно: Дар всегда был ее страстью.

– В далеком прошлом, никак не меньше тысячи лет тому назад, кьенгаров было много. Никто им не удивлялся, никто на них не охотился. Обладание Даром было не более примечательным, чем, скажем, голубые глаза…

Пока Шарка сидела за партой, растерянно вертя в руках гусиное перо, Морра вышагивала перед ней, чуть припадая на правую ногу, и вещала:

– Дары были разные: высшие и низшие, могущественные и послабее. У каждого кьенгара была своя, скажем так, специализация. Одни исцеляли людей от болезней и ран, другие обладали способностью залезать им в головы, читать мысли, сны и воспоминания, внушать идеи. Были те, кто разрушал, и те, кто защищал. Некоторые кьенгары создавали миражи и иллюзии, другие общались с животными, деревьями и растениями. Ордены кьенгаров следили, чтобы Дары и их Хранители служили во благо. Они решали, кого отправить в охваченное войной королевство, кого послать на борьбу с природными катаклизмами, а кого оставить собирать знания…

К сожалению, как и все хорошее, кьенгары начали вырождаться. Если раньше они передавали Дар своим детям и ученикам добровольно (и мы до сих пор понятия не имеем, как они это делали), то потом начались битвы за силу. Какой-то безумец выяснил, что Дар можно присвоить себе без согласия кьенгара, но для этого нужно поглотить его тело. Правда, в этом случае Дар, точнее Трофей, не будет подчиняться новому кьенгару во всей полноте, и захватчику – Последующему, как их называли, – придется потратить немало времени, чтобы приручить силу и не сдохнуть…

Шарка едва не засыпала, уперев подбородок в кулак, но Тарра слушал внимательно. К удивлению Морры, егерь умел даже писать, и его перо бешено летало над пергаментом, разбрызгивая чернила.

– Когда кьенгары начали бороться друг с другом, многие Дары пропали навсегда. Дело в том, что Трофей, который кьенгар не развил в Дар, может либо угаснуть, либо убить своего нового хозяина. Конечно, оставались и те, кто передавал Дар добровольно, но их становилось все меньше. Магические войны продолжались долго, пока кьенгары практически не исчезли. Ордены прекратили свое существование. Одни кьенгары ушли в леса, горы, отдаленные края и мелкие, никому не интересные страны. Другие поступили на службу к королям и императорам и вскоре погибли на войнах или деградировали до придворных интриганов, отравителей и шутов. Последний королевский кьенгар Бракадии Мейдара умер за тридцать лет до рождения Теобальда Великодушного. Вскоре после его смерти случился Великий Мор, в котором обвинили кьенгаров на службе у королей. Кстати, ваш любимый Тартин Хойя построил на этой дурацкой теории все свое учение. Никто в Бракадии не надеялся, что без Дара страна сохранит величие. Но старые времена начали возвращаться, когда, – Морра презрительно скривилась в сторону Тарры, – пришел Хроуст со своей армией деревенщин, преступников, извращенцев и бездомных…

– Эй, полегче, дорогуша! – возмутился Тарра.

– …И надрал Теобальду задницу, – продолжила Морра. Тарра чуть расслабился, но продолжал грозно хмуриться. – А затем, когда Редрих в отчаянии был готов сложить перед Хроустом меч и корону, появился Свортек.

Это слово разбудило Шарку. Наверное, все остальные имена смешались в кучу в голове дурехи. Морра с трудом сдержала вздох.

– Насколько мне известно, Свортек обладал шестью Дарами. Я назову их грубо, приблизительно: Дар Щита – неуязвимость для разрушительной магии, Дар Рун – умение читать заклинания со старинных свитков, Дар Памяти – способность видеть чужие воспоминания…

Шарка снова встрепенулась. Наверное, вспомнила о снах Свортека, особенно о том, где видела первую встречу Морры с наставником. А может, ей открылось что-то еще, о чем Морра не знала?

– Дар Огня, Дар Воздуха и Дар Меча – то, что вы называете «демонами», – закончила Морра и строго нахмурилась, кивнув на чистый лист: – Почему ты ничего не записала?

– Я не умею писать, – пролепетала Шарка.

Волна раздражения вскипела в Морре так, что та не сумела ее сдержать. Шарка, видимо, прочла это на ее лице и, покраснев, отвернулась.

– А читать?

Девушка сердито покачала головой.

– Воздержись от комментариев, – посоветовал Тарра, как бы невзначай звякнув мечом о пол. – Ну, что там со Свортеком?

– Не все эти Дары он получил добровольно, – продолжила Морра. – А значит, в тебе они присутствуют лишь как зачаток силы, который нужно развить. Твое искусство еще далеко от совершенства: сам Свортек оттачивал его долгие годы. Думаю, Хроуст потому и велел мне заниматься с тобой, чтобы я научила тебя пользоваться всем арсеналом Свортека. Так, Тарра?

– Я что, похож на Хроуста? – сварливо отозвался тот.

Затем началась практика. Шарка и Морра выходили во внутренний двор замка, скрытый от глаз посторонних. Они начали с самого простого для Шарки – Дара Меча, ее демонов.

– Важен зрительный контакт, – сообщила Морра. – Если кьенгар не видит то, что собирается заколдовать, то ничего не выйдет. Поэтому…

Это была не совсем правда: в последние годы Свортеку вовсе не обязательно было смотреть, что он творит. Но Морра не решалась врать напропалую. Вместо этого она вплетала в правду тонкие нити лжи и недоговоренности. С каждым днем Сиротки относились к ней все спокойнее, и Морра боялась потерять их расположение, споткнувшись на глупой лжи. Сначала нужно было узнать, что замышляет гетман, подобраться как можно ближе…

Во двор вышли Хроуст, Кирш, еще пара воевод и Дэйн, одетый с иголочки на манер егеря. Мелкий не отходил от Хроуста ни на шаг: его сделали символом обездоленных. Откуда-то Хроусту стала известна унизительная история о том, как немой брат стерег Шарку с ножом с тех пор, как их мать погибла, и он превратил ее в народное достояние. Дэйн носил историю гордо, наслаждаясь вниманием и почтением; из тихой тени знаменитой сестры он превратился в символ восстания и отмщения.

Самодовольный вид мальчика разозлил Морру. Зрители собрались в дальнем конце двора. Она повысила голос:

– Поэтому, если хотите преуспеть, позаботьтесь сделать для своего лучшего оружия шлем с крепким забралом!

Хроуст никак не отреагировал на ее наглость, но Кирш быстренько сделал себе какую-то пометку углем на клочке бумаги.

– Прекрати, Морра, – тихо произнесла Шарка, – никакое я не оружие.

– Конечно, Шарка. Не оружие, – легко согласилась Морра. – Давай лучше посмотрим на твоих демонов.

Они изучали их уже несколько дней подряд. Шарка послушно исполняла все, что приказывала Морра: меняла форму демонов, играла с количеством голов, лап и хвостов, заставляла то почти раствориться в воздухе, то расщепиться на несколько демонов поменьше. А Морра просто тянула время. В чудовищном виде демонов никакой пользы не было. Они служили лишь для устрашения: превратить отряд воинов в фарш могло и простое облако тьмы. Но Хроусту об этом знать необязательно…

В какой-то момент гетман сам включился в обучение:

– Как далеко они могут убежать от тебя?

Шарка приказала демону – аккуратному, похожему на волка с нормальной головой и четырьмя лапами, – отбежать в дальний конец двора, и тот послушно сделал это, не рассеявшись по пути. Но Хроусту этого было мало: он распорядился вывести Шарку и Морру за пределы Нити, чтобы не пугать жителей Тавора. Под палящим солнцем, в непривычной тишине скал Шарка снова отослала демона прочь, и сотканный из мрака волк начал терять очертания, пока не растворился.

– Примерно восемьдесят локтей, – подсчитал командир стрелков Петлич. Кирш снова записал что-то в свою бумажку.

– Хорошо, – пробормотал Хроуст, – а летать они умеют?

– Летать? – удивилась Шарка: ей никогда не приходило в голову попросить демона взлететь. Она сотворила очередного пса и принялась старательно лепить ему огромные крылья. Кривые и неуклюжие, они упали на землю, а в глазах демона появилось комичное недоумение.

Морра отвела взгляд. При виде этой крылатой твари трудно было не вспомнить других – изящных, хоть и зловещих воронов, которым Свортек, когда был в настроении, выписывал каждую жилку на перьях. Как тогда, в лесу, в ее груди забилась дурацкая надежда, что Свортек где-нибудь неподалеку; наблюдает за этим глупым спектаклем и презрительно усмехается тонкогубым ртом, глядя на старания несчастной дурехи… Покинет ли ее когда-нибудь его фантом? Сколько нужно времени, чтобы рана затянулась?

– Морра? – Шарка протянула руку и дотронулась до плеча баронессы. Та вздрогнула – к ней давно никто не прикасался, – и, опомнившись, выдавила:

– Шарка, твой гетман хочет, чтобы демон полетал. Не расстраивать же его!

– Я устала, – призналась Шарка. – Я не знаю почему, но я ужасно устала.

– Это расплата за Дар. Он требует сил. Он не щадит никого и может легко тебя сожрать, если в тебе для него недостаточно мощи. Но ведь никому из твоих друзей это не важно, правда?

Лицо Шарки посерело, и Морра поняла, что хватила лишнего. Кажется, гетман не расслышал ее последних слов, он и его люди стояли далеко. «Соберись! – приказала она себе. – Слишком рано показывать им свое презрение. Ты даже не придумала еще, как с ними совладать».

Послышались тяжелые размашистые шаги. Взглянув на подошедшего, Морра едва сдержала стон облегчения. К ним направлялся Фубар, неся в руках флягу с водой и любимые Шаркины кнедлики. Девушка отвернулась от Морры – тоже с явной радостью – и широко улыбнулась Фубару, как старому другу. Тот разулыбался в ответ. На Морру он, казалось, даже не обратил внимания, но она поняла: наконец-то впервые за долгое время и ее посетила удача.

Фубар сдружился с Шаркой после того самого ночного разговора о братьях. При любом удобном случае он теперь таскался за Шаркой и Моррой и развлекал их болтовней, чем вызывал негодование остальных жителей Тавора, для которых каждая секунда с Хранительницей Дара была на вес золота. Он даже напрашивался сидеть на уроках вместо Тарры, на что получил решительный отказ. Но потом Морра настояла, чтобы он таскал книги из библиотеки, раз уж Тарра должен пристально наблюдать за занятиями и не отходить ни на шаг. Шарка читать не умела, но Морра показывала ей картинки в книгах и для этого составляла длинные списки нужных фолиантов.

Вскоре Шарка поняла: наверное, в Фубаре снова проснулись чувства к Морре. Во всяком случае, глаза его ярко горели, на губах играла улыбка, и он носил в перебинтованных руках стопки тяжелых книг с такой радостью, будто нашел свое предназначение. Но, когда об этом узнал Латерфольт, Фубар исчез из библиотеки. Его перевели в кузню, где его рукам нашли другое применение. Зато в тот день, когда Фубар не явился в библиотеку, егермейстер сам почтил занятие своим присутствием.

– Обещаю, что не буду вам сильно мешать, – заверил он. – Просто хотел посмотреть, как идут дела у Хранительницы и баронессы.

Поймав его усталую улыбку, Шарка с трудом поборола в себе желание броситься ему на шею и зарыться лицом в его жесткую гриву. Латерфольт выглядел так, словно не спал несколько ночей.

– Дела идут хорошо, егермейстер, – холодно заявила Морра. – Может, ты позволишь нам к ним вернуться?

Латерфольт подошел к ее столу и взял верхнюю книгу из принесенной Фубаром стопки:

– «Магические грибы Аллурии и настойки из них для нищих разумом и духом»? – удивленно прочитал он название. Морра тут же выхватила книгу у него из рук. – Ты уверена, что именно это нужно Шарке?

– А что ей надо? «Убийства, расчленение, повешенье и пытки для всех, кому не нравится Ян Хроуст?»

Латерфольт промолчал, повернулся к ней спиной и склонился к Шарке.

– Я скучаю по тебе, – прошептал он ей на ухо едва слышно.

– Я тоже, – едва не простонала Шарка.

– О боги! – вскричала Морра. – Еще потрахайтесь тут!

Латерфольт обернулся к ней в ярости.

Перепалка продолжалась полчаса, пока не пришел Хроуст. Больше Латерфольт на уроки не приходил, а потом снова пропал по делам, и Шарка опять осталась наедине с Моррой, ее нудными лекциями и плохо сдерживаемым раздражением. Тавор же все гудел и расширялся. Тревожное будущее неотвратимо наступало, но не спешило посвящать ее в свои планы.

За две недели учебы летать демоны так и не научились. Зато Шарка теперь могла придавать им почти любую форму. Когда Хроуст попросил показать, как много она способна их сотворить, двор замка заполонила жидкая тьма, в которой никто не смог даже приблизительно сосчитать все головы и лапы.

Однако демоны по-прежнему были беспомощны перед металлом, камнем и прочими твердыми объектами. Их клыки бессильно бились о старые доспехи и цепи, которые люди Хроуста приносили во двор по приказу Морры. Шарка жаловалась, что все тело у нее ноет: с каждым днем нагрузка все увеличивалась, Хроуст требовал все больше, и Морре – Морре! – приходилось теперь проявлять заботу, бесстрашно крича на гетмана, который навещал их каждый день:

– Если мы сейчас не закончим, никакого оружия у тебя больше не будет! Не все такие неубиваемые, как ты, уж прости!

Хроуста, кажется, ее злость и дерзость забавляли, но все же он к ним прислушивался. Морра не теряла надежды, что армейская грубость, а не придворная лесть и не даже ее прелестное тело, приведет в итоге к сердцу невозмутимого полководца.

Однажды, когда в Таворе стояла испепеляющая жара, Хроуст и его свита не явились на уроки. Шарка с Моррой сидели в тени ясеня, а Тарра, сморенный жарой, задремал на посту. В дальнем конце двора были установлены чучела, закованные в доспехи и цепи, чтобы Шарка могла тренировать на них свой Дар.

– Как спадет жара, немного позанимаемся, и хватит, – прохрипела Морра, припадая к фляге. – Вряд ли Хроуст притащится по такому пеклу!

– Но мы должны учиться как можно больше, – слабо возразила Шарка.

Морра раздраженно вздохнула:

– Чтобы что? Порадовать старика и его друзей? Помочь им поскорее развязать войну после пяти лет мира?

– Разве это не часть плана Свортека?

От изумления Морра подскочила на месте. В последнее время с новостями, которые ей через книги приносил Фубар, сдерживать тревогу становилось все сложнее. А теперь еще и Шарка, которая казалась начисто лишенной воображения, несет какие-то глупости. Но глупости ли? Может, она знает что-то, неизвестное остальным?!

– Свортек и эти головорезы? Как тебе такое в голову пришло?

– Но ведь тот герцог, Рейнар… Он тоже что-то замышлял с Латерфольтом, так?

Значит, Латерфольт ей рассказал о том случае. Но зачем?

– Может, Свортек тоже что-то замышлял, потому-то и оставил Нить Латерфольту, а Дар – мне…

– Во-первых, Рейнар едва не сошел с ума после войны, где погибли его братья, – возразила Морра. – Свортек, наоборот, вправил ему мозги. Сейчас он самый верный человек короля из всех. А во‑вторых, Свортек никогда не отдал бы Нить Латерфольту, этому заносчивому мальчишке, этому пи…

– …здоглазому. Интересно, когда вы выдумаете какое-нибудь свежее погонялово? Бракадийцы правда думают, что это остроумно?

Латерфольт взялся словно из ниоткуда, а за его спиной виднелись Хроуст со всей своей свитой и Дэйн.

– Кажется, мы договорились, что ты помогаешь Шарке, – сказал Латерфольт. Сегодня он выглядел еще более усталым, и никакой шутливости и легкости в его голосе не было. – Не хитришь, не тянешь время. Просто обучаешь, и все.

– А что я такого сказала, хинн? Может, тебе тут все и верят на слово, но я никогда не поверю, будто Нить ты получил от Свортека даром! Он бы даже разговаривать с тобой не стал, не то что дарить такие артефакты. И ради чего?

– Ты ошибаешься, Морра, – вмешалась Шарка, встав между ними, – у них действительно было мирное соглашение…

– Да что бы ты там знала, Шарка! – Как бы Морра себя ни уговаривала, напряжение последних дней было не сдержать. Тупость Шарки, требовательность и холод Хроуста, а теперь еще и это: жонглирование именем Свортека ради сироткиных амбиций. Нет, такого она не допустит! Хватит! – Откуда тебе знать, что там планировал Свортек, когда ты даже простейших вещей не понимаешь…

– Шарка знает не меньше твоего! – взбесился Латерфольт. – Может, ты действительно провела у Свортека в штанах больше времени, чем кто-либо, но…

Он не успел договорить: Морра, потеряв самообладание, рванулась вперед и попыталась толкнуть его в грудь. Но егермейстер оказался быстрее, несмотря на усталость. Он ловко отскочил в сторону, схватил Морру за руку и завел ей за спину, обездвижив противницу.

– Перестань! – закричала Шарка. – Латерф, отпусти ее!

Латерфольт послушно отпустил Морру, и та, потеряв равновесие, упала навзничь. Шарка бросилась к ней, но Морра оттолкнула ее:

– Не трогай меня!

– На сегодня урок окончен, – вмешался Хроуст. – Баронесса, ты устала. Шарка, можешь нам что-то показать сегодня?

Шарка с сомнением посмотрела на чучело, обвешанное цепями и одетое в ржавый доспех. Морра поймала холодный, строгий взгляд гетмана. Это провал; теперь ей к нему ни за что не подобраться…

Мощный поток сорвался с руки Шарки, едва не потянув девушку за собой. Волна жара пронеслась вперед. Раздался оглушительный взрыв, за ним грохот; в воздух взвился дым, а в траву полетели раскаленные куски металла и земли.

Морра бросилась к Шарке и крепко прижала к себе дрожащее в ужасе тело. Латерфольт, Хроуст, Дэйн и свита ошарашенно уставились на воронку – все, что осталось от шеста с чучелом. Черная полоса выжженной земли тянулась к воронке от Шарки. Обгоревшие ошметки соломы, разорванные цепи и побитые доспехи валялись по всему двору.

Латерфольт опомнился первым:

– Как ты это… Ох, Шарка!

Он выхватил ее из рук Морры и обнял, посылая баронессе угрожающий оскал из-за рыжей копны. Но Морра лишь замерла на месте, вцепившись в свои волосы. Вот и все – все ее старания насмарку! Шарка умудрилась раскрыть Дар Огня, или Дар Воздуха, или оба Дара одновременно. Судя по торжествующей усмешке Хроуста, этого было вполне достаточно, чтобы Сиротки сделали первый шаг навстречу хаосу.

– Ты права, Морра. Вы обе очень устали. Латерф, возьми Хранительницу, идите оба отдохните. Вы заслужили.

Латерфольт подхватил Шарку на руки с легкостью, удивительной для его худого тела, и понес прочь со двора. Морра тоже поднялась, бросив взгляд своему тюремщику Якубу. Но Хроуст вдруг взял ее под локоть и с легким поклоном произнес:

– Не желает ли баронесса почтить старика совместным ужином?

Уже давно Морра не готовилась к званому ужину с такой тщательностью. Весь день до самого вечера она напрягала все душевные силы, заставляя себя успокоиться и не зная, к чему готовиться. После ее вспышки ожидать от Хроуста можно было чего угодно. Положим, гетман не догадался, что половина ее историй о Дарах пусть и не совсем лживые, но не помогут ему выиграть войну. Но все равно было бы безумием ожидать от него дружелюбия…

Однако старик снова умудрился ее удивить.

Стоило Морре появиться в его скромных покоях, как Хроуст поднялся, приветливо улыбаясь и неловко шутя, что уже забыл, каково ужинать в присутствии дамы. Кирш, который до того сидел с ним, выскочил из-за стола; от Морры, одетой в платье, а не мужской ездовой костюм, не укрылся голодный огонек в водянистых глазах.

– Не отказывай себе ни в чем, баронесса. – Хроуст обвел рукой яства: кролик, свежая зелень, кнедлики, пиво и бог знает что еще. Таворцы никогда не морили Морру голодом, но еда всегда была скромной, и обычно в столовой перед Хроустом стояли такие же блюда, как у его вояк. Но сегодня, видимо, гетман распорядился устроить для гостьи особый прием.

Ну-ну! До пиршеств Хасгута ему все равно как до луны. Если этим он надеялся ее впечатлить…

Поели в молчании; раз или два Хроуст вставлял какие-то неуклюжие комментарии, Морра вежливо отвечала, ожидая, когда придет время главного блюда: того, за которым он ее позвал. И Хроуст простодушно подал его, не пытаясь юлить:

– Ты мне кое-что обещала, Морра. Я решил спросить с тебя это обещание.

– Да, мой гетман? – Морра напряглась. Сейчас посыплются вопросы о Даре. Наверняка он или проклятый Тарра нащупали в ее россказнях какое-то несоответствие…

Хроуст откинулся на спинку стула, глядя поверх ее головы в окошко, за которым видно было усыпанное звездами ночное небо.

– Что говорят светила?

Она не сразу поняла вопрос. С той самой первой встречи Хроуст не напоминал ей о карте, которую Морра давно сделала, чтобы утолить собственное любопытство. Увиденное она решила оставить при себе, тем более что Хроуст ни о чем не спрашивал. Но вот он здесь: пытливо смотрит на нее, теперь уже с неподдельным интересом, как никогда не смотрели Редрих и даже Гримвальд…

Молчание затягивалось. Хроуст нетерпеливо поерзал на стуле, как человек, которого редко заставляют ждать.

– Мой гетман, звезды…

«Надо солгать! Таким людям нельзя давать опасное знание!» – подумала она. Но Свортек много раз предупреждал: никогда не шути ни с Даром, ни даже с дурацкими предсказаниями. Он говорил это всерьез, пусть никогда и не интересовался астрологией. Редрих же лишь раздраженно отмахивался, даже когда Морра пыталась рассказать ему нечто действительно значимое, что в итоге сбывалось, как по нотам. Уже давно никто, не считая влюбленных в нее магистров, не смотрел на нее с таким искренним любопытством, как Хроуст.

– Ты, гетман, рожденный в первой декаде июля, – начала она, – живешь под властью Небесного Волка. Твоя кормчая звезда – это его Глаз. – Морра указала пальцем на самую яркую точку на небосводе. – Самая почитаемая звезда жрецов и магов, звезда власти и богатства, которую знает любой ребенок. Ты рискуешь погибнуть от собачьих укусов или яда. Но судьба твоя велика и ужасна, и ты изопьешь свою чашу до самого дна.

– Интересно, – пробормотал Хроуст, задумчиво пощипывая ус. – А что звезды принесут мне в скором времени?

– Полнолуние в Змееносце.

– Хм?

– Буря мечей. Великий триумф… К тому же Аррис сейчас силен, как никогда: в последний раз я видела его таким, когда Свортек отбил Отарак. Юран в ретрограде, и таким останется до самой осени, но трин Ройны с Мунго в Плуге сейчас важнее…

– И что же это значит, баронесса?

Она на миг замешкалась под тяжелым взглядом темно-серого глаза, не скрытого повязкой.

«Соври ему».

И навлеки на себя гнев самой Изнанки…

– Победа.

Занятия прекратились. Латерфольт снова куда-то пропал. Фубар все еще пытался подобраться к Шарке, но Тарра, большую часть времени сопровождавший Хранительницу, близко его не подпускал: даже после допроса мечник не заслужил полного доверия таворцев.

Шарка таскалась по Тавору, собирая по всему городу приветствия, благословения и подарки. Дарили самое разное: дети – игрушки, женщины – еду и цветы. Мужчины пытались уговорить Тарру взять выкованное ими оружие, но тот был непреклонен. Где бы Шарка ни появлялась: в кузнице, в конюшне, на рынке или в дальнем конце города, где таворцы собирали телеги, – ее встречали не менее бурно, чем самого Хроуста. Привыкнуть к этому было непросто: она удивлялась каждый раз, как в первый, когда таворцы принимались выкрикивать ее имя и отдавать честь сердцем.

Однажды утром она встала раньше, чем обычно, и вознамерилась во что бы то ни стало пробраться к Морре. Как и в прошлый раз, она не знала, что именно хочет спросить у вспыльчивой баронессы. Но кто еще так хорошо знал Свортека, как не она? Почему же ей так сложно поверить, что Свортек действительно сговорился с Латерфольтом?

Шарка вдруг обнаружила, что проходит мимо комнаты Латерфольта. Она там никогда не была, а о том, кто там живет, обмолвился как-то раз Тарра, проводя ее на очередное занятие во дворе. Сейчас Шарка наклонилась и заглянула в замочную скважину. Крошечная комната, еще меньше, чем у нее самой, выглядела пустой и бедной. Холодная постель застлана в спешке, в углу свалены в кучу колчан, странный изогнутый меч, части диковинного доспеха из мелких пластин…

«Во что ты меня втянул, Латерф?» – подумала Шарка с внезапным приступом злости на егермейстера. Куда он исчезает? Почему выглядит так, словно не спит ночами? И с кем он не спит ночами?

Она вздрогнула и огляделась, почувствовав, как в плечо ударился маленький камушек. Тонкий силуэт, сидящий на подоконнике, заставил ее успокоиться, но она все равно проворчала:

– Не делай так больше! Напугал меня!

Нелепость своей просьбы она осознала еще до того, как Дэйн состроил недовольную гримасу. Он всегда так к ней обращался раньше, когда не мог дотянуться рукой. Кажется, она отвыкла даже от собственного брата.

«Гетман велел позвать тебя», – показал Дэйн, гордо задрав нос. Он говорил теперь как-то иначе – руки двигались увереннее и четче. «Можешь и после завтрака, но он просил поскорее».

– Ага, – рассеянно отозвалась Шарка.

Дэйн отдал ей честь сердцем – этот жест у него уже вошел в привычку – и повернулся, чтобы уйти.

– Постой. – Брат обернулся. – Ты не знаешь, куда пропадает Латерфольт?

Дэйн немного подумал, собираясь с мыслями, – а может, размышляя, стоит ли отвечать. Шарка хорошо знала, что означают чуть опустившаяся бровь и беспокойно движущиеся руки. Неужели теперь у него общие секреты с Хроустом, в которые он не посвящает сестру?

«Он чистит дороги».

– Что?

«Не знаю. Так сказал Ян».

Ян… Все ясно. Значит, она задаст этот вопрос прямо гетману. Брат хотел уйти, но Шарка снова его остановила:

– Дэйн. – Она постаралась придать голосу нежности, но вышло больше похоже на стон: – Я скучаю по тебе.

Она бы хотела сказать куда больше: о том, как все это время, с того дня, когда толпа расступилась, пропуская героя легенд к двум нищим сиротам, все мечтала остаться с Дэйном наедине. Ей очень надо было поговорить с ним об увиденном в воспоминаниях Латерфольта, о Фубаре, о Морре… Но Шарка постоянно одергивала себя, понимая, что Дэйн наконец нашел свое место. Теперь его, оборванного безголосого мальчишку, чествовали как одного из Детей Хроуста, а ребята Тавора учили язык немых, чтобы его понимать. Шарка отняла у него привычную жизнь, пусть и неказистую, и провела сквозь несколько кругов ада. Как могла она отнимать его время теперь, когда он получил даже больше, чем мечтал?

«Я тоже скучаю по тебе!»

Дэйн подбежал к сестре и крепко обнял, а отстранившись, продолжил, озвучив ее собственные мысли: «Я так счастлив здесь!»

– Я вижу, и я очень рада, братик.

«Все будет хорошо, пока мы в Таворе. С Сиротками, Латерфольтом и Хроустом!»

Она нежно погладила его по вымытым блестящим кудрям, совсем таким, как у матери. Дэйн всегда хорошо чувствовал правду и ложь. С самого начала он подозревал Тлапку – и оказался прав. А если сейчас он так уверен и счастлив, значит, надо ему довериться.

Хроуст ждал ее в бывшем парке, который за многие годы превратился в дикий лес на окраине города. Шарке и сопровождавшему ее Тарре пришлось долго продираться сквозь заросли, пока они не вышли к площадке на краю скалы. Отсюда открывался потрясающий вид: на юге море разбивалось о руины старого порта, на востоке протянулся узкой полосой каменистый и недружелюбный Галлас, а на западе и севере ждала Бракадия, утопавшая в зелени лугов, лесов и холмов.

Гетман сидел на камне, лицом к Бракадии. Без своей палицы, великанского коня и свиты он словно уменьшился в размере, превратившись в усталого деда, присевшего насладиться видом. Шарка, поклонившись, села рядом на камень.

– Ты хотел меня видеть, мой гетман? – робко спросила она.

Не подумав, она села справа, и теперь Хроусту пришлось повернуться всем телом, чтобы видеть ее единственным глазом. Некогда синий, от старости он выцвел, покрывшись серой пленкой. Но Шарка никак не могла привыкнуть к его взгляду, такому пронзительному, словно вся сила из потерянного глаза перешла в уцелевший.

– Уже тридцать три года, как я на войне, – заговорил наконец Хроуст. – Забыл, каково жить в мире. Не потерпел ни одного поражения. Похоронил своих друзей, обеих жен и всех родных детей. – Его голос, обычно густой и громкий, истончился и потух. Он запнулся, отвернулся от Шарки и немного помолчал. – Когда Латерфольт уговаривал меня довериться Свортеку, злейшему из врагов, и притвориться поверженным, я сначала решил, что вот оно: мое первое поражение. Забвение, убогая пародия на мир… Все, чего я добился кровью и потом своих людей, надо было бросить, словно я подобрал юбки и слинял с поля боя. Но я доверился Латерфольту. Он мой первенец из Детей Хроуста. Он никогда меня не подводил.

Дохнул свежий ветер, и Хроуст подставил ему нагретое полуденным солнцем лицо. Вышло красиво, словно ветер прилетел подкрепить слова старика. Гетман снова повернулся к Шарке, чтобы смотреть на нее прямо:

– Я не знаю, зачем Свортек все это придумал. Никогда не встречал его лично, да и те, кто встречал, его не понимали. Но он послал нам тебя – свой Дар, самое ценное, что осталось в мире. То, что я никогда даже не мечтал встретить на своем пути. Когда мне принесли весть, что Латерфольт нашел тебя, отбившуюся в одиночку от грифонов… Я вдруг понял, что мое бегство не было позором. Все это время боги оберегали меня ради этой встречи, Шарка. Не ради меня самого. Ради Сироток. Чтобы эти тридцать три года наконец закончились.

Она не успела заметить, как ее руки оказались в его руках, покрытых мозолями и шрамами. Из-под повязки по морщинистой щеке побежала слеза и скрылась в усах.

– Мой гетман, – прошептала Шарка, но Хроуст перебил ее:

– Теперь, когда я ясно вижу, что все было не напрасно, я должен спасти свой народ от этого мора. Мне нужна помощь Дара. Твоя помощь.

В ее груди разлился странный холод, и Хроуст, словно почуяв это, еще крепче сжал ее ладони.

– Помоги мне показать всей Бракадии, что Сиротки не повержены! Я больше ни о чем тебя не попрошу, клянусь честью Яна Хроуста из Дрохнова. Всего один раз!

Шарка медлила с ответом. Неужели этого хотел от нее Свортек? Она видела его единственный раз в жизни, когда он, как и все остальные, просто купил ее на ночь и втянул в свои планы, даже не спросив, хочет ли она этого. Если бы только она знала больше…

Сзади послышались шаги. Обернувшись, Шарка увидела Латерфольта. Одетый во все новое и чистое, усталый, но, как прежде, широко улыбающийся, он остановился в стороне.

– Латерф – самый упрямый человек из всех, кого я знаю, – усмехнулся Хроуст. – Он неделю уговаривал меня принять предложение Свортека. А когда вы приехали в Тавор, еще дольше уговаривал людей принять тебя.

– Принять меня? – удивилась Шарка.

– Да. Таворцы боялись Дара. В руках кьенгара он уничтожил множество наших друзей, братьев и сестер… Толпа глупа и ведома. Они видели в тебе лишь Свортека.

Тхоршица и тот черный день возникли перед ее внутренним взором. Люди, разбегающиеся в ужасе, и те, кто принял это горе за представление. Перекошенные ужасом и ненавистью лица… Она не видела подобного в Таворе, но Латерфольт вообще старался первое время держать ее подальше от чужих глаз. Значит, даже здесь проклятие следовало за ней по пятам, пока не явился Хроуст.

– Я согласна! – выпалила Шарка. – Я сделаю то, что требуется. Я исправлю ошибки Свортека!

Хроуст на мгновение закрыл глаз и, не глядя, удовлетворенно кивнул.

– Благодарю.

Таков был весь его ответ. Но в одно-единственное слово гетман умудрился вложить столько силы, что оно будто повисло в горячем воздухе.

Латерфольт подошел ближе, когда Хроуст выпустил руки Шарки, и тронул девушку за локоть. В лисьих глазах блестел игривый огонек:

– Если ты не против, Ян, я украду Шарку. Пора показать ей подарок!

– Пожалуй, пора, – согласился Хроуст и поднялся на ноги. – Бегите, дети, я буду спускаться долго. Но, надеюсь, доковыляю к вам на этой неделе.

Латерфольт увлек Шарку за собой обратно в Тавор. Обернувшись, она увидела, как Хроуст, задрав голову к солнцу, застыл, обратив взор к Бракадии.

Латерфольт привел ее в самую большую кузницу Тавора. Воздух здесь плавился не только от жара нагретых наковален, но и от возбужденного дыхания толпы. Люди почтительно расступились перед егермейстером и Хранительницей Дара.

– Латерф, – прошептала Шарка, – что происходит?

– Терпение, милая, – подмигнул он.

Из толпы вынырнул Дэйн с тем же загадочным выражением на лице и взял свободную руку Шарки. Так, втроем, они шли, пока таворцы отдавали честь сердцем и взволнованно перешептывались. Она увидела в толпе и Тарру, и Тальду, и Кирша, и даже Фубара – все до единого Сиротки собрались здесь.

– Эй, кузнецы! – заорал Латерфольт так громко, что у Шарки едва не заложило уши, а толпа почтительно притихла. Из кузницы вышли трое огромных мужчин. Вид их был суров. Без единой улыбки они сложили руки на груди и пристально уставились на Латерфольта. – Докажите при всем честном народе, что искусней вас мастеров не найти от Волайны до Гирады!

Кузнецы не шелохнулись, и собравшиеся затаили дыхание. Шарке показалось, что она забыла, как дышать. Но затем первый кузнец кивнул остальным, и все трое скрылись в жарком полумраке.

– Латерф, – снова прошептала Шарка, – что…

Она не успела договорить: яркий свет, отраженный от металла, ударил по глазам. Судя по резким вздохам, не ее одну ослепило то, что кузнецы вынесли на всеобщее обозрение. Затем кто-то открыл глаза и ахнул.

Перед ней стояла стойка, а на стойке – ослепительный доспех из светлого металла, похожего на белое золото, узкий и легкий, выкованный специально под женскую фигуру. Нагрудную пластину украшала золотая вязь в виде переплетенных лилий; наплечные пластины представляли собой волчьи лапы; с лап струился красный плащ, опадавший на землю. Венчал доспех шлем с крепким забралом.

– Это подарок Тавора Хранительнице Дара! – торжественно вскричал Латерфольт, подводя онемевшую девушку ближе, чтобы она могла рассмотреть тончайшую вязь. – Каждый таворец внес свою лепту. Коснись его!

Шарка осторожно, самыми кончиками пальцев дотронулась до сияющей, зеркальной поверхности. Искаженное лицо в отражении показалось ей уродливым, но грозным.

– Это звездная руда. Ян Хроуст отобрал ее у грифонов еще шестнадцать лет назад, но оставил для лучших времен. Эти времена пришли. Она ждала тебя!

А кузнецы тем временем вынесли еще одну стойку – с доспехом поменьше и потемнее и вязью в виде оленьих рогов на груди. Потная ладошка Дэйна в руке Шарки дрогнула, и, увидев это, Латерфольт со смехом продолжил:

– А это – скромный подарок Дэйну, нашему брату и сыну Хроуста.

Дэйн протянул было руку к доспеху, но, не донеся ее до сверкающего панциря, вдруг уткнулся лицом в локоть и громко всхлипнул.

В толпе Шарка увидела Хроуста. Он-таки успел спуститься со своего тайного места и теперь гордо и высоко держал над головой обращенное к ней воображаемое сердце. Толпа разразилась криками – такими громкими, что у Шарки зазвенело в ушах. Но, расслышав, что они кричат, она позволила себе раствориться в этом шуме.

Ночь еще не спустилась на Тавор, снова утопающий в пиве и голосах празднующих, когда Латерфольт отвел Шарку в ее покои. Весь день он был рядом, следя, чтобы она не устала, и даже ни разу не убежал к егерям и Хроусту, а когда небо окрасилось густым оранжевым, решил, что на сегодня с нее достаточно.

– Если тебе что-то нужно, Шарка, я рядом, в своих покоях, – сказал он, стоя в дверном проеме.

Она несмело кивнула, старательно отводя взгляд от егермейстера, который в своей гордой стати словно вырос – или она просто от него отвыкла? Может, от обиды она позабыла, как он был красив и как ласкова была его улыбка?

– Ты была прекрасна сегодня, – добавил Латерфольт.

– Я не знала, что будет праздник. Иначе бы хоть причесалась.

– Ты даже растрепанная была лучше всех. Почему ты мне не ве…

– Ты больше не уйдешь?

– Нет. – Он сделал шаг навстречу. – Обещаю.

«Ты много обещаешь», – подумала Шарка, но ничего не сказала. А взгляд Латерфольта то метался по комнате, то возвращался к Шарке, то снова принимался рыскать по углам, озаренным закатным солнцем. Оба молчали, но никто не осмеливался заговорить первым, словно боясь, что голоса прозвучат слишком громко и спугнут этот вечер.

Шарка зашла Латерфольту за спину, закрыла дверь, повернула в замке ключ – и в тот же миг оказалась в его объятиях. Он сжал ее, зарылся лицом в растрепанные волосы и издал тихий стон, от которого кровь в висках Шарки забилась сильно и болезненно. Его руки блуждали по ее телу, но несмело, недостаточно крепко, сдерживаясь, ожидая разрешения. Шарка прижалась к Латерфольту так сильно, словно хотела слиться с ним в одно существо.

– Я тоже хочу, – прошептала она ему на ухо.

Она больше не видела перед собой, как в тот раз, маленького Вилема. Взрослый Вилем из плоти и крови захватил ее всю. Еще никогда, ни с одним мужчиной Шарка не испытывала ничего подобного. Раньше ее брали, чтобы утолить собственную страсть, а теперь страсть дарили ей, словно забыв о собственной. Шарка даже не подозревала, что ее тело – послушный инструмент утоления чужой похоти – способно на такое острое блаженство. Латерфольт разбудил его: он знал о Шарке все; он смел стыд и страх, заставил ее забыть то, о чем она тревожилась, выбросить из головы все, что с ней произошло, и все, что ждало впереди…

Заснуть Шарке в ту ночь так и не удалось. Она боялась пошевельнуться, чтобы не разбудить Латерфольта, хотя тот спал крепко – кажется, впервые за несколько недель его оставили в покое на целую ночь. Но даже сквозь глубокий сон он умудрялся прижимать Шарку к груди. Не как добычу – как сокровище.

Не как Морра.

Не как все остальные, покупавшие ее на ночь.

Теперь ее окружали другие люди. Ее имя произносили с трепетом, и никто даже не заикался, что она шлюха из захолустья, да еще и ведьма. А если заикнется, то вот эта самая рука, сжимающая ее руку, мигом вскинется в атаке.

Она больше не грязная. А «мерзость», которую она в себе хранила, больше не принадлежит убийце Свортеку. Чего бы он там ни хотел и ни планировал, Шарка обратит Дар во благо – против таких, как король, его жестокие солдаты, тот лживый грифоний герцог и ученица кьенгара, так умело притворявшаяся ее подругой ради своих собственных целей.

Голоса вчерашнего дня гремели в голове Шарки. Не Свортек – чертов Свортек молчал, словно Латерфольт отогнал его, как шавку.

– Здар, Бракадия! – кричали таворцы перед кузницей, вскидывая руки к небу, когда Шарка коснулась сияющего доспеха.

– Здар, егермейстер!

– Здар, Хранительница Дара!..

Дороги назад не было, а если и была, Шарка знала, что больше не свернет туда. Она повернулась к Латерфольту, прижалась лбом к его лбу и заметила, как губы спящего тронула улыбка.

– Здар, Шарка!

Пусть Голос, Морра, да кто угодно, говорят, что хотят.

Она нашла свою сироткину дорогу и больше не вернется в этот мрак.

Никогда.

Content

Мария Вой
Сиротки

I. Свортек

II. Свора

III. Чудовище

IV. Плач

V. Дворняги

VI. Верность

VII. Искра

VIII. Переговоры

IX. Тень наставника

X. Подозрения

XI. Пес и лис

XII. Нить

XIII. Верхний город

XIV. Кости

XV. Пленники

XVI. Короли

XVII. Обещания

XVIII. Зов

XIX. Небесный волк