Лора Таласса

Война

Роман

Нежной памяти Роберта Х.

Навеки твоя «младшая сестренка»

Когда снял Он вторую печать, услышал я второе животное, говорящее: иди и смотри.

И вышел другой конь, рыжий; и всаднику его даровано было уничтожить мир на земле, развязать битву между людьми; и дан был ему огромный меч.

Откровение Иоанна Богослова. 6:3–4

«Убить их всех!» – вскричал,

с цепи собак войны спуская;

Чтоб злодеяньем сем заволокло весь свет,

Укрыв его смердящей плотью тел,

Молящих о покое.

Уильям Шекспир[1]

Laura Thalassa

War

* * *

The moral rights of the author have been asserted

Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management, Inc., и Andrew Nurnberg

Copyright © 2019. WAR by Laura Thalassa

© Е. Мигунова, О. Полей, В. Савельева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

Всадники. Год Тринадцатый

Иерусалим, Новая Палестина

Новый день начинается, как и большинство предыдущих. С кошмара.

Взрыв гремит в ушах, ударная волна сбивает с ног, я падаю в воду.

Тьма. Пустота. А затем…

Я судорожно хватаю ртом воздух. Повсюду вода и огонь, и… и… боже, эта боль – только боль, боль, боль. От ее острых укусов перехватывает дыхание.

– Мама! Мама, мамочка!

Я ее не вижу. Никого не вижу.

– Мам!

Небо нависает над головой, я кашляю от дыма. Ремень сумки обвился вокруг лодыжки и тянет меня все ниже.

Нет! Я брыкаюсь, стараясь выбраться на поверхность, но все напрасно – цель только отдаляется.

Легкие пылают. Солнечный свет тускнеет, как бы сильно я не сопротивлялась.

Открываю рот, чтобы позвать на помощь.

И захлебываюсь водой…

Со вздохом я сажусь на кровати.

На стене мерно тикают часы, маятник раскачивается – вперед-назад, вперед-назад.

Пытаясь перевести дыхание, касаюсь пальцами шрама у основания шеи. Простыни сбились, опутали лодыжки. Я выбираюсь из них и сползаю с постели. Прихватив коробок спичек, зажигаю масляную лампу. Вспыхнувший огонек на мгновение выхватывает нашу семейную фотографию, но я тут же поднимаю руку выше, освещая часы.

3:18 утра.

Ох… Растираю лицо ладонями, ставлю лампу на верстак, отодвигая то, чем он завален: перья, стеклянные наконечники, кусочки пластика.

С тоской смотрю на кровать. Увы, заснуть уже не получится, а значит, вариантов два: взяться за последний заказ, либо отправиться на охоту. Бросаю взгляд на стену, где, едва различимые в темноте, висят несколько моих последних работ: просмоленные луки и расписные стрелы.

Шикарное оружие ручной работы теперь продается за копейки.

В комнате слишком темно, не рассмотреть висящие на той же стене фотографии, но я ощущаю, как в горле встает ком.

Пока недавний кошмар еще свеж, мне не хочется оставаться наедине с воспоминаниями, наполняющими эту квартиру.

Решено – вперед, за добычей!

Под подошвами ботинок хрустит гравий. Я петляю по улицам Иерусалима, вооружившись верным луком, колчаном со стрелами и холщовой сумкой, в которую складываю находки. На бедре висит кинжал, а в сумке лежит небольшой топорик.

Прохожу мимо пустой мечети; когда я вернусь, она будет полна народа. В конце улицы – синагога, темная и зловещая, с заколоченными провалами окон. Некогда величественное здание сейчас выглядит смиренно, словно не его стены прежде гордо возносились к небу. Улицы пусты, лишь изредка попадаются палестинские патрули. Меня они не трогают, но провожают долгими мрачными взглядами.

Когда-то все было иначе. Я смутно помню детство, но оно было счастливым. В те дни мне не о чем было беспокоиться, а это почти равнозначно счастью. Теперь же тревоги камнем давят на плечи. И даже недавний кошмар кажется более реальным, чем та, прошлая жизнь. Я оглядываюсь, нащупывая на запястье браслет с амулетом-хамсой[2]. Стоит лишь немного расслабиться, почувствовать себя чуть спокойнее, как кто-нибудь нападет.

Да, когда-то все было иначе, но, вот она, моя реальность. С тех самых пор, как на землю ступили Всадники. Перед глазами вновь проносится первый день их Пришествия, словно он был только вчера.

Я в четвертом классе. Лампочки на потолке одна за другой вспыхивают и взрываются, в ушах звенит от криков одноклассников. Мне не повезло – я сидела у самого окна и видела, как машины, чьи двигатели замерли в одну секунду, врезались во все – во всех, – что оказывалось у них на пути.

Я видела, как машина сбила женщину, видела ее широко распахнутые глаза за секунду до столкновения. Иногда, вспоминая это, вместо незнакомой женщины я вижу своего отца. Интересно, с ним было так же? Я не видела его изуродованное тело, только слышала, что его сбил автобус.

Люди говорят, что жизнь изменилась в один миг, и я с ними согласна. Рождение, смерть и четверо странных мужчин, явившихся на землю, чтобы уничтожить мир, – вот составляющие этих перемен.

Но самые коварные изменения происходят постепенно. Первый день закончился, начался второй, и оказалось, что нужно выживать в мире, где машины больше не ездят, телефоны не звонят, компьютеры не работают, и множество людей погибли в одночасье. Но со временем мы привыкли к этой ужасной жизни. Так я прожила большую часть своих двадцати двух лет.

Я направляюсь в западный конец города. Прохожу мимо голубятни, где в этот ранний час тоже тихо. Раньше новости можно было узнавать мгновенно. Теперь же самый быстрый способ отправки сообщений – почтовые голуби, и нет никаких гарантий, что письмо доберется до адресата с первой попытки… И вообще доберется.

Уже целый месяц по ночам очень тихо. Здесь никогда не было особенно шумно, но эта тишина другая. В безветренном воздухе ощущается тревога.

Наверное, это всего лишь слухи… Однако с востока к нам приходят странные истории, похожие на страшилки, которые рассказывают у костра темной ночью. Истории о том, как вымирают целые города. Об улицах, усеянных костями, и о кладбищах, земля на которых изрыта свежими могилами. И посреди руин и хаоса с мечом в руке, верхом на кроваво-красном жеребце, едет Война.

Не знаю, насколько эти рассказы правдивы – теперь слишком многому приходится верить на слово, – но в последнее время жители Иерусалима подавлены больше обычного. Некоторые покидают город… Я бы тоже уехала, если бы у меня были деньги, чтобы добраться туда, куда я хочу. Но увы, денег нет, и я остаюсь.

Я приближаюсь к Иудейским горам, которые окружают город, и вдруг слышу эхо шагов за спиной. Возможно, это кто-то из Братства мусульман… Или палестинские полицейские. Или такой же призрак, как я. Или проститутка, которая ищет клиента.

Скорее всего, ничего серьезного. И все же я мысленно повторяю пункты из кодекса выживания. «„Руководство по выживанию в этом гребаном мире“ составила я, Мириам Альмахди». Итак:

1. Не нарушай правила, а обходи их.

2. Всегда говори правду.

3. Не привлекай внимания.

4. Прислушивайся к своим инстинктам.

5. Будь храброй.

Пять простых правил, которые – даже если соблюдать их не всегда было легко – помогали мне оставаться в живых последние семь лет.

Прибавляю шаг, в надежде оторваться от того, кто идет за мной. Шаги за спиной тоже становятся быстрее. Я вздыхаю. Сняв с плеча лук, достаю из колчана стрелу, натягиваю тетиву и, резко обернувшись, целюсь в темную фигуру.

– Стой, где стоишь! – приказываю я.

Темный силуэт замирает метрах в десяти от меня. Поднимает руки, делает небольшой шаг вперед.

– Я просто хотел узнать, что такая девушка делает на улице одна в столь поздний час! – выкрикивает мужчина.

Варианты с проституткой и полицией можно вычеркивать. Он либо из Братства, либо из какой-нибудь местной банды. Или обычный горожанин, который ищет женской ласки за деньги. И, конечно, он может оказаться призраком, как и я, и хочет отобрать мою добычу.

– Я не проститутка, – предупреждаю его.

– Я этого и не думал.

Еще один вариант отпадает.

– Если ты из Братства, – продолжаю я, – имей в виду: я уже внесла плату за этот месяц.

Плату за возможность спокойно передвигаться по городу.

– Я не из Братства, – отвечает мужчина.

Призрак?

Он делает шаг ко мне, затем еще один. Снова натягиваю тетиву, лук поскрипывает от натуги.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит мужчина так тепло, что хочется ему поверить. Но я давно верю не словам, а делам.

Значит, он преступник. Люди заговаривают тебе зубы, только если им что-то нужно. Что бы ему ни понадобилось, уверена, мне это не понравится.

– Сделаешь еще шаг, и я выстрелю, – говорю я.

Мы замираем друг напротив друга. Незнакомец стоит в тени, между пятнами газовых фонарей. Я почти не вижу его, но, кажется, он собирается уйти. Мудрое решение.

Однако шаги возобновляются – один, второй, третий…

На мгновение закрываю глаза. День начинается из рук вон плохо!

Мужчина идет быстрее; наверное думает, что я не выстрелю. Он же не знает, что для меня в этом нет ничего нового.

Прости.

Я отпускаю тетиву.

В темноте я не вижу, куда попала стрела, но слышу сдавленный вздох и звук, с каким падает тело. Несколько секунд стою, не шевелясь. Потом медленно опускаю лук и подхожу ближе, готовая в любой момент выхватить кинжал.

Стрела вонзилась в горло, по земле растекается кровь. Мужчина тяжело дышит, хрипит, судорожно сжимает стрелу пальцами. Я вглядываюсь в его лицо. Как и следовало ожидать, он мне не знаком. Вот и хорошо.

Замечаю сумку незнакомца и, присев на корточки, начинаю в ней рыться. Веревка, лом, нож… Набор убийцы-новичка. Мне становится не по себе. У большинства плохих поступков есть причины – жадность, власть, похоть, чувство, стремление сохранить свою жизнь, но столкнуться с человеком, который хочет причинить тебе боль не ради высокой цели, а просто ради удовольствия, неприятно.

Незнакомец дышит все реже, потом затихает. Его грудь перестает вздыматься. Убедившись, что он умер, вытаскиваю стрелу из тела, вытираю о его штаны и убираю обратно в колчан. Никто не станет выяснять, что тут произошло. Никто не будет наказан. А к обеду, когда солнце поднимется высоко, тела уже здесь не будет – его уберут, и город вскоре обо всем забудет.

В последний раз взглянув на мужчину, вновь касаюсь пальцами браслета с амулетом и продолжаю путь.

Иду к холмам на западе, стараясь не думать об убитом и о том, чего он хотел. И еще о том, как я, не дрогнув, спустила тетиву. Потираю лоб, провожу рукой по губам. Я начинаю все проще относиться к смерти, и это настораживает.

Холмы плавно перетекают в горы, и я сворачиваю с дороги в небольшой лесок. Солнце поднимается все выше, темно-синее небо становится пепельно-серым. Выше на склоне холма стоит заброшенный недостроенный дом.

Я направляюсь к нему. Остовы домов, нагромождения блоков и арматуры стали привычным зрелищем, но мне нужно не здание, а деревья, окружающие его. Подойдя к сосне, достаю из сумки топорик и начинаю рубить толстую ветку. Из этой древесины получаются лучшие луки и стрелы.

Проходит четверть часа, и вдруг мне кажется, что я что-то слышу. Замираю, повернувшись к дороге, прислушиваюсь. Холмы, покрытые деревьями, окутывает тишина… Секундочку! Вот, снова… Едва слышно. Не понимаю, что это, но звук ровный и размеренный. Может быть, одинокий путник? Бросившись к дому, тихо проскальзываю внутрь. Не хочется второй раз за ночь нарываться на неприятности.

Пол покрыт грязью, засыпан сухими листьями. Я замечаю несколько окурков. Судя по всему, этот дом начали строить уже после Пришествия – на стенах нет ни розеток, ни тонких водопроводных труб. Когда на землю явились Всадники, о подобной роскоши пришлось забыть, и как бы мы ни пытались, восстановить ничего не удалось.

Стараясь держаться в тени, пробираюсь к пустому оконному проему. Чувствую себя трусихой, которая прячется из-за любого шороха, но я считаю, что лучше быть трусом, чем трупом.

Через некоторое время звук становится громче, теперь он слышен отчетливо.

Цок. Цок. Цок.

Кто-то едет верхом.

Осторожно выглядываю из окна. Небо окрашивается розовым, растущие вокруг дома деревья и кусты частично заслоняют от меня дорогу, и путешественника пока не видно. Но когда его удается разглядеть… Я ахаю.

На кроваво-красном жеребце скачет не человек, а настоящий монстр. За спиной у него тяжелый меч, в темных волосах поблескивают золотые монеты, глаза густо подведены черным. Из-за высоких скул и хмурого выражения лица он кажется бесчувственным, будто закаменевшим.

В первое мгновение мозг просто отказывается воспринимать увиденное. Потому что все это неправильно! Не бывает у лошадей такой алой шерсти, не может человек быть таким огромным, даже сидя верхом. Впрочем, если слухи не врут, кое-кто все-таки может…

Меня бьет дрожь.

Нет!

Господи, нет.

Ведь, если слухи о его внешности правдивы, значит, мужчина, на которого я смотрю… Война?

Легкие сдавливает от одной мысли.

Если слухи не лгут… Иерусалиму конец!

С губ срывается вздох, и Война – если это, конечно, он – поворачивается в мою сторону. Я отшатываюсь от окна. Боже мой, боже мой, боже мой! Это же Всадник Апокалипсиса! Всего в двадцати метрах от меня.

Стук копыт стихает, а затем внезапно раздается в стороне от главной дороги. Слышу, как мерное цок-цок-цок приближается ко мне.

Зажимаю рот рукой, стараюсь не дышать и крепко зажмуриваюсь. Слышу хруст сухих веток под копытами, громкое фырканье коня.

Не знаю, насколько близко успел оказаться Всадник, прежде чем остановился. Кажется, он замер у самой стены, и если я поднимусь и высуну руку из окна, то смогу погладить его алого жеребца. От этой мысли волоски на руках встают дыбом.

Я жду, когда Всадник спешится. Неужели, это действительно Война?

А почему нет? Иерусалим на протяжении столетий был центром нескольких религий. Неплохое место для конца света – есть даже предсказание, что в Судный день он начнется именно здесь. Так что удивляться нечего. И все же я потрясена…

Проходит несколько мучительно долгих минут, и шаги жеребца Войны – черт, кажется, я все же признаю, что это Война – начинают удаляться. Жду, пока Всадник отъедет подальше, и только тогда позволяю себе всхлипнуть. От пережитого страха по щеке стекает слеза.

Боже мой!

Не двигаюсь. Нельзя, Война еще слишком близко.

Но стоит мне подумать, что он наконец-то уехал, вновь раздается стук копыт. Множества копыт.

Кто может следовать за Всадником?

Звук усиливается, становится громоподобным.

Я вновь выглядываю из оконного проема. От увиденного дыхание вновь перехватывает: узкую дорогу заполнили сотни конных воинов, вооруженных луками, мечами, саблями…

Сердце колотится все быстрее, но я стою неподвижно и боюсь даже вздохнуть. Я жду, когда они проедут, но поток все не иссякает – за всадниками следуют пехотинцы, следом катятся повозки. Чем дольше я смотрю, тем понятней становится: их не сотни – тысячи. И все они следуют за Войной.

Всадник Апокалипсиса не просто почтил своим визитом Иерусалим.

Он решил захватить город.

Глава 2

Жду, когда последний воин пройдет мимо, и только тогда выбираюсь из укрытия. На ватных ногах выхожу из развалин. Я просто не представляю, что делать дальше, ведь я не святая и не герой.

Смотрю на дорогу, убегающую на запад, – туда, откуда пришли всадники. Заманчивый вариант… Затем бросаю взгляд обратно – в ту сторону, где город. Туда, куда устремилась армия Войны. Туда, где мой дом.

«Беги, – звучит в голове голос матери, – уходи и никогда не возвращайся. Спасайся».

И я бросаюсь к дороге. Окидываю взглядом оба пути – на запад, прочь от города, и на восток, назад в Иерусалим. Потираю лоб. Что же мне делать?

Мысленно вновь повторяю руководство по выживанию: «Не нарушай правила, а обходи их. Говори правду. Не привлекай внимания. Прислушивайся к своим инстинктам. Будь храброй».

Всегда будь храброй.

Но руководство учит, как выжить. Не нужно быть гением, чтобы понять: дорога на запад увеличит мои шансы на спасение, а на восток – наоборот. Тут даже думать нечего, нужно идти на запад.

Однако стоит ступить на дорогу, и ноги отказываются идти прочь. Я направляюсь к Иерусалиму. Туда, где ждет дом и целая армия всадников. Что это? Глупость или нездоровое любопытство?

Или, может быть, даже приближение конца света не выжгло из моей души бескорыстие и самоотверженность?

Но я не святая, нет.

Когда я, наконец, добираюсь до города, улицы уже залиты кровью.

Зажимаю нос рукой, пытаясь заглушить тошнотворный запах, пропитавший все вокруг. Окровавленные тела валяются прямо на дороге, приходится их обходить. Большинство зданий объяты огнем, повсюду клубится дым, оседает пепел.

Где-то вдалеке слышатся крики, но в этой части города, там, где я сейчас, живых больше нет. Тишина оглушает.

До того, как Новая Палестина стала «Новой Палестиной», вооруженные силы Израиля призвали большую часть населения. Когда гражданская война закончилась, в нашей стране отменили обязательную службу в армии, однако, многие молодые люди все же учились владеть оружием. Но я окидываю взглядом улицы и понимаю: все было напрасно. Сколько бы эти люди ни учились, как бы много ни знали, их все равно настигла смерть.

О чем я только думала, зачем вернулась?

Крепче перехватываю лук, достаю стрелу и вкладываю в тетиву.

Какого черта я вообще беспокоюсь об этих людях? После того, что мусульмане сделали с иудеями, а те – с мусульманами, и того, что они вместе сделали с христианами, друзами и представителями других мелких религий, нужно было оставить все, как есть. И радоваться, что город сгорит дотла.

«У всех религий одна цель – спасение, – слышу я слова отца, отголосок прошлого. – Все мы похожи».

Иду все быстрее, держа лук наготове. Город разрушен. Чем дальше, тем больше зданий охвачено огнем, тем больше мертвых тел я вижу. Я вернулась слишком поздно. Слишком поздно для этого города и его жителей.

Пройдя еще несколько кварталов, начинаю замечать на улицах живых людей. Они бегут. Бежит женщина с сыном на руках. За ней мчится всадник.

Не успев даже подумать, я вскидываю лук и выпускаю стрелу.

Она попадает всаднику в грудь, сбрасывает его с лошади.

Оглядываюсь и успеваю увидеть, что женщина с ребенком скрылись в здании.

Что ж, они теперь в относительной безопасности. Но вокруг полно других людей, которые сражаются за свою жизнь. Выхватить еще одну стрелу, натянуть тетиву, отпустить ее. Снова и снова. Некоторые стрелы не достигают цели, но я рада, что убила хотя бы нескольких захватчиков.

Дальше приходится двигаться осторожно. Люди высовываются из окон, швыряют в армию захватчиков все, что попадается под руку. Не сбавляя шаг, краем глаза замечаю, как с балкона сталкивают мужчину. Он падает на горящий навес, я слышу его предсмертные крики.

В какой-то момент солдаты Войны вдруг замечают меня и понимают, что я представляю опасность. Один из них, сидя верхом на лошади, целится в меня из лука, но промахивается. Схватить стрелу, натянуть тетиву, отпустить ее. Я попадаю ему в плечо. Схватить стрелу, натянуть тетиву, отпустить ее. Моя стрела вонзается ему в глаз.

Нужно больше стрел. И другого оружия.

Я устремляюсь к своей квартире, которая находится всего в паре кварталов отсюда, и шепотом молюсь, чтобы мне хватило стрел. Конечно, есть еще кинжал, но с ним не выстоять против противника, который крупнее меня, а они все такие.

Дорога до дома занимает примерно полчаса. Я живу в старом заброшенном здании – впрочем, его никто не собирается сносить. Дом пострадал во время сражения несколько лет назад, и большинство жильцов его покинуло. Но не я. Можете считать меня сентиментальной, но я выросла в этих стенах.

Добравшись до дома, вижу, что главный вход охвачен огнем. Черт, почему я об этом не подумала? Окидываю дом взглядом: он каменный, и, если не считать входа, выглядит нормально. Я прикусываю губу и, собравшись с духом, ныряю внутрь. Три секунды спустя навес над входом обрушивается и отрезает дорогу назад. Вот черт! Теперь придется либо выпрыгивать в окно, либо надеяться, что древняя пожарная лестница подо мной не обвалится.

Кашляя от дыма, бросаюсь вверх по лестнице к своей квартире. Дверь в нее приоткрыта. Черт! Видимо, не только меня посетила идея пополнить запас стрел. Многие знали, что я делаю оружие.

Я вхожу, в квартире полный разгром. Мой рабочий стол перевернут. Почти все оружие, аккуратно разложенное на полках, успели растащить: ножи и клинки, кинжалы, луки с колчанами, булавы и стрелы.

Не останавливаясь, чтобы осмотреть то, что осталось, бросаюсь в комнату и поднимаю матрас. Под ним – несколько десятков стрел и кинжал. Швырнув сумку на пол, сгребаю стрелы и набиваю колчан. Затем хватаю ножны с кинжалом и торопливо закрепляю на теле.

Вооружившись, направляюсь вниз. Ногой выбиваю дверь в одну из пустующих квартир и вхожу. Окна здесь еще целы, приходится выбить стекло стулом. Убрав из проема осколки, выскальзываю на улицу и вновь устремляюсь в гущу сражения.

Войну я замечаю у самой границы Старого города[3].

Да, это действительно он. Впервые столкнувшись с Всадником, я не поверила своим глазам, но теперь, когда Война с ног до головы в крови жертв, а его черные как оникс глаза горят, становится ясно – это он, и никто иной.

Всадник стоит посреди дороги, его конь роет землю копытом. Ужасное создание, точь-в-точь такое, как о нем говорят. Война с видимым удовольствием смотрит на побоище.

Я беру стрелу и целюсь во Всадника. В грудь. Иначе можно промахнуться.

Война резко поворачивает голову в мою сторону, словно ветер нашептал ему о моих планах.

Черт.

Его взгляд сканирует оружие в моих руках, затем поднимается к лицу. Война пришпоривает коня. Я выпускаю стрелу, но она пролетает мимо. Перекинув лук через плечо, я бросаюсь прочь, за спиной громыхают стрелы в колчане. Оглядываюсь. Война подгоняет коня, суровый взгляд Всадника прикован ко мне. Я срезаю путь через развалины, – еще недавно это было крепкое здание, – и устремляюсь в Старый город.

Только бы не вывихнуть лодыжку. Пожалуйста, только не это.

Слышу позади стук копыт и почти физически ощущаю, как зловещий взгляд Всадника сверлит мою спину. Вокруг не меньше десятка других людей, они сражаются, бегут, но Война словно не замечает их. Он смотрит только на меня.

Черт!

Пожалуй, это даже логично: встретить Всадника в подобном месте, в городе, который был свидетелем многих раздоров и войн. В Иерусалиме каждый клочок земли пропитан кровью.

Стук копыт становится громче, ближе, но я не решаюсь оглянуться.

Обычно в Старом городе можно встретить хотя бы пару человек, но сегодня его улицы кажутся совершенно пустыми. Почему я решила скрыться именно здесь? Господь не спасет меня. Нет, только не от этого монстра.

Сворачиваю налево, передо мной Стена Плача. Бегу вдоль нее, не сводя взгляда с Купола Скалы[4]. Если мне суждено когда-либо поверить в божественное спасение, то время пришло.

Прорываюсь вперед, отталкиваясь руками и ногами, петляю из стороны в сторону, чтобы Всадник не смог достать меня. Мечеть так близко, можно рассмотреть мельчайшие узоры на ее стенах, но… двери закрыты.

О нет!

Я все равно продолжаю бежать. Возможно, вход не заперт. Возможно…

Преодолеваю последние несколько метров, хватаюсь за ручку.

Заперто.

Хочется кричать. Мысленным взором я вижу Камень Основания[5], вижу небольшое отверстие, которое ведет к Колодцу душ под ним. Если в мире и существует место, святость которого должен уважать даже Всадник Апокалипсиса, то это оно.

Я пячусь, отступаю от запертых ворот и свода с колоннами. Выхожу обратно на слепящее солнце.

Цокот за спиной затихает, на моих руках каждый волосок встает дыбом. Резко оборачиваюсь.

Война спрыгивает с коня, и я отшатываюсь назад. Он огромен. Гораздо выше обычного человека, у него тело настоящего воина: широкие плечи, мощные руки, узкая талия и сильные ноги. А на лице выражение, подобающее скорее герою трагедии. Дикая, мужественная красота лишь подчеркивает, насколько он опасен.

Война небрежным жестом достает меч из ножен за спиной. Я перевожу взгляд на массивный клинок, который сияет серебром в солнечных лучах. Сколько смертей принесло это оружие?

Но тут я замечаю еще кое-что. Скольжу взглядом по лезвию к удерживающей меч руке. На костяшках пальцев Войны мерцают алым странные символы.

Война идет ко мне, его красная кожаная броня мягко шуршит при каждом шаге, золотые украшения в волосах блестят на солнце. И сейчас он больше похож не на несущего смерть посланца небес, а на языческого бога войны.

Схватив лук, целюсь в него.

– Стой, где стоишь, – предупреждаю его.

Но Всадник не обращает внимания на меня.

Господи, помоги мне!

И я спускаю тетиву.

Стрела вонзается Войне в плечо, защищенное кожаным доспехом. Не сводя с меня глаз, он сжимает пальцами древко и выдергивает стрелу. Наконечник покрыт кровью, и я чувствую гордость: моя стрела пробила броню Всадника! Завожу руку за спину, хватаю еще одну стрелу и отпускаю в полет. На этот раз стрела отскакивает от доспеха, не причинив никакого вреда.

Расстояние между нами сокращается.

У меня остается время только на один выстрел, потом придется сменить оружие. Достаю последнюю стрелу, целюсь, стреляю… Слишком высоко!.. Отбрасываю лук и колчан, стрелы рассыпаются по земле. Рука тянется к кинжалу. Рядом с чудовищным мечом Войны он кажется игрушкой. Я смотрю на гигантские мышцы Всадника… Нет, мне его не победить.

Сейчас я умру.

Пальцы крепче обхватывают рукоять кинжала. Я должна хотя бы попытаться оказать сопротивление.

Начинаю двигаться, стараясь держаться к солнцу спиной. Война сокращает расстояние между нами, даже не пытаясь выбрать тактику. Ему не нужны какие-нибудь преимущества, чтобы уничтожить меня. И даже если слепящее солнце раздражает Всадника, он этого не показывает. Я вдруг понимаю: наше столкновение даже схваткой не назовешь. Он уничтожит меня, как лев – надоедливую мышь.

Война поднимает меч, клинок сияет на солнце. Он обрушивает на меня сокрушительный удар, огромный меч выбивает кинжал из моей руки. От неожиданности я вскрикиваю, удар так силен, что мои руки немеют. Ноги подкашиваются, я падаю на колени.

Тянусь за вторым кинжалом, достаю его из ножен. Всадник делает еще шаг, и я выбрасываю руку вперед и вонзаю клинок ему в икру. Из раны струйкой течет кровь, и я замираю, глядя на нее. Невероятно, но я его ранила!

Война смотрит на свою ногу, затем на меня, и смеется низким, глубоким голосом, от которого по телу пробегают мурашки. Он просто ужасен. Крепко сжимая кинжал, отползаю, стараясь убраться подальше. Всадник неторопливо идет за мной, забавляясь происходящим. Наконец, мне удается встать.

«Беги», – звучит в голове голос матери, но сама мысль о том, чтобы повернуться к спиной к Всаднику, парализует. Когда смерть настигнет меня, я бы хотела смотреть ей в глаза.

Война снова делает шаг и поднимает меч, а я выставляю вперед свой кинжал. Теперь я знаю, чего ждать, но сила удара все равно поражает. Вскрикиваю и вновь выпускаю оружие из рук. Кинжал со звоном отлетает и падает на землю в метре от меня. Я отшатываюсь. Наступаю на одну из стрел, которыми усыпана земля, и, пошатнувшись, падаю на задницу.

Всадник приближается, солнце озаряет его оливковую кожу, полыхает в глазах. Война смотрит на меня сверху вниз, наши взгляды встречаются. Несмотря на жуткий страх, я дерзко поднимаю голову.

Всадник вновь поднимает меч. Но не убивает меня. Он долго всматривается в мое лицо. Очень долго. Почему он медлит? Взгляд Всадника опускается ниже, к ямочке между ключицами, и меч в его руке вздрагивает.

Что он делает?

Тянется к моей шее, нащупывает жуткий шрам. Взгляд Войны вновь прикован ко мне. Но теперь я замечаю в нем нечто новое, и это пугает еще сильнее.

– Netet wā neterwej.

Ты послана мне Им.

Я вздрагиваю от его голоса. Слова Всадника звучат не на иврите, не на арабском или английском. Он не говорит ни на одном из известных мне языков… и все же я понимаю его.

– Netet tayj ḥemet.

Ты моя жена.

Глава 3

Ты моя жена.

Сознание отказывается воспринимать значение этих слов, равно как и тот факт, что я почему-то понимаю их. Всадник убирает меч в ножны, награждая меня свирепым взглядом.

Он не собирается меня убивать.

Уже хорошо. Я сижу, не двигаясь. Но Война продолжает медленно приближаться, и я с трудом поднимаюсь на ноги, пытаюсь бежать. Бросаюсь обратно тем же путем, которым пришла, устремляюсь к выходу из Старого города. Шаги Всадника неслышны, и я наивно надеюсь, что он отпустит меня, позволит уйти. Но надежды рушатся в ту минуту, когда до слуха доносится зловещий цокот копыт его коня по каменной мостовой.

О боже… Раз – какой-то придурок вдруг объявляет тебя своей женой, два – и ты в полном дерьме.

Стук копыт приближается. Но на этот раз я сомневаюсь, что смогу сбежать. Действие адреналина почти закончилось. Конь Войны все ближе, и, клянусь, я чувствую его горячее дыхание. Кажется, он вот-вот растопчет меня, но тут что-то ударяет меня в спину, выбивает воздух из легких, я начинаю падать вперед… Но не падаю. Меня подхватывают на руки и аккуратно сажают в седло.

Несколько секунд я не шевелюсь, пытаясь понять, что происходит. Затем оборачиваюсь, заглядывая монстру в глаза. Война смотрит на меня, на его лице все еще то странное выражение. От его взгляда пробирает дрожь.

Он создан, чтобы вселять ужас.

На несколько долгих мгновений мне действительно становится страшно. Ужас от близости этого беспощадного существа поглощает меня. А затем в дело вступает старое доброе чувство самосохранения. Я начинаю вырываться.

– Отпусти меня!

Но Всадник лишь крепче обхватывает меня за талию и начинает осматривать окрестности.

– Эй, – говорю, тщетно пытаясь вырваться из его железной хватки. – Я тебе никакая не жена.

Наши взгляды вновь встречаются, Война кажется удивленным. Может, Всаднику не нравится, что я сопротивляюсь? Или он не осознает, что я понимаю его речь? Как бы то ни было, Война быстро приходит в себя. Он не отвечает мне, но и не отпускает, лишь погоняет своего коня вперед по улицам города. Я продолжаю попытки вырваться, но все напрасно. Руки Всадника словно кандалы приковывают меня к его телу.

– Что ты собираешься со мной сделать? – спрашиваю я. Мой голос звучит на удивление спокойно, хотя я вовсе не спокойна. Я измотана и напугана.

И снова Война не отвечает, но его хватка становится крепче. Чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы я поняла: он все слышит. Зажмуриваюсь, пытаясь прогнать из своего воображения жуткие картины того, что может случиться с женщиной на войне.

– Netet tar, – сообщает он.

Ты спасена.

Я едва сдерживаю смех.

– Да, возможно, от твоего меча.

Но не от всего остального. А вдруг у Всадника целый гарем – восемьдесят жен, по одной из каждого завоеванного города? О боже, а звучит-то правдоподобно. К горлу подкатывает тошнота.

Проезжая через Иерусалим, Война обнажает меч. Город в огне, на улицах люди – сражаются, бегут, умирают. Я повидала немало битв, но мой дом никогда еще не выглядел так, будто именно в нем сосредоточилась вся ненависть людей друг к другу. В оцепенении смотрю вокруг. Наверное, у меня шок.

Чувствую, как на нас с Войной устремляются десятки взглядов. Страх, который все испытывают, естественен – никто не ожидал, что лицом к лицу столкнется с одним из Всадников Апокалипсиса, – но я ощущаю в людях иной, более глубокий ужас. Никто не думал, что Война может брать пленных, пока воочию не увидел тому подтверждение, сидящее на его коне. Это зрелище породит новые страхи, ведь мы живем в такое время, когда быстрая смерть – лучший вариант.

Всадник подгоняет коня, заставляя его мчаться с бешеной скоростью. Обнажив меч, Война преследует любого, кто пытается бежать. Приходится зажмуриться, чтобы не видеть этого, но брызги крови попадают на мою кожу. К горлу подкатывает тошнота. Я пытаюсь сдерживать рвотные позывы. Это все, что я могу. Бежать невозможно, Война удерживает меня в своих тисках, а вырываться… что ж, у меня больше нет сил.

Мы движемся на запад, обратно к холмам, где я была совсем недавно. Дома сменяются лесом, звуки битвы постепенно затихают. Здесь, среди деревьев, и не подумаешь, что где-то рядом только что уничтожили целый город. Мы проезжаем мимо заброшенного дома, в котором я пряталась, и поднимаемся дальше в горы. Когда мы удаляемся достаточно далеко, хватка Войны на моей талии чуть ослабевает.

– Куда ты меня везешь? – спрашиваю я.

Ответа нет.

– Почему бросил сражение?

Я чувствую на себе жуткий взгляд Войны и оборачиваюсь, чтобы встретиться с ним глазами. Несколько секунд он смотрит на меня, затем переводит взгляд на дорогу.

Что ж, ладно. Может, я его понимаю, а он меня нет? Дальше мы едем в тишине. Война вдруг сворачивает с дороги. Трава здесь вытоптана копытами его лошадей. Всадник, петляя в горах, возвращается по следам своей орды.

Наконец, мы сворачиваем с дороги, и я удивленно вскрикиваю. Передо мной раскинулся лагерь, большой, похожий на небольшой город – тысячи палаток на горном склоне среди деревьев и кустов. Кто знает, сколько они уже здесь? Абсолютно незаметные с главной дороги…

Война проезжает мимо загонов для лошадей, мимо палаток. Я замечаю людей – в основном, это женщины и дети, но есть и несколько солдат. Всадник останавливается. Спешившись, стаскивает меня с коня. Понятия не имею, что происходит, но очень жалею, что безоружна. Война опускает меня на землю. Смотрит несколько секунд, а потом убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо.

В чем, черт побери, дело?

– Odi acheve devechingigive denu vasvovore memsuse. Svusi sveanukenorde vaoge misvodo sveanudovore vani vemdi. Odedu gocheteare sveveri, mamsomeo, – произносит Война.

Здесь ты будешь в безопасности, пока я не вернусь. Тебе нужно лишь, как остальным, поклясться в верности своему господину. Затем мы поговорим вновь, жена.

– Я тебе не жена.

И снова чувствую эхо его удивления. Я что, не должна понимать его слова?

Один из воинов, с красной лентой на плече, подходит к нам. Война наклоняется к нему и что-то говорит – так тихо, что ни слова не разобрать. Потом окидывает меня долгим взглядом и снова вскакивает в седло. Рванув поводья, он разворачивает коня и выезжает из лагеря. Видимо, мне самой придется во всем разобраться.

На закате мне связывают руки за спиной и ставят в один ряд с другими пленниками. Не знаю, такую ли участь готовил Война своей жене, когда бросал ее здесь, но сейчас все встало на свои места.

В течение дня в лагерь медленно стекаются пленники. Нас, наверное, около сотни, и это лишь малая часть жителей города. А остальные… Я закрываю глаза и вижу тех, кто еще вчера был жив, а теперь их мертвые тела на улицах Иерусалима стали пищей для падальщиков.

Довольно долго мы просто стоим. В нескольких метрах от меня крупного мужчину бьет дрожь. Замечаю кровь у него на спине. Кого он потерял? Глупый вопрос. Ответ очевиден: всех. Разница лишь в том, кем были эти все. Жена? Родители? Дети? Родные? Друзья? Один из моих заказчиков рассказывал, что в его семье почти пятьдесят человек. И все они погибли сегодня? От этой мысли к горлу подступает желчь.

Переключаю внимание на то, что происходит вокруг. Большинство пленников крепкие, сильные мужчины. Я ищу женщин – они есть, но их мало. Слишком мало. И насколько могу судить, все молоды и хороши собой. У некоторых на руках дети, и для меня это становится очередным потрясением. Не знаю, от чего хуже: от того, что теперь эти маленькие семьи находятся во власти дикарей-захватчиков, или от того, что на улицах Иерусалима осталось куда больше таких женщин и детей…

Я закрываю глаза. Всегда знала, что этот день настанет. День, когда Всадники Апокалипсиса завершат начатое. Но это не могло подготовить меня к реальности – к мертвым телам, крови, жестокости. Все это какой-то кошмар.

– А с тобой мы поиграем позже.

Открываю глаза и замечаю солдата, указывающего острием кинжала на меня, другой рукой он берется за свой пах. Сколько же сил требуется, чтобы не нагрубить в ответ! Я думаю обо всех женщинах, попавших в плен. Что они собираются делать с ними? С нами? Мои мысли прерывают крики. Отвратительный тип теряет интерес ко мне, и поворачивается к началу строя, откуда доносится шум. Перед тем как уйти, он гадко улыбается мне и говорит:

– Скоро ты будешь моей.

Пристально смотрю на него, чтобы запомнить: удлиненное лицо, жидкая бородка, темные редеющие волосы. Я окидываю взглядом других конвоиров. Стражники выглядят так, будто с удовольствием изнасилуют нас и ограбят, как только представится возможность.

– Вперед! Пошевеливайтесь! – выкрикивает один из них.

Мы покорно плетемся вперед. Впереди, через несколько человек от меня, одного из пленных сгибает пополам, его рвет. Солдаты хохочут. Откуда-то слышны пронзительные, жуткие крики, заглушаемые одобрительным ревом солдат.

Я не вижу, что творится впереди, – палатки и спины людей скрывают происходящее, но меня все равно тошнит. Ожидание особенно мучительно, когда знаешь, что в конце случится что-то ужасное.

Только миновав поворот, мне удается увидеть это «ужасное». Перед нами большая поляна. Посреди нее стоит мужчина с окровавленным мечом. Перед ним на коленях замер пленник. Они о чем-то говорят, но слов не слышно. Их обступили зрители, мужчины и женщины, наблюдают за ними голодными горящими глазами. С помоста неподалеку за происходящим следит Война.

При виде него сердце уходит в пятки. Это первая наша встреча после того, как он меня похитил. Солдат с мечом хватает пленника за волосы. Я слышу крики пленника, но солдат глух к мольбам. Он заносит меч и одним движением отрубает приговоренному голову.

Я утыкаюсь носом в плечо, медленно дышу, чтобы побороть тошноту. Кажется, пленные проходят какой-то отбор.

Полчаса агонии и ужаса, и я в начале очереди. За эти тридцать минут палач убил еще нескольких пленников, но многие отпущены живыми. Теперь впереди крупный мужчина, которого я уже давно заметила – тот, что никак не мог побороть дрожь.

Его грубо хватают, выводят на середину поляны и толкают на колени. Больше мужчина не трясется, но сам воздух пропитан запахом его страха. Впервые мне удается разобрать слова палача сквозь крики толпы.

– Смерть или преданность? – спрашивает он стоящего на коленях.

И внезапно я понимаю. Нам предлагают выбор: присоединиться к армии, либо… погибнуть. Я обвожу взглядом собравшихся вокруг. Должно быть, все они выбрали клятву верности врагу, хотя, скорее всего, своими глазами видели, как Всадник убивал их родных и стирал с лица земли целые города. Просто уму непостижимо…

Я не стану такой, как те, с кем сражалась сегодня.

Слов пленника я не слышу, но этого и не нужно. В следующее мгновение палач хватает его за волосы.

Ответ очевиден.

Пленник бросает взгляд на меч.

– Нет, нет, нет!..

Палач обрывает его крики одним взмахом клинка. Я с трудом борюсь с тошнотой. То же случится и со мной, если не соглашусь принять условия. Я почти готова передумать. Закрываю глаза.

Нет, будь храброй. Будь храброй. Возможно, не самая удачная идея использовать пятое правило «Руководства по выживанию», чтобы убедить себя в том, что смерть – лучший вариант. Ведь руководство создано для того, чтобы «выжить в этом гребаном мире».

Все остальные пленники клянутся в верности Войне, покидают поляну и смешиваются с толпой.

И вот меня выталкивают вперед. Моя очередь предстать перед судом.

Солдат грубо тащит меня на середину поляны к палачу. Под ногами хлюпает кровь, целые лужи крови. В воздухе смрад истерзанной плоти и испражнений. Смерть неопрятна, но об этом вспоминают лишь тогда, когда кому-то вспорют кишки.

Теперь внимание всего лагеря обращено на меня. Люди с нездоровым восторгом наблюдают за жутким смертельным шоу. Но я смотрю только на Войну. Увидев меня, Всадник подается вперед. Лицо его спокойно, но во взгляде темных глаз напряжение.

«Тебе нужно всего лишь, как остальным, поклясться в верности своему господину. Затем мы поговорим вновь, жена».

Одной рукой Война стискивает подлокотник трона, другой подпирает подбородок. Странные символы мерцают на костяшках его пальцев. Покинув поле боя, Всадник избавился от доспехов и рубашки, сидит с обнаженным торсом. На его коже нет ран, хотя я видела, что одна из моих стрел вонзилась ему в плечо. На груди Всадника пылают неведомые символы, двумя кровавыми дугами тянутся от плеч, изгибаются, устремляясь к ребрам. Эти знаки кажутся такими же опасными, как и их обладатель.

Гигантского меча при нем больше нет. Единственное оружие, которое я вижу сейчас у Войны, – похожий на иглу кинжал, пристегнутый ремнями к плечу.

Палач выступает вперед, заставляя меня оторвать взгляд от Всадника. Меч палача так близко, что кажется, его можно коснуться рукой. Лезвие покрыто кровью. Стоящий позади солдат толкает меня, вынуждая опуститься на колени. Я падаю на пропитавшуюся кровью землю. Взлетают алые брызги, я морщусь от теплой влаги под ногами.

Закрываю глаза и сглатываю.

– Смерть или преданность? – требует ответа палач.

Все очень просто, но я не могу заставить себя произнести нужное слово. Умирать не хочется. Совсем не хочется, так же, как и почувствовать укус этого клинка. Все, что угодно, сейчас кажется более заманчивым – даже перспектива сражаться со своими собратьями.

Открываю глаза и смотрю на палача. У него совершенно мертвый взгляд – слишком много он видел убийств. То же случится и со мной, если выберу спасение. Невольно перевожу взгляд на Всадника, восседающего на троне.

На Всадника, поймавшего меня и пощадившего. На того, кто назвал меня своей женой. Он не отрываясь смотрит на меня. Я знаю, какого ответа он ждет, и кажется, почти уверен, что получит его.

Чем дольше я смотрю на него, тем сильнее нервничаю. По коже бегут мурашки. В его глазах скрывается целый мир, таинственный и неизведанный, и он обещает нечто темное и запретное. Отрываю взгляд от него, и вновь вижу перед собой окровавленный клинок.

Смерть или верность Войне?

Будь храброй, будь храброй, будь храброй.

Я поднимаю глаза на палача и выдавливаю единственное слово – то, которое не могла произнести еще мгновение назад.

– Смерть.

Глава 4

Палач кладет руку мне на голову, заставляет опустить ее так, чтобы обнажилась шея. Я не вижу, как он заносит меч, но чувствую теплые капли крови, срывающиеся с лезвия. Прикусываю губы. Не так я представляла свою смерть…

– Нет, – разносится по лагерю голос Войны.

Его звук касается моей кожи как вздох любовника. Голос мрачен и глубок – невероятно, чувственно глубок, низкие ноты разносятся по поляне. Наступает тишина. Даже болтливый солдат с глазками-бусинками сразу замолкает.

Я поднимаю голову. Толпа отступает и как будто сжимается. Страх всех этих людей ощутим почти физически. Перевожу глаза на Войну, развалившегося на троне. Наши взгляды встречаются, и вдруг мы будто вновь оказываемся на Святой земле, и он опять нарекает меня своей женой.

Глаза Войны совсем не похожи на мертвые глазницы палача. Они удивительно живые. Они пылают. И все же я не могу прочитать в них его мысли. Если бы он был обычным человеком, которому бросили вызов, стоило бы ожидать злости, но я сомневаюсь, что это именно то чувство, которое он сейчас испытывает.

Война поднимает руку и манит меня к себе. Солдат хватает меня за руку и подводит к Всаднику, заставляя остановиться в нескольких метрах от помоста. Склонив пред Войной голову, он отступает.

Взгляд Всадника скользит по мне, и я не в первый раз замечаю, как он невероятно красив – той порочной красотой, которой могут похвастаться только опасные мужчины. Его верхняя губа едва заметно кривится. Полагаю, мой вид вызывает у Всадника отвращение. Что ж, это взаимно. Внезапно Война встает. Я осторожно сглатываю и поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

Это не человек.

Теперь у меня нет в этом сомнений. Плечи Всадника слишком широкие, мышцы слишком литые, ноги – длинные, а торс – мощный. И все его черты слишком… неоднозначные.

Война вынимает тонкий, как игла, кинжал из ножен, ремнями обхватывающих бицепс. При виде острого лезвия мое тело пронзает заряд адреналина. Смешно, ведь всего несколько мгновений назад я сама просила смерти.

– San suni ötümdön satnap tulgun, virot ezır unı itdep? Sanin ıravım tılgun san mugu uyuk muzutnaga tunnip, mun uç tuçun vulgilüü, – говорит он, обходя меня по кругу.

Я спас тебя от смерти, а теперь ты ищешь ее сама? Ты оскорбляешь меня, жена. Меня, того, кому неведомо милосердие.

Каждое слово звучит резко, звенит в воздухе. Под его пристальным взглядом у меня перехватывает дыхание.

– Я не собираюсь спасать свою жизнь ради того, чтобы убивать других по твоему приказу, – отвечаю хриплым от страха голосом.

Всадник резко останавливается. Опять удивлен, что я его понимаю? Прежде чем я успеваю обернуться, Всадник берет меня за руку. Только сейчас, когда он касается меня, я понимаю, что дрожу. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Война склоняется ближе, касается губами моего уха:

– San suni sunen teken dup esne dup uynıkut? Uger dugı vir sakdun üçüt?

Значит, по-твоему, я хочу этого? Сделать из тебя еще одного воина?

Его смех касается моих волос, и от этого звука мурашки бегут по коже. Я краснею, дрожу. Чувствую прохладный металл кинжала, когда Война опускает лезвие между моих связанных за спиной рук. Чувствую давление, когда клинок врезается в удерживающие их путы. В следующее мгновение одним ловким движением Война перерезает веревки, освобождая мои запястья. Руки покалывает от прилива крови.

– Я знаю, чего ты от меня хочешь, – очень тихо говорю я, растирая запястья.

– Uger uzır vurvı? San vakdum tunduy uçıt-uytın.

Знаешь? Как я, оказывается, предсказуем.

Война завершает круг и встает передо мной. Он продолжает кривить губы, будто я оскорбила его чувства.

– A hafa neu a nuhue inu io upuho eu ha ia a fu nuhueu a fu Ihe, – замечает Всадник, и мне кажется, его тон и даже язык, на котором он говорит, становятся мягче, нежнее.

Я могу дать тебе гораздо больше, чем Смерть.

– Мне ничего от тебя не нужно, – заявляю я.

Уголок рта Всадника приподнимается в улыбке. Не могу понять, насмешливой или веселой.

– Ua i fu ua nuou peu e fuhio.

И все же ты это получишь.

Он окидывает меня взглядом.

– Huununu ia lupu, upu. I fu ua fu ipe huy.

Приведи себя в порядок, жена. Сегодня ты не умрешь.

Он швыряет кинжал к моим ногам – тонкое лезвие вонзается в землю – и уходит.

Когда Война покидает поляну, все вокруг кажутся растерянными.

Я прихожу в себя первой. Опустившись на колени, хватаюсь за рукоять брошенного Войной кинжала, выдергиваю его из земли. В руках Всадника он напоминал булавку, но в моей ладони кажется массивным. Очень большим. Обернувшись, наставляю клинок на собравшихся вокруг людей. Кто-то смеется.

Пора убираться отсюда.

Крепче сжимая оружие, я решительно покидаю поляну, прокладывая путь сквозь толпу. В любой момент ожидаю нападения, но никто даже не пытается остановить меня. Я не успеваю уйти далеко, какая-то женщина хватает меня за локоть.

– Сюда, – говорит она, тянет за собой в лабиринт палаток. Это миниатюрная женщина с седеющими волосами, загорелой кожей и оливково-зелеными глазами. Смотрю на нее сверху вниз:

– Что вы делаете?

– Провожаю тебя к новому дому, – отвечает она, не сбавляя шага. – Я – Тамара.

– Я не собираюсь здесь оставаться.

– Знаешь, – вздыхает она, – большинство из тех, кого я здесь встречала, отвечали так же. Я устала говорить жестокую правду.

– И какую же? – спрашиваю, пробираясь следом за ней среди палаток.

– Любого, кто уйдет, ждет смерть.

Тамара ведет меня к запыленной палатке, как две капли похожей на остальные.

– Вот мы и на месте, – сообщает Тамара, кивая на нее. – Вот твой новый дом… погоди. – Она окликает другую женщину, которая стоит через четыре палатки от нас. – Эй, это же одна из свободных, да?

Та кивает в ответ, а Тамара снова поворачивается ко мне:

– Теперь ты будешь тут жить.

– Я ведь уже сказала, что не собираюсь здесь оставаться.

– Ну все, все, – отмахивается она от меня. – У тебя был трудный день. Завтра будет лучше.

Я вовремя прикусываю язык, чтобы не ляпнуть лишнего. Не стоит рассказывать о моих планах. Женщина откидывает полог палатки и жестом приглашает войти. Я неохотно соглашаюсь.

Палатка маленькая, места едва хватает для старого тюфяка, занимающего всю длину. В одном углу я вижу потрепанную книгу и турецкий кофейный сервиз. В другом – расческу и какие-то украшения.

– А что случилось с тем, кто жил тут до меня? – спрашиваю я.

Тамара пожимает плечами:

– Однажды утром она оседлала лошадь и уехала… но так и не вернулась.

– Но так и не вернулась, – повторяю я за ней.

Мой взгляд вновь скользит по скудной обстановке. Кем бы ни была та женщина, она никогда больше не откроет эту книгу. Не уснет на этом тюфяке, не наденет украшения, не выпьет кофе из фарфоровой чашечки.

– Здесь не все вещи принадлежали ей, – замечает Тамара, проследив за моим взглядом. – Кое-что осталось от тех, кто жил тут раньше.

Если она думает, что это успокоит меня, то ошибается. Итак, мне в наследство достались вещи погибших людей. А когда умру я, и мои жалкие пожитки достанутся кому-то еще. Если я, конечно, останусь здесь. Но этому не бывать.

Любого, кто уйдет, ждет смерть.

При одной мысли об этом к горлу вновь подкатывает тошнота. Дело в том, что умирать мне совсем не хочется. Я по-прежнему намерена выяснить, как отсюда сбежать, но это произойдет явно не сейчас. Я вновь осматриваю скудную обстановку. Что ж, на ближайшее время это будет мой дом.

– Что ты умеешь делать? – поворачивается ко мне Тамара. Я хмурюсь, и она добавляет: – Может, умеешь сражаться, готовить, шить?..

– Я делаю луки и стрелы… вернее, делала.

– Замечательно! – радостно восклицает женщина. – Мастера нам всегда нужны. Попрошу начальство учесть это, когда будут распределять обязанности.

– Обязанности? – я поднимаю брови.

Наш разговор прерывают несколько женщин, они принесли огромный таз воды.

– Отнесите это в палатку, – обращается она к женщинам, и те уверенно входят в мой новый дом. Затем она поворачивается ко мне: – Вымойся. Мы вернемся через четверть часа с едой и одеждой.

Не успеваю я и слово сказать в ответ, а Тамары и других женщин уже и след простыл. Видимо, отправились размещать остальных новичков. Я снова поворачиваюсь к палатке. Медлю, делаю глубокий вдох и захожу внутрь.

Прикусив губу, смотрю на воду, в которой предстоит мыться. Она красновато-коричневая, мутная. Рядом с тазом кто-то из женщин оставил полотенце и влажный кусок мыла. Рискну ли я ступить в эту воду? Что-то не хочется. Конечно, во всем этом для меня нет ничего нового. В наши дни воду приходится таскать самим. Использовать ее повторно – дело житейское. Просто обычно она не такая грязная…

Но затем я чувствую, что кровь, пропитавшая джинсы, начинает подсыхать. Ткань липнет к коже, и этого достаточно, чтобы загнать меня в мерзкую мутную воду. Быстро моюсь и вытираюсь. Заворачиваюсь в полотенце и пытаюсь смыть кровь с одежды. Но такие пятна никогда не исчезают бесследно…

Через некоторое время в палатку, откинув полог, входят Тамара и ее спутницы. В руках у них одежда и тарелка с едой. При виде пищи желудок ноет. Я почти сутки не ела, но до сих пор была слишком напряжена, чтобы чувствовать голод. Теперь, когда напряжение прошло, он нападает на меня с утроенной силой.

Тамара бросает на меня быстрый взгляд.

– Здесь одежда и обувь, – говорит она.

Это легкий наряд и пара сандалий. Юбка и топ из тончайшей ткани – черной с золотом, легкой и полупрозрачной. Я поправляю полотенце. Ужасно хочется переодеться в чистое, но я не горю желанием разгуливать по лагерю в этом просвечивающем безобразии.

– М-м… – Как бы спросить, чтобы не показаться стервой? – А есть что-нибудь более закрытое?

Тамара хмурится, она явно недовольна, что ее помощь не оценили.

– Всадник любит, чтобы его женщины были одеты нарядно, – заявляет она.

Всадник? Его женщины?

– Я не его женщина, – протестую я.

Ты моя жена.

Тамара впервые упомянула Всадника при мне. Стараюсь не думать о том, что она только что подтвердила: Война действительно Всадник Апокалипсиса, и сосредотачиваюсь на другом: Тамара наряжает меня для Всадника.

– Лучше быть его женщиной, чем чьей-либо еще, – говорит одна из ее спутниц. Остальные согласно бормочут в ответ.

«А с тобой мы поиграем позже», – кажется, так сказал тот солдат несколько часов назад.

Мне удается унять дрожь. Значит, вот как здесь все устроено? С неохотой принимаю шелковый наряд из рук Тамары, тонкая ткань струится между пальцами. Неужели я это надену? Есть еще вариант: натянуть мокрую одежду и ботинки. Вновь смотрю на чистый наряд. Я сама по себе: не принадлежу ни Войне, ни кому-либо еще, и одежда этого не изменит. Другое дело – интерес Всадника. Ему кое-что нужно от меня, и это никак не касается моего умения сражаться, зато напрямую связано с тем, что Всадник называет меня женой. Крепче стискиваю шелк.

Мне тоже кое-что нужно. Ответы, информация о том, как предотвратить Апокалипсис. Кто знает, может, сегодня ночью я это получу? Нужно всего лишь надеть чертов наряд.

Глава 5

Грохот барабанов вспарывает ночной воздух. На улице пылают факелы, дым вьется в черном небе.

Я кручу амулет на запястье, бреду вслед за женщинами на поляну. Темная юбка шуршит, обвивается вокруг ног. За те часы, что прошли после моего прибытия в лагерь, это место преобразилось. Разносится запах шипящего на огне мяса, на столах стоят большие кружки. Вид алкоголя приводит меня в изумление. Большинство жителей Новой Палестины не пьют крепкие напитки.

Люди болтают, смеются, наслаждаются обществом друг друга. Трудно представить, что сегодня днем эти люди разграбили и сровняли с землей целый город. Сейчас тут нет и намека на этот кошмар. Перевожу взгляд с одного человека на другого, пытаясь рассмотреть порок в глубине их глаз… И замечаю Войну.

Как и в прошлый раз, он сидит на своем помосте. Смотрит на меня. В пелене дыма и отблесках костра его грубые, жестокие черты кажутся завораживающими. Не представляю, сколько уже Всадник смотрит на меня, но я должна была заметить это раньше. Его взгляд подобен прикосновению пальцев к коже; трудно его не почувствовать.

Что-то во мне откликается на этот взгляд. От страха все внутренности скручиваются в узел. Но есть что-то еще, странное чувство… я не понимаю его, но ощущаю смутный стыд.

Одна из стоящих рядом женщин ловит меня за руку. Кажется, ее зовут Фатима.

– Его невозможно убить, – тихо говорит она, наклонившись ко мне.

– Что?.. – переспрашиваю, бросив на нее короткий взгляд.

– Я своими глазами видела. Это было пару городов назад, – с горящими глазами поясняет она. – Один из солдат жутко разозлился, кинулся на Всадника с мечом. Война позволил ему пронзить себя насквозь, лезвие вошло прямо в грудь, между татуировками. А он просто рассмеялся.

Холодок пробегает по позвоночнику.

– Затем Всадник вырвал меч из своей груди и сломал тому бедняге шею – легко, как прутик. Это было ужасно! – Но Фатима не кажется расстроенной, скорее возбужденной.

Вновь кидаю взгляд в сторону Войны, который все так же не сводит с меня глаз.

– Значит, он бессмертен?

Что это за существо такое?

Фатима подается вперед и слегка сжимает мою руку.

– Просто делай то, чего он пожелает, и все будет хорошо.

Не дождетесь.

– А что насчет других? – спрашиваю ее. К Всаднику кто-то подошел, предлагая ему блюдо и отвлекая внимание от меня.

Фатима морщит лоб:

– Каких других?

– Других его жен.

Должны же быть другие…

– Жен? – Она еще сильнее морщится. – Война не женится на женщинах, с которыми проводит время. – Теперь Фатима смотрит на меня с подозрением. – Как Война нашел тебя? Говорят, он уехал в самый разгар битвы, увозя тебя с собой.

Я как раз пытаюсь подобрать слова, чтобы ответить, но внимание Всадника вновь обращено на меня. Второй раз за день он жестом подзывает меня, алые символы на пальцах зловеще светятся в сгущающейся темноте. Надо же, кому-то надоело ждать!

На мгновение застываю на месте. В игру включается моя упрямая половина, сознание заполняют темные образы того, что может сделать Всадник, если я проигнорирую его приказ.

Но его жест замечает Фатима и подталкивает меня вперед, вынуждая сделать первый шаг. И я иду, чувствуя на себе тяжесть пристальных взглядов. Пробираюсь сквозь толпу и останавливаюсь перед Всадником. Он поднимается со своего места, в толпе проносится шепот. Стучат барабаны, но внимание всего лагеря приковано к нам.

Война оставляет свой трон, делает шаг в мою сторону, затем второй, третий, подходит вплотную. Несколько мгновений он рассматривает меня так напряженно и пристально, что хочется отвести взгляд. Глубоко в его глазах полыхает огонь факелов. Огонь и интерес. Всадник молчит, так долго, что я сама нарушаю молчание:

– Чего ты хочешь?

– Meokange vago odi degusove, – швыряет он мне мои же слова.

Я думал, ты знаешь.

И да, я до сих пор считаю, что знаю.

Взгляд Войны впивается в меня. Он смотрит с тем же странным выражением, что и утром в Иерусалиме. Проходит несколько секунд, и Всадник поднимает руку, проводит согнутым пальцем по моей скуле, будто не может удержаться. Я отстраняю его руку.

– Тебе не стоит так прикасаться ко мне, – говорю я тихо.

Глаза Всадника сужаются.

– Sonu moamsi, mamsomeo, monuinme zio vava-bege odi?

Тогда скажи, жена, как мне к тебе прикасаться.

– Никак.

Он улыбается и смотрит так, словно я самое очаровательное, странное и забавное существо на планете.

– Gocheune dekasuru desvu.

Это мы еще посмотрим.

Пячусь, отступая от Всадника. Он провожает меня жадным взглядом, но не пытается остановить или подозвать обратно. Я поворачиваюсь к нему спиной и, взметнув край тонкой юбки, растворяюсь в толпе.

Я почти разочарована. После суеты, которую женщины развели, чтобы подготовить меня к встрече с Войной, я ожидала от могучего Всадника большего, чем несколько негромких слов и долгий пристальный взгляд. И все же именно его я ощущаю до сих пор, именно он словно каленым железом прожигает спину. Оглянувшись, вновь встречаюсь взглядом с этими пытливыми, выразительными глазами. Уголок его рта приподнимается в вызывающей улыбке.

И тогда я делаю то, что ненавижу больше всего на свете: сбегаю.

Несколько часов я, как полная дура, сижу в полутьме своей палатки. Отголоски праздника и ароматы готовящейся еды доносятся даже сюда. Я бы не отказалась перекусить, но для этого нужно выйти наружу. Мой побег ужасен сам по себе, а уж явиться обратно, как ни в чем не бывало… Представляю дерзкий, насмешливый взгляд Войны. О, ему это понравится. Всадник воспримет мое возвращение как очередную свою победу. Только это меня и останавливает. Пусть мир катится в кровавую бездну, но, будь я проклята, если не смогу пропустить ужин, чтобы сохранить лицо.

Стараясь не обращать внимания на аромат жареного мяса, зажигаю небольшую масляную лампу, принесенную Тамарой, и принимаюсь читать потрепанный роман, оставленный тем, кто раньше жил в этой палатке. И лениво думаю о том, насколько плоха идея – спалить дотла весь лагерь.

Сквозь шум голосов различаю приближающиеся шаги и напрягаюсь. Я жду стражников, которые потащат меня в палатку Войны. Полог откидывается, внутрь заглядывает Тамара.

– Я не пойду, – тут же заявляю ей.

– Куда? – удивляется она.

Я хмурюсь:

– Ты здесь не для того, чтобы отвести меня к нему?

– К Войне? – переспрашивает она, подняв брови. – Тут и так полно женщин, готовых согреть постель Всадника.

Полно женщин? Представляю, как руки Тамары, большие, настойчивые, касаются его тела, и морщусь.

– Я пришла не за этим, – говорит она и садится рядом со мной. – Слышала сегодня ваш разговор. – Она придвигается ближе и тихо спрашивает: – Откуда ты знаешь язык Всадника?

Я качаю головой и уже готова все отрицать, но Тамара говорит:

– Мы все видели, как ты с ним говорила.

Я и не подозревала, что за нами так пристально наблюдают. Признаюсь Тамаре:

– Не знаю, как я что-то смогла разобрать, и почему Всадник вообще со мной разговаривал. Прости, но это правда. Я сама не понимаю, что происходит.

Тамара пристально смотрит в мое лицо, кивает и берет меня за руку.

– Война часто меняет женщин, – произносит она, и от этих слов мне становится не по себе. Честно говоря, мне не хочется знать подробности его личной жизни. – Если хочешь избавиться от его внимания, – продолжает Тамара, – просто сдайся и проведи с ним пару ночей.

Да что творится с местными женщинами? Каждая так и норовит дать непрошеный совет.

– Взамен ты получишь защиту, – добавляет она.

Меня неплохо защищал и старый добрый клинок.

– А если не сдамся? – спрашиваю я.

Наступает долгое молчание, потом Тамара берет меня за подбородок.

– Женщинам опасно находиться здесь, особенно таким хорошеньким. – Ее взгляд останавливается на кинжале Войны, лежащем рядом с масляной лампой. – Держи оружие поближе. Возможно, оно тебе понадобится.

Глава 6

Я решаю последовать совету Тамары – сплю с кинжалом Войны под подушкой. И главное, засыпаю. Что тоже неплохо.

– Проснись, Мириам, – глубокий голос возвращает меня в реальность.

Резко открываю глаза. Рядом с тюфяком, опершись руками о колени, сидит Война. Пальцы сами тянутся к клинку, и я сажусь, держа его перед собой. Глаза Войны мерцают в полутьме, когда он окидывает взглядом меня – сонную, с оружием в руках.

– Понравился мой кинжал? – спрашивает Всадник.

Я вздрагиваю от звука его голоса. Война говорит на чистейшем иврите.

– Ты умеешь разговаривать, – констатирую я. «И знаешь, как меня зовут», – добавляю мысленно.

Он хмыкает.

– Я имею в виду, что сейчас я тебя понимаю, – добавляю я.

Я уже привыкла, что Война говорит на неведомом языке, а я каким-то образом его понимаю. Но слышать из его уст родную речь – совсем другое дело, это выбивает из колеи. И означает, что все это время он понимал меня.

– Зачем ты разговариваешь на какой-то тарабарщине? – спрашиваю, продолжая угрожать ему клинком.

Не о том спрашиваешь, Мириам. Правильный вопрос: «Какого черта ты делаешь в моей палатке?»

Всадник поднимается, подходит ближе. Я поднимаю оружие выше. Но ему плевать на кинжал. Война садится на край тюфяка, не обращая внимания на то, что острие кинжала впивается ему в кожу у самого горла. Смотрит на клинок, уголок его губ приподнимается в усмешке. Выглядит он при этом зловеще довольным.

Угрожать ему, похоже, бессмысленно. Мне почему-то кажется, что Войну вся эта ситуация… умиляет.

– Почему я понимаю твою речь? – спрашиваю его.

– Ты моя жена, – спокойно отвечает Всадник. – Ты понимаешь мою природу, мой дар.

Хм, тут есть одна проблема.

– Я тебе не жена.

Война усмехается.

– Хочешь доказать свою правоту? Буду более чем рад. – В его словах слышится некий сексуальный намек.

– Убирайся из моей палатки, – говорю, перехватывая кинжал.

Война разглядывает меня, его глаза мерцают в полумраке.

– Разве палатка твоя? – удивляется он.

Нет. Но ему здесь не место.

– Убирайся из этой палатки, – уточняю я.

– Или что? – он поднимает бровь.

Разве не очевидно? Сильнее надавливаю острием кинжала на кожу Всадника. Темная струйка крови сбегает по его шее. Война подается ближе:

– Маленькая храбрая воительница, угрожаешь мне в моем же лагере. – Он разглядывает мое лицо.

– Как ты вообще меня нашел? – спрашиваю я.

В лагере тысячи одинаковых палаток.

– Ты, кажется, хотела, чтобы я ушел, – напоминает Война. Я чувствую, как ему весело.

– Но ты все еще здесь. Так как же?

– Я не смогу ответить, если ты перережешь мне горло. – Он косится на кинжал.

Я колеблюсь. Любой мужчина, пробравшийся в палатку, пока я сплю, представляет собой угрозу. Хотя стоит признать – если бы Война хотел навредить мне, то уже сделал бы это, и никакой кинжал ему не помешал бы. Я опускаю оружие. Всадник касается кровавой линии на шее и, могу поклясться, на его лице мелькает улыбка.

– Это мой лагерь. Здесь невозможно что-либо от меня утаить.

Крепче сжимая кинжал, произношу:

– Говорят, ты не можешь умереть.

– Так вот почему ты еще не пыталась убить меня? – Снова этот насмешливый тон.

Да. Молчание – тоже ответ.

– Так что? Можешь или нет? – продолжаю допрос.

– Умереть? – переспрашивает Война. – Могу, конечно.

Черт! Зачем я только опустила кинжал?

– Но обычно я не остаюсь мертвым надолго.

Пристально смотрю на него:

– Что это значит?

Он подхватывает зажженную масляную лампу, которую я до сих пор не замечала, и встает:

– Когда-нибудь поймешь. Это, и многое другое, aššatu. Жена. Ты должна сдаться.

В последний раз бросив на меня загадочный взгляд, Война задувает лампу и исчезает в ночи, как призрак.

Город пал, меня взяли в плен, а все вокруг считают, что я должна жить, как ни в чем не бывало. Это становится ясно на следующее утро, когда я просыпаюсь от чьей-то болтовни рядом с палаткой. Что ж, удивляться нечему. Этого от меня ждали и раньше – на следующий день после Прихода Всадников.

Надеваю свою старую, заляпанную кровью одежду. Она еще влажная, но гораздо удобнее, чем наряд, который мне выдали. Натягиваю сапоги и выхожу на улицу. У палаток сидят люди, болтают, смеются, пьют чай и кофе. В этой части лагеря живут в основном женщины и дети, и я поражена тем, что у некоторых покрыты головы. Я думала, Война потребует, чтобы мы отказались от своей веры, но, по-видимому, это не так.

В воздухе еще стоит аромат жареного мяса, и на мгновение меня накрывает воспоминанием о мертвых телах на улицах Иерусалима. Там тоже пахло мясом.

Идя на запах, выхожу на вчерашнюю поляну. Здесь, в этом ужасном месте, кажется, раздают еду. Вижу баранью тушу, крутящуюся на вертеле, на столах – подносы с фруктами, орехами и хлебом. Бреду в конец очереди и стараюсь не думать, откуда взялась вся эта еда. Армию нужно кормить, а уж такую гигантскую, как эта… Набеги на города и села – меньшее из зол, совершенных этими людьми.

Когда очередь почти доходит до меня, замечаю знакомое лицо. Вчерашний солдат, тот самый, что сжимал рукой пах и тыкал в меня кинжалом, стоит на другом краю поляны и курит. На голове у него куфия[6], он перебирает пальцами жидкую бородку, болтая с другими солдатами, но смотрит при этом только на меня. Не отводит глаз, как бы долго и пристально я не смотрела в ответ.

Меня слегка успокаивает лишь тяжесть кинжала на поясе. Я отворачиваюсь первой, хватаю еду и ухожу прочь. В поисках относительно спокойного места, чтобы позавтракать, направляюсь к краю лагеря. Сажусь и смотрю на горы вокруг. Так легко ускользнуть отсюда незамеченной… Замираю, перестаю жевать, и осторожно оглядываюсь в поисках патрульных. Никого.

Отставляю тарелку и встаю. С трудом подавив желание оглянуться и проверить, не следит ли кто-нибудь за мной. Это ведь самый легкий способ попасться – показать, что задумала что-то. Задержав дыхание, спокойным шагом направляюсь прочь. Пролетают секунды, гул лагеря постепенно затихает. Я вздыхаю с облегчением. Получилось! Все оказалось даже легче, чем я думала…

– Стой или умрешь!

Я застываю на месте, не сомневаясь, что в спину мне направлен наконечник стрелы. И, действительно, обернувшись, я вижу солдата. Он шагает ко мне, целясь прямо в грудь.

– Дезертиров ждет казнь, – сообщает он.

В сложных ситуациях я оказываюсь гораздо чаще, чем хотелось бы. Попадалась я и Братьям-мусульманам, и палестинским патрульным, и коллегам-Призракам, которым удавалось застать меня врасплох. Если хочешь уцелеть, главное – придумать убедительную историю и придерживаться второго правила кодекса: говорить правду.

– Я делаю оружие, – торопливо говорю я. Тамара упоминала, что в лагере не помешал бы мастер-оружейник.

Солдат прищуривается:

– При чем тут это, черт подери?

– Из веток этих деревьев я делаю заготовки для луков и стрел, – говорю медленно, объясняю подробно.

– Думаешь, я поверю, что ты тут просто собираешь чертовы ветки для чертовых луков?

Он прав. У меня нет ни сумки, ни топора, а прикрепленный к поясу кинжал слишком мал. Я больше похожа на беглянку, а не на оружейника.

– Я все обсудила с Войной. – Ложь сама срывается с губ, и я тут же сожалею о своих словах. «Говорить правду?» Я сама только что нарушила второе правило кодекса.

Солдат окидывает меня взглядом с ног до головы, видимо, взвешивая все «за» и «против», прикидывая, верить мне или нет, и наконец принимает решение:

– Мне плевать, с кем и что ты обсудила. Хочешь жить – тащи свою задницу обратно в лагерь. Быстро!

Бросив прощальный взгляд на деревья, я выхожу из кустов и направляюсь в лагерь, и стрела по-прежнему нацелена мне в спину.

Вот тебе и сбежала!

Оказывается, в лабиринте палаток есть своя логика. Мне понадобился целый день, чтобы понять ее. Лагерь разделен на четыре сектора. В одном из них, среди женщин и детей, живу я. Другой отведен для пар – для тех, кто решил жить вместе. Самый большой сектор, разумеется, занимают солдаты. И еще есть территория Войны. Четыре сектора вокруг поляны – черного, прогнившего сердца лагеря.

Время от времени раздается бой барабанов, который, как мне объяснили, обычно предшествует казни. Кого-то убивают за мелкое воровство, кого-то – за дезертирство, а одного мужчину приговорили к смерти за то, что он помочился в кружку своего товарища. Видимо, тому не понравилась шутка. Иногда казнят без видимых причин. Впрочем, разве они нужны? Война хочет уничтожить всех нас, но некоторых оставляет в живых, чтобы они помогли ему достичь цели. Из-за частых казней атмосфера в лагере должна быть мрачной, но, куда ни глянь, люди болтают, смеются, плетут циновки и корзины.

Каждый здесь чем-то занят. Не знаю, назначают ли всем задания или желающие сами вызываются, но здесь есть люди, которые готовят, убирают, охраняют, ухаживают за лошадьми, роют выгребные ямы и занимаются еще сотней разных дел. Лагерь работает как отлаженный механизм.

Все вокруг кажется пугающе нормальным. Не представляю, как Война смог этого добиться. Как ему удалось сплотить людей, заставить работать, после того как он лишил их всего…

Однако кое-что все же не так, как обычно. Религия – в лагере ее словно не существует. Конечно, я здесь всего сутки, так что, возможно, нужно просто набраться терпения. Но до сих пор я не слышала ни призывов к молитвам, ни публичных проповедей. Ничего, что помогло бы узнать, в какого бога верят эти люди. Единственные признаки религиозной жизни, которые я заметила, – это символы веры, которые люди носят на себе. И все. В остальном Бога здесь словно не существует. Весьма иронично.

Я возвращаюсь в палатку. Ко мне никто не приходит, не назначает заданий, и на улицу я выхожу только за едой или по зову природы.

Наконец, громоподобный стук копыт заставляет меня вылезти из моего убежища. Солнце катится за горизонт, дневной жар постепенно уходит. Из соседних палаток тоже выглядывают женщины, смотрят в ту сторону, откуда доносится шум.

– Они идут, – слышу я шепот.

Большинство жителей лагеря устремляются к центральной поляне. Любопытство влечет меня следом за ними. Я едва успеваю добраться туда, когда по лагерю проносится дюжина всадников, вздымая клубы пыли, топча кусты. Возглавляет процессию Война. И он, и его воины с головы до ног покрыты кровью. Вернулись из очередного набега…

До сих пор я даже не задумывалась, что здесь еще есть, кого убивать. Армия Войны вчера неплохо «потрудилась». Но Иерусалим – большой город, и рядом с ним немало поселений. Пожалуй, даже жуткой армии Войны нужно больше одного дня, чтобы стереть их с лица земли.

Вновь звучат барабаны, от этого звука кровь стынет в жилах. Война врывается на поляну, люди разбегаются в стороны. Я сглатываю, увидев его кроваво-алого коня, который даже не замедляет шага, когда Всадник спрыгивает на землю. Следом на поляну галопом влетают сопровождающие Всадника воины с красными лентами на плечах.

– Кто это? – спрашиваю женщину рядом.

– Всадники Фобоса, – отвечает она, повернувшись ко мне. – Лучшие солдаты Войны.

Его лучшие убийцы. Я смотрю на всадников новыми глазами. Они объезжают Войну, останавливаются и полукругом выстраиваются за ним. Когда последний воин занимает свое место, бой барабанов стихает.

Я до последнего не понимаю, что происходит. Но наконец пыль оседает и я вижу окровавленного мужчину, который лежит на земле перед воинами. Он неподвижен, как мертвец, но проходит минута, и он медленно садится.

Война молчит, наблюдает, а когда мужчина, пошатываясь, встает, направляется к нему. Толпа зевак замолкает, один из всадников соскакивает с лошади и выступает вперед.

– Этот человек, Элайджа, – возвещает он, указывая на мужчину, – был одним из Фобосов, личных воинов главнокомандующего. Господин дал этому человеку кров и еду, он доверял ему. Но чем он отплатил нам за добро? – говорящий обводит собравшихся взглядом. – Восстал против своего господина и товарищей по оружию!

Толпа словно по команде разражается возмущенными криками. Удивительно, но многие из собравшихся, кажется, искренне негодуют. Если они притворяются, то делают это мастерски.

– Когда началось сражение, Элайджа обратил меч против своих товарищей, – продолжает всадник, а Война не сводит с раненого взгляда, острого, как лезвие бритвы. – Сегодня мы потеряли многих хороших воинов.

Продолжая смотреть на Элайджу, Война заводит руку за спину и сжимает рукоять огромного меча. Сталь звенит, покидая ножны.

Я вся сжимаюсь, вспоминая недавнюю встречу с этим клинком. Но вместо того, чтобы обрушить на мужчину удар, Война швыряет меч к его ногам.

– Sunu uk. San suni, adas Susturu tıtuu üçüt huniştüü nunıtnuu utenin dukikdep nurun, – возвещает он.

Возьми. Докажи, что достоин бросить вызов мне, человек.

Элайджу трясет от страха, но на его лице ни капли раскаяния.

Всадник медленно отступает:

– San Tuduygu uturun teknirip, nik niygiziş üçüt hutişnüü nunıtnuu utenin dukikdep nurun.

Докажи, что достоин бросить вызов самому Богу.

С этими словами Война отворачивается, подставляя Элайдже спину для удара. Окровавленный Фобос медлит всего пару секунд, а затем бросается за мечом Войны. Первая заминка случается, когда он поднимает меч – он слишком тяжелый. Мужчина держит меч двумя руками, но его все равно водит из стороны в сторону.

У меня падает сердце. Вот человек, рискнувший дать отпор убийцам. Я искренне хочу, чтобы он остановил Всадника, но понимаю, что это невозможно. Я видела мощь Войны – его не победить.

Война оборачивается, в руках у него ничего нет. Красные кожаные доспехи запятнаны чужой кровью, а подведенные черным глаза смотрят прямо и безжалостно. У него есть еще один клинок, но Война не достает его из ножен, даже когда противник приближается. Элайджа наступает, лицо его искажено праведной яростью:

– Ты думал, что я буду просто смотреть, как ты убиваешь нас?

– Tuz utırtı juni şuur üçüt önüt dup atna üçüt ıtuuzı vokgon.

Ты именно этим и занимался, а ведь мы уже оставили позади семнадцать городов.

Семнадцать? Семнадцать?

Мужчина спотыкается, он с трудом удерживает меч, силы покидают его. Должно быть, Элайджа и сам понимает, что сражаться бессмысленно, но все же бросается на Войну с ненавистью во взгляде. Он почти настигает Всадника, стоящего неподвижно, точно скала. Он из последних сил поднимает меч для удара. Война не двигается.

– San sunin nupşırsunı suksugın tönörö ukvuyn.

Тебе не вынести моей ноши.

Словно в ответ на вызов, всадник Фобоса обрушивает меч на противника. Война с легкостью уклоняется от удара, золотые украшения в его волосах покачиваются и блестят. Элайджа едва не падает вперед, поднимает облака пыли, пытается удержать тяжелое оружие. Спустя несколько мучительных секунд ему удается развернуться, и он снова бросается на противника. Всадник спокоен, однако я чувствую, что за его расслабленной позой скрывается огромная сила.

– San Tuduydın urtin nüşütüü süstün eses, – насмехается он.

Тебе не постигнуть волю Божью.

С пронзительным криком Элайджа опять наступает, широко замахиваясь мечом. И снова Война отступает, легко уклоняясь от удара. Элайджа тяжело дышит, меч в его руках дрожит. На это больно смотреть, но хуже всего то, что я болею за Элайджу – наверное, единственная из всех здесь собравшихся.

Война преодолевает разделяющее их расстояние и перехватывает запястье противника. Элайджа вынужден убрать одну руку, и гигантский меч тянет его к земле. Всадник склоняется к противнику, его следующие слова едва слышны:

– Sani övütün urtin nüşütügö süstün eses, vurok San senin öç nüşünön.

Тебе не постигнуть волю Его, но мою месть ты узришь.

Все происходит очень быстро. Я слышу хруст, затем крик. Элайджа роняет меч, прижимает сломанную руку к груди. Война перехватывает тяжелый меч в полете, вынимает из ножен второй меч, поменьше. На долю секунды их взгляды пересекаются. А следом Война обрушивает на противника два клинка, точно ножницы. Кровь заливает все вокруг, половина тела Элайджи отлетает в одну сторону, половина – в другую. Приходится собрать все силы, чтобы меня не вывернуло наизнанку.

Толпа оживает, ликует. Мир сошел с ума.

Вкладывая клинки в ножны, Война уходит, оставляет мертвое тело на осквернение жителям лагеря.

Проходит меньше часа, и меня вызывают в шатер Войны.

В сопровождении угрюмых всадников Фобоса я прохожу через лагерь. Впервые за все время, проведенное тут, оказываюсь в секторе военачальника.

На сегодня налеты окончены, и солдаты Войны бродят между палатками, курят, играют в карты. Несколько человек бросают в мою сторону заинтересованные взгляды, но большинство даже не замечают женщину, которую ведут к военачальнику.

Сразу понятно, какой шатер принадлежит Всаднику. Он стоит в стороне от остальных и, хотя палатки Фобосов гораздо больше моей, его шатер превосходит их размерами. У Войны настоящий дворец из ткани, освещенный снаружи дымящими факелами. В метре от входа в шатер всадники Фобоса отступают, оставляют меня одну перед входом в логово Войны.

Сердце бешено колотится в груди. Со дня Пришествия Всадников я повидала немало дерьма, пора бы привыкнуть. Но не получается. Я боюсь. Боюсь этого места и того, что оно делает с людьми. Страшусь того, что готовит мне будущее. Но больше всего меня пугает Всадник и то, чего он желает от меня, особенно после сегодняшней безжалостной расправы.

– Входи, – подгоняет меня один из Фобосов.

Выдохнув, я делаю шаг и оказываюсь в палатке. Первое, что бросается в глаза – сам Война, сидящий на лавке, его мощное крепкое тело. Всадник по-прежнему облачен в алые доспехи, покрытые пылью и кровью. Меня он замечает, когда начинает расстегивать наручи.

– Мириам, – произносит он вместо приветствия.

Я с трудом перевожу дух.

В шатре стоит стол, пара стульев, кровать и несколько сундуков, в которых, должно быть, хранятся трофеи. Повсюду яркие коврики и подушки, и… оружие. Мечи и кинжалы, секиры, луки и стрелы занимают все поверхности. Похоже, ему очень нравится все, чем можно резать и колоть. Смертоносное, роскошное оружие, но я не могу рассматривать его сейчас – не могу оторвать взгляд от хозяина жилища.

– Зачем я здесь? – спрашиваю, останавливаясь у входа.

Война замирает. Откладывает снятый наруч и встает. Его подведенные глаза встречаются с моими. Колени слабеют, когда все его внимание сосредотачивается на мне. Как же он красив – особой красотой, присущей всему, что несет гибель. Резкая линия подбородка, полные, порочные губы, и пронзительные глаза.

– Как ты, жена? – спрашивает он. – Наслаждаешься жизнью?

Нет.

Мне с трудом удается не отшатнуться, особенно когда Война делает шаг в мою сторону. Между нами по-прежнему несколько метров.

– Я слышал, твое утро было полно приключений, – продолжает Всадник.

Он следил за мной?

– И? – я едва заметно вздрагиваю.

Война снимает ножны. Я смотрю на меч, которым меньше часа назад разрубили пополам живого человека.

– Мне сообщили, что ты делаешь оружие, – как бы между прочим замечает он.

На мгновение закрываю глаза. Должно быть, тот солдат все рассказал Войне. И передал мои слова о том, что Всадник якобы позволил мне выйти за пределы лагеря. Меня пробирает дрожь. Я сама видела, как он только что поступил с предателем, а теперь он знает, что я тоже бросила ему вызов.

– Очевидно, я поддержал твои планы.

Вот почему у меня строгие правила насчет лжи. На ней легко попасться. Открываю глаза и дерзко вздергиваю подбородок. Всадник идет ко мне, и каждый его шаг предвещает недоброе. И вот он близко – слишком близко.

– Не впутывая меня больше в свою ложь, – понизив голос, говорит он.

Я слышу невысказанное предостережение в этих словах: Иначе я накажу тебя.

Суд Войны ужасен настолько, насколько можно представить. Всадник пристально смотрит на меня.

– От тебя стоит ждать неприятностей, да, жена? – И Война сам же отвечает: – Да, несомненно.

Он преодолевает разделяющее нас расстояние, кожаный доспех касается моей груди. Он так близко, что я вижу золотистые искорки в его глазах. Пугающих глазах, прекрасных и пугающих.

– Ошибаешься, если думаешь, что меня это злит. – Его улыбка выглядит зловеще. – Все в тебе создано специально для меня.

Высокомерный ублюдок! Держу пари, он считает, что все люди созданы для его развлечения. Чтобы мучить их и убивать. Не отводя взгляда от моего лица, Всадник поднимает руку и проводит пальцем по моей ключице.

– Увидев тебя, впервые в жизни я возжелал. – Его слова пронзают меня насквозь. – И вот ты здесь.

Глава 7

Пальцы Войны замирают на моей коже.

– Тебе почти удалось сбежать. – Всадник отстраняется и принимается за второй наруч, расстегивая ремни. – Хорошо, что только почти.

Он воистину бесчеловечен. Никто в этом мире не вызывает во мне такого страха, только он.

За последние несколько дней я дважды пыталась избежать Всадника – сначала ценой смерти, потом – побега. Если он, действительно, столь безжалостен, каким хочет казаться, меня ждут серьезные неприятности.

– Ты в самом деле умеешь делать оружие? – спрашивает Всадник.

Я колеблюсь с ответом, не понимая, к чему он клонит.

– Не так, чтобы очень хорошо… – отвечаю спустя пару секунд.

– То есть «да»? – Война поднимает голову, и я неохотно киваю в ответ.

Взгляд Всадника устремляется к моим губам.

– Отлично. Тогда необходимым оружием для армии займешься ты.

Вот еще одна гребаная причина, почему никогда и ни за что нельзя нарушать второе правило и лгать. Теперь у меня есть работа, которую несколько часов назад я сама и придумала.

– Я не смогу ничего сделать без своих инструментов, – отвечаю ему. – А они остались в квартире.

Несколько долгих секунд Война внимательно смотрит на меня, видимо, пытается понять, не очередная ли это ложь.

– Где ты жила?

Жила. В прошедшем времени.

Я все еще смотрю на Всадника, когда приходит осознание: Война считает, что вся моя прежняя жизнь осталась в прошлом; теперь этот палаточный лагерь – мой дом.

Немного помедлив, называю адрес. В обычной ситуации я бы ни за что его не выдала, но… раз Война считает, что сможет достать мои инструменты, пусть попробует. В конце концов, в ближайшем будущем мне вряд ли представится возможность отсюда сбежать – за мной слишком пристально следят.

– Я могу идти?

Взгляд Войны опять устремляется ко мне. Несколько мгновений он смотрит на меня, а затем сосредотачивает все внимание на доспехах.

– Ты ведь не веришь в Бога, правда? – спрашивает он.

Кажется, мне еще нельзя уйти. Сама того не желая, удивленно поднимаю брови:

– А что?

– Просто любопытно. – Уголок губ Всадника чуть приподнимается, словно в словах его таится шутка, смысл которой мне понять не дано.

– С чего вдруг?

Война снова ловит мой взгляд:

– Подойди и расскажу. – Дразнит ответом, как приманкой.

Я делаю маленький шаг в его сторону. И снова эта улыбка, только теперь она кажется чуть менее веселой и более опасной.

– Трусость тебе не к лицу, жена.

– Я не трушу, – огрызаюсь с безопасного расстояния.

Его темный взгляд многозначительно останавливается на мне:

– Тогда докажи это.

Будь храброй.

Спотыкаясь, подхожу еще ближе, чувствую запах пыли и пота.

– Действительно, не трусишь. – Всадник внимательно смотрит на меня. – Что же касается твоего вопроса… любопытно, что ты не веришь в Бога, ведь я-то существую.

– А что в этом странного? Ты не Бог.

Я верю в то, что Война – не человек. Он сверхъестественная сущность. Во все остальное поверить сложнее. Всадника мои слова и прозвучавший в них вызов совершенно не впечатляют.

– Да, я не Бог, – соглашается он.

Война отворачивается, снимает поножи, а я резко выдыхаю, оставшись без его внимания. Не представляю, почему это кажется такой потерей. Каждый раз, когда Всадник устремляет на меня взгляд, меня пробирает дрожь.

– Я верю в Бога, – говорю ему. – Но не в твоего.

Моя мать была иудейкой, отец – мусульманином. Я выросла, веря во все и ни во что.

– Плохо, – отвечает Война, глядя на меня, – потому что ты Его, кажется, заинтересовала.

И вновь тянутся дни налетов; дни, которые начинаются с грохота копыт, а заканчиваются кровавым парадом.

Лишь на четвертый день звуки становятся иными. Проснувшись, моргаю, глядя на ветхие деревянные подпорки палатки. Снаружи доносятся женские голоса. Протираю глаза, сажусь, сдерживая зевок. Колено упирается в кучу веток, занимающую большую часть моего жилища. Война выполнил свою часть договора – мне позволили собирать древесину, из которой я делаю оружие. Но хожу я с сопровождающим, конечно.

Скатившись с тюфяка, подхватываю ботинки и обуваюсь. Затем расчесываю пальцами волосы. Последнее время я сплю в одежде – не рискую оставлять что-либо без присмотра в лагере, где двери не запираются, – поэтому просто расправляю рубаху и выхожу на улицу.

Палатки вокруг разобраны и упакованы. Я в замешательстве оглядываюсь, мимо пробегает женщина.

– Извините, – окликаю ее, – а что происходит?

Она удивленно смотрит на меня, как будто все и так понятно.

– Мы переезжаем.

Переезжаем.

Даже сейчас, когда палатка превратилась в кучу шестов и ткани у моих ног, от одной мысли об этом все внутри сжимается. Я не ожидала, что лагерь будет переселяться. Хотя именно так и ведут себя захватчики – снимаются со старого места, совершают набеги, и снова в путь, навстречу новым грабежам.

– Мириам.

Я едва не подпрыгиваю от прозвучавшего за спиной голоса, оборачиваюсь и вижу двух мужчин с красными повязками на руках. Всадники Фобоса.

– Военачальник желает видеть тебя.

Внутренности снова сводит спазм. С последнего разговора с Войной миновала половина недели, и я никак не могу понять, боюсь ли очередной встречи с ним или предвкушаю ее. За прошедшие дни я убедила себя: даже если у Войны и был ко мне какой-либо интерес, он уже пропал. Наверное, Всадник нашел себе новую женщину, и теперь изводит ее, называя женой.

Роскошный шатер Войны еще не убран. Внутри я вижу хозяина, облаченного в черные штаны и рубаху, на поясе у него висит кинжал. Он стоит на коленях у открытого сундука, спиной ко мне и моим провожатым.

– Господин, – говорит один из всадников Фобоса, – мы привели ее.

Война отвечает не сразу. Прячет вещь, которую держит, в сундук, захлопывает его и проводит ладонями по крышке.

– Свободны, – говорит он на обычном иврите. Видимо, бережет свою тарабарщину для официальных речей.

Воины отступают, я тоже пытаюсь ускользнуть вместе с ними.

– Не ты, Мириам.

Замираю, волоски на руках встают дыбом. Хотелось бы мне сказать, что это от страха, но в голосе Войны слышны особые нотки… навевающие мысли о мягких простынях и теплой коже. Перевожу дух и снова оборачиваясь.

Война стоит и смотрит прямо на меня. Он кажется огромным, величественным и страшным. Угроза, волнами исходящая от него, никак не связана с мечом, который он держит в руках. Есть что-то в самой его сущности, что вызывает страх.

Несколько долгих секунд Всадник изучает меня взглядом. Достаточно долгих, чтобы увериться: никакой другой женой он меня не заменил. И мое сердце пускается вскачь.

– У меня для тебя кое-что есть, – заявляет Война.

Я поднимаю брови. Не думаю, что мне нужен его подарок, что бы он там ни приготовил. Но он продолжает стоять и смотреть на меня, и мои брови взлетают чуть выше.

– Так ты собираешься показать мне подарок? – спрашиваю я.

– Сперва мне хочется посмотреть на тебя, жена. Или откажешь мне даже в этой малости?

В его тяжелом взгляде напряжение, и я не знаю, как мне себя вести. Каждый раз, когда мне кажется, что Всадник свернет направо, он сворачивает налево, и наоборот. Четверо суток Война держался от меня на расстоянии, а теперь говорит так, будто все это время жаждал меня видеть.

Не понимаю его.

Но могу отказать.

К сожалению, не успеваю я и слова сказать, как Война устремляется в угол шатра и поднимает валяющийся на земле мешок. Затем неторопливо возвращается – черная рубашка плотно облегает его тело, – и бросает его к моим ногам. Мне требуется всего мгновение, чтобы узнать мою старую холщовую сумку.

Но я же бросила ее в… Быстро поднимаю глаза на Всадника:

– Ты был в моей квартире?

Пытаюсь представить Войну у себя дома, как он осматривается в моей комнате. Скорее всего, он видел вещи, которые я хранила на память о родных. Видел беспорядок на верстаке, который стал еще ужаснее, когда квартиру разграбили, – заметил фотографии на стенах, часы и захламленную кухню, грязное белье, неубранную кровать, и кучу других, слишком личных подробностей. О чем он думал, глядя на мои вещи?

Война не отвечает, и, опустившись на колени, я открываю сумку. Мой взгляд падает на кожаный сверток – чехол для инструментов. Достаю его, разворачиваю. В мягких кармашках лежат инструменты для работы по дереву. Откладываю их в сторону и продолжаю изучать содержимое сумки. Вижу там листы наждачной бумаги и пару крепежей. И, похоже, Всадник захватил даже мой топорик и одну из маленьких пил. Он сделал это! Принес из дома мои инструменты. Не ожидала от него такой щедрости.

Поверить не могу, он был в моей квартире… При мысли об этом чувствую себя странно – неловко и беззащитно, словно Всадник заглянул мне в голову.

Полог шатра откидывается, входит один из Фобосов:

– Мой господин, пора грузить ваши вещи.

Война кивает, воин подхватывает небольшой сундук и уносит из шатра. Как только Фобос уходит, Всадник подходит ближе, нависает надо мной:

– Поедешь рядом со мной.

– Ты всем своим «женам» раздаешь приказы? – интересуюсь я.

– Думаешь, у меня есть другие? – Война изгибает бровь и жутко улыбается.

В шатер входят другие солдаты, начинают собирать вещи Всадника.

– Тебя проводят, – сообщает Война, уходя. – С нетерпением жду нашей поездки.

Не понимаю, почему мы должны ехать верхом, если есть велосипеды. Они не устают, не требуют еды, не гадят повсюду и уж точно не пытаются лягнуть тебя только потому, что они гребаные темпераментные ублюдки. Однако армия на велосипедах вряд ли вселяла бы страх в сердца людей.

Я еду на жеребце по имени Гром. Он несколько раз пытался пнуть меня копытом, но я все равно должна ехать верхом на этом чудовище, которое считает, что я недостойна сидеть в седле.

Лагерь сворачивают целую вечность. Когда все, наконец, собрано, выстраивается огромная колонна – конные воины, повозки, и бескрайнее море тех, кто идет пешком. Война, величественно восседающий на коне, едет последним. Он вновь облачен в доспехи, огромный меч занял свое место у него за спиной, золотые украшения в волосах сверкают на солнце. Он выглядит так, словно явился из другого времени.

Всадник приближается ко мне.

– Готова?

Я киваю. Можно подумать, у меня есть выбор!

– Тогда следуй за мной.

Он пришпоривает коня, направляется в начало процессии. Толпа разражается приветственными криками, когда он проезжает мимо, словно это их спаситель, а не жуткая сверхъестественная угроза. Несколько мгновений я наблюдаю за ним, потом заставляю Грома двинуться следом. Люди молчат, но я чувствую на себе их любопытные, испытующие взгляды.

Кто она? Почему едет вместе с Войной?

Еду вдоль всей колонны, в самое начало. Там, впереди, ждет Война. Его взгляд будто изучает меня, пока я медленно подъезжаю. Но стоит мне оказаться рядом, как он молча трогается в путь. Никаких «привет» или «как дела?». Лишь спокойная уверенность, что я последую за ним.

Оглянувшись, вижу, что колонна пришла в движение. Однако она движется медленнее, чем мы. И хорошо – никогда еще я так не хотела отделаться от толпы вероломных предателей. Они плетутся за нами метров пятьсот, но за первым же поворотом мы со Всадником остаемся вдвоем.

Мы едем в молчании. Я жду, когда Война нарушит его – конечно, нарушит! – но он продолжает молчать, устремив взгляд на дорогу.

– Зачем тебе нужно, чтобы я ехала рядом? – спрашиваю я наконец.

– Ты моя жена.

Хочется возразить: «Я не твоя жена». Не то, чтобы это имело значение, но… слова вертятся на языке, однако, вглядываясь в точеный профиль Войны, я понимаю: он почему-то уверен, что имеет право так вести себя со мной. Еще несколько секунд я рассматриваю его – от длинных темных волос до изгиба губ и резкой линии подбородка.

– Почему ты думаешь, что я твоя жена? – интересуюсь я.

Взгляд Войны, метнувшись к моей шее, замирает.

– Я не думаю, – отвечает Всадник. – Я знаю.

Черт! Вот она, эта уверенность. Можно подумать, что если Войне и правда предначертано стать моим мужем, я тоже должна это знать.

– Если я твоя жена, почему мы спим в разных палатках? – замечаю я. – И почему мы не…

Замолкаю, чтобы не сказать лишнего. Всадник переводит на меня взгляд. В его глазах светится интерес.

– Продолжай, – подбадривает он. – Скажи это, Мириам.

Я молчу.

– Почему я не сплю с тобой день и ночь и не приковываю цепями к кровати, как порядочный муж? – продолжает он.

Что? Приковывать цепями к кровати?

– Кто, черт побери, учил тебя секретам семейного счастья? – спрашиваю, стрельнув на него глазами.

Серьезно, что за?.. Какой там бог? Настоящий демон, определенно.

– Разве не так ведут себя мужья? – смеется Война, повернувшись ко мне.

Он это на самом деле или все же шутит?!

– А, может, я уже замужем? – Сама не знаю, зачем так говорю. Это наглая ложь.

Несколько мгновений Война не реагирует. Затем поворачивается ко мне, медленно и бесконечно спокойно.

– Да? – негромко спрашивает он. – У тебя уже есть муж, Мириам?

Его голос, эти пугающие глаза… По спине пробегает холодок, и я вдруг особенно четко осознаю: Война – не человек. Это сверхъестественное существо, убивающее без страха и сожалений.

– Нет. – Я не смогла бы солгать под прицелом этого взгляда, даже если бы захотела.

Война кивает:

– К счастью для тебя. И для него.

И снова этот холодок… Никаких сомнений: если бы я была замужем, Всадник, не раздумывая, уничтожил бы моего мужа. Я вздрагиваю. Да он точно демон. Несколько секунд мы едем в тишине, Война оглядывает окрестности, а затем спрашивает:

– У тебя есть семья?

– Была, – отвечаю я через силу. – Но тебе это и так известно, правда?

Всадник был у меня дома. Я предполагаю, что был – ведь он собирал мои инструменты. Он видел фотографии на стенах: родители, мы с сестрой в детстве.

– Что случилось? – интересуется он.

Вы случились! Ты и другие!

Я опускаю глаза, смотрю на свой браслет. Ничего особенного, всего одна бусина на кожаном шнуре – красная нить, на которой он был изначально, давно порвалась. Но этот простенький амулет – последний подарок, который я получила от отца. Он должен был защищать меня от бед.

– Мой отец погиб, когда явился ты и другие Всадники.

Они с коллегой-профессором переходили улицу, возвращаясь в университет после обеденного перерыва. Их сбил автобус.

– Мать и сестра…

Выстрелы оглушают. Мы втроем бежим из города с рюкзаками за спиной. Тогда нам повезло. Но потом… эта лодка, эта жуткая лодка…

– Давно, задолго до твоего появления здесь, в Новой Палестине, шла война. – Война бушевала все время, что люди жили в этом уголке мира. – Мы бежали и…

Я чувствую на себе взгляд Всадника, ждущий, требующий продолжения, но я не могу говорить. Эта недавняя потеря причиняет гораздо больше боли.

– Их тоже больше нет, – я качаю головой.

Мы едем по пустынной дороге на запад, удаляясь от Иерусалима. Вокруг так тихо, будто у самой земли нет слов, чтобы описать то, что здесь произошло. Кидаю взгляд через плечо в надежде увидеть, что где-то за нами движется остальная процессия, но последние двадцать минут нет даже намека на ее существование.

– Они следуют за нами, – раздается голос Войны.

Не знаю, успокаивает он меня или предупреждает – возможно, и то, и другое.

– Как ты заставляешь их идти за собой? – спрашиваю. – В бою, а не только сейчас.

Одной клятвы верности недостаточно, чтобы заслужить преданность армии, особенно после тех зверств, свидетелями которых все мы стали.

– Я не заставляю, – говорит Всадник. – Я не стремлюсь заслужить их преданность. Моя миссия – судить их сердца.

Ответ звучит… по-библейски. Тревожно.

– А что насчет моего сердца? – спрашиваю я. – Ему ты уже вынес приговор?

Взгляд Войны останавливается на мне, и он мягко отвечает:

– Твое сердце для меня загадка. Но скоро мы узнаем правду.

Глава 8

На горной дороге ни души, это начинает настораживать. Мурашки пробегают по коже. Неужели все умерли? Но если да, то как? Как мог Война и войско в несколько тысяч человек не только сровнять с землей все города, но и зачистить территорию между ними. Что-то здесь не так. Смотрю на Всадника, он так спокоен, что это пугает еще больше. Ничто его не беспокоит. Но ведь должно…

«Это не человек», – напоминаю я себе.

Каким бы монстром Война ни был, мне выпала честь стать его игрушкой.

Ты переживешь это, Мириам, как пережила и все остальное.

Но проблема в том, что впервые за очень долгое время я сомневаюсь, что просто пережить это – хорошая идея. Я даже не представляю, что вообще можно назвать «хорошей идеей». По крайней мере, сейчас.

Мы проезжаем мимо обугленных руин какого-то здания, возможно, бывшей мечети или иудейского храма. Я слышала об ужасах, которые творились в Новой Палестине во время гражданской войны, но впервые встречаю доказательства этого за пределами Иерусалима. Пощады не было никому, независимо от того, к какой религии принадлежали жертвы. Это стало моим первым уроком на войне – все что-то теряют, даже победители.

Одна гора плавно сменяется другой, третьей. Все это прекрасно, но…

– Куда мы едем? – спрашиваю я Войну.

– К океану.

К океану. Мое сердце пропускает удар.

Повсюду вода и огонь, и… эта боль. Боль, ничего, кроме боли. От ее острых укусов перехватывает дыхание.

Я семь лет не была у океана.

– Все хорошо? – Всадник смотрит на меня.

Киваю, даже слишком быстро:

– Да, я в порядке!

Он на мгновение задерживает на мне взгляд и вновь поворачивается к дороге.

– За время существования человечества вы придумали сотни тысяч слов для всего, что только можно представить, но так и не научились выражать свои чувства.

– Я в порядке. – Ну, уж нет, ни за что не скажу, что на самом деле думаю о поездке к океану.

Полуденное солнце печет голову. Кожу лица стягивает, на предплечьях уже появились красные пятна. Я потею, как лягушка. Искоса поглядываю на Всадника, на броню темно-красного цвета.

– Тебе не жарко? – спрашиваю его, меняя тему.

Я бы на его месте чувствовала себя ужасно. Кожа доспехов задерживает жар. Я бы уже обливалась пóтом, а он выглядит раздражающе невозмутимым.

– Неужели жена беспокоится о моем самочувствии?

Я смотрю на конюшни, виднеющиеся впереди.

– О, я и забыла… ты же привык к жаре, – говорю я вместо ответа. – Слышала, в Аду в это время года особенно жарко.

Чувствую на себе тяжелый взгляд Войны.

– Считаешь, я – демон? – интересуется он.

– Не исключаю этого… – прищурившись, всматриваюсь в здания, возвышающиеся впереди.

Я уже могу разглядеть гостиницы, магазинчики, конюшни вдоль дороги. Места, где можно перекусить и отдохнуть. И, похоже, сейчас мы приближаемся к одному из них. Но когда мы подъезжаем ближе, что-то кажется… странным. В небе над головой кружат птицы, на земле их еще больше – я слышу их крики. Поднимаю голову, смотрю на птиц, и, несмотря на жару, по спине пробегает холодок. Мы проезжаем мимо магазина и заброшенных конюшен, и тогда я наконец вижу, что привлекло птиц. Больше десятка орлов, стервятников, ворон кружат над тем, что валяется на земле. Пару секунд спустя я понимаю – это человек.

Я смотрю, смотрю, смотрю… затем резко останавливаю коня и спрыгиваю на землю. Птицы взмывают в небо, когда я подхожу ближе. Закрываю краем рубахи рот и нос, склоняюсь над телом. Трудно сказать, на что именно я смотрю, да я и не пытаюсь понять. Важнее всего то, что этот человек мертв. Остальное – лишь пища для кошмаров. Рядом валяются белые обглоданные кости, ухмыляющийся череп выпачкан кровью.

Я хмурюсь. Это больше похоже не на бойню, а на странное жертвоприношение.

– Мириам.

Оборачиваюсь к Всаднику. Он не спешился, держит поводья моего Грома.

– Ты даже здесь успел всех убить? – спрашиваю я.

Это уже слишком! Мы же забрались в такую глухомань. В этих горах вообще почти нет людей…

– Я убиваю всех, – спокойно отвечает Война.

Всех, кроме меня.

Вновь оглядываюсь на труп. Когда-то это был живой человек со своими надеждами, мечтами, друзьями, семьей…

– Садись на коня, Мириам, – невозмутимо продолжает Всадник. – Впереди долгий путь.

Ничего личного. Ни в словах, которые он произносит, ни в страданиях, которые причиняет. Мой взгляд снова возвращается к трупу – для меня это личное. Я принимаю все очень близко к сердцу. Не хочу снова садиться на коня, не хочу ехать с ним рядом. И уж точно не желаю проезжать мимо очередных конюшен со свежими останками.

Всадник прищуривается, как будто может слышать мои мысли.

Будь храброй, Мириам.

Заставляю себя сделать первый шаг. Второй дается легче. Делаю еще шаг и еще, пока не оказываюсь рядом, беру из рук Войны поводья и, посмотрев ему в глаза, сажусь в седло. Он не собирается что-либо объяснять, а я не делюсь с ним своими мыслями. Просто взбираюсь на коня, и мы трогаемся в путь. Вот и все.

К тому времени, когда солнце начинает клониться к закату, мы оставили позади столько трупов с кружащими над ними птицами, что я устала считать. Очевидно, вылазки, которые Война совершал со своими солдатами, прошли… успешно. В живых никого не осталось.

Хмурюсь, и это движение раздражает пересохшую кожу. Целый день мы ехали верхом, и лицо не просто покрылось загаром – оно сгорело. Меня бьет лихорадка, к коже невозможно прикоснуться. Ничего не поделаешь – у меня ведь нет ни шляпы, ни платка, чтобы прикрыться.

– Ты не очень хорошо выглядишь, жена, – замечает Всадник.

– Я и чувствую себя не очень, – признаюсь ему.

Негромко выругавшись, он говорит:

– Остановимся передохнуть.

– А как же твоя армия? – Я оглядываюсь.

– С ними ничего не случится. Мы все равно не будем останавливаться на ночлег вместе с ними, – говорит он.

Мы… не будем? Целую минуту я перевариваю его слова. Взгляд сам собой устремляется в сторону заходящего солнца. Боже милостивый! Одно дело весь день ехать бок о бок с Войной, и совсем другое – провести с ним наедине целую ночь. А теперь, вспомнив, на что он способен, я нервничаю еще больше.

В сотне метров впереди замечаю водяной насос, корыто и стог сена. Мы останавливаемся. Грому нужно напиться и поесть. Всадник мягко спрыгивает с коня и перехватывает поводья. Я осторожно соскальзываю с Грома, морщась от того, как ноют внутренние стороны бедер. Как же больно! Делаю неуверенный шаг, следующий, кривясь от боли. И дело не только в ногах. Кожа горит, желудок скручивает, а голова слегка кружится.

– Мне что-то нехорошо, – говорю я. Может, в вяленом мясе что-то было или мне подсунули отравленную воду? А, может, это сердечный приступ? Я спотыкаюсь и присаживаюсь на ближайшую горизонтальную поверхность.

Не слышу, как подходит Война – этот гад передвигается бесшумно, – но вот он опускается передо мной на колени и слегка изгибает бровь. Думаю, это максимум беспокойства, которое Всадник когда-либо проявлял. Он тянется ко мне рукой.

Я предупреждаю:

– Только тронь, и я тебя твоим же кинжалом порежу.

Но Война все равно касается ладонью моего лица. Я тянусь за кинжалом, но едва успеваю коснуться его, как рука Всадника перехватывает мою. Выкручивает клинок из пальцев и отбрасывает в сторону.

– Мириам, оставь сражения для поля боя.

– О, как это мило с твоей стороны.

Наши взгляды встречаются, и у меня перехватывает дыхание. Боже, он раздражающе привлекателен. Чем дольше я смотрю на Всадника, тем больше волнующих деталей вижу – например, эти полные губы и тигриные глаза с вертикальными зрачками, высокие острые скулы, добавляющие экзотичности.

– Тебе стоило сказать мне про ожог, – замечает он.

– Я думала, тебе все равно.

– Это не так. – Он пристально смотрит на меня.

– Почему? – удивляюсь я.

– Мы говорили об этом, – отвечает Война.

Потому что я его жена – вот что он имеет в виду.

Еще несколько секунд мы смотрим друг на друга, затем я глубоко вздыхаю и отвожу взгляд:

– Мне уже лучше.

Действительно, лучше. Мне удалось немного посидеть, лихорадка спала и кожа уже не так горит. Теперь мне хочется, чтобы Война убрал от меня руки. Пара добрых слов, нежное прикосновение – и я начну верить, что он не дьявольское отродье. Всадник опускает руку и встает. Он направляется к своему жеребцу, который вскидывает голову, когда хозяин подходит ближе.

– Тише, Деймос[7], – успокаивает он коня, поглаживая шкуру, отливающую алым.

Деймос? Он серьезно назвал так коня?

Всадник заглядывает в седельные сумки, достает воду и еду, а потом возвращается и протягивает их мне. Принимаю, быстро улыбнувшись в ответ. Его внимание на миг задерживается на моих губах, а затем Всадник вновь уходит, чтобы заняться лошадьми или, может быть, достать вещи из сумок.

Я провожаю его взглядом. Он сегодня странно добр со мной. Приходится напоминать себе: я видела, как он собственными руками убил множество людей – и я едва не попала в их число. Нельзя допустить, чтобы немного заботы и пара добрых слов вскружили мне голову.

– Ты чувствуешь что-нибудь? – окликаю я его. – Когда убиваешь.

Пришло время в очередной раз напомнить себе, что Война – плохой парень.

Он замирает, стоя ко мне спиной.

– Да.

Жду, что еще он скажет, но пауза затягивается.

– Чувствую жажду крови, возбуждение и глубокое удовлетворение от хорошо выполненной работы, – Всадник говорит так, словно речь идет о чем-то обыденном. О погоде, например, а не о массовом истреблении людей.

Он оборачивается ко мне.

– Я твой, а ты – моя, Мириам…

Меня охватывает дрожь от этих слов.

– …но я не такой, как ты. Никогда не забывай этого.

Глава 9

В небе мерцают звезды, Война готовится к ночлегу. Одно место для сна выглядит очень просто – самый обычный тюфяк и тонкое стеганое покрывало; а второе, которым он занимается сейчас, щедро застлано одеялами.

Что выберет он, что достанется мне? То, что Всадник сделал их такими разными, вызывает у меня злость. Если он займет тюфяк с одеялами, это лишний раз докажет, что он не только ублюдок, но и скотина. А если предложит мягкую лежанку мне…

Мне не по себе при мысли об этом. Не нравится мне его доброта, начинаешь чувствовать себя в долгу перед ним. А о том, что именно я могу быть «должна» Войне, не хочется даже думать. По крайней мере, для сна он приготовил два места. Наверное, нужно радоваться, что не придется ютиться на одном.

Закончив с приготовлениями, Всадник подходит костру, возле которого я сижу. Снимает доспехи, деталь за деталью, и складывает рядом. В его движениях есть какая-то жуткая уверенность и неторопливость, словно весь мир может его подождать.

Я не такой, как ты.

Некоторое время я наблюдаю за Всадником, стараясь не обращать внимания на то, что под доспехами скрывается порочное, греховное тело.

– Твой тюфяк тот, что с одеялами, – сообщает Война, отстегивая нагрудную пластину доспехов.

Черт! Теперь точно буду чувствовать себя его должницей.

– Твой выглядит жестковатым, – замечаю я.

Война снимает последний доспех.

– Я не был бы порядочным мужем, если бы не позаботился о своей жене.

Ох уж эти его правила порядочного мужа. Я осматриваюсь.

– А где цепи, которыми ты должен меня приковывать?

Почти уверена, что этот пункт есть в списке вещей, которые должны быть у любого порядочного мужа.

– К сожалению, упакованы вместе с моим шатром, – спокойно отвечает Война, и я даже верю! Вполне возможно, что это не шутка. Но тут на его лице проступает хитрая улыбка.

– Тогда в следующий раз, – усмехаюсь я.

– Ловлю тебя на слове, жена.

Оказывается, мы можем поладить, если только я захочу. Тревожное обстоятельство…

Война стягивает рубаху. Его татуировки светятся в ночи, мерцают зловещим алым светом. Он выглядит как демон!

– Недавно ты спрашивала, – начинает он, – почему я не разговариваю на современных языках, хотя могу.

Я задала этот вопрос несколько дней назад, когда он вторгся в мою палатку посреди ночи, и все еще хочу знать ответ, особенно учитывая, что со мной он говорит на чистейшем иврите.

– Я знаю все когда-либо существовавшие языки и могу говорить на них. Даже на тех, о которых не осталось никаких записей. Воспоминания о них давно стерлись из памяти смертных, но не из моей. И никогда не сотрутся. – Несколько секунд он молчит. – Людей пугает все непонятное.

Я видела такое много, много раз. А теперь Война превратил этот страх в оружие.

– Поэтому я говорю на мертвых языках, позволяя людям слышать то, что они сами хотят, – произносит Всадник.

– Но ты не всегда говоришь на своей тарабарщине, – замечаю я. Несколько раз он обращался ко мне и к воинам Фобоса на иврите или арабском.

– Не всегда. Иногда нужно, чтобы меня поняли.

– А почему я все равно понимаю тебя, когда ты говоришь на мертвых языках? – спрашиваю я.

Война терпеливо поясняет:

– Я же сказал: ты моя жена. Хочешь ты того или нет, но ты знаешь меня и мою душу.

В животе закручивается тугой узел беспокойства. Он снова заявляет это так уверенно, что я задаюсь… Нет. Отказываюсь верить, что судьбой мне предначертано быть парой этому монстру.

– Что тебе от меня нужно? – интересуюсь, поддевая носком камушек.

Скорее ощущаю, чем вижу, как Война вновь всматривается в мое лицо:

– Разве это не очевидно?

Ловлю его взгляд:

– Нет.

Не очевидно. Из тех немногих историй, что я слышала, я узнала, что у него целый гарем – чертов гигантский гарем! – а ко мне он за все время прикоснулся всего лишь раз, но тем не менее объявил своей женой.

– Я скажу тебе, если хочешь, – говорит он с обманчивой мягкостью.

– Давай, – мой пульс учащается.

– Ты должна сдаться.

Наступает тишина.

Понятия не имею, что означают эти его слова, но о цепях и безудержном сексе речи на было. Черт побери! При правильных обстоятельствах (например, упившись до беспамятства), я бы даже повелась.

– Сдаться? – эхом отзываюсь я. – Но я уже сдалась.

– Нет, – твердо повторяет Всадник.

Да он издевается! Я простилась с привычной жизнью, только потому что ему так было удобно. Если это не означает «сдаться», что тогда? Чем дольше я прокручиваю в голове эти мысли, тем сильнее растет мое раздражение.

– Мы обсудили, какой ты особенный и как сложно тебя, такого особенного, понять, но обо мне не было сказано ни слова, – говорю я. – Я не хочу, чтобы ты был моим мужем, не принимаю тебя и, какие бы твой бог ни строил планы насчет меня и всего этого мира, буду сражаться до последнего. Ах да, и ни за что, никогда не сдамся тебе, негодяй!

Война недобро усмехается, и волосы у меня на затылке встают дыбом.

– Сражайся сколько угодно, жена. В сражениях я лучший. В этой битве тебе не победить.

Второй день пути отвратителен, как и первый – в чем-то хуже, в чем-то лучше. Хуже, потому что по-прежнему приходится скакать бок о бок с Войной. Лучше, потому что Гром только один раз попытался меня сбросить. По сравнению с тремя вчерашними попытками – это огромный прогресс.

Солнечные ожоги уже не так ужасны – кожа лишь слегка натянута и немного воспалена, – а перенапряженные от езды верхом мышцы бедер болят не так адски, как я ожидала. Не представляю, что за магия меня спасает, но жаловаться не собираюсь.

Мы миновали горный хребет и выехали на равнину недалеко от побережья. Когда горы остались позади, я вдруг почувствовала себя… совершенно голой. Я всю жизнь жила среди гор. Широкие просторы, раскинувшиеся передо мной, казались чужими и навевали болезненную тоску по дому.

Я и правда никогда больше не вернусь домой. Сердце сжимается, но, в то же время, меня охватывает странное волнение. Многие годы я пыталась накопить денег, чтобы уехать из Иерусалима. И вот… уехала.

Нельзя сказать, что в этой части Новой Палестины есть на что посмотреть. Лишь ковры желтеющих степей с заплатками жалких фермерских полей. Время от времени мы проезжаем мимо полуразрушенных зданий и обманчиво пустых городов – возможно, там еще живут люди. Не похоже, чтобы войска Всадника побывали здесь, но тишина стоит гробовая.

– Здесь все мертвы? – спрашиваю я. Ощущение именно такое – вокруг слишком тихо и спокойно. Даже ветра нет, будто и он покинул эти места.

– Еще нет, – зловеще сообщает Всадник.

Как ему удается подчинять себе такие далекие территории? Я понимаю, как он берет города, которые осаждает его армия, но вот такие домишки посреди богом забытых земель – как он добирается до них?

Больше Война ничего не говорит, оставляя меня наедине с жутким, терзающим беспокойством, что его и других Всадников действительно нельзя остановить.

Но, на самом деле, ведь, можно, правда? В конце концов, до Войны же был другой Всадник, но он куда-то пропал.

– Что случилось с Мором? – интересуюсь я.

Ужас поселился в Иерусалиме, когда до нас дошли новости о том, что Всадник Апокалипсиса разносит чуму по Северной Америке. Но вскоре после этого поползли слухи, что Мор исчез. Не уверена, что кто-то поверил в то, что он действительно исчез. Один раз нас уже одурачили подобным объяснением, когда Всадники впервые ступили на землю.

Однако Мор так и не вернулся. Вместо него пришел Война.

– Завоеватель был повержен, – отвечает Всадник.

– Завоеватель? – переспрашиваю его. – Это ты о Море?

Война слегка склоняет голову.

– Я думала, вы бессмертны, – замечаю я.

– А я и не сказал, что брат умер.

Прищурившись, смотрю на его профиль. Как Всадник одновременно может быть жив и повержен?

– У тебя недобрый взгляд, жена, – говорит Война, посмотрев на меня. – О чем бы ты ни думала, прекращай.

– Расскажи о нем, – прошу я. – О Море.

Война долго молчит. Его подведенные глаза смотрят на меня слишком внимательно.

– Хочешь знать, как остановили Мора?

Конечно, хочу! Я даже не представляла, что Всадника можно остановить. И вдруг слова Войны достигают моего сознания.

– Значит, его кто-то остановил? – Пытаюсь представить Мора, скованного цепями, лишенного возможности продолжать свою смертоносную миссию.

Война удобнее садится в седле.

– Боюсь, эту историю я расскажу в другой раз, – твердо заявляет он. – Но есть кое-что, что тебе следует узнать прямо сейчас.

Я поднимаю брови: неужели?

Война бросает на меня свирепый взгляд:

– Мой брат потерпел неудачу. Со мной такого не будет.

Наверное, Всадник ожидал, что его слова испугают меня, но единственная мысль, которая крутится сейчас у меня в голове: Мор потерпел неудачу. Какой бы ни была его миссия, он ее провалил.

Значит… Всадников можно остановить!

Война не знает, о чем я думаю, и продолжает:

– Мор, может, и был завоевателем, однако я жажду не побеждать, женщина. Я желаю разрушать.

Когда мы, наконец, останавливаемся, уже наступил поздний вечер. Мы не у океана, но судя по паре фраз, которые обронил Война, завтра сюда подтянется остальная армия и лагерь разобьют именно здесь.

Значит, мне придется пережить еще одну ночь наедине со Всадником. Сегодня эта мысль уже не так страшит, как вчера. Всадник только раз коснулся моей щеки и продолжить не порывался. Как бы то ни было, сегодня он стелет постели значительно ближе друг к другу. Достаточно близко, чтобы взяться за руки, если захочется. Если ему захочется.

Как и вчера, Всадник отдает мне все одеяла, и меня мучает чувство вины. И напрасно. Замерзнуть, ночуя под открытым небом, – самая скромная кара из тех, что он заслуживает. Но когда я забираюсь под ворох одеял, чувство вины пробирается следом. Возможно, потому что вечерний воздух уже пропитан ее привкусом.

Не смей предлагать ему одеяло, Мириам. Нет. Не смей. Ты протянешь ему ветвь мира, откроешь лазейку, позволяющую стать чем-то большим, чем просто попутчик.

Прикусываю язык, жду, когда желание поделиться пропадет. Войне, кажется, вполне удобно на старом тюфяке. Он лежит на спине, закинув руки за голову и скрестив ноги, смотрит на звезды. Я завидую его спокойствию. Похоже, Всадник чувствует себя здесь как дома гораздо увереннее, чем я, всю жизнь прожившая на этой земле.

– Итак… – начинаю я.

– Да? – Война поворачивает голову.

Какой глубокий голос… У меня от него все внутри переворачивается.

– Чем ты занимался до того, как начал разрушать города? – спрашиваю я его.

Война снова устремляет взгляд к звездам.

– Спал.

М-м…

– Где?

– Здесь, на земле.

Не понимаю… Впрочем, когда дело касается Войны, понятного вообще мало. До сих пор я узнала о Всаднике только то, что его нельзя убить, ему не нужны вода и еда, и в отличие от обычных людей, Войне не нужно ходить в туалет. Говорю же, все очень странно.

Голос Войны звучит в ночном воздухе:

– Я спал, и мне снились сны. Голоса… Много голосов, – бормочет он.

Я всматриваюсь в его профиль. С первых секунд нашего знакомства Война был высокомерен, властен, красноречив и страшен. Впервые вижу его таким. Кажется, Всадник вот-вот поделится со мной тайнами Вселенной.

– Но все это неважно, – спохватывается он. – Завтра сюда придет армия.

– И все вернется на круги своя, – подхватываю я.

Думаю о моей крошечной палатке. Мне бы радоваться, что мы вновь окажемся далеко друг от друга, но… Я даже не понимала, насколько одинока. Вряд ли станешь думать о таком, когда день за днем просто пытается выжить. Но я думала. Чувствовала одиночество каждую ночь, засыпая без своей семьи и просыпаясь в абсолютной тишине.

А потом в город ворвался Война, и я бросила попытки выжить. Я ждала смерти с распростертыми объятиями, но Всадник помешал мне встретить свою судьбу.

– Ничто не обязано возвращаться на круги своя, жена.

Жена.

Всадник знает, чем привлечь мое внимание. Я не хочу быть с ним, но я вспомнила, каково это – когда рядом кто-то есть. Вспомнила, как это – спокойно разговаривать, без вранья и притворства. И отвечаю:

– Нет, обязано.

Глава 10

Просыпаюсь я в объятиях Войны.

Я поняла это еще до того, как окончательно проснулась. Я лежу на боку, мне слишком тепло, а тяжелые руки Всадника удерживают меня в объятиях. И все же, открывая глаза, к реальности я оказываюсь не готова.

Мое лицо едва ли не утыкается ему в грудь. Чуть откидываю голову назад, отстраняюсь и вижу багровое свечение татуировок на оливковой коже.

Как это вышло?

Опускаю взгляд вниз и… черт, мы на его тюфяке, а это значит, что я зачем-то переползла к нему посреди ночи, пожертвовав одеялами ради тонкого пледа и крепких мышц. Поднимаю глаза вверх, вижу изгиб шеи, лицо… Во сне Война похож на ангела – вернее, и на ангела, и на демона одновременно. Резкие черты смягчаются, и он кажется почти… безмятежным. Челюсти сжаты не так крепко и губы выглядят еще соблазнительней, когда на меня не направлен острый, как лезвие, взгляд. Всадник сейчас кажется не таким ужасным.

Я долго, долго смотрю на него, но вдруг спохватываюсь:

Стоп, Мириам! Хватит заглядываться на Всадника Апокалипсиса!

Нужно выбраться из его объятий. Немедленно. Последнее, чего мне хочется – чтобы он проснулся из-за моей возни. Война закинул на меня ногу, а рукой обхватил за талию, прижимая к себе. Мне удается вытянуть из-под него сначала одну ногу, а затем и вторую. Пытаюсь спихнуть с себя его руку. Пытаюсь – хорошее слово. Да его рука весит пару тонн, не меньше, и он не собирается отпускать меня. С большим трудом удается слегка повернуться. Вот же великан!

– Жена…

Делаю глубокий вздох, уставившись на его грудь. Вот этого-то я и боялась. Медленно поднимаю взгляд на Войну. Его глаза слишком близко, я даже могу разглядеть золотые искорки в них. Губы слегка изогнуты в улыбке, на лице – выражение глубокого удовлетворения.

– Это все ты виноват, – заявляю я.

Всадник вскидывает брови:

– Я?

Он даже не утруждает себя замечанием, что мы, вообще-то, лежим на его жалком тюфяке. И не убирает руку с моей спины. Его ладонь скользит, опускаясь все ниже, замирает на пояснице. Пальцы медленно двигаются, рисуя контуры моего тела. Похоже, ему все это нравится, так как выглядит Война раздражающе довольным. Взгляд Всадника подобен меду, когда он произносит:

– Оставайся со мной, Мириам. – Его рука скользит по моему бедру. – Спи в моем шатре. Делай свое оружие. Спорь со мной.

Я вглядываюсь в его лицо. Если бы он только знал, как заманчиво это звучит для одинокой девушки вроде меня. И говорит Всадник это в тот самый момент, когда я виновато нежусь в его объятиях. Прикосновения – роскошь, которой я слишком долго была лишена. Но в том-то и дело. Это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить, особенно с этим монстром.

– Нет, – отвечаю я. Сон развеивается, и Война вновь принимает свирепый вид. Теперь мне легче ему отказать. – Я подыграю, позволю называть себя женой, но никогда не буду с тобой по своей воле.

Рука Войны сильнее сжимается на моей талии, крепче притягивает меня к его телу.

– Хочешь знать правду, Мириам? Люди всегда говорят что-то подобное. Но их клятвы хрупки и со временем рушатся. Твоих речей я не боюсь, а вот тебе моих стоит остерегаться. Ибо я говорю: ты моя жена, ты подчинишься моей воле и станешь моей во всех смыслах этого слова еще до того, как я уничтожу этот мир.

И все вернулось на круги своя. Война в своем шатре, я – в палатке, и между нами целый лагерь, почти пять тысяч человек.

Мы не виделись со вчерашнего дня, с тех пор как армия Войны нагнала нас. Всадник тут же с головой ушел в разговоры с Фобосами – видимо, планирует, как уничтожить всех в еще одном городе, на который они положили глаз.

Что же касается меня и остальных жителей лагеря… мы обустраиваемся на месте, будто разнашиваем новую обувь, тесную и неудобную. Хотя, подозреваю, так кажется только мне.

Палатку и вещи мне вернули еще вчера, вместе с потрепанным романом и кофейным сервизом, доставшимися мне в наследство от предыдущего жильца. Мне даже вернули мои ветки. Я почему-то была уверена, что они канут в небытие.

Подхватываю свою брезентовую сумку, которую Война принес несколько дней назад. Переворачиваю ее, вываливаю на пол содержимое. Я роюсь среди инструментов в поисках того, чем можно снять кору, и случайно задеваю пальцами что-то странное, чему не место в этой сумке. Отодвигаю инструменты и вдруг вижу под ними знакомую металлическую рамку. А в ней – фотография. Мама, отец, сестра и я.

С моих губ срывается тихий всхлип. Я благоговейно поднимаю рамку. Моя семья… Горло сжимается, когда я касаюсь веснушчатого лица Лии, моей сестры. На фотографии они с матерью моложе, чем в моих воспоминаниях, – как и я сама. Но это последний семейный снимок, на котором мы все, вчетвером. Еще живы мама, отец и сестра, и я сижу вместе с ними. С этой фотографией ко мне будто вернулась часть меня самой. Без нее я, наверное, забыла бы их лица.

Я замечаю, что плачу, только когда соленая капля падает на стекло.

Почему Война захватил и фотографию? Случайно? Он не кажется особо сентиментальным. Или это была попытка задеть меня? Если так, то она провалилась.

С улицы доносится ритмичный бой барабанов. Я уже начинаю узнавать сигналы и могу отличить барабанный бой перед началом казни от праздничного и боевого. Сигнал, который я слышу, означает, что нам хотят сделать объявление. Прерывисто вздохнув, осторожно кладу в фотографию и выхожу из палатки. Следом за толпой направляюсь к центру лагеря. В этом лагере все устроено так же, как и в предыдущем, так что я знаю, куда идти.

Война со своей гвардией уже на месте, стоит на помосте. Дыхание перехватывает, когда я вижу его. Не могу понять, что именно чувствую, но что-то в этом есть, определенно. Он принес мне фотографию моей семьи, и сделал это намеренно. Хочется поговорить с ним, но нас разделяет расстояние, а на лице Всадника такое свирепое выражение, что кажется, будто он еще более далек от меня, чем раньше.

Когда большинство обитателей лагеря приходит на площадь, Война делает шаг вперед. Толпа затихает. Он окидывает нас долгим взглядом, а затем размыкает губы и провозглашает на гортанном мертвом языке:

– Etso, peo aduno vle vegki.

Волоски у меня на руках встают дыбом.

Завтра мы отправляемся в бой.

Глава 11

Я сижу в палатке и снова верчу в руке кинжал Войны.

Просто выжить мне теперь мало. Когда-то этого было достаточно, отсюда и родилось руководство по выживанию. Но теперь на кону не только моя жизнь. Нет. Теперь суть игры в том, чтобы оставаться порядочной и честной с самой собой перед лицом надвигающегося конца света.

Война хочет, чтобы мы сражались за него – ну, хорошо, на самом деле Всаднику все равно, поддержу ли я его. Это он объяснил мне еще в первый день. Но большинству обитателей лагеря завтра придется идти в бой и убивать – так же, как совсем недавно другие убивали их друзей и близких. Не знаю, многие ли смогут это выдержать… Я точно не выдержу. Я не могу стоять в стороне, когда убивают невинных.

Бросаю взгляд на фотографию семьи. Клинок в моих руках замирает.

А что, если убивать не невинных, а солдат этой чудовищной армии?

Убивать – это в принципе ужасно. А убивать солдат Войны – все равно, что подписать себе смертный приговор. Если тебя поймают, конечно. Не самый умный план… Но я понимаю, что не смогу просто сидеть и смотреть, как рушится мир.

Полог моей палатки откидывается, внутрь заглядывает всадник Фобоса:

– Военачальник желает видеть тебя.

Внутри все сжимается. Убрав кинжал в ножны, я следую за Фобосом. Мы выходим из женского сектора и направляемся к шатру Войны.

Пока мы идем через лагерь, я вижу оружие, разложенное на земле. Люди перебирают его, ищут, что лучше подойдет именно им. Замечаю даже ребенка, примеривающегося к небольшому клинку, и внутренне содрогаюсь.

Я вижу мужчину, который в первый мой день здесь многозначительно хватался за ширинку. Он разговаривает с группой солдат, но все они при этом не сводят с меня глаз. «Шириночник», уставившись на меня, медленно проводит языком по нижней губе. Черт, он не забыл обо мне!

Вот почему третье правило – не привлекай внимания – попало в мое руководство по выживанию. Люди чаще всего замечают тебя, если ты слишком красивая, слишком богатая, слишком уязвимая, раненая, больная, глупая. И, если попасться на глаза не тому человеку, можно стать легкой добычей.

Нахмурившись, иду дальше. Нахожу глазами шатер Войны, и сердце пускается вскачь. Сегодня мы поговорим впервые после переезда, меня одолевают противоречивые чувства. Война, с которым мы двое суток ехали бок о бок, казался почти нормальным человеком. Война, управляющий лагерем и войском, – жуткое создание.

И я понимаю, что даже близко не представляю, насколько он на самом деле силен и жесток. Знаю лишь, что Всадник способен стереть целые города с лица земли.

Какая часть Новой Палестины уже исчезла? Сколько земель в ее восточной части успело пострадать?

К горлу подступает тошнота. Вот с кем я имею дело – с тем, кто погубил множество людей. Со Всадником, которому кровавая бойня доставляет наслаждение.

Когда мы оказываемся у входа в шатер, Фобос отступает – я должна войти одна. Война сидит у стола, опирается подбородком на пальцы, сцепленные в замóк. Он замечает меня, и его глаза оживают. Мое сердце пропускает удар – от страха, а не от восхищения, убеждаю я себя.

Всадник поднимается и подходит ближе – устрашающий, как и всегда. Протягивает руку, чтобы коснуться меня, но я отшатываюсь. Теперь все иначе.

– Два дня назад ты спала в моих объятиях, а сегодня не разрешаешь даже прикоснуться? – хмурится Война.

Если бы я не была уверена в обратном, то подумала бы, что обидела его.

– Я не собиралась спать рядом с тобой, – отвечаю я.

– Неужели? – бросает он в ответ. – Я предложил тебе лучшую постель из возможных, а ты все равно перебралась ко мне.

– Не искажай факты, – огрызаюсь я.

Он подходит ближе:

– Разве я искажаю?

– В сознании я бы не стала с тобой спать, – возмущаюсь я. – По крайней мере, пока ты убиваешь моих сородичей.

– Я делаю то, что должен. Как и ты, – говорит он. – Разве можно меня за это винить?

– Да!

Да, черт побери, можно!

– Если бы ты знала, что лежит по ту сторону смерти, то поняла бы, что бояться нечего.

– А как же боль?

– А что с ней?

– Что насчет боли, которую ты причиняешь людям?

– Она длится недолго.

Смотрю на него, широко открыв глаза. Он не понимает! Боль – это боль, а смерть – конец всего. Да, возможно, есть и другие формы существования, но все же это конец. Тело погибает, и вместе с ним – все земные мечты и надежды. Он упускает из виду тот факт, что жизнь ценна сама по себе.

Я отступаю на шаг.

– Зачем ты звал меня?

– Ты не должна беспокоиться о сражении, которое произойдет завтра, – говорит он. – Ты останешься в лагере, в моем шатре. Здесь есть все необходимое.

Надо же! Значит, убивать других Война готов, но только не меня. Оказывается, он не хочет, чтобы его жестокость коснулась его «жены».

Просто выжить мне теперь недостаточно.

– А что, если я хочу пойти?

Война прищуривается. Смотрит слишком долго и пристально, и я заставляю себя не ежиться под его взглядом.

– Что ты задумала? – спрашивает он.

– Почему это тебя волнует? – возмущаюсь я. – Что я могу такого сделать?

– Умереть, например.

– Если ты уверен, что меня послал тебе Бог, то Он меня и заберет. Или ты сомневаешься?

Губы Всадника кривятся:

– Не дразни меня, жена. Это ничего тебе не даст.

– Разреши мне пойти.

Чтобы я смогла перебить твоих приспешников.

Война не отвечает, и я перевожу взгляд на его губы. Есть и другие способы убеждения… Я знаю, что Всадник хочет меня поцеловать. Жаждет этого и, несомненно, большего. Адреналин вскипает в моей крови от одной только мысли об этом.

– Пожалуйста, – настаиваю я, пытаясь уговорить его при помощи слов. – Вполне логично, что твоя… – я запинаюсь, прежде чем продолжить: – Твоя жена должна сражаться вместе с тобой.

Всадник внимательно смотрит на меня, но, могу поклясться, мои слова заставляют его колебаться. Война смотрит на мои губы так же, как я смотрела несколько секунд назад на его.

Победа почти у меня в руках, нужно только…

Не позволяя себе передумать, обвиваю руками шею Всадника, запускаю пальцы в его темные волнистые волосы. Почему-то я была уверена, что они жесткие на ощупь – как и сам Война, – но нет, они мягкие. Очень мягкие. В ответ на мое прикосновение глаза его едва заметно расширяются.

Привстав на цыпочки, прижимаюсь к его губам. Поцелуй завершается, едва начавшись, – не уверена, что это мимолетное прикосновение вообще можно назвать поцелуем. Однако Всадник замирает, будто пораженный громом. Пораженный и чертовски голодный.

Моя рука соскальзывает с его шеи, пятки вновь касаются земли.

– Получишь еще один, если согласишься взять меня с собой.

Война окидывает меня взглядом, в его глазах горит желание.

– Я знал, что от тебя стоит ждать неприятностей. – Он отводит глаза и потирает рукой подбородок. – Из-за этого мне вдвое сильней не хочется отпускать тебя завтра, однако…

Он снова поворачивается ко мне, его лицо искажено яростью.

– Paruv Eziel ratowejiwa we, pei auwep ror.

Длань Господня защитит тебя крепче, чем дано мне.

Мое тело содрогается, когда его слова проносятся сквозь меня, колени слабеют от одного их звука. Это длится всего несколько секунд, а затем все проходит.

– Что это было? – спрашиваю, потирая руку.

– Язык ангелов. Мой родной язык. – Он смотрит на меня напряженным взглядом. – Я не смогу защитить тебя завтра в бою. Тебе придется самой позаботиться о своей безопасности.

Он что, действительно, изменил свое решение? Всего несколько минут назад Всадник был уверен, что мне не следует лезть в битву. Кто бы мог подумать, что уговоры и скромный поцелуй смогут поколебать его уверенность?

– Это значит «да»?

Вместо ответа Война притягивает меня к себе, вынуждая слегка запрокинуть голову. Я не успеваю даже понять, что происходит, как его губы накрывают мои. Этот поцелуй совсем не похож на предыдущий. Я понимаю это в то самое мгновение, когда наши губы встречаются. Этот поцелуй полон неприкрытой страсти, похож на нож, вонзающийся в плоть. Меня не целовали по-настоящему больше года, но любые поцелуи меркнут по сравнению с этим. Губы Войны обжигают, а объятия крепки до боли.

Мои колени уже подгибались после его слов, теперь они совсем слабеют, и лишь руки Всадника удерживают меня, не позволяя упасть. Он улыбается, не разрывая поцелуя, прекрасно понимая, какой эффект это производит. Его желание разжигает и меня, и я отвечаю на поцелуй – сомневаюсь, что в тот момент вообще могла бы поступить иначе.

Мне еще придется за это ответить… но сейчас мне все равно. Я забыла о том, что такое контроль над собой. Война заставляет меня разомкнуть губы, и в следующее мгновение наши языки встречаются. Его тело греховно, но поцелуи райские на вкус. Мои пальцы ныряют в его мягкие волосы, тело пылает. Если я так реагирую на обычный поцелуй, что будет, если мы зайдем дальше?

Не знаю, кто из нас завершает поцелуй, просто в какой-то момент наши губы уже не сливаются воедино. Пошатываясь, выскальзываю из кольца рук Войны. Теперь не он, а я выгляжу, как громом пораженная. Смотрю на его губы… Никогда еще я не желала так сильно человека, которого бы так же сильно ненавидела. Но у Войны есть и другая сторона, которую я только начала узнавать – он безрассудный и страстный.

Всадник тяжело дышит, мощная грудь вздымается при каждом вздохе. Я думала, он наградит меня одной из своих насмешливых улыбок, но он решительно приближается… с явным намерением продолжить прерванный поцелуй. Я неловко уклоняюсь в сторону.

– Я не могу…

Нужно сказать твердое «нет», но ведь я тоже хочу поцеловать Всадника. Очень хочу. И мне ужасно стыдно.

Взгляд Войны прикован к моим губам.

– Почему не можешь? – спрашивает он.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь бороться с нарастающим желанием. Однажды мое либидо захватит власть над мозгом, но не сегодня.

Глядя Всаднику в глаза, отвечаю:

– Потому что завтра ты снова поведешь свою армию в бой, и это разобьет мне сердце.

Глава 12

Тихие и мрачные сборы начинаются еще до рассвета. Хочется думать, что остальные воины с такой же болью, как и я, воспринимают необходимость убивать невинных людей, но, увы, мне этого не узнать.

Я одна из нескольких сотен, кому дали лошадь. Остальные воины пешие – за исключением тех, кто правит гигантскими повозками, которые тоже направляются в сторону города. Эти повозки вернутся в лагерь, набитые добычей.

Я снова жду в стороне от главной колонны. И снова слышу, как стучат в тихом утреннем воздухе копыта жеребца Войны. Всадник выплывает из темноты. В свете факелов его фигура выглядит еще более устрашающе. Смотрю на кровавую шерсть его коня. Деймос – так, кажется, Война называл своего коня.

Подъехав ко мне, Всадник останавливается.

– Береги себя, – серьезно напутствует он меня.

– Постарайся убить не слишком много людей, – говорю я ему.

– Доброго пути, жена. – На его губах появляется улыбка. – Мы еще встретимся на поле боя.

Война устремляется вперед. Солдаты, заметив его, издают приветственные крики, вскидывают в воздух руки с мечами и факелами. Болваны! Процессия медленно трогается, и я вливаюсь в колонну, еду рядом с другими воинами. Нервы натянуты до предела. Мы направляемся в Ашдод, прибрежный город, часть Новой Палестины. Город, где живут сотни, тысячи человек.

Мы движемся в молчании. Слышен лишь звук шагов и стук копыт. Некоторые воины несут факелы, отблески пламени освещают их мрачные лица.

На одном боку я закрепила кинжал Всадника, на другом – меч, который я выбрала накануне. Он тяжеловат, да и лезвие затуплено, но ничего получше не нашлось.

Моя решимость растет. Первый закон выживания гласит: обходи правила, но не нарушай их. Но если правила неверны, их просто необходимо нарушить. Необходимо разбить вдребезги, на крошечные кусочки. И сегодня я этим займусь.

Первой армия Войны уничтожает голубятню. Едва въехав в город, я слышу пронзительные птичьи крики. Пламя уже поглотило несколько зданий, и в одном из них оказались заперты птицы. Вокруг люди: они сражаются, бегут, кричат и погибают, но моя кровь стынет именно от жутких птичьих криков. Голубятня уничтожена, а это значит, что город больше не сможет обмениваться сообщениями с остальным миром.

Я догадывалась, что Война обсуждал со своими людьми план захвата города, но даже не представляла, насколько жестоким он может быть.

В небе, в клубах дыма, поднимающихся над горящим городом, кружит одинокая птица. Я надеюсь, что она несет нацарапанное второпях предупреждение об опасности, и оно спасет чьи-то жизни. Надеюсь, что птица полетит туда, где Война со своей армией еще не успел побывать. Надеюсь, что она сумеет добраться до места назначения.

«Давай, лети», – мысленно подбадриваю ее.

У нее еще есть шанс.

Но тут я замечаю лучников на крыше. Вижу, как они поднимают луки, целятся… и выпускают не меньше десятка стрел. Большинство пролетают мимо цели, но одна стрела попадает птице в грудь. Та камнем падает вниз, мои надежды рушатся.

Ни одно сообщение не вырвется из города. Ведь и мы в свое время не получили предупреждения. Люди будут сражаться и умирать, и Война продолжит свой путь, разрушая город за городом, пока весь мир не обратится в прах.

Человечество стоит на краю гибели. Вряд ли нам удастся выжить.

Глава 13

То, что я вижу, ужасно.

Повсюду мертвые тела, кровь, жестокость. Но хуже всего – страшнее всего на свете – видеть лица людей, в одночасье потерявших все.

Некоторые даже не пытаются бежать. Они просто стоят и смотрят, как их жизнь разлетается на осколки, и плачут. Все эти люди пережили гражданскую войну. Были свидетелями того, как по стране пронеслась волна насилия и жестокости. А теперь им снова приходится с ней столкнуться. Кто-то не выдерживает и сдается. Если в этом мире так сложно, зачем вообще жить?

Верхом на коне я еду по городу, сердце колотится в горле. Дома охвачены огнем. Ашдод – город, в который люди начали стекаться уже после Прихода. Жалкие лачуги, из которых он состоит, горят даже лучше старых построек. Меня окружает стена красно-рыжего пламени. В этих новых, полных отчаяния районах, кажется, будто горит сама земля. Из домов доносятся жуткие крики людей, которых огонь загнал в западню.

Я останавливаю коня, осматриваюсь по сторонам. Я так сосредоточилась на том, чтобы противостоять армии Войны, что совсем забыла о другом важном деле… Я ведь могу помочь людям выжить, пережить Апокалипсис. Разве не это главная цель?

Краем глаза замечаю мать с двумя детьми, которых она прижимает к себе. На их месте могла оказаться и я со всей своей семьей. И даже оказывалась.

Направляю коня в их сторону и спрыгиваю, крепко держа поводья. Женщина закрывает глаза, будто это избавит ее от окружающего кошмара, и пытается успокоить плачущих детей.

– Ты должна убираться из города, – говорю. Не услышав ответа, хватаю женщину за руку, она вскрикивает и отшатывается. – Услышь меня! – рычу я, слегка встряхивая ее.

Женщина распахивает глаза при звуках моего голоса.

– Бери детей, садись на коня и мчись прочь, так далеко, как только можешь. Похоже, армия идет вниз по побережью, так что поезжай в любую другую сторону.

Она неуверенно кивает.

– В седельных сумках еда и вода на несколько дней. И не останавливайся, пока не окажешься далеко отсюда.

Она все еще не двигается, и я киваю головой в сторону моего коня. Он начинает все сильнее волноваться среди окружающего нас безумия.

– Быстрее, пока вас не убили!

Женщина, словно очнувшись, хватает детей и бросается к коню. Я помогаю им забраться в седло и передаю поводья.

– Берегите себя, – говорю ей, повторяя слова Войны, обращенные ко мне.

Выслушав напутствие, она сжимает пятками бока коня, и Гром – или кто там мне достался на этот раз, – срывается с места. Несколько секунд я смотрю, как они быстро удаляются. Меня терзает предчувствие, что их побег будет не более успешным, чем у той птицы, и вражеские стрелы все равно их настигнут. Надеюсь, все будет не так. Больно даже думать о том, что их разлучат так же, как меня разлучили с моей семьей.

Меня оглушают звуки битвы: крики, вопли, плач и чавканье, с которым клинки врезаются в живые тела. Я достаю меч из ножен.

Будь храброй.

Оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить: какой-то мужчина целится в меня из длинноствольного пистолета. Я замираю, дыхание перехватывает. Я уже несколько месяцев не видела огнестрельного оружия. Но помню, что такое пистолет, и знаю, как выглядит плоть, когда пуля разрывает ее.

На мужчине белая майка и пижамные штаны. Наверное, он спал, когда армия ворвалась в город, а теперь борется за свою жизнь. На майке россыпь алых кровавых капель, и, черт побери, я совсем не хочу сражаться с ним, я хочу помочь!

– Прошу, – говорю, поднимая руки, чтобы его успокоить. – Я не собираюсь…

Я не замечаю, как шевельнулся палец мужчины, но слышу выстрел. Металл звенит, скрежещет, и часть пистолета взрывается и сносит мужчине полголовы. Я зажимаю рот ладонью, борясь с подступающей дурнотой. Вот почему люди перестали пользоваться пистолетами – они теперь взрываются в руках, так что ты скорее подстрелишь себя, чем противника.

Я едва успеваю осознать, что мужчина мертв, а я нет, как меня снова затягивает в водоворот сражения. В ближайшие несколько часов я успеваю помочь еще нескольким людям. Хотя сомневаюсь, что это что-то изменит. Я хочу спасать невинных – и буду! – но это трудно. Вражеские войска подавляют численностью. Армия Войны – вот кого нужно остановить!

По улицам горящего города разъезжают повозки, мародеры нагружают их мешками с зерном, бочками с водой, сухофруктами, орехами. Домашний скот скоро зарежут, ведь с курами и козами неудобно переезжать с места на место. Что не удается разграбить, сжигают. Весь город объят языками пламени.

Мой взгляд падает на мертвого солдата, за спиной у него лук и почти полный колчан. Несколько секунд я рассматриваю оружие. Лук большой, сделан для высокого человека, держать его будет непривычно… но это же лук. Луком я владею гораздо лучше, чем мечом. Я бросаюсь вперед, стараясь не попасть под руку тем, кто сражается посреди улицы.

Падаю на колени рядом с мертвым солдатом. Из раны на его голове льется кровь. Стараясь не смотреть, начинаю снимать с трупа лук и колчан. Я уже закидываю лук за спину, когда по улице проносится всадница. Приходится откатиться в сторону, чтобы конь меня не растоптал. Мгновение спустя возвращаюсь и с трудом вытягиваю из-под мертвого тела колчан с гремящими в нем стрелами.

Достала! Колчан тяжелый, а лук непривычно лежит в руке, но зато они у меня! Бросаюсь бежать, озираюсь по сторонам – ищу здание, где можно укрыться. Выбирать не из чего, большая часть города объята пожаром, но я замечаю пару домов, еще сопротивляющихся огню.

В одном из них, трехэтажном, раньше, наверное, были офисы или квартиры. Нахожу лестницу и бегу наверх, перескакивая через две ступеньки. Капли пота стекают со лба, я кашляю, задыхаясь от дыма.

На третьем этаже я влетаю в ближайшую квартиру. Семья, которая прячется внутри, начинает кричать, а бойкая старушка пытается треснуть меня по голове кастрюлей.

– Эй-эй! Я уже ухожу!

Выскальзываю в коридор и закрываю за собой дверь.

– В следующий раз не забудьте запереться! – кричу, чтобы они меня услышали.

Тупица! У них, скорее всего, даже замкá нет!

Осторожно захожу в следующую квартиру. Внутри пусто. Пробираюсь к окну и, схватив кувшин, разбиваю стекло. Убрав торчащие в раме осколки, хватаю стрелу, натягиваю тетиву и начинаю охотиться. Внизу, на улицах царит хаос. Я целюсь в женщину из армии Войны, которая сосредоточенно вспарывает живот горожанке.

Только бы не промахнуться… Делаю глубокий вздох, успокаиваюсь, и выпускаю стрелу. Она пролетает в метре от цели. Достаю следующую стрелу и целюсь, на этот раз с поправкой на ветер. Стреляю.

Не слышу тошнотворного звука вспарываемой плоти, но вижу, как стрела вонзается разбойнице в живот. Рана не смертельна, но я решаю не тратить время, чтобы добить ее: в конце улицы я вижу солдата, который пытается стащить с другой женщины штаны. Я могу случайно попасть в нее… Но это не останавливает меня: я целюсь и стреляю.

Мужчина вздрагивает, когда стрела вонзается в его грудь прямо под сердцем. Он падает вперед, на кричащую женщину, которая отталкивает его и бросается прочь, не оглядываясь, чтобы посмотреть, откуда пришло спасение.

Я стреляю, пока не заканчиваются стрелы. Покидаю свое убежище и выхожу из здания в тот самый момент, когда на улицу въезжает Война с окровавленным мечом в руках. Люди кричат, бросаются врассыпную.

Снова слышу звук выстрела, но не успеваю понять, кто стрелял, или удивиться, что огнестрельное оружие на этот раз сработало. Когда раздается выстрел, я смотрю на Войну. Всадник вздрагивает и, пошатнувшись, падает с коня, который продолжает мчаться вперед, без хозяина. Всадник неподвижно лежит на земле, золотые украшения в его волосах тускло блестят.

Он мертв? Война говорил, что может умереть. Мою кожу странно покалывает при этой мысли. Что бы я ни чувствовала, эти эмоции гораздо сложнее, чем должны быть.

Война вздрагивает, шевелится, и я прогоняю глупые мысли прочь. Он рывком поднимается с земли, снова встает на ноги. Злая улыбка расплывается на его лице.

Я оборачиваюсь и вижу девушку с пистолетом. Она твердо держит оружие, ее глаза широко распахнуты. Она ненамного старше меня, ветер треплет ее хиджаб. Девушка снова целится в Войну и стреляет. Пули впиваются в тело Всадника, который, пошатываясь при каждом выстреле, широко шагает вперед. Он раскидывает руки в стороны и смеется, когда пули пробивают его доспехи. Из ран течет кровь. Я в ужасе смотрю на него. Да он, и вправду, бессмертный!

Девушка стреляет, пока не заканчиваются патроны. Война издает тихий смешок, и глаза его жестоки.

Не успев подумать, я бросаюсь на улицу, встаю перед девушкой, закрываю от Всадника своим телом. Взгляд Войны останавливается на мне. На мгновение в нем мелькает удивление. Впервые с начала сражения мы столкнулись с ним в городе. Но удивление быстро проходит, и он прищуривается.

– Не вставай между нами, жена, – требует он, даже не пытаясь использовать мертвые языки. Его гортанный голос похож на порыв ледяного ветра.

– Я не позволю тебе ее убить. – Не знаю, о чем только девушка думала, нападая на Войну, но лучше бы ей поскорее отсюда исчезнуть.

– Мириам, – серьезно повторяет Всадник. – Отойди.

Будь храброй.

– Нет.

Война пристально смотрит на меня, кровь продолжает течь из его ран.

– В городе тысячи невинных людей. Она не одна из них. Не трать свое милосердие понапрасну.

– Я никуда не уйду, – отвечаю я.

Война наступает, и я вдруг вспоминаю, почему он всегда кажется таким пугающим. В нем больше двух метров ростом, и почти каждый квадратный сантиметр его тела сейчас покрыт кровью.

– Ты ведешь опасную игру, жена, – говорит он, понижая голос.

Наверное, это должно было прозвучать угрожающе, но его слова жаром отдаются внизу живота, напоминая о вчерашнем поцелуе.

– Я не считаю жизнь и смерть игрой. Пощади ее.

– Чтобы она снова напала на меня? – усмехается Всадник. – Это безумие, женщина.

Когда он говорит это, я слышу приглушенный звон. Опускаю взгляд, и замечаю сплющенную окровавленную пулю, которая катится по дороге.

Она… сама выпала из его тела.

– Это не причинило тебе вреда. Пощади! – настаиваю я.

– Она тебе нравится лишь потому, что пыталась убить меня, – заявляет Война, взглянув на меня.

Вполне возможно.

– Она храбрая.

Он бросает взгляд на девушку за моей спиной и морщится.

– От нее будут одни проблемы.

Но он задумался. Продолжаю настаивать, стараясь закрепить успех:

– Дай ей полезное задание… заставь готовить или стирать.

Вокруг продолжает бушевать сражение, шансы девушки тают с каждой секундой. Война долго смотрит на нее, кривит верхнюю губу.

– Я зря трачу здесь время, – вздыхает он. – Ради твоего мягкого сердца, я оставлю ее в живых. Пока.

Он свистом подзывает солдата и, склонившись, что-то шепчет ему. Солдат кивает и отходит. Я оглядываюсь. Девушка все так же стоит посреди дороги, и даже успела где-то раздобыть нож.

Мне хочется спросить: «Почему ты не убежала, когда был шанс?»

Девушка переминается с ноги на ногу, ее глаза перебегают с меня на Войну и солдата. Видно, что она в ярости, в отчаянии. Солдат направляется к девушке.

– Что он делает? – напряженно спрашиваю я.

– Дарует ей пощаду, – поморщившись, с отвращением отвечает Всадник.

Солдат подходит ближе, девушка поднимает нож, но он с легкостью выбивает его из ее руки и хватает за плечо. Стоит ему коснуться ее, как девушка приходит в бешенство: кричит, кусается, царапается.

Солдат начинает ей что-то объяснять, указывая сперва на меня и Всадника, затем на стоящую рядом лошадь. И девушка медленно и неохотно начинает соглашаться. Минуту спустя солдат подводит ее к лошади и помогает забраться в седло, что-то тихо бормоча.

– Ты уверен, что он не перережет ей горло, как только мы скроемся из виду? – спрашиваю я Войну, наблюдая за ними. Не понимаю, почему меня так волнует судьба незнакомки. Может, и правда, лишь потому, что девушка смогла ранить Всадника?..

– Нет, – отвечает Война, когда солдат и девушка отправляются в путь. – Не уверен. Сердца людей непостоянны и жестоки.

Я хмуро смотрю на него, когда очередная пуля проскальзывает сквозь дыру в броне и со звоном падает на землю. Всадник подходит ближе, а затем без предупреждения обхватывает ладонью мой затылок и притягивает к себе в диком, неистовом поцелуе. Стоит губам Войны коснуться моих, как мир вокруг замирает. Нет больше битвы, смерти, жестокости небес, обрушившихся на землю. Есть только мы.

Поцелуй Войны на вкус похож на дым и металл, мои губы открываются в ответ, как прошлым вечером. Я просто не могу не ответить ему, даже тогда, когда он олицетворяет собой все, против чего я сражаюсь.

Его язык исследует мой рот, и это длится, длится…

Война разрывает поцелуй, и реальный мир вновь обрушивается на мои плечи.

Смотрю на Всадника, словно в тумане. Он отстраняется, отступает и, не сводя с меня подведенных глаз, зовет:

– Деймос!

Конь подбегает к хозяину, словно только и ждал приказа. Всадник запрыгивает в седло, а я стою, пытаясь понять, о чем, черт побери, я только думала, отвечая на его поцелуй?

Не произнеся больше ни слова, Война бросает на меня последний взгляд, и вновь врывается в битву.

Когда битва заканчивается, не остается… ничего.

Улицы полны умерших и умирающих. Город превратился в обугленные руины. Небо, затянутое дымом, стало красно-коричневого цвета. Пепел хлопьями опускается на землю. Пленников увели, солдаты возвращаются тем же путем, каким и пришли. Руки дрожат от боли, усталости, голода и ужаса происходящего. Все, что случилось сегодня, было неправильно.

Покидая город, я снова сталкиваюсь с Войной. Всадник стоит на перекрестке спиной ко мне, окруженный трупами. С головы до ног покрытый кровью, он спокойно созерцает картину разрушений.

Он не может быть божественным посланником. Не может. Чистая душа не принесла бы в мир столько боли. Но затем он оборачивается, и наши взгляды встречаются. В глубине, за жаждой крови, в его глазах видна решимость. И если смотреть достаточно долго, можно даже подумать, что Всадника тяготит эта ноша. Я отвожу взгляд, пока этого не произошло.

Переступая через мертвые тела, прохожу мимо Войны, словно он невидимка. Не проходит и нескольких минут, как за спиной раздается стук копыт. Оборачиваюсь и вижу, что Всадник направляется ко мне. Он наклоняется в седле и вытягивает руку. Я пытаюсь уйти с дороги, но Всадник приближается. Расстояние между нами сокращается – десять метров, пять, два.

Его рука ударяет меня под ребра, подхватывает с земли. Дыхание выбивает из легких, когда он поднимает меня в седло. Хватаю ртом воздух, а Война прижимает меня к своей груди.

– В следующий раз ты меня дождешься, – шепчет он мне на ухо.

Я так не думаю…

Город остается позади, а я хмуро поглядываю на Всадника через плечо, злясь, что сижу так близко к нему и прижата так крепко. Сделав несколько глубоких вздохов, говорю:

– Из-за тебя мне сегодня пришлось убивать.

Я убивала его солдат, но все же… Это было неправильно. Неправильно.

Война не отвечает.

Ну конечно!

Деймос замедляет шаг, когда мы подъезжаем к армии, собравшейся на окраине города. Не знаю, почему солдаты Войны и сам он решили задержаться здесь, а не вернулись обратно в лагерь.

Деймос замирает, и я легко соскальзываю с его спины. Война отпускает меня. Это должно бы насторожить, подсказать, что здесь творится нечто странное. Чувствую, как взгляд Всадника прожигает мне спину, пока иду к воинам, столпившимся у городских стен. Они смотрят на своего военачальника, словно ждут его слов.

Всадники Фобоса собираются вокруг Войны, некоторые из них все еще верхом. Я смотрю на этих крепких мужчин с алыми лентами, повязанными на плече. У многих глаза, как и у Войны, подведены темной краской. Наступает тишина, от которой кожу покалывает, будто иголками. Все взгляды обращены к Войне. Что происходит?

Всадник молча оборачивается к руинам Ашдода, обращая к ним раскрытую ладонь. Его рука начинает мелко дрожать, скрытые доспехами мышцы напрягаются. Он медленно, словно тяжелую ношу, поднимает руку все выше и выше.

Я вглядываюсь в восторженные лица. Да что тут творится?!

Целую минуту вокруг все тихо и спокойно. А затем я чувствую…

Земля начинает дрожать. Сперва едва заметно – я даже подумала, что померещилось, – затем все сильнее. Мелкие камушки подбрасывает вверх.

Война сидит верхом на Деймосе, рука воздета, выражение лица непроницаемо. Дрожь пробегает по моей спине. Что-то происходит… Земля покрывается трещинами. Солдаты отшатываются, отпрыгивают в сторону. А потом…

Земля приходит в движение – не просто раскалывается, а именно движется. Она будто живая, и я не понимаю, в чем дело, пока из-под земли не поднимается иссохшая рука.

– О боже! – выдыхаю я.

Это восстают мертвые.

Глава 14

Истории не лгали – те, что пришли с востока, те, что о востоке рассказывали.

Мой взгляд мечется по земле. Повсюду восстают мертвецы. Десятки, сотни… Поле под моими ногами покрыто множеством безымянных могил, из них поднимаются давно почившие. Часть из них уже превратилась в скелеты, у других на костях еще остались ошметки плоти. Выбравшись на поверхность, мертвые поворачиваются к Ашдоду.

Меньше минуты спустя до нас доносятся первые далекие крики. Боже, в городе еще остались люди!.. Ужасная правда проникает в мое сознание. Парализующая правда. Мертвые убивают тех, кто еще остался в живых. Вот почему до нас доходили только слухи о городах, которые сровняли с землей. Война не оставляет выживших, и некому предупредить о его прибытии.

Я проталкиваюсь мимо солдат, прохожу мимо всадников Фобоса. Передо мной дорога в Ашдод, она тянется до самых его стен. Ноги подгибаются, когда я поднимаю глаза и вижу полыхающий город, захваченный зомби.

Я смотрю на Войну, замершего с простертой рукой. Он начал все это одним взмахом руки. Ноги сами несут меня к нему. Фобосы на лошадях преграждают мне путь.

– Господина нельзя тревожить.

Война поворачивается к нам, в его глазах плещется тьма. Он опускает руку, но крики не стихают.

– Jehareh se hib’wa, – произносит он.

Пропустите ее.

Я проталкиваюсь мимо Фобосов, чувствуя на себе взгляд Всадника.

– Останови это, – прошу, оказавшись рядом с ним.

С непонятным выражением лица он долго смотрит на меня. Затем отворачивается, устремив взгляд на город. Вот и ответ, он читается в каждой линии его тела.

Нет.

– Останови! – повторяю громче. – Прошу. Это не война.

Это истребление.

Голос Всадника гремит, как раскаты грома:

– На то воля Божья.

Приходится ждать, пока все не закончится. Происходит это чудовищно быстро. Очевидно, мертвые непобедимы – если противник уже мертв, остановить его невозможно. Вскоре крики напоминают не отдаленный хор, а шепот, потом и вовсе стихают. Вокруг что-то меняется. Неуловимо, не могу сказать, как именно, но становится легче. Может быть, общее напряжение спадает? Толпа постепенно приходит в себя. Война опускает руку и поворачивает коня прочь от города, ко мне.

Он останавливается рядом и протягивает руку. Ту же, которой только что поднимал мертвых из могил.

– Aššatu, – зовет он.

Жена.

Ясно, что он собирается опять затащить меня на коня и отвезти в лагерь. Я отшатываюсь и поднимаю глаза, чтобы встретиться со Всадником взглядом.

– Ненавижу тебя, – говорю я тихо. Кровь стучит в висках. – Наверное, я ненавижу тебя больше, чем кого-либо в своей жизни.

Клянусь, на миг Война становится… растерянным. Я делаю шаг назад, и Всадник опускает руку. Медлит еще немного, и я снова чувствую его глубокое сомнение. Несмотря на то, что Война якобы многое знает о людях, с одним он справляться не научился – с нашим настроением.

Он в последний раз окидывает меня тяжелым взглядом и выезжает вперед, чтобы возглавить армию. Наверное, решил, что я вместе с его воинами пойду в лагерь пешком. Но нет. Я статуей застываю на месте, наблюдая, как воины уходят той же дорогой, что пришли сюда. Оборачиваюсь к горящим руинам Ашдода. Сердце сжимается. Иерусалим в последние минуты выглядел так же? Если бы я стояла тогда на Масличной горе и смотрела на родной город, он был бы он таким же тихим, замершим, мертвым?

Дрожа, делаю несколько шагов в сторону города. Возможно, это мой шанс. В городе наверняка найдутся велосипеды, лодки, еда. Я смогу вооружиться, собраться в дорогу и сбежать. Быстро обернувшись, проверяю, не ищут ли меня. Но нет, никто даже не обернулся мне вслед.

Почему меня не пытаются остановить? Тревожная мысль вспыхивает в сознании, и я вновь поворачиваюсь к Ашдоду. Делаю еще несколько шагов по дороге и решаю: нужно торопиться, если я действительно хочу бежать. Война наверняка вернется за мной, и можно только вообразить, как он будет зол. Подгоняемая этой мыслью, бегом направляюсь к городу.

Глава 15

Над улицами Ашдода кружит пепел, пахнет дымом и горелой плотью.

Как в тех историях… Теперь я их понимаю. Улицы, заваленные костями; кладбища, засеянные, подобно полям, но не семенами, а трупами. Наклонившись, подбираю бедренную кость скелета, который лежит на дороге. Перебив всех, кто оставался в городе, мертвецы вновь превратились в прах. Холодок пробегает по спине, когда я замечаю трупы тех, кто погиб сегодня, и останки тех, кто умер давно.

Так, теперь нужно найти велосипед.

Рыскаю по улицам, ищу уцелевшие велосипеды, стараясь не пугаться жуткой тишины. Я так увлечена поисками, что едва не пропускаю тихие шаги за спиной. Оборачиваюсь, но уже слишком поздно.

Огромный мужчина всего в нескольких метрах от меня. Он мчится ко мне, занеся над головой меч. У меня считаные секунды, чтобы достать оружие. Он обрушивает меч на меня, и я вскрикиваю, отражая атаку. Его меч ударяет о мой, более короткий. Чтобы не подпускать противника слишком близко, приходится держать оружие обеими руками.

Я смотрю мужчине в глаза. Вот черт! Они стеклянные, как у куклы, и слегка затуманенные. Но хуже всего то, что в глубине глаз ничего нет – ни разума, ни любопытства, ни личности. Человеческая душа существует, обязана существовать, но глаза этого человека искра жизни уже покинула.

Пинаю противника ногами, отталкиваю его и выигрываю несколько драгоценных секунд. Теперь я могу его рассмотреть: не только глаза мужчины кажутся неправильными. Он истекает кровью – на животе у него большая рана, кожа стала пепельно-серой. Этот человек сражается, но нет никаких сомнений: он мертв.

Успеваю снять лук с плеча, прежде чем зомби снова бросается в атаку. Стрелы гремят в колчане, я выхватываю их одну за другой. Чувствую себя идиоткой. Я пришла сюда, уверенная, что действие магии, с помощью которой Война поднимал мертвых, закончилось. Как можно было так ошибиться? Вероятно, я заслуживаю подобной смерти.

Зомби продолжает наступать, а я могу только отражать его удары. Надеюсь, мой меч достаточно остер для настоящей резни – одним уколом труп не остановить. Я хватаю мужчину за запястье и тут же едва не выпускаю его. Его кожа ледяная, и… рука слишком твердая… или, наоборот, слишком мягкая, там, где не должна. Это совершенно ненормально! Секунду спустя опускаю меч на его запястье и начинаю пилить кость. Противник вырывает руку, и я чуть не падаю на него. В панике выхватываю кинжал из ножен и, морщась от отвращения, вонзаю ему сначала в один глаз, потом в другой. Если он не будет видеть, возможно, мне удастся спастись.

Напоминаю себе, что этот человек уже мертв, он всего лишь марионетка в чужих руках и боли не чувствует. Я почти уверена, что это действительно так. Зомби отбрасывает меч и хватает меня за горло. Теперь моему слепому противнику не нужно видеть меня, чтобы убить. Он и без глаз запросто оторвет мою тупую башку.

Я еще отчаянней начинаю пилить его руку, но все бесполезно. Тогда я упираюсь ему в грудь – сначала одной ногой, потом второй. Перед глазами мелькают черные точки. Я задыхаюсь.

Захлебываюсь водой…

Нет, нет, нет! Только не снова.

Снова бью зомби ногой в грудь, вырываюсь из захвата.

Мои руки соскальзывают с его шеи, я падаю на землю, хватаю воздух ртом. Зомби снова бросается на меня, но я успеваю откатиться в сторону. Меч словно по волшебству вновь оказывается в моей руке. Тяжело дыша, встаю на ноги. Мертвец копошится, пытаясь подняться. Этого нельзя допустить! Крепко зажмурившись при мысли о том, что я собираюсь сделать, обрушиваю меч на шею мертвеца.

Меч разрубает плоть, но он и правда недостаточно острый. Чтобы отсечь зомби голову, приходится нанести очень много ударов. Стыдно признаться, но все это время я кусаю губы, пытаясь сдержать крик – а вдруг рядом бродят другие монстры?

Чтоб его, этот день и всю его мерзость!

Мне удается отсечь зомби голову, но тело продолжает двигаться. Руки молотят по воздуху, ноги брыкаются. Он продолжает с прежним энтузиазмом двигаться к цели. Отшатываюсь, спотыкаюсь и падаю на задницу. Больно. Зажимаю рот ладонью, сдерживая стон, готовый сорваться с губ. Зомби поднимается. Теперь он без головы, и его слегка шатает.

Вставай, Мириам! Вставай, пока другие твари до тебя не добрались.

Заставляю себя встать, пячусь, выставив перед собой меч и кинжал. Мой взгляд то и дело возвращается к ходячей мерзости, даже когда я уже далеко от нее.

Я бросаюсь бежать.

Не знаю, как следующий зомби находит меня. Но я все еще в городе, когда очередное умертвие бросается на меня с мечом.

Я всегда думала, что зомби должны еле передвигать ноги. Даже не представляла, что они могут быть такими проворными. Опять же, судя по тому, как выглядит тот, кто надвигается на меня, Война выбирает самых свежих и хорошо экипированных мертвецов. Эти зомби, наверное, ищут выживших, посмевших вернуться в город.

Пытаюсь ускориться, заставляю себя двигаться быстрее, хотя тяжелое оружие мешает бежать. Но бросить его я не решаюсь. Боюсь, оно мне скоро понадобится.

Мечта о побеге становится недостижимой. Я уже не надеюсь сбежать от Войны и его солдат. Все, чего я хочу – выбраться отсюда и вернуться в лагерь. Живой.

Не успеваю пробежать и квартал, как зомби настигает меня. Оборачиваюсь, доставая меч из ножен. Зомби приближается неумолимо, как товарный поезд, и удивительно ловко размахивает оружием. Левая часть его тела залита кровью, но в остальном он выглядит почти живым и невредимым.

Отбиваюсь от него, но мертвец безжалостен и не знает усталости. Он вновь и вновь взмахивает мечом, а я слабею с каждым отраженным ударом. Несмотря на адреналин, усталость берет свое. Я слишком долго сражалась и скоро выбьюсь из сил.

Грохот копыт раздается за спиной.

– Хватит! – разносится вокруг глубокий голос Войны.

В следующий миг мой противник падает на землю, снова превратившись в неподвижный труп.

Стук копыт за спиной не останавливается.

– Мириам! – ревет Война.

Я поворачиваюсь, задыхаясь.

Невозмутимый военачальник уже не так спокоен, как раньше. Его лицо искажено яростью. Всадник спрыгивает с коня и бросается ко мне.

– Что, скажи на милость, ты тут устроила?! – рычит он и, оказавшись рядом, сжимает мое плечо. На меч в моих руках он даже не обращает внимания.

Хватаю воздух ртом. Опускаю взгляд на валяющийся под ногами труп, и меня вдруг пробирает дрожь. Еще никогда я не видела ничего более пугающего и неестественного. Неукротимого.

– Утром я попросил тебя беречь себя, и вот что ты делаешь? – возмущается Война. – Пришла сюда искать смерти?

Я все еще пытаюсь отдышаться и могу только качать головой. Нет, я даже не подозревала, что по улицам до сих пор бродят зомби, отлавливая выживших. Если бы знала, я бы сюда не сунулась.

– Тебя могли убить! – говорит Война, устремив на меня дикий взгляд.

И меня действительно почти убили.

Война отпускает меня, чертыхаясь, проводит ладонью по губам и подбородку. Я прерывисто вздыхаю и отхожу, пытаясь вернуть самообладание и, что еще важнее, не сорваться.

– Куда это ты собралась? – Голос Всадника звучит тише, спокойнее.

Я по-прежнему не отвечаю.

Один из мертвецов передо мной начинает дергаться. Затем поднимается, как послушная марионетка. Он из тех, кто погиб особенно странно: половины головы нет – снесена ударом. Зомби направляется ко мне, и я замираю, рука инстинктивно сжимается на мече.

Но монстр не нападает. Впрочем, ему это и не требуется. Все, что нужно зомби, – идти вперед, и вот я отступаю, отступаю, отступаю, пока не прижимаюсь спиной к чему-то твердому и теплому. Руки Войны смыкаются на моих плечах, приковывая к месту. Зомби падает на землю.

– Ты ответишь мне, – произносит Всадник. – И ты никуда не пойдешь.

Злость вскипает, растекаясь по венам как яд. Поворачиваюсь в кольце мужских рук, чтобы посмотреть Войне в лицо. Я готова еще раз повторить, как сильно ненавижу его, как он мне противен, но всего один взгляд в глаза Всадника, и я понимаю – он знает.

– Зачем? – спрашиваю вместо этого. – Зачем тебе нужно всех убивать?

Теперь его очередь молчать.

– Зачем? – говорю настойчивей.

Война приподнимает верхнюю губу, кривится. И не отвечает.

Всадник до сих пор держит меня за плечи, что, впрочем, не мешает мне его толкнуть.

– Зачем? – повторяю и толкаю снова. – Зачем? – Еще толчок. И еще. – Зачем-зачем-зачем?

Повторяю, как мантру, ударяя его снова и снова. Всадник даже не покачнулся. С тем же успехом можно бороться со скалой. Слезы подступают к глазам, я зла, расстроена и чувствую себя ужасно беспомощной. Война притягивает меня к себе, заключает в объятия. И я позволяю ему это. Замираю в его руках, успокаиваясь от простой ласки, хоть это и глупо. Плачу, уткнувшись ему в плечо, а Всадник позволяет мне эту слабость, и почему-то от этого становится еще тяжелее.

Его ладонь все гладит и гладит меня по волосам.

Война незаметно вынимает меч из моих ослабевших пальцев, подхватывает меня на руки. Я не сопротивляюсь. Любые попытки вырваться будут такими же бесполезными, как мои недавние удары.

Всадник молча усаживает меня на Деймоса и сам запрыгивает в седло. Притягивает меня ближе к себе и направляется прочь из города.

– Мириам, мне кажется, ты ускользаешь из моих рук, как песок сквозь пальцы, – шепчет Война мне на ухо. – Скажи, что я сделал не так.

– Все, – устало отвечаю я.

Он заставляет меня посмотреть на него.

– Человеческое сердце можно излечить, – говорит он, словно это я должна изменить свою точку зрения.

– А твое? – спрашиваю.

Он смотрит на меня:

– И это уменьшит твою ненависть ко мне?

Не знаю.

– Я не потеряю тебя, – твердо говорит Война. – Я пощадил тебя тогда, в Иерусалиме, потому что ты – моя. Я сделаю все, чтобы так было и дальше, чего бы мне это ни стоило.

Когда мы возвращаемся в лагерь, ночь уже вступает в свои права. Дым, поднимающийся от догорающих в Ашдоде пожаров, застилает звезды. Но так даже лучше. Мне невыносима даже мысль о том, что небеса увидят, что мы, люди, сделали со своими собратьями.

Едва Война останавливает Деймоса, как я спрыгиваю и, коснувшись ногами земли, замираю. Я готова уйти, но все же есть кое-что, что Война должен знать.

Снова повернувшись к нему, я говорю:

– Я нашла фотографию моей семьи. В сумке с инструментами.

Всадник смотрит на меня с непроницаемым видом.

– Знаешь, даже смешно, как я была тебе благодарна за нее. Когда я держала ее в руках, на мгновение даже захотелось вернуть те ночи, когда мы с тобой были только вдвоем. Заново их пережить. По-другому. Лучше.

И ухожу, оставляя его с этой мыслью.

Чувствую, как взгляд Войны прожигает мне спину, но здесь, в лагере, нет трупов, которые можно поднять, чтобы остановить меня. Или, может, он сам устал меня удерживать. Как бы то ни было, Всадник позволяет мне уйти, и я убегаю, чтобы в одиночестве пережить горе и ужас.

Глава 16

Я замедляю шаг, заметив несколько женщин, и среди них Фатиму и Тамару. С ними девушка, которую я спасла сегодня – та, что стреляла в Войну.

Она стоит перед одной из палаток, в окружении тех, кто встречал и меня. Ее штаны заляпаны кровью, хиджаб немного съехал набок, открывая полоску черных волос. Она обхватила себя руками и выглядит абсолютно несчастной.

Я подхожу к ним, влекомая любопытством и сочувствием. Новенькая встречается со мной взглядом, и я вижу, что она меня узнала.

– Ты – та девушка, что просила пощадить меня, – говорит она.

Не знаю, благодарна она мне за это или хочет убить…

– Как ты? – осторожно спрашиваю ее.

Девушка судорожно вздыхает, отводит глаза.

Я коротко улыбаюсь.

– Меня зовут Мириам.

– Зара, – говорит она.

Я перевожу взгляд на столпившихся вокруг женщин.

– Спасибо, но теперь я и сама могу ей помочь, – уверяю я их.

Женщины только рады. Их внимание требуется и другим новичкам. Мы остаемся одни, и я вновь поворачиваюсь к Заре:

– Итак, ты принесла клятву верности.

«Она совсем не такая, как я», – понимаю я вдруг.

Раньше я видела только наше сходство, но после битвы в Иерусалиме воинственный пыл покинул меня. Если бы Война не пощадил меня, свою жену, мое тело стало бы пищей для падальщиков.

Но Зара другая. Она выступила против Всадника и, возможно, в тот момент тоже жаждала смерти, но, когда солдаты выстроили пленников в ряд и потребовали принести клятву верности, Зара принесла ее. Она хотела жить.

– Ага, – выдыхает девушка, постукивая по земле носком ботинка.

Когда она вновь поднимает на меня взгляд, я вижу в ее глазах все смерти, свидетелем которых она стала. Заре, как и мне, пришлось смотреть, как убивают ее соседей и друзей. Потом она стала пленницей и видела смерть снова и снова.

– Это твоя палатка? – спрашиваю, кивая ей за спину.

– Она не моя.

Точно. Это палатка какого-то мертвеца.

Я вопросительно поднимаю брови:

– И что тебе досталось в наследство?

– В смысле? – удивляется Зара.

Обойдя ее, отгибаю полог, заглядываю внутрь.

– Браслеты, зубная щетка, журнал и немного косметики, – перечисляю увиденное. Сложенное на тюфяке одеяло выглядит новым.

– Мне ничего не нужно! – вспыхивает Зара.

Черт возьми, как я тебя понимаю.

– Не обязательно оставлять их себе.

– Что теперь будет? – Она печально смотрит на меня.

Отпустив полог, неохотно встречаюсь с ней глазами.

– Сказать то, что ты хочешь услышать, или правду?

– Правду. – Зара сжимает челюсти.

Окидываю ее грустным взглядом.

– Вместе с остальными жителями лагеря тебе придется пойти на праздник в честь уничтожения твоего города.

Я уже слышу, как толпа собирается в центре лагеря. Барабаны еще не начали бить, но скоро начнут.

– Потом ты ляжешь спать, а утром проснешься в этой самой палатке и поймешь, что все это не страшный сон, – вздыхаю я. – Теперь это твоя жизнь. И только тебе решать, что с ней делать. Но боль не пройдет. В ближайшие дни Война и его лучшие воины уничтожат все окрестные поселения, убьют каждого их жителя, и ты ничем не сможешь им помешать.

– Ублюдки! – восклицает она.

– Затем тебе найдут работу: солдат, повар или кто-то еще… Этим ты и будешь здесь заниматься.

– А если я откажусь? – с вызовом спрашивает Зара.

Но мы обе прекрасно знаем ответ на этот вопрос.

– Тогда тебя, скорее всего, ждет смерть.

Зара зыркает в мою сторону:

– Но тебя же пока что не убили.

Зара вспоминает сегодняшний день, когда я не позволила Войне убить ее, но все, что осталось в моей памяти – это руки зомби, которые сжимали мою шею, душили меня.

Я долго смотрю на нее:

– Пока не убили.

Солнце клонится к закату, раздается бой барабанов. Мясо шипит на вертеле, люди стекаются в центр лагеря, беспечно болтая, словно это не мы только что вырезали целый город. Повсюду горят факелы, многие люди переоделись в праздничную одежду.

Идя на запах мяса, выхожу на поляну. В моей крови больше нет адреналина, желудок сводит от голода. Встаю в очередь за едой, разглядываю тех, кто рядом. Сегодня я замечаю новые детали, то, чего не видела раньше. Лица полны отчаяния. Люди улыбаются и ведут себя, как обычно, но глаза у них загнанные, пустые… Раньше я этого не видела. Как я могла считать, что эти люди не так напуганы, как я? Они в ужасе. Мы все в ужасе – я, Зара, все вокруг. И у нас есть на то причины.

Я вижу Войну. Он восседает на троне и, склонившись в сторону, разговаривает с одним из Фобосов. Утихшие чувства вновь всколыхнулись. Он вырезал целый город, поднял мертвых из могил, чтобы те уничтожили выживших. И спас меня от них.

Слушая рассказ Фобоса, Всадник потирает колено, подведенные черным глаза кажутся бездонными провалами.

Отвернувшись, я беру две тарелки с едой и две кружки, возвращаюсь в женский сектор лагеря. Свет факелов здесь более тусклый.

– Тук-тук, – я заглядываю в палатку Зары и проскальзываю внутрь, не дожидаясь ответа. Прекрасно помню, что в первый день у меня не было сил на вежливость.

Подводкой, оставшейся от предыдущей хозяйки палатки, Зара рисует что-то на грязном полу, но в тусклом свете трудно разглядеть, что именно. Я протягиваю ей тарелку. Зара прекращает рисовать и берет ее.

– Спасибо, – благодарит она меня. – Очень мило с твоей стороны.

– Я захватила и вино, но… – многозначительно киваю на ее платок, – не уверена, хочешь ли ты.

Зара берет и вино, ставит кружку рядом с тарелкой. Потом переводит взгляд на меня.

– Почему ты так добра ко мне?

Действительно, почему?

Я делаю глоток вина и сажусь рядом с ней. Даже не спрашиваю, можно ли. Я могла бы уйти, но понимаю, что тогда нам обеим будет только хуже.

– Потому что ты это заслужила. А еще тебе удалось выстрелить в Войну, и я немного завидую.

Зара несмело улыбается в ответ, но улыбка тут же исчезает, когда с улицы доносятся веселые крики.

– Чему они радуются? – спрашивает она, прислушиваясь.

– Кто знает, – отвечаю, делая еще глоток вина.

Зара смотрит на меня, обдумывает мои слова.

– Что? – спрашиваю я наконец.

– Если ты так их всех ненавидишь, почему сражаешься вместе с ними?

Смотрю на нее, опуская бокал.

– А почему ты выбрала клятву верности, а не смерть? – спрашиваю я.

Зара не отвечает. Просто потому, что сказать нечего. Все слишком сложно.

Я покачиваю бокалом.

– Да, я сражалась, признаю. Но нападала на людей Всадника, а не на жителей города.

Зара искоса поглядывает на меня.

– Так можно? – Кажется, она заинтригована.

– Нет. Рано или поздно за это наступит расплата.

Когда-нибудь меня поймают и тогда придется отвечать за свои поступки. За то, что убивала людей Войны. А предателей здесь не жалуют.

– Но тебя ведь не наказали? – продолжает допытываться Зара.

Я колеблюсь, но отвечаю:

– Пока нет.

И снова это слово – пока. Со всеми нами неизбежно случится что-то плохое.

Некоторое время мы сидим молча, но вдруг мне в голову приходит вопрос, который я просто обязана задать…

– Ради всего святого, как ты вообще решилась выстрелить из пистолета?

Не могу понять, улыбается Зара или хмурится.

– Мне почти нечего терять, к тому же, я была так зла. Очень-очень зла. И до сих пор злюсь. Я схватила пистолет, который принадлежал нашей семье, и отправилась выслеживать этого негодяя.

Нашей семье.

О боже! Меня охватывает ужас. Ну конечно же, у нее была семья. И теперь остается только гадать, что она видела до того, как схватила пистолет и решила: «К черту, я рискну».

– Как ты помешала Всаднику убить меня? – спрашивает Зара.

Я понимаю, почему она спрашивает, но в этом вопросе столько всего скрыто, что отвечать не хочется.

– Я попросила его пощадить тебя, – отвечаю, радуясь, что моего лица не видно в темноте.

Следует пауза, а затем Зара замечает:

– Я спрашивала не об этом.

Знаю. На самом деле ей интересно, почему Война меня послушался. Подношу бокал с вином к губам, допиваю почти залпом, морщусь.

Просто расскажи ей.

– Война считает, что я его жена.

Снова наступает тишина.

– Что это значит? – наконец спрашивает Зара.

– Подозреваю, дело кончится сексом, – во рту у меня пересыхает, – но пока это всего лишь слово.

Вспоминаю те несколько раз, что мы со Всадником целовались, и меня обуревают противоречивые чувства. Очень противоречивые.

Зара молчит. Видимо, она ничего не поняла. Ты или в браке, или нет, занимаешься сексом или нет. Все остальное требует более подробного объяснения. Но я не готова объяснять, отчасти потому, что сама не все понимаю.

– То есть, ты имеешь на него влияние? – Зара снова задает вопрос.

Влияние? Я задумываюсь.

– Может быть, иногда… Как в случае с тобой. Но, когда дело касается массового уничтожения человечества, он непреклонен.

– Ты пыталась его остановить?

Одариваю Зару взглядом, который она вряд ли замечает в темноте.

– Конечно, пыталась.

«Недостаточно хорошо пыталась, – звучит в моей голове тоненький раздражающий голос. – Попробуй снова. И снова. На этот раз упорней».

– Зачем он это делает? – вздыхает Зара.

– Потому что так ему велел его бог, и из-за прочей ритуальной фигни.

– Ты не веришь в его бога? – удивляется Зара.

Я смотрю на ее платок и тоже спрашиваю:

– А ты?

Мы обе молчим. Как я уже говорила, все слишком сложно.

Глава 17

Ночью я никак не могу уснуть. Мозг не отключается, мечется между воспоминаниями о сражении, новым знанием о том, что Война умеет поднимать мертвых и будоражащей мыслью о том, что я, возможно, смогла подружиться с Зарой.

Не способствует сну и то, что после праздника все в лагере слишком шумят, никто не спит. Я слышу, как женщины, собравшись стайками, что-то обсуждают.

Да чтоб вас! Ложитесь уже спать и избавьте нас всех от страданий.

Наконец, голоса стихают, и я проваливаюсь в сон.

Кажется, что прошло всего мгновение, когда я просыпаюсь от неприятного покалывания в затылке, означающего: что-то не так. Четвертое правило «руководства по выживанию»: прислушивайся к своим инстинктам. Я достаточно долго жила в постоянной опасности и отлично запомнила: инстинкты ошибаются редко.

Сунув руку под матрас, сжимаю кинжал Войны. Вглядываюсь в темноту в поисках Всадника, уверенная, что именно он стал причиной пробуждения. Но в моем скромном жилище Войны нет. Я даже слегка разочарована.

Снаружи перешептываются мужские голоса. Так поздно ночью мужчины не должны находиться в этом секторе лагеря, особенно после целого дня сражений и вечерней попойки. У меня мелькает мысль, что кто-то из женщин привел их сюда, или мужчины договорились с кем-то встретиться. Но затем я вновь слышу голоса по меньшей мере троих мужчин, и звучат они вовсе не смущенно или озадаченно. В них есть что-то нехорошее.

Прислушивайся к инстинктам.

Я перебираюсь в заднюю часть палатки. Брезентовая стенка слишком туго натянута, под ней не пролезть. Я крепче перехватываю кинжал и подношу острие к прочной ткани. Если я ошибаюсь… Ну, значит, просто вырежу дыру в стенке палатки и буду чувствовать себя идиоткой. Уж лучше так, чем… С этой мыслью я вонзаю кинжал в брезент. Как можно тише принимаюсь резать грубую ткань. Она трещит, и я стискиваю зубы. Шепот снаружи стихает. Прикусываю щеку изнутри так сильно, что чувствую привкус крови.

Быстрее! Быстрее!

Пытаюсь резать брезент быстро и тихо. Это трудно, любой звук кажется оглушительным. Наконец, дыра становится достаточно большой. Сжимая кинжал, головой вперед ныряю в отверстие… И слышу, как за спиной хлопает полог палатки.

Боже мой, боже мой, боже мой!

Пытаюсь выбраться из палатки, и вдруг чьи-то пальцы смыкаются вокруг моей ноги.

– Девчонка пытается сбежать! – громко шепчет кто-то.

Я визжу, не боясь, что меня услышат. Наоборот. Я надеюсь, что мои крики перебудят весь лагерь. Чья-то рука затаскивает меня обратно, и я скорее чувствую, чем вижу, как в палатку протискиваются еще несколько мужчин. Визжу изо всех сил, как банши. Нет уж, молчать я не собираюсь!

– Заткнись, тупая шлюха! – звучит еще один мужской голос.

Я лягаюсь и слышу хруст. Один из мужчин вскрикивает и выпускает мою лодыжку. Не прекращая кричать, опять ныряю в дыру. Чужие руки хватают меня и тянут обратно. Кто-то опрокидывает меня на спину, еще одна пара рук разрывает на мне рубашку. На этот раз треск ткани звучит подобно выстрелу.

Боже мой, боже мой, боже мой! Этого не может быть.

Где все? Почему никто не приходит на помощь?

С криком я выставляю перед собой кинжал – лезвие упирается одному из мужчин в грудь. Горячая кровь стекает на меня, и от этого кричать хочется еще громче.

Мужчина воет от боли.

– У нее оружие! – шипит кто-то.

Я брыкаюсь и пинаюсь, вырываюсь из рук, которые пытаются прижать меня к полу. Чувствую чужие прикосновения к обнаженному животу, чьи-то колени придавливают мои бедра.

Пожалуйста! Прошу, не надо.

И я кричу еще громче. Где все, черт побери? Мы живем в городе, где нет нормальных стен, в стране со строгими военными правилами. Должен же в лагере быть хоть один трезвый и храбрый человек, который может это прекратить.

Один из нападающих хочет отобрать у меня кинжал, тянется, чтобы перехватить мое запястье. Собрав последние силы, я вонзаю клинок ему в горло.

Кровь хлещет, и даже в темноте, в полном замешательстве, я уверена, что рана смертельна. Теперь уже мужчины кричат в панике.

– Эта сучка прикончила Саида!

– Ах ты, грязная шлюха!

Меня пинают по ребрам. Удар настолько силен, что я даже перестаю кричать. И снова пинок подошвой тяжелого ботинка, на этот раз чуть выше уха. Я скрючиваюсь, закрывая руками голову, а мужчины начинают меня избивать. Удары сыплются отовсюду – по рукам, ногам, груди, голове.

Боль… Я чувствую только боль. Ничего, кроме боли. Задыхаюсь от нее. Боль взрывается в сотне точек по всему телу. Все другие ощущения исчезают, я тону в океане боли. Это агония – она ослепляет, лишает голоса, выбивает воздух из легких.

И вдруг я слышу громоподобный голос, произносящий слова, которые не могу распознать, но могу понять.

– Jinsoi mohirsitmon dumu mo mohirsitum!

Противясь мне, вы выступаете против самого Бога!

Я бы узнала этот голос даже в аду. Это Война.

Удары тут же прекращаются. Затем снова звучат крики – так кричит скот, когда его режут. Жуткие звуки, но издаю их уже не я. Пытаюсь открыть глаза, посмотреть, что происходит, но веки не поднимаются.

Спустя всего минуту меня снова касаются чужие руки, проскальзывают под тело. Я пытаюсь кричать, отбиваться, но рот полон крови, а стоит пошевелить рукой… Снова боль, ослепляющая боль.

– Мириам… Мириам!

Голос Войны… никогда не слышала его таким – успокаивающим и в то же время полным отчаяния.

– Это я.

Вскрикиваю, когда он поднимает меня. Отталкиваю его руки и с трудом произношу:

– Нет…

– Ш-ш-ш, тише. Ты в безопасности. – Голос Всадника глубокий, грубый, ужасный и… надломленный. Или может, это звон в ушах играет со мной злую шутку?

Я по-прежнему ничего не вижу и едва могу двигаться. Беспомощность пугает меня, но в то же время я чувствую себя… защищенной. В эту самую секунду. В его руках.

Вот же дерьмо!

Война отрывисто отдает какие-то приказы, а я морщусь от ярости, звучащей в его голосе.

– Жена, жена, – повторяет он, – ты в безопасности.

Все болит. Как же все болит. Стоит только пошевелиться, как боль из ослепляющей превращается в просто невообразимую. Я абсолютно беспомощна. Что с моей головой?.. Куда я… куда я иду?.. О чем я только думала? Все мелькает перед глазами и исчезает так быстро… слишком быстро…

А затем тьму, точно клинок, разрезает голос:

– Клянусь, они за это заплатят.

Глава 18

Просыпаюсь от ощущения чужих рук на теле, их прикосновение отвратительно.

Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться.

Где мой кинжал?

Почему не получается открыть глаза?

Боль возвращается, как нежеланный поклонник, и она так сильна, что я рыдаю.

– Спокойно, жена, – гремит голос Войны.

Я вдруг понимаю, что это его ладони касаются меня. Что он делает?

– Стой, стой, стой, – выдавливаю сквозь стон, отталкиваю его. – Больно.

Везде. Эта боль повсюду.

– Прости, Мириам, – отвечает он, но спустя секунду прикосновения возвращаются.

– Нет, нет, нет! – сопротивляюсь я.

Почему я ничего не вижу?!

Эти руки не похожи на те, другие. Они крепко держат меня, и ничто не способно их скинуть.

– Я не причиню тебе вреда, Мириам. Пожалуйста, полежи спокойно. Так нужно.

Но я не лежу спокойно. Все, что я помню, это треск рвущейся рубашки и прикосновение чужих, отвратительных рук, а потом боль. Только боль.

Я вырываюсь, тяжело дыша. А затем все меркнет…

На этот раз, когда я прихожу в себя, перед глазами возникает мутный силуэт Войны. Он склоняется надо мной – брови нахмурены, взгляд темных глаз тяжел. Чувствую, как его теплые ладони прижимаются к моей коже.

– Что происходит? – бормочу я.

Всадник хмурится. Он так близко. Опасно близко. Протягиваю руку, собираюсь оттолкнуть его, но ладонь легко скользит по его щеке.

– Спи, Мириам.

– Нет! – восклицаю я почти обиженно.

Силуэт Всадника становится то четким, то размытым. Когда черты его лица становятся яснее, замечаю на его губах легкий намек на улыбку:

– У тебя дух воина, жена, и я очень этому рад, но сражаться со мной тебе не нужно. Теперь ты в безопасности.

В безопасности ли, когда над тобой нависает сам Всадник Апокалипсиса? Решить я не могу – слишком болит голова. Пытаюсь сосредоточиться, но веки тяжелеют, глаза закрываются.

Я не хочу спать! Правда, не хочу. Но боль вымотала меня.

Веки опускаются, и все тревоги исчезают.

Первое, что я замечаю, – теплое прикосновение ко лбу. Теперь я узнаю это прикосновение. Руки Всадника умелые и прикосновения явно добрее, чем у напавших на меня прошлой ночью.

Война убирает назад мои волосы и что-то бормочет так тихо, что я не могу разобрать. Вздыхаю от ощущения его рук на своей коже. Оно больше не причиняет боли. Если честно, сейчас оно кажется странно успокаивающим.

В ответ на мой вздох рука Всадника останавливается, а пальцы надавливают на кожу. Глаза я не открываю. Не готова к последствиям прошлой ночи. Боль постепенно возвращается, и я не уверена, что готова снова почувствовать ее. Но снова засыпать я тоже не собираюсь, и притворяться дольше не могу. Открываю глаза.

Война сидит рядом, его бедро почти прижато к моему боку. Он смотрит на меня сверху вниз, он очень близко, и его глаза кажутся светлыми.

– Ты проснулась. – Он ловит мой взгляд. – Как ты себя чувствуешь?

– Плохо… – хриплю в ответ.

Губы разбиты и распухли, головная боль пульсирует на дне глаз, тело горит от боли, горло саднит – хотя это, скорее всего, из-за зомби, а не из-за насильников. Боль ни на секунду не унимается.

Рука Войны напрягается, но он не убирает ладонь с того места, где она лежит.

– Как долго я была без сознания? – спрашиваю.

– Всего один вечер. – Он медленно перебирает мои волосы, наблюдает за мной в уверенности, что я при первой возможности оттолкну его руку. Наверное, ночью я делала это не раз.

Что ж, перейдем к более сложным вопросам:

– Насколько серьезны мои раны?

Черт, говорить больно. У меня болят зубы и челюсть.

– Они были… значительны, – мрачнеет Всадник.

Были?

– Можешь рассказать больше? – тихо прошу его. Боюсь пошевелиться, чувствуя, как боль волнами прокатывается по телу.

На его скулах двигаются желваки.

– Жена, я привык ломать, а не чинить. Не могу точно сказать, какие травмы ты получила. Знаю лишь, что их было много. Когда я вытащил тебя из палатки, ты была вся изломанная, распухшая, в синяках…

Я вздрагиваю при упоминании о палатке. Теперь самый трудный вопрос:

– Напавшие на меня… – Нужно продолжить. Этот вопрос необходимо задать, но у меня никак не получается.

Выражение лица Войны меняется, и он становится похож на какого-то древнего бога.

– Схвачены, подвергнуты пыткам и будут мучиться до суда, – от звука его голоса леденеет кровь.

Если бы все это не касалось меня, мне было бы почти жаль этих людей…

Оттолкнувшись от матраса, со стоном поднимаюсь. Все тело, каждый сантиметр, адски болит. Простыни соскальзывают, и я вижу, что по-прежнему в рваной рубашке – той самой, в которой была прошлой ночью. Она распахивается, соски едва прикрыты.

Мы с Войной сидим рядом, я на мягком тюфяке, он – на земле. Наши ноги и плечи соприкасаются. Мне уже лучше, чем ночью – несмотря на боль, я чувствую, как наши тела касаются друг друга.

Заставляю себя переключить внимание на то, что происходит вокруг. Мы снова в шатре Войны. Прошлой ночью он спас меня и принес сюда. А значит, матрас, на котором я сижу… его. Сердце замирает. Я ведь очень старалась не оказаться именно здесь.

Пытаюсь сосредоточиться на этом, зацепиться за неловкость ситуации, в которой мы оказались, но все мысли крутятся вокруг того, что он остановил тех мужчин и всю ночь заботился обо мне. И я благодарна ему за это. Очень благодарна. Я не чувствовала этого, когда в Иерусалиме Война сохранил мне жизнь, не чувствовала, когда он остановил своих мертвецов, но теперь… теперь я благодарна.

В это мгновение с улицы доносится крик:

– Господин, тут проблема с новым Фобосом! Нужен ваш…

– Это может подождать, – резко отвечает Война.

Мой взгляд скользит по нему, задерживаясь на чувственном изгибе губ. Почему я думаю о его губах?

– Иди, – говорю ему. – Со мной все будет в порядке.

Война нерешительно смотрит на меня.

– Честно. Умирать я не собираюсь… благодаря тебе.

Глаза Всадника темнеют. Губы приоткрываются, и кажется, сейчас он скажет что-то в ответ, но нет. Его взгляд скользит по моему лицу, иногда замирая, и с каждой секундой становится все жестче. Должно быть, выгляжу я очень плохо, раз от одного моего вида у него так меняется настроение.

– Они отлично справятся и без меня, – заявляет он.

– Я семь лет жила одна, – настаиваю, плотнее запахиваю рубашку на груди. – Со мной ничего не случится за время твоего отсутствия.

Побыть одной мне бы не помешало.

Война смотрит на меня несколько долгих секунд. Затем неохотно встает, подходит к сундуку, на котором лежит кинжал в ножнах. Я вижу, как перекатываются мышцы под его кожей.

Мириам, остановись!

Взяв кинжал, Война возвращается ко мне. Опустившись на пол, кладет оружие мне на колени.

– Если кто-нибудь, кроме меня, зайдет в шатер, – говорит он, кивая на вход, – бей, не задумываясь.

Это слова того, кто знает толк в убийстве. Стискиваю пальцы на рукояти кинжала. Сейчас я не чувствую себя кроткой.

– Вернусь через десять минут, – обещает он и направляется к выходу из шатра.

И вдруг останавливается и оглядывается.

– Десять минут, – повторяет он, глядя на меня тяжелым взглядом. – Еда на столе.

Всадник выходит, и я остаюсь одна – впервые после того, что случилось прошлой ночью.

Меня едва не изнасиловали и не избили до смерти.

Война ушел, и до меня, наконец, доходит смысл произошедшего. Не помогает и то, что я снова в палатке, одна, а все тело болит, и я не уверена, смогу ли действительно защититься, если кто-нибудь снова нападет. Но признаться в этом Всаднику, когда он предлагал остаться, я не могла. Одно дело чувствовать себя уязвимой, и совсем другое – демонстрировать это кому-то другому.

Осторожно ощупываю лицо, пытаясь понять, насколько все плохо. Губа рассечена, нос разбит, кожа вокруг глаз припухла. Никогда еще я не была так счастлива, что рядом нет зеркала. Не хочу видеть, во что превратилось в мое лицо.

Несколько минут я сижу, охваченная беспокойством и смятением. У меня болит даже кожа… Казалось бы, такая боль должна заглушить любые потребности организма, но это не так. Желудок сводит от голода. Как же хочется есть! С отчаянием смотрю на еду, о которой говорил Война. Кажется, что до стола не всего несколько метров, а миллионы километров.

Крепче сжимаю в руке кинжал, который дал мне Война, и все же заставляю себя встать… Меня сейчас вырвет! Стошнит прямо на кровать Войны, и увы, не от отвращения, которое я испытывала к нему еще вчера. Подавляю приступ тошноты, откидываю с глаз волосы и, пошатываясь, бреду к столу. С тяжелым вздохом падаю на стул, кладу рядом кинжал.

Не думаю, что мне стоило вставать. Все тело кажется… сломанным. Или, скорее, что кости в нем только что срослись. Они будто хрупкие тонкие веточки, которые вот-вот переломятся на ветру.

Передо мной на блюде курага, инжир и финики, оливки и вяленое мясо – баранина или козлятина. Сейчас любое мясо – баранина или козлятина. А еще на блюде нарезанный сыр и несколько лепешек. Рядом – кофейник и маленькая чашечка с густым кофе по-турецки. Кофе давно остыл, хлеб затвердел, а сыр подсох, но эта еда переносит меня в рай. Наслаждаться ею не мешают даже синяки и разбитая губа.

Я ем и продолжаю осматриваться. Странно находиться в шатре Войны не в качестве обычного посетителя, а в качестве гостьи.

Мне кажется, что я слышу ответ Войны: «Ты не гость, ты моя жена».

Закончив трапезу, сижу, не решаясь пуститься в обратный путь – от стола к постели.

Пришло время осмотреть другие раны. Опускаю взгляд вниз. Рваная рубашка обнажает бледную кожу, покрытую синяками. Осторожно отодвигаю ткань, чтобы рассмотреть получше. Ох-х… Мое тело больше похоже на плоть зомби, с которыми я вчера сражалась.

Я собираюсь переключить внимание на нижнюю половину тела, но слышу звук приближающихся шагов. Поспешно запахиваю рубашку. Полог откидывается, входит Война. Выглядит он очень грозно. Заметив меня за столом, замедляет шаг и выражение его лица меняется – оно все еще свирепое, но… по-другому.

– Мириам, – произносит он хрипло.

Мне нравится, как мое имя звучит в его устах. Так… грозно. Сегодня мне бы точно не помешала дополнительная порция грозности.

Война подходит к столу и выдвигает стул. Садится рядом, смотрит на оставшуюся еду, затем на мое лицо. Он весь – целеустремленность и энергия, а я чувствую себя как выжатый фрукт. Он поднимает руку к плечу, его волнистые волосы покачиваются. Я напрягаюсь, заметив, что он берется за рукоять кинжала, но Всадник протягивает его мне:

– Это твое.

Опускаю взгляд на кинжал. Его кинжал. Тот самый, который я забрала у него, когда только оказалась в лагере. Тогда, как и сейчас, он носил его в ножнах на плече.

– Он принадлежит тебе, – замечаю я.

Война отвечает с легким раздражением:

– Бери.

Что ж… Спорить из-за какого-то клинка я не собираюсь.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Всадник уже во второй раз за сегодня.

– Неважно, – повторяю я тот же ответ.

Он усмехается.

Я отвожу глаза, стараясь смотреть куда угодно, только не на Всадника, и задаю вопрос:

– Куда мне теперь идти?

– Никуда, – отвечает он. – Ты остаешься здесь.

Хочу возмутиться, но Война берет меня за руку, задирает рукав и принимается рассматривать ссадины.

– Выглядит уже лучше. – Он переводит взгляд на меня. – Но вид у тебя усталый.

Я и чувствую себя уставшей. И действительно не хочу ругаться с ним, особенно сейчас, когда он так заботлив. Обо мне давно уже никто не заботился, я и забыла, как это приятно.

Тебе не нужна ничья забота, Мириам. Особенно забота Всадника.

Стараясь удержать в голове эту мысль, начинаю подниматься, но тело пронзает боль. Я падаю обратно на стул. Война встает, моя боль отражается в его глазах. Не знаю, о чем он думает, но могу предположить, что он понял, что недооценил, насколько плачевно мое состояние.

Он молча подходит ко мне, берет на руки и относит в свою кровать. Укладывает меня, и в этот момент рубашка, которая до сих пор вела себя прилично, распахивается… обнажая грудь.

Все всегда может стать хуже, правда?

Но Всадник даже не опускает взгляд ниже, и мне снова хочется кричать. Почему из всех людей именно у него еще осталась крупица морали? Я быстро поправляю рубашку. Война опускается рядом на колени.

– Мне придется снова тебя коснуться.

– Зачем? – бросаю на него встревоженный взгляд.

– Твои раны еще болят.

Ох, точно. Он же ухаживал за моими ранами. Киваю, прикусываю щеку изнутри. Мне все еще трудно выносить чужие прикосновения. Пальцы Войны смыкаются на моем запястье, он задирает рукав рубахи, обнажая кожу, покрытую синяками. Я наблюдаю за Всадником, вижу, как он хмурится, глядя на мои раны. А потом забываю обо всем, чувствуя его руки на своем теле.

Война проводит ладонью по нежному предплечью, на костяшках его пальцев ярко выделяются татуировки. Под его руками кожа нагревается. А потом происходит нечто странное. Прямо у меня на глазах синяки бледнеют, раны затягиваются.

Я смотрю на Войну, широко раскрыв глаза:

– Ты исцелял меня!

Глава 19

Всадник умеет не только поднимать мертвых, но и исцелять раненых. Вот почему он почти не отнимал рук от моего тела. Мне казалось, что я слишком остро реагирую на его прикосновения, но, оказывается, так он лечил меня.

На мгновение наши взгляды встречаются, Война явно встревожен моими словами. Похоже, кому-то не нравится сама мысль о том, что он помогает человеку, даже если это его жена.

Война перемещает руки на другой участок кожи и начинает залечивать его. Я не требую ответа. Не хочу, чтобы Всадник вдруг решил, что он слишком крут и не может больше нянчиться со мной.

Он молчит, а я любуюсь его склоненной головой. Волосы Всадника с вплетенными в них золотыми украшениями собраны в пучок. Я вглядываюсь в его резкие черты, наблюдаю, как напрягаются и расслабляются желваки на скулах.

Моя кожа нагревается под руками Всадника, раны медленно исчезают. Прикосновения, от которых я отбивалась, прикосновения, которые до сих пор вызывают во мне странные чувства, исцеляют меня. Невероятно!

– Я не хотел этого, жена. Не хотел, – бормочет Война. Спустя несколько секунд он добавляет: – Когда ты кричала, никто не пришел на помощь. Никто, кроме меня, – его голос звучит хрипло и болезненно.

Вздрагиваю, вспоминая. Я была уверена, что кто-нибудь обязательно остановит тех, кто на меня напал. Но никто не пришел. Мы живем в городе, где нет настоящих стен, но мои крики остались незамеченными. Если бы Война не вмешался, скорее всего, я уже была бы мертва. Мертва и осквернена.

– Почему ты пришел?

– Услышал твои крики.

– Как ты понял, что это я?

В лагере сотни женщин. Уверена, мой голос не настолько особенный. Наши глаза встречаются.

– Так же, как ты понимаешь мои слова, на каком бы языке они не были произнесены. Женщина, мы с тобой связаны, и эта связь сильнее человеческой природы.

Не знаю, верить ему или нет. Но точно знаю: верить я не хочу.

– Я все еще тебя ненавижу, – говорю, впрочем, без особого пыла. В основном для того, чтобы напомнить об этом себе. Окутываю себя словами, как плащом.

Уголок рта Всадника приподнимается.

– Я знаю, – кивает он.

Война еще немного колдует над ранами, а я наблюдаю за движениями его рук. Мое удивление растет.

– Как ты это делаешь? – наконец, спрашиваю я. – Как исцеляешь.?

– Я просто этого хочу. – Он замолкает, и я уже думаю, что объяснение окончено, но он добавляет: – У меня и у всех моих братьев есть способности, противоположные основным силам. Мор может как наслать болезнь, так и излечить от нее. Голод – уничтожить урожай и вырастить его. Смерть забирает жизнь и дарует ее. – Война снова делает паузу. – Я же могу ранить… и исцелить.

Не знаю, что на это ответить. Кажется, голова сейчас взорвется. Значит, Всадникам приказано уничтожить человечество… и в то же время дарованы силы спасти его.

Война долго смотрит на меня, переводит взгляд на мои губы. На этот раз я чувствую приближение поцелуя. Война придвигается ближе, я наклоняю голову, чтобы легче было поймать его губы.

Война жесток и неумолим, но он не только зло. Он доказывает это прямо сейчас, в тот самый момент, когда его прикосновения еще согревают мою кожу. Всадник склоняется ко мне, я тянусь к нему… И в последний момент отворачиваюсь. Я не могу. Одно дело – прощение. И совсем другое – вот это. Я не могу перейти эту черту.

Не могу.

Я все жду, когда Война потребует вернуть свою постель, но этого не происходит. Ни в середине дня, когда я то просыпаюсь, то вновь проваливаюсь в сон, ни вечером, когда солнце скрывается за горизонтом и лагерь затихает.

Война подходит ко мне несколько раз – тихо приносит еду, касается моей кожи, чтобы продолжить исцеление. Его рубиновые татуировки светятся в темноте.

– Почему ты еще не спишь? – бормочу, чувствуя его прикосновения, кажется, уже в пятый раз за ночь.

– Мне не нужен сон, – отвечает он. Я тут же распахиваю глаза, а Война, помолчав, добавляет: – Моему телу он не нужен. Это человеческая черта, которую я просто перенял за время, проведенное среди вас.

Мой мозг затуманен сном, но вдруг до меня доходит.

– Тебе не нужно спать?! – Я даже слегка приподнимаюсь.

– Я умею исцелять раненых и поднимать мертвых, а тебя удивляет это? – усмехается он.

Справедливо. Я опускаюсь обратно на подушки.

– Что еще ты умеешь? – спрашиваю.

– Ты уже знаешь все мои тайны. Мне не нужны ни еда, ни питье, хотя я могу наслаждаться ими. Я говорю на любом наречии из тех, на которых говорят или когда-либо говорили на Земле, хотя отдавать приказы предпочитаю на мертвых языках. И я умею поднимать мертвых.

Наступает тишина, и я снова закрываю глаза, позволяя Войне спокойно работать. Но уснуть больше не могу. Не сейчас, когда ладони Всадника касаются моего тела, а днем я сама едва его не поцеловала. Я все еще смущена, что сразу после нападения захотела ощутить вкус его губ, пусть всего на мгновение.

Снова открываю глаза.

– Зачем они это сделали? – негромко задаю вопрос. – Почему напали на меня?

Я смотрю на него. Возможно, полумрак играет со мной злую шутку, но сейчас глаза Войны кажутся такими печальными… Не замечала этого раньше, думала только о том, как он ужасен. Но сейчас в его лице нет ни намека на жажду крови, и это преображает Всадника.

– Сердца людей полны зла, жена, – говорит он.

У меня нет сил, чтобы спорить. Я ненавижу Всадников, это так, но сейчас я, кажется, гораздо сильнее ненавижу других людей. Мы всегда были настолько жестокими? Или такими нас сделали четверо Всадников, ступивших на землю?

Руки Войны отпускают мое тело.

– Спи, Мириам. И не беспокойся о других людях и об их мотивах. Ты еще восстановишь справедливость.

Странные слова.

Война уходит, а я проваливаюсь в беспокойный сон.

Проснувшись на следующий день, вижу рядом остывший завтрак и свои вещи, сложенные у постели. И никаких признаков присутствия Всадника. Наверняка уехал воевать, куда же еще… Сегодня он спокойней оставляет меня одну.

Ковыряюсь в тарелке с едой и думаю: а ведь я неплохо устроилась… За мной ухаживает один из Всадников Апокалипсиса и ничего не требует взамен.

Пока не требует.

В ушах звенит мое предупреждение Заре: многое может сойти тебе с рук, но лишь до поры до времени. Так устроен этот мир.

Но, конечно, больше всего отвлекает то, что я то и дело задумываюсь: а каково это, быть с таким мужчиной, как Война? С мужчиной, который является скорее силой природы, чем обычным человеком. И меня это не то чтобы пугает…

Закончив завтрак, начинаю разбирать вещи. Здесь ветки для изготовления стрел, мои туфли, рабочие инструменты, доставшийся мне в наследство кофейный сервиз и потрепанный бульварный романчик.

А еще я вижу стопку свежей одежды и записку: «Тебе приготовили ванну. Скорее всего, она уже остыла. И все же, наслаждайся».

Поднимаю глаза, и в дальнем углу шатра вижу большую металлическую ванну.

Странно, но у меня слезы подступают к глазам. В наши дни воду качают из скважин, ванна – это роскошь. Особенно теплая.

Я снова смотрю на записку и провожу пальцем по уверенным, размашистым буквам Войны. Как и он сам, его письмо наполнено властной уверенностью.

Отложив листок, подхватываю свежую одежду и направляюсь к ванне.

С тех пор, как я присоединилась к армии Войны, я узнала о себе кое-что новое: купание в ванне заставляет меня нервничать. Каждый приближающийся звук заставляет выскакивать из воды. И это обидно, потому что вода – пусть и не теплая, – все равно потрясающая. Боже, как я скучаю по водопроводу! Мне его отчаянно не хватает…

Что ж, теперь я могу подробно рассмотреть свои раны. Синяки стали меньше, ушибы ноют меньше, чем вчера. Разбитая губа зажила, а грудь уже не болит при каждом вздохе. Я все еще чувствую усталость и слабость, словно за последние дни меня разобрали и заново собрали – и это не так уж далеко от истины. Поэтому несмотря на шум шагов и разговоров на улице, которые постоянно заставляют напрягаться, я позволяю себе подольше полежать в воде. Я искренне мечтала немного отмокнуть в воде. Все же обтираться губкой – совсем не то, что принимать ванну.

Уже собираясь вылезать, слышу, что кто-то приближается к шатру. Задержав дыхание, жду, пока шаги пройдут мимо, но полог распахивается, входит Война.

Я замираю, лежа в чем мать родила.

Лицо и доспехи Всадника покрыты пятнами крови и тонким слоем пыли. Пыль оседает и на его волосах. У меня внутри все сжимается. Ловлю взгляд Войны, в котором полыхает огонь. Как же неловко! Очень, очень неловко. Я сползаю, глубже уходя под воду.

– Привет.

Привет? Мириам, ты серьезно?

И да, вопрос не в тему, но… видно ли ему мои соски? Меня это очень беспокоит.

– Жена, – его голос кажется грубее, чем обычно. – Ты нашла мою записку.

Ну да. Правда, поздновато, если учесть, что он уже вернулся. Сколько же я проспала? Другой вопрос: как долго отсутствовал Всадник?

– А ты разве не должен был уехать… – Не могу придумать, как вежливо сказать «убивать людей» – … в набег?

Мой взгляд падает на его доспехи. В последний раз, когда я видела его в броне, кожа была изрешечена пулями, выпущенными из пистолета Зары. Но сегодня, несмотря на кровь и грязь, доспехи выглядят гладкими и абсолютно целыми. Как это возможно?

Война делает шаг вперед, отвлекая меня от раздумий. Начинает разоблачаться, снимает гигантский меч.

– Мне стало… тревожно, что ты тут одна, – отвечает он.

Ему? Тревожно? Да это мне тут стоит волноваться.

Всадник снимает наручи, затем кожаные наплечники. Отстегивает нагрудник, роняет его на пол. Последней стягивает рубаху.

У меня перехватывает дыхание при виде его обнаженного тела. Под всей этой броней скрываются скользкие от пота мышцы. Алеют татуировки на груди. О, эта кожа! Такая же невероятная, как и его броня. Я же видела, как его тело пробивали пули и резали мечи, но на коже ни следа от этих ран. Война говорил, что может исцелять себя, но только сейчас я вижу, что это правда.

Всадник тяжело садится на стул, который скрипит под его весом. Откинувшись на спинку, Война складывает руки на груди.

– Тебя никто не беспокоил, пока меня не было?

Наши взгляды встречаются, в его глазах по-прежнему горит огонь.

– Нет.

Я почти уверена, что Война поставил вокруг шатра нескольких своих солдат. Я постоянно слышала шаги совсем рядом. Что-что, а перестраховываться он умеет.

– Как ты себя чувствуешь?

Обнаженной. Уязвимой. Так, будто моя грудь выставлена на всеобщее обозрение.

– Уже лучше.

– Хорошо, – кивает Война, расшнуровывая поножи.

Его взгляд скользит по моей коже. Конечно, я понимаю, Всадник проверяет, как заживают раны, но думать могу только о том, что он таращится на мою грудь. Мне хочется прикрыться.

– Закрой глаза, – резко говорю я.

– Зачем? – удивляется Всадник, приподнимая бровь. Он все еще возится со шнуровкой поножей.

– Потому что я раздета и хочу вылезти из ванны, но не хочу, чтобы ты на меня пялился.

Огонь в его глазах вспыхивает сильнее.

– Рано или поздно я увижу твое прелестное тело, жена моя.

И снова у меня все внутри сжимается от звуков его голоса.

Собираюсь уже возмутиться, когда Всадник покорно закрывает глаза. Выдохнув, я выскальзываю из ванны и закутываюсь в полотенце. Как можно скорее натягиваю свежую одежду, выделенную мне Войной, по ходу удивляясь, как удачно она сидит. Хотя футболка и классические брюки-карго редко сидят плохо.

И все же.

– Спасибо за одежду, – благодарю его. То, что человечество вымирает, – не причина забывать о хороших манерах.

– Теперь можно открыть глаза? – вместо ответа спрашивает он.

– Да, да… – соглашаюсь, оттягивая майку на груди, чтобы ткань не прилипла ко все еще влажному телу.

Война заканчивает снимать доспехи, встает. Не знаю, чего я ждала от него, но определенно не того, что Всадник возьмет и сбросит штаны.

А именно это он и делает.

– Черт!.. – вскрикиваю, прикрывая ладонью глаза. Слегка прикрывая…

Будь храброй – это, конечно, моя мантра, но… Вообще-то, я должна была это предвидеть. Он же раздевался. Но я думала, что он подождет, пока я отвернусь. И еще: на нем нет нижнего белья. Теперь я точно знаю: если Война захочет секса, мне несдобровать. Очевидно, нагота смущает только меня. Самого Всадника она ни капли не волнует. Он даже не смотрит на меня, когда проходит через весь шатер к ванне. Словно он не обнажен, а я не смущена. Мой взгляд возвращается к ванне, в которой я только что лежала. Есть что-то грязное – в прямом и переносном смысле, – в том, что он собирается мыться в той же воде.

– Может, мне выйти? – спрашиваю я, неизвестно зачем. Нужно просто уйти, не задавая вопросов, даже если колени дрожат от усталости. Война ступает в ванну, его подведенные глаза смотрят на меня.

– И что, жена, ты никак не отреагируешь?

– Значит, ты знаешь, что неприлично светить своими прелестями перед людьми? – заявляю, выплескивая негодование.

Всадник ложится в ванну.

– Это всего лишь нагота. Ничего оскорбительного.

Каким-то образом Война, негодяй, убивающий людей, умудряется выглядеть совершенно невинным.

– Это не оскорбительно, – возмущаюсь я. – Это… неправильно.

– Разве? – удивляется он. – Значит, мужья не могут видеть обнаженными своих жен и наоборот? Они каким-то образом наслаждаются друг другом, оставаясь полностью одетыми?

Мне хочется рвать волосы на голове.

– Мы не женаты!

Война бросает на меня красноречивый взгляд, ясно говорящий: нет, женаты.

– Я больше не должна оставаться в твоем шатре, – заявляю, пятясь. Я определенно не продумала всех нюансов ночевки там, где Война живет, спит и моется.

– Ты должна была сразу остаться в этом шатре вместе со мной. Я позволил тебе насладиться свободой, потому что тебя это радовало, а мне нравится радовать тебя, исполняя нелепые человеческие прихоти.

Нелепые… что?

– Хочешь порадовать меня? – бросаю, теперь уже действительно разозлившись. – Может, тогда перестанешь убивать людей?

Война испытующе смотрит на меня.

– Есть еще кое-кто, кому я тоже пытаюсь угодить, Мириам. И, к сожалению для тебя, ваши желания не совпадают.

Я пережила испытание ванной. С трудом. Теперь Война одет и залечивает мои раны. На этот раз, стоит ему прикоснуться, как я остро ощущаю эту близость. Есть что-то особенное в том, чтобы видеть глаза Всадника, когда они не подведены черным. Хочется протянуть руку и прикоснуться к нему, и я уверена, что увижу в его глазах то же самое: он тоже этого хочет. Поэтому я отвожу взгляд.

Сейчас он закончит лечение и… останется здесь.

Это что-то новое.

Я привыкла, что он тоже в шатре – все же это его шатер, – но до сих пор я бóльшую часть времени провела тут без сознания. Я посматриваю на Войну, пока он точит меч, листает книги, которые выглядят в сто раз скучнее, чем доставшийся мне бульварный роман. Это так… по-домашнему. Будто мы с Войной действительно женаты. Черт, нужно валить отсюда. Немедленно. Серьезно, что мне делать? Я же не могу вечно здесь оставаться. Чем дольше я тут пробуду, тем сильнее мы оба привыкнем к такой жизни. Этого нельзя допустить. Война и так слишком привлекателен, а теперь я знаю, что он может быть обезоруживающе добр. Я не смогу долго сопротивляться.

Но сейчас это неважно. Все равно сегодня, пока все кости в моем теле ноют, а прикосновения причиняют боль, мне отсюда не уйти. Останусь, потерплю еще немного, а потом, когда буду готова, уйду.

А пока…

Я достаю набор инструментов, беру ветку и принимаюсь обстругивать ее. Надо же как-то скоротать время. Я молча занимаюсь делом, и в конце концов тревога проходит, остаюсь только я, обструганная ветка и звук инструментов, которыми я работаю. Я шлифую будущее древко стрелы куском наждачной бумаги, чтобы поверхность стала гладкой.

– Где ты этому научилась?

Поднимаю голову и встречаю пристальный взгляд Войны – он, наверное, уже давно наблюдает за мной. Я так увлеклась, что ничего вокруг не замечала.

– Долгая история, – отвечаю.

– Времени у нас достаточно.

Черт бы побрал этот его глубокий голос. Каждый раз, когда его слышу, не могу не думать о его губах. Лучше, наверное, рассказать… Все, что угодно, лишь бы отвлечь мысли от того пути, куда они так и норовят свернуть. Я откладываю стрелу. Пол вокруг усыпан стружками.

– Моя мать была профессором, преподавала историю в Еврейском университете, – начинаю я. – Она вела курс, посвященный древнему оружию. У нее было много книг об оружии и о том, как его делать. Я увлеклась этим задолго до того, как мы с матерью и сестрой пытались сбежать из охваченного войной Израиля. Мое наивное маленькое сердце хотело выжить. Я решила, что, если научусь делать оружие, смогу охотиться, как современная амазонка. Детская мечта переросла в искреннее увлечение. Потребовалось немало времени, чтобы понять то, что написано в книгах, и еще больше, пока у меня начало что-то получаться. Однако я справилась. Я сделала один лук, второй… Потеряв мать и сестру, я вернулась в Иерусалим, одна, без средств к существованию, и с головой ушла в работу. Сначала я делала деревянные кинжалы… Это был путь проб и ошибок. Дерево может сгнить, оказаться слишком мягким или хрупким. Но я научилась правильно обращаться с древесиной. Затем я перешла к изготовлению другого оружия. Я делала луки и стрелы, испытывала мягкие и твердые породы дерева. Научилась обжигать готовые изделия. А потом обнаружила, что могу использовать битое стекло для наконечников, и тонкий пластик для оперения стрел. Вокруг, в заброшенных домах и на свалках было полно этого добра, а также веревок, клея и прочего. В книгах была вся необходимая информация, и я научилась мыслить творчески.

– Значит, ты самоучка, – говорит Война. Кажется, он впечатлен, а мне становится неловко от того, как меня радует его внимание.

Я киваю.

– А твои боевые навыки? Тоже сама научилась?

Я качаю головой:

– Пару приемов мне показали воины постарше. Такие, как моя мама. Раньше большинство израильтян должны были не меньше двух лет отслужить в армии. Но когда я достигла совершеннолетия, режим в стране сменился – при новом перестали верить, что от женщины на войне есть толк. Поэтому пришлось обходиться тем, чему научила мать, и знаниями, которыми делилось старшее поколение израильтян.

– Это они научили тебя стрелять из лука? – недоверчиво спрашивает Война.

– М-м… нет. Этому я тоже научилась сама.

До Пришествия Всадников огнестрельное оружие перестало работать, и все снова вспомнили о луках, мечах, кинжалах, булавах и топорах.

– Зачем тебе это знать? – смущенно спрашиваю я.

– Ты любопытное создание. – Он улыбается. – Любопытное и опасное.

Глава 20

На третий день мне становится еще лучше. После еще одной ночи, полной прикосновений теплых рук Войны, я чувствую себя почти хорошо. Боль иногда еще дает о себе знать. Если повернуться определенным образом, сломанные ребра заноют, но, если двигаться осторожно, может даже показаться, что я совсем здорова.

Я просыпаюсь и вижу, что Войны в шатре нет – наверняка, снова уехал сеять смерть и ужас. Встаю и начинаю бродить по шатру в поисках чего-нибудь подозрительного. Ищу под подушками, листаю книги, сложенные стопкой на приставном столике. Заглядываю в масляные лампы, сую нос в сундуки Всадника, разочаровываясь каждый раз, когда вижу в них оружие, оружие и снова оружие.

Честно говоря, личная жизнь Войны не такая интересная, как мне казалось. Я надеялась узнать, что он втайне носит женскую одежду или коллекционирует матрешек, или еще какую-нибудь странную хрень в том же роде. Но я нахожу старые карты с перечеркнутыми городами…

Открываю последний нетронутый сундук и выдыхаю, поняв, что внутри. На самом дне лежат кроваво-красные доспехи Всадника. Меча нет. Вытаскиваю наручи, кручу в руках, рассматриваю. Кожа снова в идеальном состоянии, хотя могу поклясться – вчера на ней были пятна крови. Очевидно, в конце дня Бог отпускает своему слуге все грехи. Но почему Война не надел доспехи?

Ответ приходит секундой позже.

– Легкие, правда?

Я вздрагиваю, услышав голос Всадника, резко оглядываюсь. Война стоит у входа в шатер и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Господи, как жалко и виновато я выгляжу, сидя на корточках перед его сундуком!

– Неожиданно легкие для брони, – продолжает Война, направляясь ко мне. – Мои братья предпочитают металлические доспехи, но на поле боя они слишком тяжелые и громоздкие.

Я кладу наручи в сундук, закрываю крышку. Поворачиваюсь к Войне. На Всаднике черная рубашка, из-за плеча выглядывает рукоять меча.

– А как насчет меча? – спрашиваю, кивая на его оружие. – Разве он не… громоздкий?

– Да. Но я его люблю.

Шелестит ткань, в шатер входит солдат – у него в руках поднос с едой и кофе. Он ставит его на стол и уходит. Как только мы снова остаемся одни, Война подходит к столу и выдвигает для меня стул.

– Кто научил тебя предлагать женщине место? – интересуюсь я и сажусь, не отрывая взгляда от еды.

Война, не отпуская спинку моего стула, склоняется и шепчет мне на ухо:

– Те же, кто научил тебя копаться в чужих вещах.

Он выпрямляется, и в этот момент я замечаю знакомую рукоять в ножнах, пристегнутых к наплечным ремням.

– Мой кинжал! – восклицаю, когда в голове вспыхивают искры узнавания. Им я сражалась в Иерусалиме. – Ты сохранил его.

Я была уверена, что кинжал давно пропал. Увидев его, я чувствую что-то странное. Не раздумывая, тянусь к нему, но Война перехватывает мою руку. Бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Он мой! – восклицаю я.

– Считай, что это обмен. Тебе достается мой кинжал, мне – твой.

– Это нечестно! – возражаю я и встаю. – Ты просто забрал мой кинжал себе, а мне подсунул свой. Я хочу его обратно.

Мой кинжал не такой острый, как у Всадника, и баланс у него нарушен. Но я хочу вернуть этот клинок.

– Нет, – и по его тону понятно, что это его последнее слово.

Ну и ну! Сердито смотрю на него.

– Зачем тебе мой кинжал? – возмущаюсь я.

В одном этом шатре несколько десятков разных мечей. В лагере их тысячи, и с каждым городом, на который армия совершает набег, оружия становится все больше. Разве может мой скромный клинок соперничать с этим арсеналом.

– Я… люблю его.

Точно так же, как он любит свой меч.

– Садись. – Война снова указывает на стул.

Я покорно сажусь, смотрю на еду и чашку крепкого дымящегося кофе.

Война вместо того, чтобы тоже сесть, опускается на колени, прижимает ладони к моим ранам. Я уже привыкла к этому ежедневному ритуалу. Но это все еще поразительно интимное действо: находиться так близко, чувствовать, как его руки прижимаются к моему телу, ощущать прикосновение кожи к коже… Но теперь я знаю, чего ожидать, и даже предвкушаю это. У меня точно не все в порядке с головой.

– Ты исцеляешь меня только потому, что хочешь трахнуть?

Ой. Неужели эти слова действительно слетели с моих губ?

Да что с тобой не так, Мириам?

Всадник резко поднимает голову. Несколько секунд просто смотрит на меня, затем его взгляд останавливается на губах.

– Я исцелил тебя по личным причинам. Секс к этому отношения не имеет.

Война завершает сеанс исцеления и садится на соседний стул.

Теперь придется иметь дело с двенадцатью тоннами сексуального напряжения, которое я сама же и вызвала. Чтобы отвлечься, заставляю себя произнести слова, которые рано или поздно придется сказать:

– Я возвращаюсь.

Взгляд Войны небрежно скользит по мне, но в его вопросе я чувствую скрытое напряжение:

– Куда возвращаешься? – Уголки его губ слегка приподнимаются, словно его смешит слово «возвращаешься».

– В свою палатку.

Война садится. Выражение его лица становится ужасным, воистину пугающим. При виде него людей пробирает дрожь, даже если Всадник не тронул их и пальцем.

– Зачем? – скорее требует, чем спрашивает он.

– Мы не любовники.

От глубокого взгляда, которым он меня награждает, сердце будто опаляет жаром.

«Это можно изменить», – обещают его глаза.

– Не говоря уже о том, что ты пришел, чтобы уничтожить наш мир, – продолжаю я. – Очень мило с твоей стороны было исцелить меня…

– Мило, – повторяет он, словно не слышал более противного слова.

– …но теперь мне лучше, и я хочу обратно в свою палатку.

Неужели мне действительно когда-то казалось, что в глазах Всадника плещется печаль? Нет, в них только жестокость. Пожирающая душу, отвратительная жестокость. Война наклоняется вперед, и мне хочется отшатнуться.

– А что, если я скажу «нет»? – говорит он тихо. – Если скажу, что тебе нельзя уходить?

Я поднимаю брови:

– Попытаешься меня остановить, хотя так упорно старался предоставить мне немного личного пространства?

– Не заблуждайся, Мириам, – произносит Всадник обманчиво мягким голосом. – Я могу сделать все, что захочу. Я забрал тебя из прошлого дома, могу лишить и этого.

– Не разрушай все, что удалось построить, – тихо прошу его.

Лицо Всадника вспыхивает, и на мгновение мне кажется, он вспомнил, как я уверяла, что ненавижу его.

– А если я снова выделю палатку, с гарантией, что на тебя не нападут, как только ты останешься одна?

– Ты позволил мне отправиться в бой, – напоминаю ему. – Где-то в глубине ты веришь, что твой бог защитит меня.

– Он и твой бог тоже.

Ну, это как посмотреть.

– Если заставишь меня остаться силой, – бросаю я, – то ты ничем не лучше тех, кто на меня напал.

Я, кажется, перегнула палку, но на Войну моя угроза действует. Он сжимает зубы, отводит взгляд и тяжело дышит, раздувая ноздри.

– Хорошо, – бросает Всадник мгновение спустя. Его взгляд все так же полон жестокости. – Можешь вернуть свою палатку… на время. – Затем он встает и наклоняется ко мне. – Но когда это время закончится, решать буду я, и тогда ни один из твоих милых человеческих доводов ничего не изменит.

Война – человек слова. Он в этот же день возвращает мне палатку… но совершенно случайно ставит ее рядом со своей.

– Что это еще такое? – спрашиваю я, уставившись на два наших «дома», стоящие бок о бок. По сравнению с его шатром моя палатка выглядит просто крошечной.

Всадник стоит рядом, смотрит на них. Вытаскивать его из шатра, чтобы показать предмет моего возмущения, пришлось едва ли не силой. И я почти уверена, что он наслаждается моей реакцией, как кусочками пахлавы.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Война, склонившись ко мне.

Всегда пожалуйста? Он что, издевается?

– Мы не так договаривались! – возмущаюсь я.

– Нет, именно так. Радуйся, что я не поставил ее внутри своей. А такое искушение было, жена. – Война разглядывает меня. – Как себя чувствуешь?

Как кровавое месиво.

Я дергаю плечом.

– Лучше, – отвечаю неохотно. Очень, очень неохотно.

Взгляд Всадника скользит по мне, он коротко кивает:

– Тогда собирайся, завтра мы выезжаем. Конечно, после того, как твои обидчики предстанут перед судом.

Бросив эту зловещую фразу, он уходит.

Глава 21

На следующее утро Война будит меня уже в новой палатке.

Я понимаю, что это он, уже в тот момент, когда теплая жесткая ладонь Всадника касается кожи. Я все еще вздрагиваю от этого ощущения. Понадобится еще немало дней, чтобы полностью стереть то нападение из памяти.

– Вставай, Мириам, – зовет он, выходя из палатки. – Этот День настал.

– Какой день? – я хмурюсь, растирая глаза.

А потом вспоминаются его вчерашние слова. Мне придется встретиться лицом к лицу со своими обидчиками. От этой мысли меня бросает то в жар, то в холод.

Я сажусь, расчесывая волосы пальцами. Делаю глубокий вздох, мечтая о чашечке кофе. Выпила бы и кофе, и гущу бы съела, если бы он мог подготовить меня к грядущему дню.

Натягиваю ботинки и выхожу на улицу, щурясь от яркого солнца. Война шествует в нескольких метрах впереди, идет, не оборачиваясь, словно знает, что я последую за ним. Вот же гад! Ненавижу быть предсказуемой.

Всадник ведет меня в центр лагеря, где уже собралась большая часть жителей. Толпа расступается, как море, пропуская меня и Войну, и плавно смыкается за нами. Я вижу посреди поляны троих мужчин, связанных и избитых. Их сторожат вооруженные всадники Фобоса.

Я как будто забываю дышать. Это те, кто напал на меня.

Я все еще чувствую прикосновения их рук и слышу, как трещит ткань, когда на мне разрывают рубашку. Тогда я была беспомощна, но теперь все изменилось. Смотрю на каждого из связанных. Узнаю в одном из нападавших того солдата, который обратил на меня внимание в первый день. Остальных я не знаю.

Днем они выглядят совсем не так пугающе. Возможно, потому, что сами сейчас испуганы, или, может, потому что это парни немногим старше меня. В каком-нибудь другом мире, они могли бы оказаться моими одноклассниками.

Но не в этом.

Один из Фобосов отделяется от группы товарищей, подходит ко мне и протягивает оружие. Я беру меч из его рук и застываю, уставившись на него.

– Что это значит? – спрашиваю Войну.

Он в отвращении кривит губы, глядя на пленников.

– Wedāw.

Справедливость.

Лишь через несколько секунд я понимаю, что он имеет в виду, и прихожу в ужас:

– Хочешь, чтобы я убила их?

Война ничего не отвечает, лишь складывает руки на груди. Любой намек на нежность, которую он проявлял в последние дни, исчез. Передо мной прежний Война.

Поворачиваюсь к своим обидчикам. Они ведь снова попробуют напасть. Не на меня, так на другую женщину. Возможно, они уже делали это раньше. Эти трое опасны для окружающих, и так будет всегда, пока они живы.

Но разве не то же самое говорит Война? Что все мы злы и не умеем меняться? Ложь! Даже если люди способны на зло, это не означает, что мы обречены его творить. Мы ведь способны и на добрые поступки.

Я смотрю на оружие в своих руках и глубоко вздыхаю.

– Я не буду их убивать, – объявляю я.

Не сейчас и не так. После долгой и тяжелой паузы Всадник возвещает:

– Ovun obē tūpāremi ātremeṇevi teri, obevi pūṣeṇevi teri epevitri tirīmeṭi utsāhe teḷa eteri, obeṭi vuttive iṭu vennē næppe?

Они вторглись в твое жилище, пытались изнасиловать, а ты не желаешь совершить правосудие?

– Это не правосудие, а месть, – говорю ему.

Всадник прищуривается.

– Kē kahatē, peḷivænīki sehi vuttive eke sā sekānevi.

Сегодня месть и правосудие – одно и то же.

– Я не стану их убивать, – повторяю я.

Знаю, должно быть, выгляжу лицемеркой. Я убивала и прежде, а эти трое вовсе не невинные жертвы. Если бы мы встретились в бою, я бы билась с ними насмерть. Если бы темной ночью в Иерусалиме они загнали меня в угол – стреляла бы, не думая. Но рубить мечом связанных людей – это казнь. А я не палач.

Война долго смотрит на меня. В конце концов, он издает низкий гортанный стон и качает головой, будто я – его наказание.

– Abi abē vuttive eṭu naterennē nek, keki evi abi saukuven genneki, aššatu.

Если ты не восстановишь справедливость, это сделаю я, жена.

Всадник, будто крадучись, приближается к мужчинам. Наблюдая за его движениями, я остро понимаю: передо мной Война. Не такой, как люди, и сомневаюсь, что он может измениться. И уж тем более, что он этого хочет. Мои обидчики пятятся, но отступать некуда. Их окружает толпа зевак и всадники Фобоса.

Подойдя достаточно близко, Война вынимает меч из ножен на поясе. Не тот гигантский, что носит на спине. Этот выглядит легче и ýже.

– Avā kegē epirisipu selevi menni.

Вас ждет мой меч, – провозглашает Война, и его голос звучит все громче.

– Gīvisevē pī abi egeurevevesṭi pæt qū eteri, etækin abejē kereṇi pe egeurevenīsvi senu æ ti.

При жизни вы не знали, что такое честь, и смерть ваша тоже будет бесчестной.

Гортанное звучание его слов наводит ужас.

– Прошу! – умоляет один из мужчин. – Мы не хотели ничего плохого…

Тот, что слева, дрожит. Но мужчина, которого я помню с первого дня, вызывающе поднимает подбородок и смотрит на меня. Он вовсе не выглядит раскаивающимся.

– Что бы эта дрянь вам ни сказала, это ложь. Она сама хотела этого.

Война тут же оказывается рядом с мужчиной и хватает его за подбородок.

– Сама хотела? – на этот раз Всадник даже не утруждает себя речью на мертвом языке. Все прекрасно слышат его слова.

Мужчина бросает на Всадника взгляд, но не отвечает. Война отпускает его и делает вид, что отворачивается. А потом в мгновение ока поворачивается к пленнику и вонзает меч ему в живот. Я вздрагиваю от неожиданности. Мой обидчик издает сдавленный стон, его сообщники вскрикивают от страха. Тот еще несколько мгновений стоит, покачиваясь, а затем падает на землю. Из раны толчками выплескивается кровь.

– Приятно? – спрашивает Война, снова на языке, который понятен всем. Он нависает над мужчиной, так и не вынимая меч из тела жертвы. – Надеюсь, что да. Могу поспорить, ты сам жаждал почувствовать мой меч внутри своего тела, как Мириам желала ощутить твой.

Боже милостивый. Я совсем забыла, насколько Всадник свиреп. Губы мужчины шевелятся, но с них срывается лишь сдавленный стон. Внимание Войны переключается на двух оставшихся обидчиков. Оба сникают, когда его суровый взгляд останавливается на них. Война хватает рукоять меча, торчащую из живота умирающего, и с влажным, хлюпающим звуком выдергивает его. Он подходит к самому испуганному из оставшихся двоих и пронзает его клинком. Вытаскивает меч и переходит к следующему, и снова наносит удар. Трое моих обидчиков погибают в лужах своей крови.

Я в ужасе смотрю на них, на то, как они стонут и корчатся на земле. Всадник нанес им смертельный удар, но не убил мгновенно, а заставил страдать. Он окидывает яростным взглядом толпу:

– Любого, кто посмеет с бесчестными намерениями хоть пальцем тронуть женщину, ждет та же участь.

Он поворачивается ко мне и кивает.

«Месть и правосудие – одно и то же», – сказал он.

Возможно, поэтому наш мир пылает в огне. Если таково правосудие Войны, что говорить о его Боге?

Я не сразу возвращаюсь в палатку. Вместо этого иду в женский сектор, где жила раньше. Неважно, гештальт ли это, который нужно закрыть, или болезненное любопытство, но я хочу увидеть место, где на меня напали. Хочу увидеть, до сих пор ли земля алеет от пролитой крови или следы уже исчезли. Зачем-то мне это нужно…

Метрах в десяти от того места, где я когда-то жила, замечаю – что-то не так. Ткань палаток трепещет на ветру, одиноко и безнадежно. Вокруг никого, и очень тихо. Слишком тихо. Несмотря на дневную жару, меня пробивает озноб. Продолжаю идти к тому месту, где стояла палатка, и понимаю, что здесь больше нет привычного шума и суеты.

Должно быть мои прежние соседки задержались на центральной поляне. Там же оставалось несколько человек…

Я на месте, и вижу пустой участок земли и несколько едва заметных красных пятен. При виде крови воспоминания о той ночи и ужас вновь накатывают на меня. Руки мужчин на моем теле, прижимают к земле, избивают. Я глубоко дышу, пытаясь прогнать воспоминания. Не хочу чувствовать себя слабой и испуганной.

Делаю шаг назад и снова оказываюсь в пугающей тишине. Осматриваюсь: вокруг пустые палатки, ткань хлопает на ветру. Несколько перевернутых корзин на земле. Здесь нет ничего живого.

Когда ты кричала, никто не пришел на помощь. Никто, кроме меня.

Правосудие Войны коснулось не только тех троих, – осознаю я, содрогаясь. Оно настигло всех, кто когда-то жил рядом со мной.

Я сижу рядом с собранной в дорогу палаткой, выстругивая древко для стрелы, и вдруг слышу шум. Поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как несколько Фобосов преграждают кому-то путь.

– Пропустите!

Хмурюсь, услышав смутно знакомый голос:

– Никто не может пройти без разрешения Войны.

– Мне разрешили! Его жена.

Откладываю древко и спешу к Фобосам. Один из них уже сжимает пальцы на рукояти меча, за их спинами я вижу Зару.

– Пропустите ее! – кричу я.

Один из воинов хмуро смотрит на меня и сплевывает. Да он просто в восторге от меня! Впрочем, другой Фобос, тот, что утром подал мне меч, жестом позволяет Заре пройти. Другой тут же начинает спорить, но второй воин не обращает на него внимания. Моя новая подруга проскальзывает мимо них, держа в руках две тарелки с едой.

– Я пытаюсь прорваться к тебе уже несколько дней, – жалуется она. – И каждый раз эти придурки отсылают меня прочь.

– Извини, – отвечаю ей. – Я не знала.

Веду ее к своей собранной палатке, чувствуя, как нас провожают взглядами. Видимо всадники Фобоса не жалуют чужаков в своей части лагеря. Даже если они уже собрались в дорогу.

– Все в порядке, – отмахивается Зара. – Я знала, что, в конце концов, смогу проскользнуть.

Она протягивает мне тарелку.

– Хотела отплатить тебе добром за добро.

Это трогает меня сильнее, чем следовало бы.

– Спасибо, – я забираю тарелку, чувствуя в горле ком.

– Как у тебя дела? – спрашивает она, окидывая меня взглядом.

Большинство моих ран успело зажить, и я отвечаю:

– Нормально.

Сегодня мы меняемся ролями. Зара полна сил, а я, наоборот, подавлена.

– Той ночью, – начинает она, – я слышала так много криков. Подумать только, один из них был твоим… – Она качает головой. – Я думала, это кричит кто-то другой…

Она слушала эти крики и думала, что это некое извращенное правосудие.

– Я не знала, что это на тебя напали, пока не услышала, что пострадала важная для Всадника женщина. Тогда я сложила два и два… – Наши взгляды встречаются. – Извини, что не пришла на помощь.

– Ты и не должна была. Это была твоя первая ночь в лагере.

Не говоря уже о том, что ее палатка стояла далеко от моей. Несколько минут мы сидим в тишине. Я ковыряюсь в тарелке.

– Что это? – вдруг спрашивает она, кивая на кусок дерева, с которым я работала.

– Будущая стрела. – Я поднимаю древко, кручу в руках.

– Ты делаешь стрелу?! – Не знаю, что звучит в ее голосе, осуждение или восхищение, но Зара берет древко у меня из рук, разглядывает. – Я неплохо обращаюсь с короткими мечами, но это мне тут не очень помогает. Меча-то у меня нет.

– У тебя нет оружия? – потрясенно спрашиваю я.

Ну конечно, нет! В лагере у Зары забрали все оружие, и ничего не дадут до ближайшего сражения.

Если бы напавшие на меня мужчины выбрали палатку Зары, она была бы совершенно беззащитна. От этой мысли становится дурно.

– Жди здесь.

Я встаю и иду в шатер Войны. Всадника сейчас там нет, и это к лучшему. Легче попросить у него прощения, чем разрешения. Хватаю один из разбросанных повсюду кинжалов, выхожу из шатра и возвращаюсь к Заре. Двое всадников Фобоса следят за каждым моим движением.

– Что это? – удивляется подруга, когда я протягиваю ей оружие в ножнах.

– Надевай.

– Не уверена, что получится, – говорит она, разматывая кожаный ремень, обернутый вокруг ножен. Он явно не на женскую талию.

Зара дважды обматывает ремень вокруг своей талии, смотрит на клинок.

– Война не убьет меня за это? – спрашивает она, настороженно поглядывая на следящих за нами Фобосов. Они наверняка скажут Всаднику, что я взяла его кинжал.

– Я с ним поговорю. Все будет в порядке.

Она вскидывает брови.

– Поговоришь с ним? – скептически интересуется Зара. – И это поможет?

– До сих пор помогало.

– И как же вы будете разговаривать? – смеется она. – В положении лежа?

Я хмурюсь, но и смеюсь тоже.

– Нет. Мы просто поговорим.

Зара качает головой:

– Либо ты самая убедительная женщина в мире, Мириам, либо его услуги дорого тебе обойдутся.

Ты моя жена. Ты подчинишься моей воле. Станешь моей еще до того, как я сровняю этот мир с землей.

Зара права, ничто в этом мире, особенно в наше время, не дается бесплатно. Тем более услуги. А Война оказал мне уже немало услуг. И когда-нибудь заставит за все заплатить.

Глава 22

Я нарушила третье правило: не привлекать внимания.

Война с самого начала обратил на меня внимание. А теперь о том, кто я, известно всему лагерю. Ощущаю тяжесть их взглядов, когда сажусь на Леди Годиву – новую лошадь, которая в отличие от Грома не мечтает лягнуть меня при первой возможности. От всеобщего внимания у меня кожа зудит. А еще бесит, что теперь невозможно слиться с толпой.

Как и обещал Всадник, армия выдвинулась в путь. Ашдод уничтожен, и все окрестные города тоже. Войне некого больше убивать, пора двигаться дальше. И мы с Войной снова едем во главе колонны на достаточно большом расстоянии от остальных, и я даже на время забываю, что за нами следует целая армия убийц.

Всадник ведет нас на юг по шоссе № 4. Местность вокруг совершенно плоская, ни одной возвышенности, откуда можно было бы увидеть океан, но клянусь, я уже чувствую его запах. Он всего в нескольких километрах от дороги. И, судя по разговорам в лагере, ближайшие несколько дней мы будем держаться ближе к побережью.

Стараюсь думать о путешествии, но мысли то и дело возвращаются к моему попутчику. И это продолжается с тех самых пор, как мы покинули лагерь. По какой-то непонятной причине сегодня я не могу его игнорировать. Или, может, по вполне понятной? Что если варварское правосудие Войны, свершенное сегодня утром, сломало что-то во мне? Как бы то ни было, сегодня я просто не могу не замечать резкую линию его подбородка, темные, почти черные волосы и лукаво изогнутые губы. Смотрю на его красные доспехи и мощные бедра.

Господи, я думаю о его бедрах!

О бедрах моего врага.

Я чертова идиотка.

Раскаяние не мешает мне продолжать смотреть на Войну. И чем дольше я смотрю, тем яснее понимаю, что хочу провести пальцами по этим странным светящимся отметинам на коже, хочу размазать темную подводку его глаз. Хочу снова попробовать эти губы на вкус. Очень хочу, но должна сопротивляться, и от этого желание становится еще сильнее.

– Почему у тебя не было других женщин с тех пор, как мы встретились? – вопрос сам срывается с языка, и я готова провалиться сквозь землю, когда понимаю, о чем только что спросила.

Подобные вопросы задают, если человек тебе нравится. Я сейчас заставляю Войну верить, будто он мне не безразличен. А это не так, правда. Мне плевать на него, просто любопытно. Всем ведь интересно узнать об интимной жизни Всадника.

Нет? Только мне?

– Кто тебе сказал, что у меня вообще были женщины? – оглядывается Война.

– Люди болтают.

Когда я только приехала в лагерь и народ обсуждал Всадника, казалось, что через его шатер проходит бесконечный поток женщин.

– А-а-а, – тянет Всадник. – Люди и их слабости…

Долгая пауза.

– Ну и?.. – не отступаю я. И так уже поставила себя в неловкое положение, так что можно продолжать. – Так почему?

Война поворачивается ко мне всем корпусом, его карие глаза сверкают на солнце.

– Я верен тебе, жена, и только тебе.

Хочется отмахнуться от того, что он сказал. И стоило бы еще несколько дней назад. Но почему-то сегодня эти его слова – будто удар под дых.

– Ого. Я польщена, – пытаюсь говорить насмешливо, но получается плохо.

Война страдальчески улыбается, словно длительное воздержание дается ему нелегко. Бедный маленький Всадник и его одинокий, никому не нужный член. Как ему теперь жить?

– А если я вообще не стану с тобой спать? – спрашиваю я.

– Мириам, я долгое время не был человеком. Я смогу справиться со своим телом, пока снова не перестану быть им.

Меня охватывает дрожь. Я знала, что Война не человек, но услышать подтверждение из его уст?.. Это сразу отрезвляет.

– А вот ты, – продолжает он, – ты всегда была человеком и находишься в плену самых низменных инстинктов. Посмотрим, жена, сколько продержишься ты.

Его слова попадают в цель.

Нет никаких сомнений, что мы живем в ужасное время. На дороге повсюду мертвые тела. Мы с Войной снова едем мимо трупов – раздутых, зловонных, растерзанных падальщиками. Трупы на улице, на порогах домов… Уверена, есть и другие, в домах, гниющие в окружении того, чем эти люди дорожили при жизни. Рядом с телами валяются груды костей – здесь побывали зомби Войны.

Проезжаем мимо Ашкелона, города, который расположен южнее Ашдода. Здесь тоже все разграблено. Вдали тлеют дома, царит мертвая тишина. Город окружен свалками и грудами металлолома. Остовы старых машин, электроники и прочей бесполезной теперь техники валяются вдоль обочины.

Не знаю, перестанет ли меня когда-нибудь раздражать вид упадка и расточительства. За последние годы я обшарила столько свалок, но даже в сотый, в тысячный раз не могу при виде всего этого мусора избавиться от покалывания между лопаток – словно старые призраки наблюдают за гостьей.

– Можешь рассказать о своих братьях? – спрашиваю, глядя на ржавую сушилку и грязный холодильник, мимо которых мы проезжаем.

– Они смертоносны и ужасны, как и я, – отвечает Война.

Волоски у меня на руках встают дыбом, несмотря на изнуряющую полуденную жару.

– Где они? – задаю следующий вопрос.

– Там, где должны быть, – загадочно отвечает он.

– Даже Мор? – Война упоминал о том, что первого Всадника смогли остановить.

Всадник слегка кривится и молчит, а мое сердце начинает биться сильнее.

– Где он, меня не касается. Его цель была достигнута.

Неужели Война только что косвенно подтвердил, что его братьев действительно можно остановить. Нужно лишь выяснить, как.

– А когда придет Голод? – спрашиваю дальше.

– Когда наступит его время.

– И… когда же?

Война качает головой и, прищурившись, вглядывается в даль:

– После того, как я вынесу окончательный приговор.

– Окончательный приговор? – я насмешливо поднимаю брови. – Кому? Человечеству?

Война поворачивается ко мне и окидывает долгим взглядом.

Да, человечеству.

– Как ты думаешь, зачем мы пришли сюда? – спрашивает Война.

– Может, расскажешь? – смотрю на него я.

У Всадника есть ответы на все эти вопросы.

– Ваш вид не был создан таким, – загадочно говорит Война. – Вы сами выбрали неправильный путь.

Я пытаюсь, но не могу понять слова Всадника и как все это связано с правосудием и приговором. Он имеет в виду, что человеческая природа изначально прекрасна, но мы где-то свернули не туда и встали на путь зла? И теперь он пришел покарать нас за это?

– И поэтому все мы должны умереть? – удивляюсь я.

– Вас просто зовут домой.

То есть человечество просто сметают в божественную мусорную корзину, как протухшие объедки.

– И ты ничего не можешь с этим поделать? – спрашиваю.

Зачем я волнуюсь? Война не проявляет ни малейшего интереса к спасению человечества. Ему и так хорошо.

– Мириам, я и не должен ничего с этим делать. Сами люди должны измениться. Я всего лишь судья их сердец.

Я провожу рукой по волосам.

– Это называется судить? Ты просто уничтожаешь целые города!

– В том, что мы с братьями делаем, есть особый смысл, – мрачнеет Война.

– Что это значит?

– Четыре бедствия, четыре шанса.

– Четыре шанса на что? – от ужаса по спине бегут мурашки.

Его тяжелый взгляд падает на меня.

– На Искупление.

Глава 23

Искупление. Это слово камнем давит мне на грудь, когда я ночью лежу и смотрю в небо. Люди так стремились остановить Всадников, что упустили из виду простую истину: а может, останавливать нужно не Всадников?

Может быть, дело в нас?

Не в самом нашем существовании, хотя Война считает иначе, а в том, что мы делаем. Вся техника перестала работать в тот день, когда Всадники явились на землю. Но что, если именно вещи, созданные нами, были неправильными? Что если их уничтожение должно было остаться единственной катастрофой?

Но что-то пошло не так.

Мор явился спустя пять лет. Спустя пять лет. А теперь прошло уже больше десяти. Зачем так долго ждать? Что мы упускаем?

Я помню, как вели себя те трое нападавших на суде – все они ждали смерти. Помню, как смотрела на них, зная, что, если их освободить, они снова причинят кому-нибудь боль. Я не хотела верить в это, но верила.

Каким-то образом все мы должны искупить свою вину. Но я не думаю, что все мы этого хотим.

Поэтому человечество обречено.

Мы проезжаем Сектор Газа. Нигде ни души. Полное запустение, как в Ашдоде и Ашкелоне. Трупы гниют под летним солнцем, от монотонного и зловещего жужжания мух волосы на затылке встают дыбом.

Джабалия, Хан Юнис – все города на территории Сектора теперь похожи друг на друга. Они мертвы.

– Что ты наделал? – шепчу я.

– Я не мог бросить тебя, – отвечает Всадник.

Я смотрю на него.

– Когда ты была ранена, – уточняет Война.

Меня охватывает ужас. Даже когда Всадник был рядом и исцелял меня, он продолжал убивать. Наши взгляды встречаются, в его спокойном лице нет ни капли раскаяния. Он получит все: и меня, и конец света. Он всегда получает все, что хочет – по праву рождения.

Отвожу глаза. Подумать только, а ведь еще вчера я фантазировала о нем…

Снова смотрю на руины цивилизации. Я даже не представляла, что армия может совершать вылазки так далеко от лагеря. Но чем дольше я смотрю на места кровавой бойни, тем больше убеждаюсь, что армия Войны не так уж далеко продвинулась на юг. Здесь нет тлеющих зданий и мертвых солдат. Ничто не указывает, что человек сражался здесь с человеком. Зато есть груды костей. Много, много костей.

– Ты посылал сюда мертвых? – спрашиваю я.

Он снова смотрит на меня и коротко отвечает:

– Я не мог бросить тебя.

После этого я больше с Войной не разговариваю. Долгие, долгие часы… К сожалению, он, кажется, совсем не против. Только когда солнце уже садится, и Всадник сворачивает с дороги к пустующему аванпосту, он говорит:

– Знаю, ты на меня сердишься.

– Я не сержусь на тебя, – отвечаю, качая головой и ощущая на себе его взгляд. – Я зла на себя.

Война спрыгивает с Деймоса и забирает поводья моей лошади, ведет их к ряду кормушек со старым кормом и к поилкам с мутной водой.

Я осматриваюсь. Мы где-то на краю вселенной. Серьезно. Здесь нет ничего, только дорога и бесплодная, выбеленная солнцем земля.

– Всего неделю назад твои собратья жестоко обошлись с тобой, – напоминает Всадник, – и ты все равно считаешь, что человечество следует пощадить?

Я не отвечаю. Соскальзываю с Леди Годивы и морщусь от боли в ногах. Война привязывает мою лошадь и оборачивается.

– Ответь, – требует он. Он выглядит сердитым, и почему-то мне кажется, что Всадник вспоминает ночь, когда на меня напали.

– Зачем? – отзываюсь я. – Споры с тобой ни к чему не приводят.

Война подходит ближе.

– А если приведут? – мягко спрашивает он. – Если я выслушаю тебя и попытаюсь измениться, что тогда?

Я вглядываюсь в лицо Всадника. Все в нем, каждая черта полна жестокости – жестокая красота, жестокая сила, жестокая личность.

– Думаю, ты сам знаешь, что будет, если ты попытаешься измениться, – говорю я, поднимая голову.

Мне и так тяжело держаться подальше от Войны. Если бы он дал мне повод поверить, что способен измениться к лучшему, у меня могло бы возникнуть искушение запятнать его доброе имя прямо здесь и сейчас.

Взгляд Всадника падает на мои губы, глаза его вспыхивают.

– И если я сделаю это, если я… изменюсь, станешь ли ты меньше стыдиться того, что ты моя, даже если весь мир меня ненавидит?

– Я не твоя. – Есть огромная разница между желанием заняться сексом с красивым мужчиной и тем, чтобы принадлежать ему.

Уголки его греховных губ приподнимаются в улыбке.

– Ты моя. Ты знала это уже тогда, в Иерусалиме, когда впервые взглянула в мое лицо. Так же, как знал и я.

Его взгляд падает на мои ключицы и шрам. Война подходит ближе.

– Моя – в жестокости. Моя по силе. Моя по воле Божьей.

Кажется, он сейчас меня поцелует. Он этого хочет, это написано у него на лице; к тому же Всадник ясно дал понять, что я его во всех смыслах этого слова. Но вместо того, чтобы наклониться и прижаться губами к моим губам, он отстраняется и… начинает разбивать лагерь.

Все время, пока Война занят, я наблюдаю за ним. Почему он не скрепил наш договор? Он без колебания уничтожает людей. Так зачем выстраивать какие-то границы, когда речь идет о непокорной «жене»?

– Что бы ты изменила во мне? – спрашивает он, кидая на меня взгляд через плечо.

То, что движет тобой, чем бы это ни было.

– Перестань убивать людей, – говорю я.

Война ненадолго останавливается.

– Хочешь, чтобы я отказался от своего предназначения?

Да. Но требовать этого слишком нагло с моей стороны.

Я подхожу к нему, хватаю другой конец тюфяка, который он держит в руках, и помогаю его развернуть.

– Пощади хотя бы детей, – прошу я.

Война отводит мои руки в сторону. Для того, кто не является человеком, он неплохо разбирается в благородстве – или что там это, по его мнению.

– Дети вырастают, – говорит он, – а те, у кого было страшное детство, становятся мстительными.

Становятся людьми, которые попытаются остановить Войну… Если его вообще можно остановить.

Вспоминаю детство. Как сидела у отца на коленях и слушала истории о далеких землях, о людях, с которыми он был знаком. Помню, как мы с мамой на кухне готовили халу по рецепту, который передавался в нашей семье из поколения в поколение еще за сотни лет до того, как о нем узнала я. Помню, каким спокойным и полным любви было мое детство.

Когда-то.

До того, как…

Закрываю глаза и слышу скрежет металла в тот день, когда к нам явились Всадники. В день, когда погиб отец. А потом, несколько лет спустя…

Я захлебываюсь водой…

Ледяной холод окутывает меня, выдавливает жизнь из этих воспоминаний. Всадник прав – трудно вспоминать о том, что любил, не вспомнив и того, что яростно ненавидишь.

– Кроме того, – продолжает Война, не подозревая о том, что творится у меня в голове, – дети станут взрослыми и нарожают новых детей.

Проблема, если пытаешься истребить человечество как вид.

Война заканчивает разбирать спальные места и достает из поклажи на моей лошади пару поленьев, коробок спичек и немного растопки.

– Тебя не волнует, что умирают дети? – спрашиваю я, садясь на одну из лежанок. – Уверена, какая-то часть тебя – например, та, что спасла меня, – все-таки обеспокоена этим.

Всадник начинает разводить костер.

– Голод не имеет к детям никакого отношения… А Смерть… – на губах Войны на секунду появляется грустная улыбка. – Смерть хочет только одного: держать весь мир в своих холодных объятиях. Так что нет, Мириам, меня это не страшит.

– А Мор? – напоминаю я, складывая руки на коленях.

– А что с ним? – удивляется Война.

Мое сердце бьется все сильнее. Тут что-то есть. Есть в истории первого брата нечто такое, о чем Война не хочет говорить.

– Его ты не включил в свой список, – замечаю я.

Война молча чиркает спичкой, поджигает растопку.

– А нужно было? – спрашивает он, задувая спичку. – Мы оба знаем, что пред лицом болезни все равны.

Я прищуриваюсь, глядя на Войну, уверенная, что он продолжает играть словами.

– Что бы ты ни скрывал от меня, я это выясню.

Позже в тот же вечер, когда я уже наелась и напилась (Война воздержался, экономя ресурсы), я наблюдаю за Всадником в свете угасающего костра. На коленях у него лежит меч. Я слышу ритмичный звон, когда он проводит точильным камнем по металлу.

– Завтра мы разобьем здесь лагерь, – сообщает он, нарушая тишину.

– Здесь? – удивляюсь, оглядываясь по сторонам. Мы ночуем посреди пустыни, в заднице мира. – Где мы вообще?

– В Египте, – отвечает Война.

В Египте.

Я никогда еще не покидала пределов страны. Так странно, что теперь я оказалась дальше, чем когда-либо. Много лет я мечтала путешествовать; а когда появилась возможность, все пошло не так.

Вновь оглядываю бесплодную пустыню вокруг нас. Значит, вот где конец нашего путешествия. Что бы ни случилось, Всадник все равно поставит мою палатку рядом со своим шатром, и мы продолжим наши отношения с того самого места, на котором остановились.

И все же здесь наш путь заканчивается, по крайней мере, сейчас. В дороге легче проникнуться симпатией к Войне. Он никого не убивает и, если убрать из уравнения все уже совершенные им убийства, не так ужасен.

Отблески затухающего пламени мерцают на смуглой коже Всадника, танцуют в глазах, блестят на лезвии его меча, любовно освещают мощную руку. Сейчас Война совсем не похож на современного человека.

– Кем вы были до того, как пришли на Землю? – спрашиваю я.

Наши взгляды встречаются.

– Не кем, Мириам, – отзывается он, – а чем.

Я молчу, и он продолжает:

– Я жил на Сомме, отдыхал в Нормандии, рассыпался осколками по древним берегам Трои. Я вкусил большую часть этой земли, мои жертвы засеяли своими телами бесконечные поля. Даже сейчас я чувствую их глубоко под землей.

Мурашки бегут по коже. Я не понимаю и половины того, что он говорит, но чувствую, что это правда. Все, до последнего слова.

– Я стар и нов, и это ужасный, обременяющий опыт. – Дзынь. Он снова проводит точильным камнем по мечу. – Но, в отличие от братьев, я уникален по своей природе.

Война замолкает, его тяжелый взгляд устремлен на меня.

– Какой природе? – спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ.

Он отводит глаза, смотрит в огонь.

– Я существую только в сердцах людей. – Война следит за тем, как пляшут языки пламени.

Мне удалось заставить Всадника открыться, его история облекается в слова.

– Любые существа могут страдать от мора, голода и смерти… но война, настоящая война – это дело человеческих рук.

Я смотрю на него, на его лицо, наполовину скрытое тенью, и постепенно начинаю понимать:

– Вот почему ты судишь сердца людей, – выдыхаю я.

Война, порожденный людскими раздорами, – единственный Всадник, который по-настоящему понимает, что творится в этих сердцах.

Война смеется, откладывает точильный камень и меч в сторону.

– Все мои братья судят сердца людей, но… – он наклоняется ко мне: – …только я знаю, что в них таится. Я жил в них очень, очень долго, жена.

По спине вновь пробегает холодок. Взгляд Войны слишком напряжен, а его слова заставляют верить, что реальное отделено от непостижимого лишь тонким занавесом, и сейчас Всадник раздвигает его передо мной.

Повинуясь внезапному порыву, я придвигаюсь ближе к нему.

Он не знает ничего, кроме войны. До сих пор война была единственным смыслом его существования.

Я тянусь к Всаднику, обхватываю руками его руку. Я не знаю, что делаю, лишь замечаю, что мерцание татуировок на костяшках его пальцев похоже на пойманных в ладони светлячков.

Война поднимает на меня взгляд, его пальцы напрягаются.

– Если ты знаешь сердца людей, тогда ты должен знать и то, что большинство людей не хотят воевать, – говорю я, переплетая наши пальцы. Что я делаю?

Войны начинают короли и правительства, и только им известны причины, но воевать приходится солдатам.

– Ты уверена, Мириам? – Но на этот раз в голосе Войны звучит нежелание сражаться.

Провожу пальцем по его руке, обводя каждый светящийся символ.

– Уверена.

Я все еще понятия не имею, что делаю, но знаю, что Война не станет меня останавливать.

Он ждал этого прикосновения гораздо дольше, чем я.

Всадник следит за каждым моим движением, его глаза темны и глубоки, а сам он необычайно тих. Мой палец скользит по тыльной стороне его ладони, вверх по загорелому предплечью, касаясь кожи, о которой я запрещала себе даже думать. Я чувствую его мышцы. Мускулы, которые, насколько я помню, сформировались всего десятилетие назад.

– Жена, – голос Всадника стал хриплым от возбуждения, в глазах читается тысяча желаний. Он начинает склоняться ближе, будто в любую секунду может наброситься на меня.

Черт побери! Я ведь желаю ощутить, каково это, почувствовать, как бедра Войны прижимаются к моим, как его мощное тело накрывает мое…

Я тоже подаюсь к нему.

Почти забываю обо всем на свете.

А забыть нужно много. Слишком много. Я слышу крики сражающихся, вижу, как птицы кружат над завоеванными городами. Я помню тела – множество тел, усеявших километры дороги, и кровь на доспехах Войны. Отпускаю его руку. Война привлекательный и добрый, он спас мне жизнь, но как он сам сказал…

Я не такой, как ты. Никогда не забывай этого.

– Пожалуй, пора ложиться спать. – Я резко встаю.

Ты идиотка, Мириам. Подумать только, ты чуть было не переспала со Всадником.

Одиночество явно берет надо мной верх. Чувствую, как взгляд Всадника прожигает спину, пока я иду к своей постели. Как и в первое наше путешествие, мой тюфяк завален одеялами. Я бы лучше легла на циновку, которую постелил себе Война, просто чтобы доказать, что не нуждаюсь в роскоши. Однако учитывая, что всего пару секунд назад мы пожирали друг друга глазами, он может неправильно меня понять. А я сомневаюсь, что найду в себе силы снова отказать ему.

Я снимаю сапоги, Война гасит костер. Я жду, что он как-то прокомментирует произошедшее, – намекнет на большее, покажет разочарование, что я снова буквально ускользнула из его рук, но Всадник молчит. Это очень нервирует. В основном потому, что напоминает мне: как бы жесток Всадник ни был, он стратег. И наверняка знает, как играть со мной.

Вскоре после того, как укладываюсь я, ложится и он, как обычно, сняв рубаху. Я вижу, как его татуировки светятся в ночи.

– Тебе не нужно ложиться спать только потому, что сплю я, – напоминаю ему.

– Я не хочу бодрствовать, пока ты спишь. Разговоры с тобой напоминают мне, как одиноко существовать в этом мире.

От его слов сжимается сердце. Я и не думала, что Всадник может чувствовать себя одиноко, ведь он постоянно окружен толпами людей. Честно говорю, я даже не предполагала, что он вообще способен испытывать одиночество. Это очень уязвимое, очень человеческое чувство. И не вписывается в мое представление о Войне.

Может быть, твое представление неверно.

Он совсем близко. Еще не поздно всего на один вечер почувствовать себя чуть менее одинокими.

– Мириам, – окликает Всадник, прерывая мои мысли.

– М-м-м? – тяну в ответ.

– Расскажи что-нибудь прекрасное.

Я боюсь, что неправильно его расслышала. Он хочет услышать прекрасную историю? Не думала, что у Войны есть чувство прекрасного. Да, мои представления о нем определенно неверны.

Поворачиваюсь, чтобы видеть Всадника. Он лежит на своей циновке и смотрит на звезды. Наверняка он чувствует мой взгляд, но головы не поворачивает.

Что-нибудь прекрасное…

В моей голове всплывает одна история.

– Мой отец был мусульманином, а мать – иудейкой.

Всадник молчит. Я вожу пальцами по ткани одеяла, пока рассказываю:

– Они познакомились в Оксфорде, где получали докторские степени. Отец рассказывал, что сначала услышал мамин смех и только потом увидел ее лицо. И, наверное, именно в тот момент он понял, что влюбился. – Мои пальцы замирают. – Они не должны были полюбить друг друга.

– Почему? – доносится из темноты голос Войны.

Я бросаю на него взгляд.

– Их семьи были против этого союза, потому что отец с матерью принадлежали к двум разным культурам, к разным религиям.

Мой отец – американец турецкого происхождения, а мать – израильтянка.

Всадник молчит, а я продолжаю:

– Но для них не имело значения, что думают семьи. Они знали, любовь – это любовь. Она преодолевает любые преграды.

Я вздыхаю. Родителей больше нет в живых, и великая история любви, в которую я верила в детстве, закончилась очень грустно. Так что, возможно, эта история не так уж прекрасна.

Война поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Ты считаешь, что любовь прекрасна, Мириам? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, встречаясь со Всадником взглядом в почти полной темноте. – Не сама любовь. Я потеряла все, что когда-то любила. В этом нет ничего хорошего. Сила любви, вот что я нахожу прекрасным.

Она многое может изменить…

К лучшему или к худшему.

Глава 24

Просыпаюсь в объятиях Войны.

Как и в прошлый раз, я сама перебралась к нему со своего места. Мое тело притягивало к нему как магнитом. Я поднимаю голову и вижу, что этим утром виновата не только я: Война тоже уполз со своей циновки, и мы встретились где-то посередине. Мне становится спокойнее.

Я смотрю на Всадника. Он еще спит, тень от длинных ресниц веером ложится на щеки. Я чувствую, как моя кожа горит, когда я позволяю себе снова устроиться в его объятиях.

Что плохого в том, чтобы немного переосмыслить ситуацию? Ведь я этого хочу. Очень хочу. Чем дольше я прижимаюсь к Всаднику, тем сильнее мое тело на него реагирует. Знаю, он весь состоит из одних только мышц, но этих мышц так приятно касаться. А еще какой-то странной частичкой души мне нравится чувствовать себя маленькой хрупкой девочкой под защитой его рук. Я так давно не чувствовала себя защищенной.

Мой взгляд перемещается на его грудь, где мерцают эти странные татуировки. Не позволяя себе передумать, поднимаю руку и провожу по символам пальцем. От моего прикосновения кожа Всадника покрывается мурашками.

Руки Войны крепче сжимаются на моей талии, и он просыпается. На его губах медленно появляется беззаботная улыбка. Интересно, сколько еще раз я увижу сегодня его улыбку? С ужасом осознаю, что начала предвкушать подобные моменты. Всадник почти не улыбается, поэтому каждая победа доставляет мне извращенное удовольствие. Акцент на извращенное.

– Жена, ты привыкаешь находить путь в мои объятия.

И судя по выражению его лица, Война не собирается отучать меня от этой привычки.

– Ты сам встретил меня на середине этого пути, – возмущаюсь я. Чувствую себя ужасно, как будто это я бегаю за ним, а не наоборот.

Война дарит мне очередную сонную улыбку, которая согревает сердце.

– А как же иначе? – соглашается он. – Во сне я не настолько сдержан.

Он по-прежнему не отпускает меня, а я не пытаюсь вырваться из объятий. Думаю, мы оба не желаем прерывать этот момент.

Всадник поднимает руку и проводит пальцем по шраму у основания моей шеи.

– Откуда он у тебя?

Этот вопрос уничтожает всю атмосферу.

Взрыв гремит в ушах, сбивает с ног ударной волной, я падаю в воду.

Тьма. Пустота. А затем…

Судорожно хватаю воздух ртом. Повсюду вода, огонь, и… и… О, эта боль. Только боль. Ничего кроме боли.

Я зажмуриваюсь, сопротивляясь воспоминанию, а когда открываю глаза, прошлое уже вновь аккуратно убрано в дальний угол.

– Разве это важно? – спрашиваю я.

Глубокие темные глаза Войны встречаются с моими.

– Важно.

– Просто несчастный случай, – хмурюсь я. – У меня и другие шрамы есть.

Сказать такое было, конечно, не лучшим решением. В глазах Войны вспыхивает жажда. Кажется, он готов сорвать с меня одежду и изучить каждый сантиметр кожи, будто карту. Взгляд Всадника скользит вверх по моей шее. Я встречаю этот взгляд и уже не отвожу глаз. Как и он. Вижу золотые искорки на его радужках. Замечаю даже, что во взгляде Всадника сейчас совсем нет жестокости. В его глазах осталось лишь неприкрытое желание. Мое дыхание учащается, сердце начинает колотиться быстрее, и я хочу его, хочу его, хочу его. Я думала, сон все изменит, но нет.

Лицо Всадника так близко. Слишком близко.

Это я сокращаю расстояние между нами. Тянусь к нему губами. Чистый, искренний порыв.

С меня достаточно, хватит бегать от него…

Вкус его губ такой, каким я помню – дым и металл. И в отличие от остального тела, губы Войны мягкие и податливые. Поцелуй должен был быть нежным, но Всадник перехватывает инициативу, обрушивается на меня, как ураган. Он целует меня с той же страстью, какую выплескивает в бою.

Война рывком переворачивается, и вот я уже лежу на спине, а он нависает сверху, прижимая меня к земле. Всадник не опускается на меня всем весом, но его тело все равно кажется таким же тяжелым и твердым, как танки, ржавеющие на свалках Иерусалима. Я бесстыдно прижимаюсь к нему, едва сдерживая стон.

Вдалеке раздается медленный стук копыт, но внимание мое сосредоточено на Войне, на его руке, что опускается ниже и обхватывает мою грудь. Я стараюсь сдержаться, но с губ срывается хриплый стон.

Война на секунду разрывает поцелуй, выдыхая:

– Жена, я не жил до этого момента. Ты должна снова издать этот звук.

Он заметил?!

Цок, цок, цок, цок.

Губы Всадника снова сливаются с моими, а рука возвращается на грудь. Я подаюсь вперед бедрами, трусь о него так, словно от этого зависит моя жизнь.

Цок, цок, цок, цок.

Все, это случится здесь и сейчас. Запрет на секс официально отменен. А с последствиями этого решения я разберусь позже.

Нас накрывает тень. Когда я все же удосуживаюсь поднять глаза, то вижу коня Войны, он стоит над нами и, склонив голову, обнюхивает волосы Всадника. Привязать своего скакуна Война не потрудился, и теперь его чертов конь портит нам весь кайф.

Война отрывается от меня.

– Деймос, – стонет он раздраженно, отталкивая морду жеребца.

С виноватым взглядом Война скатывается с меня, чтобы разобраться с конем. Я сажусь, стряхивая пыль с волос и одежды, лишь слегка досадуя из-за того, что сделала. Перевожу взгляд на Всадника, который общается с конем, поглаживая его по морде и шее.

Раньше мощный боевой конь с кроваво-красной шерстью казался мне чудовищем, но сейчас он больше похож на несчастного малыша, которому нужно внимание отца.

Есть в лошадях что-то такое, чего велосипед дать не может. Вот бы еще они не гадили повсюду.

Я собираюсь подойти к Войне и его коню, но вдруг слышу какой-то гул. Прищурившись, смотрю на дорогу, и замечаю неясные очертания у самого горизонта.

Вот оно что! Деймос хотел не помешать нам, а предупредить.

Армия Войны приближается.

Глава 25

Тем же вечером я решительно выхожу из своей палатки.

Заброшенный аванпост, рядом с которым мы с Войной разбили лагерь, окружен палатками. Мгновения наедине, которые нам достались, в прошлом. Уже два часа назад здесь все забито людьми и палатками.

Краткая боль потери, охватившая меня, тут же сменяется нарастающей нервозностью. Прикусив щеку изнутри, смотрю на палатку Всадника. У меня есть план. Жалкий, недоработанный, но все же план. Когда я думаю о нем, немного сводит живот.

Зато, если все получится, ты перестанешь чувствовать себя… такой раздавленной.

Через день или два Война собирается напасть на очередной большой город. Нужно успеть осуществить мой план до того, как он это сделает.

Я делаю шаг в сторону его шатра и замираю, сомневаясь. План может подождать и до завтра… С другой стороны, если отложу, то уже не наберусь смелости. И я устремляюсь к шатру Войны, а сердце отчаянно бьется в груди.

Ночь теплая и тихая. Меня окружают звуки лагеря – негромкий треск факелов, отдаленные раскаты смеха, мягкое трепетание ткани, из которой сделаны шатры. При других обстоятельствах эти звуки казались бы успокаивающими. Боже, неужели я действительно собираюсь это сделать?

Всадники Фобоса, которые обычно стоят на страже, куда-то подевались. Я подхожу к палатке и слышу внутри несколько голосов.

Колеблюсь, ломая руки. Я задыхаюсь от волнения, ладони стали липкими. Возможно, сейчас, действительно, не самое подходящее время.

Изнутри доносится тихий голос Всадника, и мой желудок буквально скручивается в узел. Еще можно отказаться. Он никогда не узнает.

Будь храброй.

Слегка отодвигаю брезентовый полог, совсем чуть-чуть. Всадник внутри – слушает, как его воины обсуждают вторжение в Эль-Ариш, следующий город в списке.

– С севера город отрезан океаном, с юга – пустыней, – говорит один из Фобосов. – Мы вторгнемся с востока, оставив жителям единственный путь отступления – на запад. Возможно, лучше разделить армию и атаковать с обеих сторон?

Мрачно разглядываю Фобоса, который рассуждает о том, как лучше уничтожить целый город. Война изучает карту, его грудь обнажена, татуировки сияют подобно рубинам.

– Есть еще пятьдесят пятое шоссе, о нем тоже не стоит забывать, – к обсуждению присоединяется женщина в форме, водя пальцем по участку карты. – Шоссе уводит в пустыню, но люди в отчаянии могут воспользоваться им, чтобы бежать на юг…

Чья-то рука грубо хватает меня за плечо.

– Шпионишь? – рычит мужской голос за спиной.

Оборачиваюсь и вижу еще одного Фобоса. Кажется, его зовут Узейр. И выглядит он очень сердитым. Он вталкивает меня в шатер. Всадник и его воины поднимают глаза.

– Я поймал вашу женщину рядом с шатром. Она подслушивала, – заявляет Узейр.

Взгляд Войны скользит по мне и только затем обращается к мужчине.

– Уходи.

Солдат колеблется. Видимо, он рассчитывал, что его похвалят или наградят. Узейр кланяется военачальнику, как деревянный, и уходит. Остальные следят за Всадником, ждут его распоряжений.

Война кивком указывает им на выход из шатра. Ни говоря ни слова все покорно выходят, по пути бросая на меня суровые взгляды. Среди людей Войны союзников у меня нет. После того, как все ушли, Всадник еще некоторое время смотрит им вслед.

– Если хочешь узнать мои планы, просто спроси, – наконец произносит он.

При этом мы оба знаем, что полученную информацию я использую исключительно для того, чтобы помешать ему.

– Я здесь не для этого, – говорю я.

– Зачем же тогда? – спрашивает он, отходя от карты. В глазах Всадника светится интерес.

Будь храброй. Будь храброй. Будь храброй.

Война подходит ближе, и я смотрю на него. Принимаю всего, от внушительной фигуры до темных глаз и острых скул, от резкой линии подбородка до широкого обнаженного торса. Все в нем создано, чтобы обрывать жизни.

Я открываю рот…

Спасайся.

– А знаешь, неважно, – слова сами срываются с языка.

«В следующий раз», – обещаю я себе.

Но стоит двинуться к выходу, как Война хватает меня за руку, заставляет обернуться. Он вглядывается в мое лицо.

– У тебя такой взгляд…

И какой же?

– Скажи, зачем ты пришла, – приказывает он.

Я смотрю сначала на его руку, сжимающую мою, затем на лицо.

Давай, женщина. Просто скажи это.

– У меня к тебе предложение, – выдыхаю я.

– Предложение, – повторяет Война. В его голосе слышен намек, от которого мои щеки вспыхивают.

Если кто и знает толк в сделках, то это Война. Противоборствующие стороны встречаются, ведут переговоры, а утром возобновляют конфликт.

Всадник смотрит на меня с растущим напряжением.

– Ну и что же ты предлагаешь, жена?

Глядя на него снизу вверх, я подхожу ближе. Осторожно кладу ладонь на грудь.

– Думаю, ты хочешь этого, – тихо говорю я, не в силах точно сформулировать, что именно предлагаю. – И даже больше.

Намного больше.

Война глубоко дышит, глаза его горят. Он не отрицает своего желания.

– Это и есть твое предложение? – спрашивает Всадник.

Мой ужасный план.

Я киваю.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он глубоким и звучным голосом.

Он готов заключить сделку.

Прерывисто вздыхаю. На это я и надеялась. Все страхи бледнеют по сравнению с этим.

– Перестань поднимать мертвецов, – говорю я.

Я не прошу Войну положить конец его проклятому крестовому походу. Я хочу только, чтобы он не убивал всех до одного. Может быть, кто-нибудь сумеет выжить. Уж лучше пусть выживет хоть кто-то, чем совсем никто.

Война закрывает глаза и накрывает мою ладонь своей, крепче прижимая ее к груди.

– Хорошее предложение, – Всадник распахивает глаза. – Никогда еще я не испытывал такого искушения…

Чувствую, как моя надежда взмывает в небо…

– …но нет, Мириам, я на это не соглашусь.

…и камнем обрушивается на землю.

Кровь приливает к моим щекам. Как же глупо было рассчитывать, что его так легко удастся убедить… А я-то думала, что мое тело стоит дорого. Чувствую себя жалкой. Было и так унизительно предлагать себя – но, чтобы от меня еще и отказались?.. Внезапно я начинаю злиться – в основном, на себя, но и на Войну тоже. Пытаюсь выдернуть свою руку, но он держит ее в плену.

– Так быстро уходишь? – спрашивает Всадник.

Я бросаю на него мрачный взгляд, но у Войны это вызывает лишь зловещий смех.

– Правильно, ненавидь меня, дикая женщина! В гневе ты такая живая. – Удерживая меня за руку, он добавляет: – Вот теперь можно поторговаться.

– Я не собираюсь торговаться. Прими мое предложение или откажись и отпусти меня.

Война не обращает на мои слова никакого внимания.

– Что, если мы чуть дольше задержимся между городами? – предлагает он. – Выиграешь своим собратьям немного времени.

Несколько дней? Если придется отдаваться Всаднику, когда и где он пожелает, я намерена выиграть годы – даже десятилетия – человеческой жизни. Не дни.

– Слишком мало.

Война смотрит на меня с жестокой улыбкой.

– Быстро ты переходишь от торга к требованиям.

– А ты так же быстро их отвергаешь, – огрызаюсь я.

Всадник отпускает мою руку, но лишь за тем, чтобы провести большим пальцем по моей нижней губе. Затем наклоняется ближе.

– Ты все равно отдашься мне. Ты предназначена для меня, ты мой трофей.

Теперь моя очередь жестоко улыбаться.

– Все может быть, – отвечаю я. – Возможно, ты получишь меня, а может, и нет. Но это случится не сегодня. А могло бы.

Глаза Войны темнеют. О, задела за живое, да? Какая жалость. Я направляюсь к выходу и почти добираюсь до полога, когда Война произносит:

– Голубятни.

– Что? – Нахмурив брови, оглядываюсь.

Война делает шаг вперед.

– Я не буду сжигать голубятни.

Мое сердце бьется все быстрее. Голубятни, лучшая система связи между городами. Если удастся их сохранить, можно будет предупредить другие города о приближении Войны. У людей будет время бежать до того, как явится Всадник.

Я пристально смотрю на Войну.

– Это что, какая-то уловка? Ты же не собираешься дать мне слово, а потом убить птиц каким-нибудь другим способом?

Кажется, Война доволен моим вопросом. Возможно, Всаднику с его стратегическим умом нравится, когда его проверяют. Но увы, лично я нахожу все это очень утомительным.

– Я не стану мешать своим людям убивать птиц, – говорит он, – но и прямого приказа уничтожать голубятни не дам.

Это максимум, чего я смогла добиться. И, черт побери, это гораздо лучше, чем первое предложение Войны. Я медленно киваю. Киваю, прежде чем успеваю по-настоящему обдумать остальные последствия этой сделки. Те, что очень дорого мне обойдутся.

– Хорошо, – отвечаю я тихо. – Я согласна.

Жесткий взгляд Всадника встречается с моим. Война едва заметно кивает:

– Хорошо. Сделка заключена.

Он взглядом обшаривает мое тело, в глубине его глаз вспыхивает пламя.

– А теперь иди ко мне, – говорит он. Его голос становится более хриплым. – Покажи, что я приобрел.

Глава 26

Это все на самом деле.

Я не ожидала, что все произойдет так быстро. Честно говоря, я вообще ничего подобного не ожидала, а потому, наверное, до сих пор в шоке.

Прерывисто вздыхаю. Делаю пару нетвердых шагов по направлению к Всаднику – в груди бурлит смесь тревоги, трепета и какого-то извращенного предвкушения.

Его ладонь касается моей щеки, я вздрагиваю. Теперь, когда известно, чем мы займемся – на что я сама согласилась, – кажется, что меня буквально бьет током от его прикосновений.

– Я много раз представлял себе это, жена, – шепчет Всадник, поглаживая большим пальцем мою кожу.

Он неторопливо впитывает взглядом каждую черточку моего лица. Меня бьет дрожь. Война склоняется ближе, его губы замирают в миллиметре от моих и, когда мне кажется, что они вот-вот встретятся, он произносит:

– Прикоснись ко мне.

Я судорожно вздыхаю. Подняв руку, нежно касаюсь его лица. Сомневаюсь, что Война имел в виду именно это, но он не возражает. Продолжает смотреть на меня обжигающим взглядом.

Что скрывается за красивым фасадом? Можно было бы назвать Всадника Злом, но я видела зло, которое делали люди. Зло процветает, жестокости и насилию нет конца. Не думаю, что Война настолько порочен, хоть иногда он поражает своей безжалостностью.

Провожу пальцами по его высокой скуле, вниз по линии подбородка и спускаюсь к шее. Рука движется все ниже и наконец возвращается на прежнее место – прямо под грудными мышцами. Война закрывает глаза, выдыхает. У него тело воина, что неудивительно. И вроде бы в этом нет ничего особенного – просто тело, каких немало. Но сегодня, когда мне предстоит ощутить его прикосновения, я вдруг замечаю его.

Смотрю на его грудь, на эти светящиеся знаки. Почему я так нервничаю? Почему веду себя так странно? Может быть, просто поцеловать его?

– Ты уже делала это? – спрашивает Всадник, открывая глаза.

Я киваю, отвожу взгляд. Но не уточняю, что опыт есть, но совсем небольшой.

– А ты? – глупый вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.

Война заставляет меня поднять голову и встретиться с ним взглядом.

– М-м-м, – бормочет он. Видимо, это его способ говорить «да».

Прежде чем Всадник сделает что-либо еще, а неловкость окончательно овладеет мной, вновь прижимаю руки к его груди. Не обращая внимания на дрожь, глажу ее ладонями. Под моими пальцами кожа Войны покрывается мурашками. Удивительно, неужели это от моих прикосновений? Опускаю ладони ниже, тянусь к его штанам, и уже готова перейти к главному, но Всадник перехватывает мои запястья.

– Погоди.

Что? У меня от нервов колени подкашиваются, а он предлагает подождать?

Не отпуская руки, Война тянет меня к небольшому столику, на котором стоит полный графин. Откупорив пробку, разливает напиток по бокалам и один протягивает мне. Другой берет сам.

Я беру бокал обеими руками. Алкоголь поможет расслабиться, и мне не помешает слегка притупить ощущения.

Делаю большой глоток. Вкус у напитка острый, резкий, и у меня, честно говоря, даже не получается разобрать, что мы пьем. Но алкоголь мгновенно согревает, так что я делаю еще один глоток. Может, стоит напиться, станет легче… Мне нравится эта идея. Я запрокидываю голову и залпом, морщась, допиваю обжигающий напиток.

Война внимательно наблюдает. Не сводя с меня пристального взгляда, садится на стул. Я жду насмешек по поводу того, что так нервничаю, но Война лишь делает большой глоток напитка и отставляет бокал в сторону. Затем он забирает и мой бокал.

Всадник притягивает меня к себе за бедра, и теперь я стою между его ног. Как бьется сердце! Не отрывая от меня взгляда, Война принимается поглаживать мою кожу большими пальцами. Ладони его медленно скользят по бедрам, задирая майку. От его прикосновений меня будто пронзает зарядом электричества. Никогда еще я не переживала таких острых ощущений.

Медленно, миллиметр за миллиметром он поднимает мою майку, под которой обнаруживается старый лифчик. Я завершаю дело, стягивая с себя майку и отбрасывая в сторону. Меня колотит от волнения, и это неприятно, ведь ничего еще не было.

Нужно взять все в свои руки.

С этой мыслью я наклоняюсь и сама целую Всадника. Какое сладкое облегчение! В то самое мгновение, когда наши губы сливаются в поцелуе, моя тревога превращается в страсть. Я обхватываю ладонями лицо Войны. Он стонет мне в губы, и весь тот мучительный темп, который Всадник сам задал нашей встрече, испаряется в один миг. Его пальцы запутываются в моих волосах, а губы жадно исследуют мои.

Мои ноги все еще подгибаются, так что приходится переползти на колени Войны, чтобы не рухнуть на пол. Я прижимаюсь к его обнаженной груди и вздрагиваю от прикосновения. Всадник притягивает меня к себе за бедра, и я ощущаю его возбуждение, натягивающее ткань штанов.

– Когда ты так близко, – рычит он, – я словно снова в Раю.

Даже не знаю, что ответить на это. Меня только что сравнили с Раем – а ведь о небесах Всадник знает не понаслышке. Но если честно, никто и никогда еще не относился ко мне так трепетно, как Война сейчас. И это чувство опьяняет, кружит голову.

Война прерывает поцелуй.

– Хочу увидеть твою прекрасную грудь, – хрипло говорит он.

Ошеломленная поцелуем, я затуманенным взором смотрю на него. Война срывает с меня лифчик, прежде чем я успеваю понять его слова. Мгновение, и моя грудь на свободе.

Я машинально поднимаю руки, пытаясь прикрыться, и волнение вновь охватывает меня. Но Война отводит мои руки в сторону, открывает темные соски. Его горящий взгляд ищет мой.

– Не о чем волноваться, жена моя.

Жена. От этого слова тяжелеет на сердце.

– Пожалуйста, не называй меня так. – Я думала, что привыкла, но ошиблась. Из его уст это слово звучит слишком интимно, я не смогу эмоционально отгородиться от того, что происходит между нами, если Война не прекратит.

– Даже не проси, я не соглашусь. Жена.

Прищурившись, смотрю на него. Рука Войны скользит по моей коже, обхватывает грудь. Удивительно, какие большие у него руки. Моя грудь целиком исчезает в его ладони. Большим пальцем он легонько щекочет сосок.

– Хочу оказаться в тебе, Мириам, – выдыхает он. – Только об этом и думаю последние дни.

Я вспыхиваю от его слов. Все мое естество требует продолжения, и немедленно. Война легко приподнимает меня, открывая себе доступ в мое тело. Чувствую, как его горячее дыхание касается моего соска, а затем на нем смыкаются мягкие губы.

Тело реагирует мгновенно. Я издаю стон и выгибаюсь, прижимаясь к груди Всадника. Губы его подобны греху, и между ног становится все более влажно с каждым новым прикосновением его языка.

Его стон раздается одновременно с моим:

– Жена. Этот звук…

Мне нужно еще. Но я спрашиваю:

– Что мне сделать? Чего бы тебе хотелось?

– Коснись меня. Там, где это принесет тебе удовольствие.

Хитрый приказ. Исполнить его, значит, подтвердить, что тело Всадника доставляет мне удовольствие. Но несмотря на то, что мои губы припухли от поцелуев, что я сама оседлала его колени, а трусики уже насквозь промокли, я не хочу получать удовольствие от Войны.

Но желание берет верх над телом. Я провожу ладонями по груди Всадника, по его плечам, рукам и спине. Касаюсь его везде. Тело Войны огромно, и я, рядом, кажусь крошечной. Всадник вновь издает стон и подается ко мне. Его губы скользят по моей груди, становятся все более требовательными, а руки – жадными. Я провожу пальцами по его темным волосам.

Яростный взгляд темных глаз Войны впивается в мой, ожесточается желанием. Всадник подхватывает меня и несет к постели, укладывает туда, где я спала еще совсем недавно. Простыни сохраняют аромат Всадника, все кажется таким знакомым и в то же время чужим. Я смотрю на Войну снизу вверх – он заслоняет собой весь мир. Еще несколько минут назад все это окончательно взвинтило бы мои нервы, теперь же я просто хочу его.

Всадник опускается рядом на колени, его взгляд прикован к моему. Руки тянутся к моим ногам, снимают ботинки. Война поднимается выше, его пальцы подбираются к моему поясу. Всадник расстегивает на мне брюки. Звук открывающейся молнии усиливает возбуждение. Он запускает пальца под брюки и белье, и медленно стягивает их, сантиметр за сантиметром обнажая мое тело.

Я слышу, как Война резко втягивает воздух сквозь зубы, его взгляд прикован к самому моему естеству, даже когда руки стягивают брюки все ниже – с икр и стоп. Всадник смотрит на меня, обнаженную, лежащую на его постели, и кажется, будто он загипнотизирован.

В следующее мгновение Война выпрямляется и тянется, чтобы снять свои тяжелые черные ботинки. Мышцы перекатываются под его кожей при каждом движении.

Он начинает раздеваться для меня, и это выглядит чертовски сексуально. Рубашки на Всаднике нет, он избавляется и от обуви. Его руки спускаются на пояс черных штанов. Война стягивает их, не отрываясь глядя на меня.

Я опускаю взгляд, и… ох! Я снова начинаю нервничать. Его член огромен. Достаточно огромен, чтобы заставить испугаться и причинить боль, если мы будем неосторожны.

Внезапно я остро чувствую свою неопытность. Во что я ввязалась? Уверена, у Войны было достаточно женщин, чтобы он заметил, что практики у меня маловато.

Но неуверенность не успевает вырваться из-под контроля, Всадник опускается на колени на край постели и накрывает мое тело своим. Его бедра оказываются меж моих разведенных ног, точно, как я представляла когда-то, грудь прижимается к моей, касаясь обнаженной кожи. В реальности все даже лучше, чем в моих воспаленных фантазиях.

Вокруг мерцают лампы, их дрожащий свет, танцуя, ложится на кожу Всадника. Несколько секунд он изучает меня взглядом:

– Теперь, жена, я могу дышать спокойно. Все так, как и должно быть.

Его губы находят мои, и этот поцелуй словно дарует мне жизнь. Война больше не просит коснуться его. Да это и не нужно. Прикосновение его губ разжигает в теле огонь, меня охватывает дикое, безрассудное желание.

Обвиваю его руками, мои ладони скользят по его спине. Мне не нужны его слова, чтобы почувствовать, насколько Всадник доволен – возможно, потому, что я прикасаюсь к его коже, а может быть, из-за самого этого собственнического жеста. Война углубляет поцелуй, и язык его сплетается с моим. Его член зажат между нашими телами, мне просто необходимо ощутить в себе его твердость.

Я горю. Сгораю изнутри. Дыхание становится все быстрее и прерывистей.

Провожу ладонями вниз по его спине: по изгибу поясницы, по скульптурным округлостям его задницы.

Хочу почувствовать его в себе.

Война улыбается мне в губы и целует так, будто умеет читать мысли.

– Тысячелетиями я жаждал этого, – его низкий голос вибрацией отдается на моей коже. – Тысячелетиями не получал и шанса.

Я выдыхаю, разрываясь между тем, как пугающе звучат слова Войны, и тем, насколько они сексуальны. Рукой проскальзываю между нашими телами и обхватываю член Всадника. Война шипит сквозь зубы:

– Бога ради, Мириам, твои руки…

И он обрушивается поцелуем на мои губы, толкаясь в мою ладонь. Приподнимаю бедра, направляя его в себя. Тяжело дышу, готовая ощутить…

– Нет, – заявляет Война, напрягаясь всем телом.

Нет?

Всадник слегка отстраняется, моя ладонь соскальзывает с его члена. Мне хочется плакать от неутоленного жара, сжигающего меня изнутри. От наслаждения меня отделяет пара толчков, а он отказывает мне в этом?

– Нет, пока ты сама не сдашься, – поясняет Война.

– Что? – я с трудом понимаю его. О чем он говорит? Я помню лишь, что когда-то Всадник упоминал о том, что мне придется «сдаться».

– Я желаю большего, чем твое тело, жена, но не получу всю тебя, пока ты сама не сдашься мне.

Что? Я прикладываю ладонь ко лбу. Что он имеет в виду?

Тишину нарушает лишь мое дыхание.

– Значит, секса не будет?

Пожалуйста. Возьми меня.

Глаза Войны мерцают в свете ламп. Он кладет руки мне на колени и раздвигает бедра, обнажая самые интимные места.

– Смотря что ты подразумеваешь под сексом.

А затем Всадник склоняется ко мне.

Глава 27

Боже мой, боже мой, боже мой!

– Что ты творишь? – я почти шепчу, но единственный ответ, который я получаю – медленный поцелуй внутренней стороны бедра.

Во рту пересыхает. У меня никогда еще подобного не было – никогда! – и, наверное, это просто паника. Сейчас я во власти Войны, полностью и безоговорочно. И власть его с самых первых секунд не знает на капли милосердия.

Пытаюсь пошевелиться, но Война удерживает мои ноги жестко и бескомпромиссно. Он смотрит на меня, неуклонно продвигаясь поцелуями ниже, к самому моему естеству.

– Расслабься, жена, тебе понравится.

Зачем он это делает? Предполагалось, что наш договор о сексе будет приносить удовольствие ему, а не мне.

Война прекрасно целуется, но я даже не знала, насколько, пока его губы не оказываются между моими разведенными бедрами. Он замирает, и я схожу с ума, не в силах выдержать это долгое, затянувшееся мгновение. А затем его губы встречаются с моей вагиной, и это… никогда еще я не чувствовала себя так! Извиваюсь, пытаясь ускользнуть от его поцелуя, не уверенная, что мне все это нравится. Я слишком беззащитна перед ним, ошеломляюще беззащитна. Губы и язык Всадника скользят, касаясь моего естества, нервные окончания, о которых я даже не подозревала, сходят с ума. Пытаюсь оттолкнуть его, но это все равно, что пытаться обрушить здание.

– Война, это уже слишком. Пожалуйста.

Чувствую, что он улыбается.

– Спокойно, жена, мы еще даже не перешли к лучшей части.

К лучшей части?

Я задыхаюсь от ощущений, но Война неумолим. Он лижет, прикусывает и сосет, мучает меня, пока я не начинаю задыхаться, стонать и беспомощно двигать бедрами навстречу его рту. И тогда его губы находят мой клитор.

– О боже.

Это было подобно взрыву бомбы. Я едва не кончила прямо здесь и сейчас. Мои пальцы запутываются в волосах Всадника, и он издает низкий одобрительный стон.

– Пожалуйста, Война… Пожалуйста… – Сама не знаю, о чем прошу, знаю лишь, что только Всаднику это по силам.

Он вводит в меня палец, и больше мне не нужно ничего. Вскрикиваю, когда неистовый оргазм пронзает меня.

– Война… – Мои руки крепче сжимают его волосы, а по телу проносятся все новые волны наслаждения. С моих губ срываются смущающие, отчаянные звуки, и нет, я не в порядке. Я двигаюсь навстречу Всаднику снова и снова, а его язык длит это невероятное ощущение.

Только когда я перестаю вздрагивать, Война отстраняется. Смотрю на него так, словно вижу впервые. Всадник поднимается выше и дарит мне чувственный поцелуй. Я ощущаю свой вкус на его губах, я смущена и возбуждена, и не представляю, что делать. Все пошло совсем не так, как я предполагала.

Война ложится рядом, забирает меня в кольцо своих рук. Он обнимает меня. Черт возьми! У такой одинокой девушки, как я, нет защиты от подобных чар, особенно сейчас, когда я так уязвима.

Но едва переведя дыхание, я вдруг понимаю: теперь моя очередь. Сомневаюсь, что Война попросит об этом, но голубятни слишком важны… Ради них, в первую очередь, я и заключила эту сделку.

Всадник пальцами вычерчивает круги на моей спине, когда я опускаю руку и обхватываю его возбужденную плоть. Его член все еще болезненно тверд. Член дрожит, а тело напрягается.

Я двигаюсь вниз, вдоль светящихся татуировок, пресса и дразнящего треугольника мышц у самого паха, и опускаюсь на колени между его бедрами. Моя ладонь по-прежнему сжимает напряженный член.

Война привстает на локтях.

– Жена. – Глаза Всадника блестят.

– Сделка есть сделка, – говорю я и двигаю рукой вверх и вниз по его члену. Его бедра дрожат от напряжения.

– Ярость господня! – едва слышно ругается он. – Что именно ты собираешься сделать…

Он резко умолкает, когда мои губы обхватывают головку его члена. Война стонет, двигая бедрами навстречу моему рту. Он огромен, а я неуклюжа и совершенно не знаю, что и как делать, но Всадник стонет и дрожит, а значит, хоть что-то я точно делаю правильно.

– Милость к падшим! Я никогда… не испытывал подобных ощущений, – его слова переходят в стон.

Что ж, либо он льстит мне, либо во мне пропадает опытная проститутка, но Война, похоже, действительно наслаждается процессом. Я нахожу правильный ритм, и пальцы Всадника зарываются в мои волосы, притягивая ближе к себе.

– Попасть в плен твоего рта – самая изысканная боль, жена моя.

Рада, что он так думает, потому что его член, похоже, сломает мне челюсть. Набравшись смелости, касаюсь его мошонки.

– Мириам…

Член Войны напрягается у меня во рту, и он кончает, кончает и кончает. Ощущаю вкус его спермы на языке – и что теперь делать, глотать? – но это уже неважно, потому что я и так сглатываю, а Война издает сексуальные, полные удовольствия стоны, продолжая толчками входить в мой рот.

Целых пять жарких секунд я чувствую некую гордость за свой оральный подвиг, пока не осознаю, что произошло: я сделала минет самому Всаднику Апокалипсиса, и теперь его нечеловеческая сперма внутри меня. Почти уверена, что ни то, ни другое ничего хорошего не предвещает.

Война притягивает меня к себе, отвлекая от тревожных мыслей.

– Мне известны все языки мира, жена, – говорит он глубоким, хриплым после секса голосом, – но я не могу найти слов, чтобы описать, что чувствую сейчас.

Я поднимаю голову, ловлю взгляд темных глаз Всадника и нежно целую его в губы. Война гораздо добрее, чем я представляла. «Но это не меняет его сущности», – ворчит мой внутренний циник. А следом накатывает чувство вины за все, что было и еще будет между нами. Хуже того, я действительно желала продолжения по своим, эгоистичным причинам. Что ж, по крайней мере, теперь голубятни никто не тронет.

Я еще долго лежу в объятиях Всадника. Достаточно долго, чтобы дыхание успокоилось, а разгоряченные тела успели остыть. Рассматриваю мерцающие татуировки Войны. Как и прошлой ночью, мне хочется думать о нас по-новому, хотя бы ради того, чтобы облегчить свою вину. Хочется помечтать о том, что меня ждет впереди: этот мужчина, достойная жизнь, больше никаких сражений и еще много всего, чего в обычной жизни я никогда не получу. Мечты захватывают меня всего на несколько минут. Когда реальность становится невозможно игнорировать, я медленно поднимаюсь.

Едва я начинаю вставать с кровати, как Война обхватывает меня за талию и тянет обратно.

– Куда ты? – спрашивает он, обжигая ухо горячим дыханием.

Я бросаю на него удивленный взгляд. Разве не очевидно?

– К себе.

– Нет, – отвечает Всадник.

Секунду я лежу, прижавшись спиной к его груди.

– Но мы так не договаривались, – напоминаю ему.

– Твои прикосновения, – отзывается Война. – Вот о чем мы договаривались. И мне нужны они все, без исключения, даже тогда, когда я не касаюсь тебя там губами.

У меня горят щеки. Не знаю, что ответить. Я не планировала спокойно лежать и обниматься с этим монстром. Война начинает покрывать поцелуями мою грудь и ниже. Кажется, он и не планирует просто обниматься… Губы Всадника касаются моего пупка.

– Теперь все будет иначе, – шепчет он мне на ухо.

Меня бросает то в жар, то в холод, происходящее кажется мне то правильным, то неправильным. А губы Войны опускаются все ниже и ниже…

– Опять? – спрашиваю, затаив дыхание. – Но я не готова…

Он накрывает поцелуем мой клитор, и я выгибаюсь навстречу этому прикосновению. Боже, на что я согласилась?

– Да, Мириам, опять. Мы сделаем это. А затем еще раз. И еще. – Он отстраняется, окидывая взглядом изгибы моего тела. – Я с нетерпением жду исполнения нашей сделки, жена моя.

Я просыпаюсь на рассвете, солнце еще только собирается показаться над горизонтом. Я в плену объятий Войны, тело кажется измотанным и израненным после всего, что было этой ночью.

Всадник крепко спит рядом. Мой взгляд падает на его губы, и щеки снова вспыхивают жаром. Мышцы бедер болят, а между ног все слишком чувствительно. Я выскальзываю из постели, натягиваю разбросанную одежду. Направляюсь к выходу. Останавливаюсь, чтобы в последний раз посмотреть на Всадника. Резкие черты его лица во сне смягчились, Война выглядит почти счастливым. Я чувствую, как что-то внутри меня трепещет при виде этой картины, но тут же накатывает ужас.

Нет, между нами всего лишь секс. Все остальное лишь разобьет мне сердце.

Глава 28

Сижу в своей палатке, обхватив руками подтянутые к груди колени и прижав палец к губам – я думаю. Сегодня мне не удается отвлечься, занимаясь изготовлением луков и стрел. Стоит закрыть глаза, клянусь – я тут же чувствую, как по коже скользят руки Войны, как прижимаются ко мне его губы. И каждый раз, слыша у палатки шаги, я вздрагиваю, уверенная, что это он. Но, похоже, сегодня он дал мне передышку.

– Мириам! Ты здесь? – звенит снаружи голос Зары.

Черт. Вот кого я меньше всего хочу сейчас видеть. И надо же, в тот единственный раз, когда мне нужно, чтобы ее задержали Фобосы, они ее пропустили.

– Ага, – слабым голосом отзываюсь я. – Я здесь.

Через несколько секунд полог приоткрывается, и она заглядывает внутрь.

– Что ты тут сидишь? Жарко же.

Прячусь! Я прячусь.

Вместо ответа выхожу из палатки.

Зара оглядывает меня с ног до головы, хмурится.

– Что с тобой такое? Паршиво выглядишь.

Я морщусь.

– Спасибо за честность.

– Не за что, – Зара хватает меня за руку. – Ты едешь завтра? – взволнованно спрашивает она.

Господи, вторжение. От одной мысли об этом меня начинает мутить.

– Ну да, наверное, – говорю вслух.

То, что меня вчера поимели, еще не гарантия, что я не буду пытаться остановить этих солдат при каждой возможности.

– Мириам, – она с силой сжимает мне руку. – Завтра я должна готовить еду, но мне очень, очень нужно поехать вместе с вами.

– Зачем? – недоуменно спрашиваю я. Быть солдатом означает убивать людей… и еще это означает, что тебя самого могут убить. Ни то, ни другое не кажется заманчивым.

– Моя сестра, – голос Зары дрожит и прерывается. – Она живет в Эль-Арише с мужем и сыном. Я должна их вывезти.

Мое сердце замирает.

– Ты уверена, что они там?

Идиотский вопрос. Конечно, она уверена.

Зара кивает.

– Ее муж Аазим – рыбак.

Рыбак…

На севере город граничит с океаном.

Я сжимаю ее пальцы.

– У него есть лодка?

– Кажется да, на паях с другими рыбаками…

За спиной Зары я замечаю направляющегося к нам Фобоса. Снова поворачиваюсь к подруге, лихорадочно соображая.

– Пожалуйста, – просит она, – если можешь хоть как-то помочь…

Воин уже поравнялся с нами, переводит взгляд с меня на Зару.

– Военачальник желает тебя видеть, – обращается он ко мне.

Я не свожу глаз с Зары. Снова пожимаю ей руку и принимаю решение.

– Я помогу, – киваю я. Обнимаю ее и шепчу на ухо: – Завтра с самого утра я буду ждать у твоей палатки. Будь готова и прихвати с собой оружие, какое достанешь.

Зара кивает и отстраняется.

– Спасибо, – тихо благодарит она.

Фобос поторапливает меня. Помахав Заре, спешу следом за ним. После долгого молчания я заговариваю с провожатым. Это тот самый воин, который протянул мне меч в день, когда я должна была казнить своих обидчиков.

– Как тебя зовут? – спрашиваю. У него добрые глаза, и в те несколько раз, когда я с ним общалась, он держался не так враждебно, как другие Фобосы.

– Гуссейн, – отвечает он.

Впереди появляется шатер Войны. Глядя на него, я густо краснею.

– А я Мириам, – рассеянно сообщаю я.

Всадник хочет продолжения. Я это чувствую.

При этой мысли меня начинает бить дрожь.

Гуссейн негромко смеется.

– Я знаю, кто ты, – говорит он.

Голос у него мягкий и совсем не презрительный. Я не привыкла к доброте – честно говоря, даже раньше, в Иерусалиме, доброта встречалась редко. Жизнь – это сплошные долги и обязательства. А доброта – странная штука, она нужна, только чтобы морочить людям голову.

Мы откидываем полог шатра. Гуссейн, поклонившись, отходит в сторону. Я должна войти одна.

И вот я в шатре Войны. Но сейчас все кажется другим. Здесь, в этом замкнутом пространстве, только я и Всадник. Здесь нет ни смерти, ни скорби и насилия, ни ужасов внешнего мира. В воздухе витают ароматы кожи и ароматических масел, напоминая о других, интимных вещах. Напротив меня, в кресле он сам, небрежно вертит в руке бокал вина.

– Мириам, – встретившись с моими, его глаза вспыхивают, и я буквально вижу, как он вспоминает нашу последнюю ночь.

Поставив бокал, он поднимается.

Вдохнув поглубже, я делаю шаг навстречу и задеваю рукой стол. С досадой смотрю на препятствие, но то, что я вижу, привлекает мое внимание. На столе расстелена карта Эль-Ариша, испещренная стрелками и пометками. Эту карту Война и всадники Фобоса изучали вчера. При всех своих сверхъестественных способностях Всадник все же нуждается в помощи смертных.

Война подходит ко мне вплотную.

– Не могу поверить, что есть люди, хранящие тебе верность, – говорю я, а сама вожу пальцем по надписям. Все они сделаны разным почерком.

– Всадники хранят верность не мне, Мириам. – Его дыхание на моей шее. – Они преданы возможности дышать.

От того, что он так близко, у меня мурашки по коже. Справиться со своей реакцией удается не сразу. Я отворачиваюсь от карты, упираюсь в стол. Чтобы посмотреть Войне в лицо, приходится запрокинуть голову.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я.

– Делаю что? – его взгляд прикован к моим губам.

– Воюешь. Убиваешь.

Война смотрит на меня с недоумением, как если бы я спросила, почему птицы летают, а сердце бьется.

– А почему мне этого не делать? Я здесь именно для этого. Это моя суть.

Это моя суть.

Я по-прежнему думаю о нем как о личности, а не как о сущности, но пытаюсь уразуметь, что он – война. Просто так уж вышло, что у него человеческое лицо.

– А ты можешь прекратить воевать и совершать набеги? – снова задаю вопрос.

– Я не перестану.

– Я спрашивала не об этом.

Война долго смотрит на меня, прищурив глаза.

– Да, жена, полагаю, я мог бы остановиться.

Если сам захочет, разумеется. Это немного усложняет дело – до сих пор я не была уверена, что у Всадника есть выбор.

Я прерывисто вздыхаю.

– У тебя есть лук и стрелы? – меняю я тему.

Война изучает меня.

– Есть, – осторожно отвечает.

– Можно мне взять их завтра?

– Завтра? – повторяет он. – Ты о битве? – Глаза Всадника сужаются. – Не ты ли только что убеждала меня, что стремишься к миру?

На это я не отвечаю. Боюсь ляпнуть что-то такое, из-за чего Война решит, что держать меня подальше от сражения будет разумнее. И уж точно безопаснее. Хотя… сомневаюсь, что мысли Войны вообще текут в этом направлении. Я же убедила его, что его бог меня защитит. Он наклоняется ближе, упираясь костяшками пальцев в стол, привлекает меня к себе.

– В кого же, милая моя жена, ты собираешься стрелять из моего лука и стрел?

Я стискиваю челюсти.

– В того, кто встанет у меня на дороге.

Уголки его губ ползут вверх.

– Я знал, что с тобой будет трудно, – он снова смотрит на мои губы. – Но это неважно. Позвал я тебя не за этим.

Я напрягаюсь.

– Я знаю, зачем ты меня позвал.

– Хорошо. Тогда хватит разговоров.

Война не ждет моего ответа. Не успеваю я глазом моргнуть, как его рука ложится на мой затылок, а его губы касаются моих.

Ничего не могу с этим поделать – у меня слабеют колени, и, чтобы удержаться на ногах, я хватаюсь за руку Всадника.

Война целует жадно и требовательно, запустив руки в мои волосы, его язык настойчиво прижимается к моим губам, пока я не раскрываю рот и не впускаю его.

Он приподнимает меня и сажает на край стола.

– Утром ты ушла слишком рано, мы даже не начали.

Рывком Всадник стаскивает с меня сапог, потом второй.

– Спешить некуда, – возражаю я, слегка задыхаясь.

Руки Войны тянутся к моим брюкам, расстегивают их и сдергивают – сначала к бедрам, потом вниз.

Он негромко смеется.

– О нет, спешить я не собираюсь.

Трусы отправляются следом за штанами. Всадник опускается на колени, прижимает меня к себе.

Боже мой, все сначала.

– Война…

Но тут я ахаю, забыв все слова.

Пройдет еще много времени, прежде чем мы снова заговорим. Много часов. Мы снова в постели Войны, я лежу, прижимаясь к нему всем телом. Он проводит пальцами по моей спине.

– Твоя кожа мягче, чем я представлял, – говорит он. – Такая нежная, моя смертная невеста.

Я подбородком упираюсь в его грудь. На таком близком расстоянии я снова поражаюсь тому, насколько он… нездешний. А ведь казалось бы – всего лишь слишком велик, слишком свиреп, слишком притягателен.

Он не сияет в том смысле, как я всегда представляла себе ангелов во славе, и он явно не такой чистый и непорочный, какими их изображают, но в нем есть что-то чужое, иное. Определенно не демоническое, хотя мне очень хочется его демонизировать – по крайней мере, раньше хотелось.

Война замечает, как я его разглядываю, и улыбается немного удивленно.

– Если бы я не знал, что это невозможно, то подумал бы, что тебе так же приятно смотреть на меня, как мне нравится смотреть на тебя.

Я беру его за руку и сплетаю наши пальцы.

– Мне, действительно, нравится смотреть на тебя, – признаю я. Потом подношу его руку к губам и целую татуировки, одну за другой. – И прикасаться к тебе.

Ох, не надо бы говорить ему такое, особенно потому, что уж очень правдоподобно эти слова звучат для моих собственных ушей.

Лицо Войны меняется, почти незаметно. А может, дело просто в выражении его глаз. Обхватив меня руками, он переворачивается так, что я оказываюсь под ним.

– Прикасайся ко мне сколько угодно, жена.

Я вожу пальцем по его отметинам, внезапно чувствуя себя собственницей и, в то же время, робея.

– Сколько раз у тебя это было? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

Мой тон не обманывает Всадника. Нависнув надо мной, он всматривается мне в лицо, его руки лежат по обе стороны от моей головы.

– Какое это имеет значение?

Это и не должно иметь никакого значения. Я сглатываю, он это замечает и впивается глазами в мою шею. Хмурит брови.

– Не понимаю, что я должен ответить. У тебя испуганный вид, жена.

Испуганный?

– Я не испугана, – обиженно заявляю я.

Чтобы испугаться, нужно быть эмоционально вовлеченным. Он снова хмурится.

– Почему люди этим интересуются? Я этого не понимаю, но, если ты действительно хочешь знать, то я занимался этим бесчисленное множество раз.

Я со стоном закрываю глаза рукой. Бесчисленное? У меня было четверо мужчин, и только один из них оказался ярким и запоминающимся во всех отношениях. И он теперь лежит на мне.

Всадник убирает мою руку от лица.

– Мириам, ты странная. Это правда имеет значение?

Я фыркаю.

– Ты должен бы знать, что это важно, – говорю я. Мое лицо пылает от стыда. Ну, то есть, я понимаю, что этот красавец – не человек, но он околачивался на земле достаточно долго, чтобы переспать с бесчисленным количеством женщин (а может, и с несколькими мужчинами). Как он может не знать, что людям такие вещи небезразличны?

– Хочешь узнать о других женщинах, которые у меня были? – переспрашивает он.

Конечно, хочу. Мне жутко интересно. И за это тоже стыдно. Я могу не отвечать – не знаю, что он там прочел на моем лице, но, похоже, загадку он разгадал.

– А, – говорит он, – ты и хочешь, и не хочешь. Как все это сложно.

Война смотрит на меня сверху вниз, и мне делается страшно оттого, как он красив с этими своими темными волосами и царственными чертами лица. Он вздыхает.

– У меня были десятки, много десятков людей, Мириам. Их лица слились в одно, я не могу вспомнить ни одного имени.

– Кто-то из них до сих пор в твоей армии? – какой язвительный вопрос.

– Кое-кто.

Фу. Я корчу рожу. Почему-то это помогает – чуть меньше чувствую себя собственницей.

Он не твой, Мириам.

– А как они относятся к этому? – с трудом задаю очередной вопрос.

– К чему? – озадаченно спрашивает Война.

– К тому, что ты занимался сексом с ними, а теперь у тебя другая женщина?

Вид у Войны такой, будто он пытается отыскать смысл в полной бессмыслице.

– Почему это должно меня беспокоить?

Теперь моя очередь смотреть на него с изумлением. Хотя – а, правда, разве это должно его волновать? Всадник рос не среди людей, откуда ему взять понимание этических норм и табу… Видимо, на другой ответ мне рассчитывать не приходится.

– А что насчет тебя? – вдруг говорит он.

– А что насчет меня? – спрашиваю подозрительно.

– Хочу знать про других мужчин, с которыми ты была.

– Нет! – ответ вырывается у меня мгновенно.

Война улыбается, проводит пальцем по моим губам.

– Этого мало.

– Зачем тебе это нужно? – я задаю тот же вопрос, который он задал мне всего несколько секунд назад.

Всадник смотрит мне в глаза, и одним взглядом останавливает мои глупые мысли.

– Я насладился тобой. Я собираюсь войти в тебя. Я хочу знать, кто еще был там.

Как странно. Казалось, он искренне не понимает, чего я от него хочу, когда я приставала к нему с этим же вопросом, а теперь вдруг сам хочет узнать историю моих романов… Откуда вдруг такая, очень человеческая реакция? Реакция собственника…

Я качаю головой.

– У меня были отношения с тремя мужчинами. И только… – я набираю в грудь воздуха и с трудом заставляю себя продолжать: – И только с одним у меня был секс.

Да и то всего два раза. Сложно крутить любовь, когда противозачаточных не достать.

– И кто это был? – выражение лица Войны становится более кровожадным.

– А кто был у тебя? – парирую я.

Если Война ждет, что я расскажу ему о своем сексуальном опыте, то и я жду от него того же. Он зловеще улыбается.

– Очень много тех, кто тянется к власти, хочет получить ее любой ценой. Это заманчиво, соблазнительно – как съесть десерт до ужина. Все, кто у меня был, сами приходили ко мне и предлагали себя. Нет ничего приятнее совокупления после битвы.

Не могу понять, пытается ли Война меня этим оттолкнуть, или просто поглощен своими извращенными мыслями.

– Но в конце концов, – продолжает он, – все они были только для секса, не более того. До сих пор я никогда не имел дела со сложными чувствами.

Это он меня имеет в виду.

– Так зачем начинать сейчас?

– Потому что ты здесь. Окажись ты рядом в тот день, когда я проснулся, я начал бы тогда. Дело вовсе не в том, когда, а в том, кто мешал моему сердцу проснуться.

Я была готова к тому, что Война вот-вот оттолкнет меня, но теперь чувствовала, что не готова к этому. Его слова выводят меня из равновесия, от них мне немного не по себе.

– И что ты думаешь об этом? О том, что твое сердце проснулось? – осторожно спрашиваю я, глядя на него.

– Я в восторге, – снова такой же твердый ответ, к которому я не готова.

Он наклоняется ближе.

– Это так же захватывающе, как война.

Поздно ночью, когда лагерь давно заснул, я выскальзываю из объятий Войны и выхожу из шатра. Всадник говорил, что хочет в день битвы проснуться рядом со мной, но… не получается. Сексуальные утехи – это одно, проведенная вместе ночь – совсем другое.

Война, похоже, догадывался, что я собираюсь улизнуть, потому что, когда я вхожу в свою палатку, меня ждут лук и колчан, а рядом записка: «Чтобы смягчить твое сердце».

Глава 29

Задолго до восхода солнца я встречаюсь с Зарой у ее палатки. В лагере почти все еще спят, но она уже на ногах.

– Я боялась, что ты забудешь, – признается подруга, увидев меня. Она полностью одета, и очень нервничает.

– Этого просто не могло быть, – говорю я.

Не сейчас, когда речь о спасении ее родных. Чего бы только я сама не отдала за такую возможность. Я поправляю висящий на плече лук.

– Вот что мы сделаем, – начинаю я без предисловий. – Я получу лошадь, а возьмешь ее ты.

Иначе ей лошадь не достать.

– Поедешь вместе с другими всадниками, и таким образом получишь фору.

В город она войдет уже после всадников Фобоса, зато не будет плестись в конце войска с пехотой – где буду я.

– Как только разыщешь сестру и ее семью, дай им на сборы десять минут, не больше – пусть берут только самое необходимое. Не забудь про еду, воду и одеяла. Потом отведи их в доки, – я делаю глубокий вдох. – Пусть возьмут лодку твоего зятя и плывут прочь, подальше отсюда. И остаются там как можно дольше.

Даже когда закончится битва, здесь еще долго будут бродить зомби. Может, даже, останутся навсегда. Если родные Зары вернутся, они погибнут.

– И не давай никому повода на тебя напасть, – добавляю я.

Я видела в Ашдоде, как воины бросались друг на друга без всякой причины. Здесь нет верности, боевой дружбы, а Всаднику плевать, что ряды его солдат редеют. Желающих занять их место более чем достаточно.

Кивнув, Зара снова обнимает меня.

– Спасибо, Мириам. Большое тебе спасибо.

– Не умирай, – говорю я, обнимая ее в ответ.

– Я и не собираюсь.

Я получаю лошадь и незаметно передаю поводья Заре. Будь это обычная армия, такой непродуманный план не сошел бы мне с рук. Но в постоянно меняющейся армии Войны все мы привыкли, что не знаем в лицо тех, кто сражается с нами рядом.

– Есть какое-то место, где я могу тебя найти? – спрашиваю Зару. – Ну, знаешь, на случай если тебе нужна будет помощь или что-то пойдет не по плану?

Она колеблется – потому, я уверена, не хочет даже думать о таком варианте. Но потом кивает.

– Мои живут в западной части города, недалеко от доков. Там рядом с пляжем растет несколько пальм… – она умолкает. Готова поспорить, что она сама плохо помнит, как выглядит это место.

– Я постараюсь отыскать тебя, хотя мы можем и разминуться.

Солдат окликает нас и машет Заре, показывая ей, чтобы присоединилась к другим конным солдатам. Улыбнувшись на прощание, она забирается в седло и направляет лошадь к другим всадникам. Меня потряхивает от адреналина. Надеюсь, все получится.

– Вот ты где, – раздается позади меня голос.

Я оборачиваюсь и встречаюсь глазами с Гуссейном, одним из всадников Фобоса. Он вооружен до зубов.

– Война тебя ищет. Утром тебя не было в шатре.

Звучит почти как обвинение, но только почти, так что я не трачу силы на объяснения.

Гуссейн кивает в сторону лагеря.

– Сюда. Военачальник хочет видеть тебя до отъезда.

И он ведет меня назад, к шатру Всадника. У входа в свете факела я вижу Войну, он проверяет подпругу своего коня.

Теперь я знаю, что Деймоса держат отдельно от других лошадей. У него слишком независимый нрав, и его выпускают в отдельный загон, либо он бродит на свободе.

Всадник поднимает голову, встречается со мной взглядом и заметно расслабляется. Оставив коня, он идет ко мне и накрывает мои губы своими. Я удивленно поднимаю брови, хотя и отвечаю на поцелуй. Да, мы договаривались об этом – о близости, – но я не ожидала, что он будет демонстрировать это на людях. А надо было ожидать. Всадник хочет, чтобы люди видели, что я для него что-то значу. Но я с этим не согласна.

Оторвавшись от меня, он дотрагивается до моего лука.

– Вижу, ты нашла мой подарок.

Подарки, поцелуи. Боже, во что я превращаю этого парня?

– А где твоя лошадь? – спрашивает он, оглядываясь.

– Я хочу войти в город пешком.

Война щурится, и на один, довольно тревожный миг мне кажется, что ему уже известно о том, что я получила лошадь.

Он обхватывает меня за шею.

– Береги себя, жена. И постарайся не лезть в самое пекло.

Еще один быстрый поцелуй, и вот он уже шагает обратно, к своему кроваво-красному коню. Я смотрю, как он вскакивает в седло. Всадник похож на свирепого завоевателя из далекого прошлого – гигантский меч за спиной, кожаные доспехи поскрипывают при движении.

Бросив на меня последний долгий взгляд, он пятками ударяет Деймоса по бокам и скачет к колоннам воинов, которые ждут его. Я иду следом, но медленнее, и, когда подхожу, войско уже начинает движение.

Так начинается мое второе вторжение.

Я отправляюсь в Эль-Ариш с пехотинцами и добираюсь туда в последних рядах. Уже издали вижу поднимающиеся в небо огромные клубы дыма. Сражение идет теперь внутри города, и улицы, по которым я прохожу, усеяны телами.

Наконец я вижу первую голубятню. Окружающие дома в огне, а она осталась нетронутой. Война сдержал свое слово.

Из любопытства заглядываю внутрь. На земле лежит мертвый человек, но клетки пусты. Никаких мертвых птиц. Но и живых тоже нет. Возможно, их выпустили на свободу, а может, они разлетелись с записками, оповещающими о случившемся.

Глядя на пустые клетки, чувствую прилив гордости. Но вот я снова выхожу из голубятни на улицу, а там… Кажется, уже весь город полыхает, люди кричат, мертвые тела лежат вдоль обочин. Мое соглашение со Всадником сейчас кажется мне ужасной глупостью. Все бесполезно…

Иду в глубь города, прохожу мимо горящей мечети и кафе, столы на открытой веранде перевернуты. Бегу мимо магазинов и жилых домов, мимо мертвых, которых жестоко и безжалостно превратят в зомби еще до окончания дня.

Впереди, в трех кварталах от меня, бушует битва. Многие пехотинцы устремляются вперед, прямо в пекло боя. Я двигаюсь медленнее, пытаясь вспомнить указания Зары. Мне нужно пробраться в западную часть города – вдруг моей подруге понадобится помощь.

Не пройдя и половины пути, я попадаю в самую гущу битвы. Всадники на конях рубят налево и направо. Люди кричат, мечутся – все это становится до жути однообразным.

Глава 30

На то, чтобы пересечь весь город, времени уходит больше, чем я рассчитывала. Улицы заполнены сражающимися людьми, хотя это больше похоже не на сражение, а на бойню. Мирные жители бегут, армия Войны преследует их и истребляет.

Я добираюсь до берега, и мое сердце замирает при виде океана. Эта кристально-чистая голубая вода похожа на сон.

Или на воспоминание.

Легкие вот-вот разорвутся. Солнечный свет над головой меркнет, хотя я бьюсь изо всех сил.

Открываю рот, чтобы позвать на помощь.

Вода заливается в…

Гоню воспоминание прочь и снова бреду по улице, которая тянется вдоль пляжа. На ходу замечаю плывущих в море людей… и вижу, что некоторые солдаты направляются к ним. Лодки кажутся точками на воде, многие перевернуты, возможно, теми, кто барахтается сейчас вокруг. Все хотят спастись.

– Мириам! Мириам! – зовет меня кто-то голосом, в которым слышна паника.

Поворачиваюсь на звук своего имени – это Зара. Она здесь, а ведь до западной окраины еще далеко. Этого уже достаточно, чтобы меня с новой силой охватило беспокойство. Но еще больше меня тревожит ее вид и то, как она, сгорбившись, привалилась к какой-то постройке на берегу, платок сполз ей на плечи и превратился в лохмотья.

Я бегу к ней. И только подойдя ближе, замечаю мальчика, малыша, безвольно повисшего на ее руках. В его груди стрела.

О нет.

Опускаюсь рядом с ней на колени.

– Я не смогла их спасти, – плачет она, уронив голову. – Я никого из них не спасла.

У меня внутри все переворачивается при виде раненого мальчика – должно быть, ее племянника. У кого-то поднялась рука на ребенка. Кто-то выстрелил ему в грудь, как будто его жизнь ничего не значит.

– Когда я добралась, они уже были там, – рыдает Зара.

Мы вторгнемся с востока и оставим жителям единственный путь отступления – на запад, – сказал один из воинов Войны, когда они разрабатывали план нападения. – Возможно, лучше разделиться и атаковать с обеих сторон?

По-видимому, армия Войны именно так и поступила.

– Мне очень жаль, Зара.

Мне даже в голову не пришло предупредить ее – впрочем, пользы от этого все равно не было бы. Я уверена, что она спешила изо всех сил, чтобы скорее добраться до своей семьи. Если уж она опоздала, значит, у них с самого начала не было никаких шансов. Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, смотрю на малыша. Я спала со Всадником, а чего добилась? Ни сестру Зары, ни ее зятя, ни племянника это не спасло.

Я кладу руку на мальчика и вздрагиваю от того, какая теплая у него кожа. Присмотревшись внимательнее, замечаю, что его грудь слегка поднимается и опускается.

– Он еще жив, – потрясенно выдыхаю я.

Зара плачет уже в голос и качает головой.

– Он не жилец – разве можно выжить с такой раной?

Я смотрю на то место, где стрела вонзилась в грудь ребенка. Одежда уже пропиталась липкой кровью. Рана смертельная, и все же…

Может, от моих отношений со Всадником может быть какой-то толк…

– Есть шанс. Совсем небольшой…

О чем я вообще думаю, произнося это вслух и подавая Заре надежду? Наверняка моя затея обречена на провал. По лицу Зары я вижу, что она мне не верит – слишком много было разочарований, чтобы она поверила мне. Я озираюсь: где сейчас может быть Всадник?

– Война! – кричу я, сама не понимая зачем. – Война!

– Ты что? – моя подруга потрясена тем, что я позвала Всадника.

– Он может помочь.

Зара смотрит на меня, как на сумасшедшую.

– Он в этом виноват, – шипит она.

– Тебе нужна помощь или нет? – рявкаю я в ответ.

Она плотно сжимает губы.

Я встаю.

– Я должна найти его. Маловероятно, но… – говорю я, пятясь.

Это вообще невероятно, Мириам. Но я не позволяю коварной мысли завладеть мной.

– Я вернусь.

Бегу назад. Бегу, чувствуя, что ситуация безнадежна. Едва ли я успею найти его. А даже если мне это удастся, еще менее вероятно, что смогу убедить его помочь другому человеку. Это не мешает мне метаться по улицам, выкрикивать имя Войны и спрашивать каждого встречного, не видел ли кто Всадника. Я пробегаю два квартала, сворачиваю направо, потом налево – а вот и он, мчится по дороге, размахивая мечом, доспехи залиты кровью.

Он не поможет.

Это же очевидно. Нет, ну в самом деле – зачем ему это? И надо же, эта мысль настигает меня как раз тогда, когда мне удалось справиться с первой невыполнимой задачей – найти его.

Но я все равно кричу:

– Война!

Он поворачивает ко мне голову. Слишком далеко, чтобы разглядеть, какое у Всадника выражение лица, но в следующее мгновение он убирает меч в ножны за спиной и скачет ко мне.

Война стремительно приближается и оказывается рядом меньше, чем через минуту.

– Жена, – Всадник широко улыбается, глаза у него немного безумные. – Рада подарку? – он кивает на лук.

– Мне нужна твоя помощь! – выпаливаю я.

Нет, бесполезно, ничего не выйдет.

Выражение его лица сразу становится серьезным.

– И ты ее получишь.

Посмотрим…

Он протягивает мне руку. Хватаюсь за его ладонь, позволяю втащить себя в седло.

– Что тебе нужно? – спрашивает он, как только я устраиваюсь перед ним.

Я облизываю губы, наполовину повернувшись к нему. Теперь самое сложное.

– Я все тебе расскажу, но сначала нам нужно добраться туда.

В том, что Война беспрекословно сворачивает по моим указаниям к строению на берегу, я вижу свидетельство его веры в меня.

Зара там, где я ее оставила, по-прежнему держит племянника на руках. Даже отсюда я вижу, что она ему что-то нашептывает.

Война замечает Зару – я чувствую это в тот же момент. Его тело у меня за спиной каменеет.

Всадник верхом на Деймосе пятится.

– Что это? – его голос звучит требовательно. Из него улетучилась вся обходительность и мягкость.

Я поворачиваюсь к нему, касаюсь его щеки рукой.

– Пожалуйста, – говорю я.

И чувствую, как у него на скуле перекатывается желвак.

Секунду мы молча смотрим друг на друга. Вопреки здравому смыслу я надеюсь, что того, что он ко мне испытывает, должно хватить, что он поможет. Но я в этом совсем не уверена.

Не дожидаясь, пока он что-то ответит, я спрыгиваю на землю и подбегаю к Заре. Война присоединяется к нам не сразу, но все же спрыгивает с коня и идет за мной. Я не была уверена, что он сделает даже это.

– Ты отрываешь меня от битвы, чтобы спасти одного из них? Это правда? – его голос звенит от гнева.

Я сажусь на корточки рядом с Зарой. Ее трясет от страха или от горя, а может, от того и другого. Малыш, ее племянник, побледнел еще больше, его веки немного подрагивают.

– Если ты ничего не сделаешь, он умрет.

– Ты сошла с ума, жена? – Война почти рычит. – Именно в этот момент! Из-за этого ты оторвала меня от сражения? – Его глаза горят яростью.

Впервые вижу, чтобы Война так бушевал. Даже убивая, он выглядел намного спокойнее. Мне приходит в голову, что он, возможно, впервые чувствует сожаление – прямо здесь и сейчас. И все из-за его человеческой жены.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь не обращать внимания, что и меня начинает бить дрожь. Война пугает меня, даже когда контролирует свои эмоции. Но при виде его в гневе мне кажется, что все мое тело превратилось в желе.

Он подходит ближе.

– Разве тебе мало того, чем я уже пожертвовал ради тебя?

Несмотря на ужас, который я чувствую, выпрямляюсь во весь рост. Я же видела его другим. Нужно просто постараться его уговорить. Поэтому, вопреки своим инстинктам, я подхожу к нему.

Какой же он свирепый! Жестокость сейчас не только в его взгляде – она разлита по всему лицу, от сжатых челюстей до раздувающихся ноздрей. Но я подхожу, и он смотрит на меня так пристально, как будто никогда не встречал кого-то похожего на меня. И что, если он все же согласится меня выслушать?

Я беру Войну за руку.

– Чего ты хочешь от меня? – спрашиваю я.

В ответ – злая гримаса.

– Я не намерен заключать с тобой очередную сделку.

– Но речь не о сделках, – возражаю я. – Тогда, в шатре ты сказал, что тебе нужно что-то большее, чем просто мое тело. Ты все еще этого хочешь?

Верхняя губа Войны подергивается от раздражения и неудовольствия. Наверное, момент не самый подходящий, чтобы задавать такой вопрос. Мне кажется, сейчас ему хочется лишь одного – аннулировать наш недолгий фиктивный брак.

Я сжимаю руку, за которую все еще держусь.

– Вот как ты можешь получить все это, – ласково говорю я.

Уступчивость, доброта, альтруизм и милосердие – вот чем он может меня покорить.

– Я в любом случае получу от тебя то, что хочу.

– Не получишь, – стальным голосом отвечаю я.

Взгляд Всадника меняется.

– Ты ведь хочешь, чтобы я перестала тебя ненавидеть? – продолжаю я. – Хочешь, чтобы я полюбила тебя по-настоящему?

При слове «полюбила» Война выпрямляется, как будто я наконец заговорила на понятном языке.

– Вот этим ты можешь добиться моей любви, – говорю я. Неправильно, конечно, обещать Всаднику то, чего я не собираюсь ему дать. И он, наверное, это понимает, потому что смотрит на меня долго, испытующе.

Он читает в сердцах людей. Что он видит сейчас в моем?

Война отворачивается от меня, смотрит на ребенка. Морщится. Его взгляд возвращается ко мне, и он снова долго смотрит на меня, его верхняя губа все еще подергивается.

– Ради твоего доброго сердца, – роняет он с горечью.

Боже милостивый, неужели… получилось?

Отойдя от меня, Война направляется к Заре и ее племяннику. Когда он подходит к ним, Зара крепко прижимает ребенка к груди.

– Не надо, – умоляет она.

– Все в порядке, Зара. Правда, – говорю я. По крайней мере, я искренне на это надеюсь.

Всадник становится рядом с ней на колени, рассматривает рану. И вдруг разрывает на ребенке рубашку. Зара вздрагивает.

– Что ты делаешь? – возмущенно спрашивает она.

Не удостаивая ее вниманием, Война протягивает руку, держит ладонь прямо над раной. Я вижу его взгляд, яростный, мрачный. Проходит довольно много времени, прежде чем он прижимает руку к коже ребенка, и я вижу, как тело малыша вздрагивает.

Завороженная действиями Войны, я подхожу ближе.

Вторая рука Всадника ложится на древко стрелы.

– Держи его крепче, – говорит Война Заре, сжимая стрелу пальцами. – Я собираюсь извлечь ее, и ему это не понравится.

Кивнув, Зара еще крепче обнимает племянника. Одним ловким рывком Всадник вырывает стрелу из тела малыша. Очнувшись, мальчик заходится пронзительным плачем, и начинает биться в руках Зары. Он буквально борется за свою жизнь.

Ладонь Войны снова накрывает рану, несмотря на яростное сопротивление ребенка. Всадник надолго замирает, а мальчик продолжает биться и кричать, пытаясь оттолкнуть его руку, но в в конце концов проигрывает. Он уже не кричит, а всхлипывает все тише, и постепенно, измучившись, затихает.

По лицу Зары текут слезы, ее бьет дрожь. Все это для нее – страшная мука. Спустя некоторое время – нам оно кажется бесконечностью – Война убирает руку от раны.

– Дитя не полностью исцелено, – говорит Война, – но риска серьезных осложнений больше нет.

Он поднимает взгляд на Зару.

– Я уже дважды помог тебе. И ожидаю взамен преданности.

Моя подруга хмурится, но коротко кивает.

Всадник встает, отворачивается от нее и ребенка. Сердито смотрит на меня. Подходит ко мне вплотную.

– Больше не проси меня о таком, жена, – сухо говорит он. – Тебе будет отказано.

Война проходит мимо меня, вскакивает на Деймоса и мчится прочь.

Глава 31

И вот я снова стою на коленях около Зары, а она заливается слезами, прижимая племянника к себе. Дрожащими руками касается раны. Все залито кровью, но, когда Зара ее вытирает, оказывается, что на коже остался только небольшой свежий шрам, при виде которого у Зары вновь вырывается сдавленное рыдание.

– Он спас Мамуну жизнь, – сквозь слезы говорит она и смотрит на меня. – Как он это сделал? И откуда ты знала, что он способен на такое?

Я тяжело опускаюсь на землю рядом с подругой.

– Однажды он спас мне жизнь.

Он спасал тебе жизнь не однажды.

Зара хватает меня за руку, сжимает ее.

– Мне вовек не расплатиться с тобой, Мириам. Благодарю тебя. Я навсегда твоя должница.

– Ты мне ничего не должна. И вообще, – протянув руку, поправляю упавший с ее головы платок. – Вы с малышом еще не в безопасности, – и я оглядываюсь на океан, где люди продолжают цепляться за перевернутые лодки. Прежний план – помочь родным Зары бежать морем – рассеялся, как дым на ветру. – Давай найдем лошадь, чтобы вы могли вернуться в лагерь – и запомни, если кто-то захочет помешать тебе, убей его.

В глазах Зары вспыхивает жестокость.

– С радостью.

Я отправляюсь на поиски лошади без наездника. После битвы тут наверняка бродят перепуганные кони. Не лучший вариант, но так меньше шансов, что Зара и ее племянник подвергнутся нападению. Солдаты Войны неохотно преследуют конных.

Пройдя квартал, замечаю лошадь, привязанную к фонарному столбу. Бегу по улице к ней. Эта лошадь явно принадлежит кому-то из солдат Войны – седельные сумки набиты оружием и награбленным добром.

Не повезло солдату, он вот-вот лишится всей своей добычи. Подбежав к лошади, начинаю поспешно отвязывать поводья.

– Эй, ты там! – раздается сверху мужской голос.

Из окна третьего этажа высовывается голова. Очевидно, это хозяин лошади – грабит следующий дом.

– Какого черта ты там делаешь? – снова орет он.

Не обращая на него внимания, развязываю поводья и залезаю в седло. Есть что-то приятное в том, чтобы обокрасть вора. Ударив пятками по крупу лошади, пускаюсь с места в карьер, с улыбкой слушая забористую ругань, которая несется мне вслед.

Возвращение к Заре и ее племяннику занимает совсем немного времени. Я скатываюсь с лошади, пыль за моей спиной еще не осела.

– Так, сначала забирайся ты, потом я подам тебе ребенка…

– Мамун, – перебивает она и застенчиво улыбается. – Его зовут Мамун.

– …подам тебе Мамуна.

Она колеблется, боясь хоть на миг выпустить его из рук. Но в конце концов встает и протягивает мне измученного мальчика. Потом садится на лошадь. Я смотрю на малыша, которого держу на руках, и мое сердце переполняют чувства. Он жив, хотя мог умереть. Война спас его.

Подруга протягивает руки, и я передаю ей ребенка. Мы усаживаем его в седло перед Зарой. Как только Мамун понимает, что сидит на лошади, он начинает реветь. Его не испугали ни горящие дома, ни кричащие люди, ни даже мое оружие. Он боится лошади.

– Ш-ш-ш, Мамун, – приговаривает подруга. – Зара крепко тебя держит.

– Эй, вы! – этот голос мне знаком. Оглянувшись, вижу приближающегося солдата.

Я оглядываюсь на Зару.

– Пора.

Зара смотрит на солдата.

– А как же ты?..

– Со мной все будет в порядке.

Я снимаю лук с плеча.

– Поезжай. Еще увидимся.

Кивнув, Зара быстро ударяет коня пятками в бока.

– Эй! – кричит солдат. – Это мой конь!

– Найди другого, – поворачиваясь к нему, я вытаскиваю стрелу из колчана.

– Черт бы тебя побрал, кто даст мне другого?! – он бежит ко мне, в его руке меч. – Верни коня, не то пожалеешь.

Достаю стрелу и целюсь ему в грудь.

– Подойдешь ближе, и я выстрелю.

Он даже не сбавляет шага. Я выпускаю стрелу, но он легко уворачивается. Я прицеливаюсь, стреляю еще и еще – он снова уклоняется так, будто это не составляет для него никакого труда.

– Ничего получше у тебя нет? – кричит он.

Тут-то я и замечаю алую повязку на его руке. Всадник Фобоса.

– Военачальнику нравится то, что у тебя между ног, но мне плевать. Я порублю тебя на куски и брошу здесь гнить.

Он знает, кто я. И знает, как пугать людей. Я хватаю сразу две стрелы и целюсь в него. Я делала такое всего однажды, и результат оказался неважный. Но, если я сейчас же не подстрелю этого типа, придется драться моим клинком против его меча… а это верное поражение.

С силой натягиваю тетиву и выпускаю две стрелы. Оба летят мимо, одна совсем в сторону. Но выстрел отвлекает всадника, и следующая моя стрела достигает цели.

Фобос шатается, с ужасом смотрит на древко, торчащее у него из груди. Не успевает он опомниться, как я стреляю еще дважды, и одна из стрел попадает ему в сердце. Он останавливается, будто наткнувшись на преграду, пятится. Его глаза уже не так широко открыты, взгляд блуждает. Он спотыкается и падает на колени.

Я опускаю лук и вдруг чувствую, что в спину мне упирается меч.

– Единственная причина, по которой ты еще жива, девчонка, – слышу я голос позади, – такова: я хочу, чтобы наш военачальник узнал о твоих преступлениях.

Черт. Вот это я попала.

Глава 32

Позже в лагере, в лучах заходящего солнца, солдаты выстроили в ряд предателей, и меня вместе с ними. Новые пленники уже присягнули или были убиты. Остальных будут судить.

Мои руки связаны. Люди кричат, толкают меня к поляне, я чувствую их ненависть. Так они встречают каждого предателя, но меня выделяют особо – всем уже известно о моих отношениях с Войной.

Война восседает на троне на краю поляны. Он сейчас совсем не такой, как на поле сражения – кровожадный, расчетливый, и не такой, как наедине со мной – нежный, добрый. Сидя на троне в окровавленных доспехах, он кажется надменным и отчужденным. Хотя сегодня он выглядит далеко не таким бесстрастным, как обычно.

Я высоко держу голову, будто не вижу, что земля пропитана кровью, а в стороне грудой свалены тела недавно казненных. Толпа кричит, плюется и беснуется. Многие швыряются в нас конским навозом. Боже милостивый, неужели ты этого хотел? Превратить людей в демонов, позволить аду воцариться на земле?

Нас заставляют повернуться к Войне. Он оглядывает нас, переводя скучающий взгляд с одного предателя на другого, и наконец его глаза останавливаются на мне. В них вспыхивает искра облегчения, но его лицо тут же застывает. Кажется никто из его приспешников не доложил ему, где я и что со мной. Думаю, они хотели, чтобы все происходило максимально драматично и на публике.

Война встает, и толпа стихает. Не представляю, о чем он думает, что сейчас творится в его голове. Наверное, огорчается, что я во второй раз за день нарушаю его тщательно продуманные планы.

– Мириам, – его голос разносится по всему лагерю. Никому от него не скрыться.

Люди замирают и перестают швыряться навозом, смотрят на Всадника и на меня. Его взгляд останавливается на моей шее, на связанных руках. Когда он снова смотрит мне в лицо, я понимаю, что он с трудом сдерживает себя.

– Освободить ее, – он даже не пытается говорить на древних языках.

– Владыка, – возражает один из всадников Фобоса, выступая вперед. – Она убила одного из твоих воинов.

Это – Узейр, он уже ловил меня, когда я слонялась у шатра Войны, в котором шло обсуждение стратегии предстоящей битвы. Узейр стоит рядом с другими воинами, на его скулах играют желваки.

– Зачем она тебе? – спрашивает Фобос, делая еще шаг вперед.

Война скучающе смотрит на своего воина. Ко мне подходят несколько солдат – видимо, чтобы освободить по приказу Войны, но выглядят они враждебно. Они считают, что я должна поплатиться жизнью, и немедленно. Хватают меня за плечи, тащат прочь.

– Она убивает наших людей, мешает твоим планам, а ты ее щадишь? – возмущенно выкрикивает всадник Фобоса. – Раньше ты ни для кого не делал исключений. Почему сейчас по-другому? Из-за нее? Из-за шлюхи?

Глаза Войны сужаются.

– Kikle vležoš di je rizvoroš maeto vlegeve ika no ja rizberiš Vlegi? – произносит Всадник, возвращаясь к одному из мертвых языков.

Как вам понять смысл моих действий, если вы не понимаете Бога?

– Она ослабила твой разум, Всадник? – кажется, Фобос открыто провоцирует Войну. Не очень умная затея, если имеешь дело с таким кровожадным парнем.

Война угрожающе делает шаг вперед, в толпе поднимается испуганный ропот. Еще шаг, и еще – Всадник спускается с помоста. Он все ближе и вот, наконец, нависает над Фобосом. Дальше все происходит так стремительно, что я едва успеваю понять. Выхватив висящий на бедре кинжал, Война вонзает его в сердце солдата. Тот приоткрывает рот, глаза его распахиваются так же широко, как у того всадника, которого я убила – в них удивление, смерть застала его врасплох. Война резко вытаскивает клинок, из раны фонтаном хлещет кровь. Фобос хрипит, обводит взглядом замершую толпу. Еще секунду стоит, пошатываясь, и падает замертво.

Кровь Фобоса не успевает остыть, когда Война, растолкав солдат, пробирается ко мне и подхватывает на руки. Он молча уносит меня в свой шатер. Я даже не пытаюсь напомнить ему, что могу ходить. Сегодня с ним уж точно не стоит спорить – ему дважды за день пришлось нарушить из-за меня собственные правила.

Толпа провожает нас молчанием, но, стоит нам отойти подальше, как шум усиливается и превращается в рев – началась казнь остальных предателей. Я закрываю глаза и думаю о тех, рядом с кем стояла несколько минут назад. Они осмелились сопротивляться, попытались остановить армию Войны и… погибли.

Всадник несет меня в шатер. Лишь оказавшись внутри, он ставит меня на ноги. Вытащив один из своих клинков, разрезает путы, освобождает мои запястья и отшвыривает веревку в сторону.

– Война… – начинаю я.

– Не надо.

Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять – он не шутит. Он раздраженно снимает с себя оружие.

– Бог послал мне не жену, – бормочет он себе под нос. – Он послал мне расплату.

Я стою, потирая запястья, и не могу разобраться в собственных чувствах. С одной стороны, сегодня я видела столько ужаса и смертей – и виной всему он. С другой стороны, он спас ребенка и пощадил меня. Я ненавижу его мир, но, как ни странно, многим ему обязана.

– Ты не должна нападать на моих воинов, – резко бросает он.

– Это еще почему?

– Потому что я так сказал! – рявкает Война. Его лицо пылает гневом. – Ради тебя я сохранил жизнь тому, о ком ты просила, пошел против своей природы – а ты убиваешь моих людей?

– Этот человек хотел убить меня!

– Не лги, не притворяйся, что ты убила только его.

– С каких пор это вдруг стало иметь значение? – в запале я тоже повышаю голос. – Ты сам дал мне лук и стрелы, прекрасно зная, как я собираюсь их использовать.

– Ты посеяла раздор среди моих людей, – говорит он.

Несомненно. И ненавидеть за это будут нас обоих.

– В ваших рядах и так раздор. Или ты забыл, что разрушил города, где жили эти люди, и убил их семьи?

Глаза Войны наливаются кровью. Он подходит вплотную, так близко, что касается меня грудью.

– Я был к тебе снисходителен. Больше я такой ошибки не совершу.

Мое сердце обрывается. Ведь именно его снисходительность спасла Мамуна. Это единственное в нем, что я не хочу менять. Он хочет отойти, но я ловлю его за руку. Всадник смотрит на меня, его глаза все еще полны ярости.

– Спасибо, – говорю я. – За то, что спас мальчика.

Война отступает с таким видом, будто я оскорбила его в лучших чувствах. Ничего страшного. Сильнее сжимаю его кисть.

– Я серьезно. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

Он пощадил чужую жизнь. Вроде бы пустяк, ничто по сравнению с горами трупов, которые он оставляет за собой… Но он ни разу никого еще не спасал бескорыстно – до сих пор.

Война заглядывает мне в глаза, возможно, ища подтверждение того, что поступил правильно, хотя ему самому это кажется нарушением всех правил. У меня перехватывает дыхание, я понимаю, чтó должна сделать, если хочу, чтобы Война еще хоть раз задумался о спасении чьей-то жизни.

Выпустив его руку, я обхватываю его шею ладонью и притягиваю к себе. Когда он нагибается, я поднимаюсь на цыпочки и целую – так, чтобы последние сомнения оставили его.

Сначала он на это не ведется. Но когда все же отвечает на поцелуй, то отдается ему самозабвенно. Внезапно его руки оказываются в моих волосах, а гнев, который он сдерживал с таким трудом, превращается в страсть.

Нет ничего приятнее совокупления после битвы, так он сказал. Покажи ему, как ты благодарна за спасенные жизни. Может быть, тогда он не откажется и в будущем проявлять снисходительность.

С бешено бьющимся сердцем я прикасаюсь к Всаднику. Он все еще в доспехах, окровавленных и грязных. Я начинаю их стягивать.

– Сними это, – требую я.

– Сначала заставляешь меня нарушать правила, а теперь приказываешь? – но он все же начинает раздеваться. И раздевать меня. – Ты затеяла опасную игру.

– Но ты ведь любишь опасные игры? – говорю я.

Ответ Войны меня обескураживает:

– Дикарка, я не играю в игры, – и он срывает с меня последнюю одежду.

Мы все еще в крови после битвы, но это не останавливает ни его, ни меня. Я опускаюсь и тяну его за собой на покрытый ковром пол, его большое тело целиком накрывает меня. Я беру его руку в свои. Знаки на костяшках светятся, и я целую их, один за другим. Эти руки стольким принесли смерть, но сегодня они спасли мою жизнь. И еще одну. Возможно, однажды эти руки перестанут убивать. Мечтать о несбыточном – безумие, но как жить без надежды? Это единственное, что мне остается. Ко мне прижимается член, горячий и твердый, я чувствую, что в теле Войны до сих пор гудит упоение битвой. Его буквально трясет от потребности войти, погрузиться в меня. Мысль о сексе со Всадником ужасает, и в то же время опьяняет, кружит голову. Я двигаюсь под ним, меняю позу так, чтобы головка члена оказалась у моего входа. На мгновение бедра Войны подаются вперед. Боже, сейчас все и случится… Но он вдруг со стоном отстраняется от меня, хотя и дрожит всем телом от сдерживаемого желания.

– Небесное создание, ты создано, чтобы искушать меня, – Война тяжело дышит. – Но ты еще не сдалась. Все еще нет… Я смогу обладать тобой полностью лишь тогда.

Всадник смотрит на мою вагину и… решительно погружает туда палец.

– Но пока подойдет и это.

Глава 33

Вечером, пока все, включая Войну, отправляются на пир, я с едой в руках иду к Заре. Это уже вошло у нас в обычай – приносить друг другу поесть, если выдался тяжелый день.

Тихо вхожу в палатку. Мамун спит на постели Зары, а моя подруга сидит рядом и гладит его по волосам. Когда я вхожу, она вздрагивает и тянется к кинжалу, но, увидев меня, успокаивается.

– Извини, конечно, я должна была подать голос, – говорю я.

Она притягивает меня к себе и крепко обнимает. Так проходит несколько секунд, она меня не отпускает, и я, хоть и не сразу, слышу ее приглушенные рыдания – Зара плачет, уткнувшись мне в плечо. Сегодня у нее ужасный день – она потеряла сестру и зятя и едва не лишилась племянника. Я глажу ее по спине и прижимаю к себе, не мешая изливать горе. Это длится долго. Зара плачет тихо, почти беззвучно, видимо, боясь разбудить Мамуна.

– Что я ему скажу? – шепчет она.

Я качаю головой.

– Не знаю.

Все это ужасно. Нелегко подобрать слова, чтобы объяснить случившееся ребенку.

Мало-помалу она успокаивается, всхлипывает и шмыгает носом, потом отстраняется, вытирая глаза.

– Как у него дела? – спрашиваю я.

– Хорошо, – отвечает она дрожащим голосом. – Ну, то есть, он ранен и потрясен, но жив. – Тут у нее перехватывает горло. – Увы, я не могу сказать того же о…

Об остальной части ее семьи.

– Как это было? Что с ними случилось?

Зара подтягивает колени к подбородку.

– Всадники Войны добрались до них раньше. Когда я прискакала, их даже не было в доме. Мне кажется, они пытались бежать – я нашла их тела на улице…

Мамун шевелится, и Зара умолкает.

– Он уже знает?.. – я киваю в сторону ее племянника.

У Зары кривится лицо, она пожимает плечами.

– Я не уверена. Он мало что смог сказать.

– По крайней мере, у него есть ты – а у тебя он.

Тяжело вздохнув, Зара кивает. Потом снова вытирает глаза и внимательно смотрит на меня.

– А как ты? – спрашивает она, беря себя в руки. В ее глазах вспыхивает беспокойство. – Боже, это было ужасно, – говорит она, как будто только что осознав, что именно произошло на поляне. – Ты так много сделала для моего племянника, а потом тебя за это схватили! Прости меня! – и она вновь заливается слезами, а я беру ее за руку.

– Ну, ну, ну, – приговариваю я. – Я сама во все это влезла. Ты тут ни при чем, не надо просить прощения. Кроме того, Война не позволил мне умереть, так что… Буду и дальше вредить понемногу, пытаясь разрушить его планы. И расплачиваться за это сексуальными услугами, которые нравятся мне больше, чем следовало бы.

– Я не хочу, чтобы ты страдала из-за того, что помогла мне, – говорит Зара.

Пожалуй, страдать – не совсем подходящее слово…

– И не подумаю, – уверяю я подругу.

– Будь осторожна со Всадником, – предостерегает она. – То, что он сделал сегодня… Он ведь не просто увлечен тобой.

Поперхнувшись, кашляю. Я-то была уверена, что привлекаю Войну лишь потому, что он считает – меня создал для него его бог. Но думать, что у него и правда могут быть ко мне какие-то чувства… Да нет, глупости. Зара ошибается. Война испытывает ко мне страсть, он одержим мной, не более того.

– Военачальник желает видеть тебя, – кричит поздно ночью Гуссейн, подойдя к моей палатке.

Я уже давно вернулась от Зары, и даже успела сделать две стрелы. Откладываю книгу, которую читала, задуваю масляную лампу и, выйдя из палатки, следую за всадником Фобоса к шатру Войны.

Неожиданно Гуссейн произносит:

– Будь осторожнее, Мириам.

Вздрогнув, я подозрительно смотрю на него. Он мне угрожает? Гуссейн смотрит мне в глаза, затем вздыхает.

– Парни только и говорят, что о тебе. И я не слышал ничего хорошего.

Я понимаю, что это не угроза, а предостережение – он делится со мной информацией.

– Послушай, Мириам, просто… будь начеку, – продолжает он. – Война выбирает своих Фобосов не за честь и благородство.

Значит, на мне теперь клеймо. Даже мурашки по коже.

Мы подходим к шатру Войны. Гуссейн пятится в темноту, оставляет меня одну. Я набираю в грудь воздуха и заставляю себя забыть о том, что меня тревожит. Сейчас есть другие неотложные дела.

Откидываю полог и вхожу в шатер. Всадника нигде не видно. Я чувствую страх. Это подстава. Что бы ни имел в виду Гуссейн, он говорил не о том, что будет, а о том, что произойдет прямо сейчас. Выхватываю из ножен кинжал, и в этот момент полог шатра откидывается.

Входит Война, обнаженный до пояса и пьяный. Очень пьяный.

– Жена.

При виде меня у него загораются глаза. Он идет через комнату, не обращая внимания на кинжал в моей руке. Откинув мои волосы назад, берет мое лицо в ладони. Его взгляд затуманен.

– Возляг со мной.

На мгновение я перестаю дышать и замираю, хотя эти три слова уже вызвали неуместные реакции моего тела. Минуту назад я была уверена, что попала в засаду, но вместо этого получила предложение от пьяного Всадника.

– Ты, кажется, хотел подождать, пока я сдамся, – напоминаю я.

– Я передумал.

Большими пальцами он нежно гладит меня по щекам, и это чертовски соблазнительно. Очень, очень соблазнительно. Должно быть, Всадник замечает, что я поддаюсь, он наклоняется ко мне и страстно целует. Я чувствую вкус алкоголя на его языке. И отстраняюсь.

– Сколько же ты выпил? – спрашиваю подозрительно. Война – крупный мужчина. Вероятно, понадобилась целая бочка, чтобы добиться такого результата.

– Достаточно, чтобы отбросить сомнения.

Возляг со мной.

Я утыкаюсь лбом в его плечо, и тут мне в голову приходит мысль.

– Даже если бы я хотела…

– Ты хочешь, – заявляет он уверенным тоном.

Желудок скручивается в узел от его голоса – он такой низкий и уверенный, и снова похож на голос любовника, моего любовника.

– А что насчет защиты? – задаю я вопрос о том, что до сих пор совершенно не приходило мне в голову, хотя должно было бы прийти.

Он заглядывает мне в лицо, прищуривает мутные глаза.

– Защиты? – переспрашивает он. – От кого? Я – воплощение войны. Любой, кто попытается мне противостоять, будет мертв.

Мне хочется смеяться. Хочется стать невидимкой и слиться с полом.

– Защищаться нужно не от этой опасности, – говорю я.

Ох-х. Не ожидала я сегодня такого разговора.

Брови Всадника сходятся на переносице.

– Я могу забеременеть, – объясняю я.

Не могу определить по выражению его лица, понимает он меня или нет. Может, это я все неправильно понимаю. Что, если Война не способен иметь детей? Ну, он же не простой смертный. Бросаю взгляд на его мускулистое тело. Будь я проклята, если когда-нибудь видела более роскошного мужчину. У меня такое чувство, что я могу залететь от одного только взгляда на него. Следующий вопрос сам срывается с языка:

– От тебя вообще-то когда-нибудь женщины беременели?

В темноте вспыхивают светящиеся татуировки. Всадник смотрит на меня так, будто хочет ударить. Чем дольше я смотрю, тем более угрожающий у него становится вид.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – нарушает он наконец молчание.

В основном, из любопытства.

– Так скажи, было? – настаиваю я.

Как бы Война не был одурманен алкоголем, теперь от хмеля не осталось и следа.

– Как ты себе это представляешь, Мириам? – он сверлит меня взглядом, а голос звучит так, что Всадник кажется не на шутку опасным. – Ты полагаешь, что я оплодотворил женщину, идя по твоей земле? А затем убил свое дитя вместе с его матерью? Или думаешь, что они оба где-то здесь, в лагере, скрытые от глаз?

Я не знаю. И не стала бы отвергать ни один из этих вариантов, какой бы оскорбленный вид Всадник не принимал. Настолько оскорбленный, что я уже готова поверить – несмотря на секс-праздник, который он устроил себе на земле, детей у него нет.

Эта мысль должна меня успокоить. Но весь наш разговор напоминает о множестве причин, по которым спать с Войной – далеко не лучшая идея. Дурачиться с ним – отличное развлечение, но только пока не начнешь задумываться.

– Зря я пришла, это было ошибкой. – Я прохожу мимо него, направляюсь к выходу.

Он ловит меня за руку, поворачивает к себе лицом.

– Это не было ошибкой.

– Тебе надо проспаться, Война, – говорю я. – Утром на свежую голову все будет по-другому.

– Значит, ты бежишь? – в его голосе звучит упрек.

– Все люди от тебя разбегаются, разве не так?

– Но только не ты, дикарка, – произносит он хмуро. И коварно хватает меня за руку. – Ты сражаешься, даже когда это неразумно.

– Что бы ты сделал, если бы от тебя забеременела земная женщина? – задаю я вопрос.

Война молча смотрит на меня. Он понятия не имеет, и это само по себе ужасно.

– Спокойной ночи, Война, – говорю я.

Выдернув руку, которую он все еще сжимает, выхожу из его шатра.

Я не вижу Войну до следующего дня. Он заходит ко мне, вернувшись из набега на небольшие поселения, окружающие Эль-Ариш. Судя по тому, что я до сих пор видела в Египте, таких поселков немного. Кругом только пустыня, океан, небо и больше ничего.

– У тебя, наверное, похмелье? – спрашиваю я. Я сижу возле своей палатки и прикрепляю к деревянному древку стеклянный наконечник.

– Похмелье? – он слегка улыбается. – Легкая головная боль и тошнота, но я бы не назвал это похмельем.

Я удивляюсь, что он вообще знаком с похмельем, но, с другой стороны, вот уже год он живет среди солдат. Рано или поздно он должен был узнать, что это такое.

– Помнишь наш разговор? – интересуюсь я. – Прошлой ночью.

Выражение его лица меняется, но я не могу сказать, что на нем написано. Задумчивость? Любопытство? Определить невозможно.

– Весь до последнего слова.

Фантастика.

Он берет меня за руку.

– Пойдем, я хочу остаться с тобой наедине.

Я не отнимаю руку, хотя и хмурюсь.

– Куда мы идем?

Он издает свист.

– Увидишь.

Минуту спустя к нам галопом подбегает Деймос, его темно-красная шерсть сияет на солнце. Он еще не расседлан после утреннего набега. Конь останавливается рядом с нами.

– Как ты этого добился? – удивляюсь я.

Деймоса не нужно запирать в стойле, и он тут же прибегает на зов хозяина. Не так много лошадей я видела, но мне кажется, что это необычно.

Война нависает надо мной.

– Он не больше лошадь, чем я человек.

Понятно.

Всадник жестом показывает, чтобы я садилась на Деймоса. Мгновение стою в нерешительности – не уверена, что хочу проводить с Войной времени больше, чем необходимо. Но, в конце концов, все же забираюсь на коня.

Война покачивается в седле позади меня, он обхватывает меня бедрами, а его грудь прижимается к моей спине. Не первый раз я делю седло с Всадником, но впервые замечаю его.

Его волосы щекочут мне шею, я чувствую на щеке его дыхание. Его рука обнимает меня за талию, прижимая плотнее – ох, лучше бы это поменьше меня волновало. Но, черт меня подери, член этого парня, как-никак, побывал у меня во рту…

– Переезжай ко мне, в мой шатер, – нагнувшись, говорит Война прямо мне в ухо.

– Что от меня останется, если я соглашусь? – я не собиралась говорить это вслух, но слова вырвались сами.

– Я не съем тебя, если ты переедешь. Вернее, да, я буду тебя есть, но лишь потому, что знаю: тебе это нравится.

Мои щеки начинают пылать при одном воспоминании: его губы между моими бедрами.

Поворачиваю к нему голову.

– Ты можешь хотя бы не говорить мне таких вещей?

Война крепче прижимает меня к себе.

– Переселись ко мне, Мириам.

– Нет. Если только ты не согласишься на еще одну сделку.

Всадник молчит.

– Ты ведь понимаешь, что я могу просто заставить тебя жить со мной?

Этим он мне и раньше угрожал.

– Ну, тогда заставь, – говорю я, уверенная, что он этого не сделает.

Ему, привыкшему действовать, должно быть странно вот так размениваться на пустые угрозы. До меня ему не приходилось этого делать.

– Ты станешь моей, жена. Все и всё становятся моими.

Это именно то, чего я боюсь.

Мы едем на юг, в пустыню. Здесь нет ничего, кроме высохшей земли до самого горизонта да барханов. Это по-своему красиво – особой суровой красотой.

Наконец Война останавливает коня.

– Где это мы? – спрашиваю я, соскочив с Деймоса и оглядываясь.

– Не знаю точно, – отвечает он, спешиваясь и щуря на солнце глаза с угольно-черной подводкой.

Я озираюсь.

– Значит, ты привез меня сюда без какой-то особой причины?

– О, причина есть, – отвечает Всадник, – но она никак не связана с тем, что нас окружает.

Я делаю несколько шагов в сторону, оглядываюсь.

– Что за причина?

– Хочу послушать, как ты звучишь, когда никто кроме меня тебя не слышит.

Глава 34

В том, что касается близости, Война дает больше, чем берет. А это очень много. Всего много. У него аппетит божества, и я едва могу за ним угнаться.

Голубятни приходится отрабатывать.

Я лежу рядом с ним на одеяле, вокруг разбросана наша одежда.

– Мне нравится, когда ты такая, – говорит он, проводя пальцем по моему голому животу.

Я смотрю на него.

– Еще бы тебе не нравилось.

– Не только поэтому, жена, – говорит он, тихо смеясь. – В такие моменты ты больше открываешься для меня.

В мозгу раздается тревожный сигнал.

– И это тебе нравится? – уточняю я.

– Конечно.

Я всматриваюсь в лицо Всадника.

– Почему?

Он тоже смотрит на меня. В его глазах блестят золотые искры.

Он не просто увлечен тобой, звенят у меня в ушах слова Зары.

Но Война не успевает ответить, потому что вдалеке появляется что-то движущееся. А на мне ни лоскутка. Отчаянно хватаюсь за одежду, пытаясь прикрыться.

– В чем дело? – резким голосом спрашивает Война. Его взгляд следует за моим.

Там человек, которого я своим испугом только что обрекла на смерть. Но Всадник, заметив его, успокаивается.

– Не волнуйся, жена. Это один из моих.

– Один из твоих?

Кого он имеет в виду – одного из своих солдат? Мне совсем не улыбается, чтобы кто-нибудь из них увидел меня голую.

– Воскрешенный мертвец, – объясняет Война.

Волоски на моих руках встают дыбом. Я почти забыла о его мерзкой способности поднимать мертвых. Я снова смотрю на фигуру вдалеке.

– А здесь ему что нужно?

– Мириам, моя нежить бродит повсюду, где я нахожусь или находился. Они патрулируют каждый клочок земли, которого я коснулся.

Уж это-то я поняла еще после встречи с его зомби в Ашдоде.

– И долго еще они будут патрулировать город?

– Всегда. Захватив территорию, я ее уже не отдаю.

Жуть какая. Везде, где побывал Война, остается его нежить – не спит, не умирает и всегда охотится.

На ходу заправляя за ухо прядь волос, я отодвигаюсь от Всадника, и он это замечает. Я все время забываю о его истинной природе.

– Ты много раз видела, как я убивал, Мириам, и все же это тебя беспокоит?

– Конечно, меня это беспокоит, – подтверждаю я. – Из-за этого мне страшно к тебе прикасаться.

Лицо Войны… В его глазах снова жестокость, но на миг – на краткий миг – я вижу в них боль. Абсурдно даже допускать, что стихия, сила природы, какой является Война, способна чувствовать боль. Но… может быть, я не единственная, кто чувствует себя уязвимым, если снять с него одежку.

– Но ты будешь прикасаться ко мне, – говорит он. – Будешь, если хочешь, чтобы ваши голубятни оставались нетронутыми – и, думаю, нет необходимости напоминать, как легко я могу отменить все послабления, которые ты выторговала для своего рода.

– Выторговала, – повторяю я.

Теперь уже я чувствую себя оскорбленной – оскорбленной, использованной и грязной. Неважно, что вся эта ситуация была моей идеей и что именно это я и делала – выторговывала и покупала для своих собратьев шанс выжить, – меня все равно обжигает обида, когда слышу, как говорит об этом Война. Как о холодной сделке.

Встаю в полный рост, совершенно голая, и мне наплевать, что видит Война.

– Рада, что мы оба понимаем, что это просто сделка, – я начинаю одеваться. – Не хотелось бы, чтобы у тебя создалось впечатление, будто я действительно хочу тебя.

– О, ты хочешь меня, – самодовольно произносит Всадник.

Я натягиваю штаны.

– Пошел ты в…

– Не сейчас, только когда ты полностью сдашься.

Хватит, хватит! С меня хватит. Одевшись, я бреду прочь.

– Ты поедешь обратно со мной, – распоряжается Война.

Показываю ему средний палец.

Пройдя метров двадцать, краем глаза я замечаю движение. Оборачиваюсь и вижу, что в мою сторону бежит зомби. Закричать я не успеваю, но, не стану врать, немного подпускаю в трусы при виде бегущей ко мне твари.

Война стоит на покрывале и, натягивая штаны, наблюдает за нами.

– Ты что творишь? – кричу я Войне, не в силах оторвать глаз от зомби.

Мертвец несется ко мне. И я бросаюсь бежать. Успеваю пробежать с полкилометра, прежде чем тварь меня настигает. Мы падаем и начинаем кататься по занесенной песком земле.

Боже мой, ну и вонь! Мои ноздри будто кто-то насилует. Меня вот-вот вырвет. А когда, наконец, удается рассмотреть это страшилище, у меня вырывается дикий вопль. Он не из недавно умерших, вроде тех, с кем я сражалась в предыдущем городе. Кожа зеленовато-серая, она гниет, отваливаясь кусками и обнажая полуразложившиеся внутренности.

Зомби тащит меня, пытается поднять на ноги. К нам подъезжает Всадник верхом на Деймосе. Останавливается рядом, протягивает руку.

– Давай, Мириам.

Я злобно смотрю на него.

– Нет.

– Тогда моему человеку придется проводить тебя домой.

Кажется, у меня к волосам прилипли кусочки этого разлагающегося зомби. А какая-то часть определенно размазана по моим штанам и рубашке.

Придется сжечь эту одежду. Черт.

– Ну и пусть, уж лучше его компания, – огрызаюсь я.

Война хмурится, глядя на меня разочарованно и обеспокоенно.

– Что ж, пусть так и будет. Наслаждайся прогулкой, жена.

И уезжает.

Скотина.

Чтобы вернуться в лагерь, понадобился почти час, и всю дорогу мертвец держит меня за плечо. Воняет от него так, что меня выворачивает. Четыре раза. В конце концов я затыкаю нос и начинаю дышать ртом. Но я все равно не жалею о своем решении. Нисколько.

Компания протухшего мертвеца лучше, чем общество Войны.

Несколько дней я не вижу Всадника. Он меня не зовет, а сама я держусь подальше от его шатра, читаю, делаю оружие, хожу в гости к Заре и ее напуганному племяннику.

В тот день, когда мы сворачиваем лагерь, мне приводят лошадь и велят ждать Войну. С одной стороны, это неожиданно, с другой – я не хочу его ждать.

Меня уже не пугает то, что по улицам всех павших городов мира бродят поднятые Войной мертвецы. Да, это все ужасно, и Всадник оказался даже большим варваром, чем я представляла, но – дела обстоят так, как обстоят, и теперь мне это известно. Я даже не держу на него зла из-за той отвратительной прогулки обратно в лагерь, хотя после возвращения долгое время не могла прийти в себя. Просто меня все достало, и это ощущение стало… привычным.

Но вот через лагерь проезжает Война, похожий на красное солнце, поднимающееся на горизонте, и я понимаю, что очень хочу его видеть – мне не терпится разозлиться на него, услышать его низкий голос и посмотреть ему в лицо. А может, даже прикоснуться к нему. Этот парень мне не нравится, но, кажется, я на него подсела.

Увидев меня, Всадник подъезжает и останавливается. Несколько секунд он молча смотрит на меня.

– Жена, – произносит он. Не представляю, о чем он думает.

– Война.

Он слегка кивает мне и снова снимается с места. Я скачу за ним следом, на глазах у всех, чувствуя на себе взгляды всей армии. А потом они отстают, и остаемся только мы – я, Война и бесконечная дорога перед нами.

Всадник заговаривает первым:

– Раз уж мы женаты, лучше нам поладить.

– Мы не женаты, – повторяю я в пятимиллиардный раз.

– Женаты.

Оптимист!

– Ты заставил зомби меня лапать!

Что ж, кажется, я еще не совсем остыла после того возвращения в лагерь. Имею на это полное право! От меня потом два дня несло мертвечиной.

– Ты бы не стала слушать, – говорит он.

– Нет, это ты не стал слушать! – повышаю я голос. О да, сейчас я готова снова выскочить на поле сражения и дать ему бой.

– Ты слишком привык командовать. Решил, что и мной тоже можешь?

– Конечно, я могу.

Я задушила бы его голыми руками, но боюсь, мне это не сойдет с рук.

– Брак устроен иначе, – говорю я, пытаясь сдерживаться. – По крайней мере, хороший брак. А ты ведь хочешь, чтобы у нас все было хорошо?

Почему я вообще пытаюсь его урезонить?

Он долго смотрит на меня.

– Конечно, жена.

– Тогда ты должен прислушиваться ко мне и уважать мое мнение.

Казалось бы, два самых очевидных правила брака, но Войне они неведомы.

– А тебе нужно уважать мою волю, – отвечает он. – Как моя жена, ты должна быть покорной в тех редких случаях, когда я от тебя этого требую.

Покорной?

Кровавая пелена застилает мои глаза.

– Я требую развод.

– Нет.

– Я не собираюсь быть покорной! Черт возьми, даже ты не хочешь, чтобы я тебе покорялась. Я уверена, что ты этого не хочешь.

Его явно окружают сплошные женоненавистники. Война проводит рукой по лицу, в луче солнечного света вспыхивает одно из его колец.

– Такое ощущение, что меня бьют моим же мечом, – бормочет он. – Хорошо. Я постараюсь больше… уважать твое мнение… даже если оно абсурдно.

Я таращу на него глаза.

– И буду прислушиваться к твоим мягким смертным желаниям. Но взамен ты должна прислушиваться к моей воле, когда я ее выскажу.

– Прислушаюсь, – киваю я.

Я просто не могу с ней не согласиться.

– Отлично.

У него довольный вид.

Я просто безучастно смотрю на него.

Нам предстоит долгий путь.

Я нарушила собственные правила. Те, что помогают выжить во время Апокалипсиса. Не знаю, когда это произошло – то ли я оставила свой кодекс еще в Ашдоде, то ли правила путешествовали со мной до самого Эль-Ариша, прежде чем я от них отреклась. Знаю только, что ни одно из них больше не подходит для выживания – теперь, когда я вместе с одним из четырех Всадников, которые его устроили.

Хотя нет, есть одно правило, которое я соблюдаю до сих пор. Пятое правило: будь храброй. Каждый миг своего бодрствования я стараюсь быть храброй, хотя хочется мне совсем другого – обделаться от страха и спрятаться.

К сожалению, здесь даже спрятаться негде. Это долгая и одинокая поездка. Дорога, по которой мы едем, лежит через бесплодную пустыню. И хотя я знаю, что где-то справа раскинулся океан, наш путь лежит вдали от него, так что голубой воды не видно.

Летнее солнце жестоко палит. Сколько мы уже проехали? Два километра… или двести. Трудно сказать. Единственный способ определить, что мы все-таки движемся не по кругу – те немногие ориентиры, мимо которых мы проезжаем: заброшенный дом, столб, желоб с водой у колодца с ручным насосом. О да, и, конечно же, несколько рыбацких деревушек, мимо которых мы проезжаем, да стаи падальщиков, что кружат над ними.

В конце концов, солнце начинает клониться к горизонту, и Война выбирает место для привала. И нам, и лошадям необходим отдых. Мы разводим костер, я начинаю готовить ужин. В эту поездку Война взял с собой сковороду и солонину. Я раскладываю на сковороде полоски мяса, и у меня начинает крутить живот. Слишком живо воспоминание о людях, чьи тела были искалечены во время битвы.

Сидя рядом со мной на корточках, Всадник смотрит на огонь.

– Зачем тебе армия, если ты можешь просто приказать своим мертвецам, и они всех убьют? – спрашиваю я, не отрываясь от работы.

Мне вообще кажется, что Война мог бы уничтожить всех нас одним взмахом руки, и это было бы намного быстрее и эффективнее.

– Почему ты не поешь все время, хотя и умеешь? – отвечает он, поблескивая глазами. – Почему не бегаешь везде, хотя можешь? У меня есть такой дар, но это еще не означает, что я постоянно хочу его использовать.

Значит, он не хочет убивать нас эффективно? Даже не знаю, милосердие это с его стороны или жестокость.

– Кроме того, – добавляет он, – мне нравится военный лагерь. Он напоминает мне о том, кто я и кем всегда был.

Ожившая битва.

– Это немного странно, тебе не кажется? – замечаю я. – Ты хочешь помнить, кто ты, собирая вокруг себя людей и наслаждаясь их обществом.

– Нет, я вовсе не нахожу это странным, – говорит Война, вставая, чтобы принести упакованную им в дорогу бутылку вина. Он возвращается с ней и двумя стаканами. Снова садится и продолжает: – Я порожден людьми и прислан сюда, чтобы судить их. Естественно, мне хочется находиться среди них.

– Итак, какая-то часть в тебе любит людей, – заключаю я.

– Конечно, – Война откупоривает вино и начинает разливать его по стаканам. – Просто недостаточно, чтобы пощадить.

Это слишком сложно.

Он протягивает мне стакан, и я делаю глоток.

– Я командую людьми, – продолжает он. – Даже смерть не остановит меня.

Даже смерть не остановит меня.

Война прав. Даже после смерти он может сделать нас оружием. Я вспоминаю восставшего мертвеца, который вел меня обратно в лагерь. От глаз у него почти ничего не осталось, пятнистая кожа отслаивалась, и все же он двигался так бодро, словно был живым.

– Как ты управляешь мертвыми? – задаю я очередной вопрос.

Всадник смотрит на меня.

– Мы говорим о могуществе Бога, Мириам. Я не могу дать тебе объяснений, понятных человеку.

– А мог бы ты сделать это прямо сейчас, если бы захотел?

Война в недоумении поднимает брови.

– Ты хочешь, чтобы я поднял мертвых?

Я не совсем об этом спрашивала, но теперь, когда он сам об этом заговорил, мне стало любопытно. Не знаю почему. Это ведь мерзко и страшно. Но я все равно киваю.

Всадник простирает руку, и я чувствую, как земля вокруг начинает дрожать, как будто ее щекочут. В нескольких метрах от нас сдвигается пласт пересохшей земли, из песчаной почвы выбирается скелет лошади. В нем отсутствует половина костей, но он все равно пытается удержаться на ногах. Это магия, трудно назвать это как-то иначе.

Скелет начинает двигаться, как живой, хотя лошадь умерла очень давно.

– Это… не человек, – бормочу я.

– Я могу поднимать и людей, и животных.

Лошадь неторопливо приближается ко мне, и я борюсь с желанием вскочить и бежать куда глаза глядят. Но, черт возьми, я видела и кое-что похуже. Так что я остаюсь на месте и позволяю этому приблизиться.

Лошадь тычется мордой в мое плечо, и это меня обезоруживает. Вот бедняжка – и движется, как лошадь, и ведет себя, как лошадь, хотя давно уже испустила дух.

– Ты довольна? – спрашивает Война.

Я киваю, возможно, даже слишком быстро. Лошадь отходит на несколько шагов и вдруг падает на землю, превращается в кучу костей.

Глава 35

Наступает ночь, костер догорает. Тянет вечерней прохладой, и тогда Всадник встает. Я слышу, как у меня за спиной он снимает оружие и латы. Я все еще держу пустой стакан, выпитое вино булькает в животе.

Я впервые путешествую со Всадником с тех пор, как мы заключили соглашение. Сейчас, без армии вокруг, мой мир сжимается, становится очень маленьким. Он вмещает только меня, Войну и неприятное чувство, возникающее каждый раз, когда мы остаемся наедине.

Всадник вновь подходит ко мне и протягивает руку.

– Пойдем, жена. Уже поздно, и я хочу чувствовать твою теплую плоть рядом с собой.

Снова то же неприятное чувство. Сейчас оно проявляется в головокружении и дрожи, как только я уступаю Всаднику. У нас с ним все или ничего, мы враги или любовники. От этого голова идет кругом. Наши тела ладят не в пример лучше, чем наши языки.

Я беру Войну за руку и позволяю отвести меня к лежанке, которую он приготовил. Сегодня вечером постель только одна. Всадник прижимает меня к себе, гладит по волосам, потом наклоняется и целует меня. Одного этого поцелуя оказывается достаточно, чтобы я вспыхнула, как спичка.

Весь этот долгий день я сдерживала влечение, но сейчас задыхаюсь от того, что тяжелая рука Всадника скользит по моей шее и ключице. Мои руки находят его живот – о да, бог явно с душой создавал этого Всадника, и он получился идеальным. Каждый выступ, каждая бугрящаяся мышца, каждая впадина – совершенство, совершенство, совершенство.

Когда он раздевает меня, я стараюсь не думать о том, что уж мне-то далеко до совершенства. Шрамы от давней аварии, от всех стычек и боев, в которых я участвовала, шрамы от бесчисленных порезов и ранок – следы моей небрежности во время работы. Кроме того, я от природы далеко не идеальна. Слишком грубо слеплена по сравнению с этим Всадником.

Но когда Война бережно опускает меня на постель, сняв с меня остатки одежды, его руки и губы касаются меня, как будто я – идеал. Всадник оказывается между моих бедер, и когда я смотрю на звезды, на глаза наворачиваются глупые, идиотские слезы. Я чувствую себя любимой. Невероятно нужной, дорогой и чертовски совершенной.

Так быть не должно. Не должно.

Но так есть.

Мы оба выдохлись. Я без сил лежу рядом с Войной на его постели – нашей постели, так будет честнее.

Я не трачу силы на то, чтобы сказать Всаднику, что мне хорошо. Что его потрясающее тело и мое каким-то образом подходят друг к другу, как два кусочка головоломки.

Война пробегает пальцами по моим волосам.

– Расскажи мне о себе, – просит он.

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я, глядя на него. Интересно, видит ли он мое лицо в темноте.

– Почему тебе нравится быть человеком? Что ты любишь? Я хочу знать все.

– Я люблю искусство, – осторожно говорю я, поднимая лицо к небу. – Еще мне нравится превращать бесполезный мусор в красивые предметы.

– Ты имеешь в виду свое оружие, – говорит он.

Я потягиваюсь. Война прижимает меня к себе.

– Своим искусством я зарабатывала на жизнь, – отвечаю я, – но ты прав, мое оружие – часть этого.

– А почему тебе нравится искусство? – спрашивает Война.

Я пожимаю плечами.

– Ну, не знаю… Оно меня очищает.

– Расскажи еще что-нибудь, – требует Война.

– Я скучаю по вкусу шакшуки, которую готовила мама, – признаюсь я.

Я так и не научилась готовить это острое – в самый раз для завтрака – блюдо так, как готовила она. Сколько еще таких мелочей я потеряла, потеряв ее…

– Что еще?

– Моя сестра Лия хотела быть певицей. – Я понимаю, Война расспрашивает обо мне, но это и есть я – одинокая девчонка, таскающая за собой призраки своей семьи. – Даже не знаю, откуда у нее был такой голос, – продолжаю я. – Больше никто в семье не мог выводить такие рулады, как она. Она пела по ночам, когда не могла заснуть, а меня это бесило – жили-то мы в одной комнате. Но потом это стало меня успокаивать, и я часто засыпала под ее пение.

Это, пожалуй, было труднее всего, когда я вернулась. Тишина. Сколько их было – ночей, когда я лежала на своем старом матрасе, напротив кровати сестры, и ждала песни, которая так и не зазвучала.

Через некоторое время я стала спать на ее кровати, как будто могла вытянуть из старого постельного белья какую-то часть ее самой, как высасывают костный мозг из костей. Легче от этого не стало. Даже когда потом я перебралась в мамину кровать, надеясь найти там хоть немного утешения.

– Иногда я вырезаю на луках и стрелах музыкальные ноты, – признаюсь я Войне. – Я ведь даже не знаю, что они значат, не знаю, верно ли я их рисую, но… они напоминают мне о Лии.

Всадник медленно водит пальцем по моей руке.

– А что еще ты вырезаешь на своем оружии? – продолжает он расспросы.

– Зачем тебе это?

– Хочу знать о тебе все, жена, – снова говорит он.

Я глубоко вздыхаю.

– Рисую «Руку Мириам» в память об отце, – я и сама уже не знаю, сколько раз украшала оружие этим знаком от сглаза.

– Почему именно это? – спрашивает Война.

Тянусь к своему браслету, на котором висит маленький металлический брелок, и, коснувшись его, снова смотрю на небо.

– Евреи называют этот амулет «Рука Мириам», – объясняю я. – И каждый раз, когда отец видел где-то такое украшение, он покупал его мне.

Амулет, который я ношу – последний подарок отца. Остальные я растеряла за прошедшие десять лет. И прихожу в ужас от мысли, что могу потерять и этот.

– А в память о маме, – продолжаю я, – я иногда вырезаю на своих луках меч или сердце, пронзенное мечом. Меч – в благодарность за то, сколько я узнала из ее книг, а сердце… ну, тут и так понятно.

Мое сердце ноет, когда я вспоминаю свою семью, которую так любила и по которой отчаянно тоскую. Всадник молчит. Я обнаружила, что такие непростые материи, как горе и тоска, даются ему с трудом.

– Странно быть человеком, – наконец говорит Война. – Я долго, очень долго наблюдал за людьми, пытаясь понять, каково это – быть человеком, но никак не мог этого почувствовать. Я не понимал истинного блаженства от прикосновения к женщине, от вкусной еды или ощущения солнца на коже. Обо всем этом я знал, но не понимал, пока не стал мужчиной. Но есть вещи, которых я все еще не понимаю, – замечает он тихо, будто размышляет вслух.

Возможно, Война не осознает, но он удивительно хорош, когда одной ногой он будто стоит в этом мире, а второй – в другом.

– Чего же ты не понимаешь? – спрашиваю я.

– Что такое утрата, – говорит он. И после паузы продолжает: – На войне это встречается часто, но я никогда не сталкивался с этим.

– Надейся, что тебе и не придется, – замечаю я, возвращаясь мыслями к семье.

Утрата – это незаживающая рана. Она может покрыться коркой, и на время ты забываешь о ней, но затем что-нибудь – запах, звук, воспоминание – снова вскрывает рану, и ты вспоминаешь, что от тебя осталась только часть. И больше никогда ты не будешь целым.

– Расскажи мне еще, – говорит Война. – О твоих родных.

Я с трудом перевожу дух. Не знаю, хватит ли мне сил. Но мои губы размыкаются, и из них льются слова.

– Мой отец был самым мудрым человеком, которого я знала. Хотя я знала его только в детстве, а в детстве все взрослые кажутся мудрыми. – Я поднимаю взгляд вверх, пытаясь вспомнить как можно больше. – Отец был веселым – очень веселым, – я улыбаюсь. – Он веселил нас и частенько дразнил. Но и над собой он тоже все время подшучивал. Он умел кого угодно выставить в смешном свете, но это было не обидно. Он был… настоящий. Часто говорил со мной, как с равной. Некоторым людям никогда не удается заглянуть в сердце, понимаешь? – говорю я, хотя Всадник, скорее всего, не понимает. – У моего отца это всегда получалось.

Пытаюсь удержать его образ в памяти.

– Его голос я забыла, – признаюсь я. – Это самое страшное. Не могу вспомнить, как он звучал. Помню, что он говорил, а голос забыла.

Мы молчим. Всадник ничего не говорит, просто гладит меня по волосам.

– Мама была тихой, но сильной. Об этом я узнала после смерти отца, когда ей пришлось одной заботиться обо мне и моей сестре. Она умела очень сильно любить.

Я умолкаю.

– Что с ними случилось? – спрашивает Всадник.

О том, как умер отец, я ему уже рассказывала. Что касается мамы и сестры…

– Произошла авария.

Вода устремляется внутрь…

Я трогаю горло.

– Тогда я получила этот шрам.

Я не могу заставить себя говорить об этом.

Война перестает гладить меня по голове. Его пальцы скользят по моей шее и, нащупав шрам, замирают. Большим пальцем он нежно поглаживает кожу между моими ключицами. Я закрываю глаза.

– Мне очень жаль, жена, – говорит Всадник. – Твое горе стало для меня приобретением.

Я сдвигаю брови. Что за дикие вещи он говорит?!

– Что это значит? – спрашиваю я, открывая глаза.

Война губами касается моей кожи и прижимает меня к себе.

– День, в который ты получила этот шрам, это день, когда ты стала моей.

Некоторые места выглядят так, будто Апокалипсис их не коснулся.

Кажется, что некоторые деревушки, вроде той, в которую мы входим через два дня, остались на обочине, пока современный мир проносился мимо. В таких местах крестьяне до сих пор пасут скот на улице, собаки дикие, а дома глинобитные, как и тысячу лет назад. Эти селения или совсем не почувствовали удар Апокалипсиса, или пережили его гораздо легче, чем мой город.

Мы с Войной входим в рыбачью деревню – всего несколько улочек над Средиземным морем. Замечаем мужчин – они сидят у своих домов, лениво потягивая кофе, и курят самокрутки.

Я изумленно смотрю на них. Мы проходили с Войной через многие города, и все их посетили смерть и разруха. Но не эту деревню. Люди здесь наслаждаются этим днем, как и любым другим.

– Что ты собираешься с ними сделать? – спрашиваю я под стук копыт моей лошади.

– То же, что и всегда, жена.

От этих слов у меня сжимается сердце. Мне внезапно становится неудобно ехать рядом с Войной.

Мы привлекаем к себе все больше внимания. Впервые увидев Войну, я очень быстро поняла, кто передо мной. И мне интересно, понимают ли другие люди, кого они провожают опасливыми взглядами. А может быть, теперь просто никто не доверяет незнакомцам, особенно незнакомцам с гигантским мечом за спиной.

– Совсем не обязательно их убивать, ты же знаешь, – говорю я негромко. – Ты можешь просто пропустить это место. Просто взять и пропустить, черт возьми.

– Моя жена и ее мягкое сердце, – говорит Война. Звучит как комплимент. – Ты действительно этого хочешь? Чтобы я пощадил этих людей?

Он серьезно? Я всматриваюсь в его безжалостное лицо. Слушайте, а похоже, что так и есть.

– Да, хочу, – говорю я, едва осмеливаясь в это поверить.

Война смотрит на меня долгим взглядом, и я отвечаю на него, не обращая внимания на растущее количество зрителей. В конце концов он издает странный гортанный звук и снова сосредотачивается на дороге. Не знаю, что и думать. Сжимаю руками поводья. Момент страшного напряжения. Я все жду, что Война вытащит меч и скажет, что пошутил… но он этого не делает.

Вскоре деревня остается позади. Только тогда я выдыхаю. Однако я молчу до тех пор, пока она совсем не скрывается из виду.

– Ты их не убил, – говорю я, все еще не веря себе.

– Да, – соглашается Война. – Я не убивал. Это сделают мои мертвецы.

Под нашими ногами дрожит земля – не больше минуты, но вдруг я слышу крики у нас за спиной. И понимаю, что стало с деревней.

Глава 36

На этот раз, когда разбивают лагерь и ставят палатки, я обнаруживаю, что моей палатки нигде нет. Пропали и все мои вещи. Ясно, чьих рук это дело. Я врываюсь в шатер Войны.

– Где они? – гневно спрашиваю с порога.

Внутри полно всадников Фобоса, они рассматривают карту очередного городка, который предстоит разграбить. Искоса посматривают на меня.

Узейр, тот, что обвинил меня в убийстве их товарища в Эль-Арише, хмурится, а лицо Гуссейна, единственного из Фобосов, проявившего ко мне доброту, непроницаемо. Над ними возвышается зловещая фигура Войны. Сегодня он выглядит особенно лютым со своими наручами и обнаженной грудью, по которой вьются, тускло светясь, алые знаки.

– Жена, – черная подводка вокруг глаз Войны сегодня гуще обычного, и это делает его совсем другим.

– Где моя палатка? – спрашиваю я.

– Ты в ней стоишь.

Я суживаю глаза.

– Такого уговора не было.

– Я не торгуюсь со смертными, – говорит Война.

Обведя взглядом шатер, вижу лица всех всадников Войны. Понимание приходит внезапно. В Эль-Арише я выставила Всадника в невыгодном свете перед его воинами. Теперь он восстанавливает свой авторитет – за мой счет, разумеется.

Бесполезно что-то говорить сейчас, все равно не смогу его переубедить. Это очевидно – чего стоит только выражение его лица. Что бы я сейчас ни сказала, как бы ни настаивала, я буду выглядеть слабой, плаксой – а эти воины и так обо мне довольно низкого мнения.

Наградив Войну долгим выразительным взглядом, поворачиваюсь, чтобы уйти. Всадник может заставить меня делить с ним жилье, но не заставит сидеть тут в течение дня.

– О, Мириам, – окликает меня Всадник, когда я уже откидываю полог. – Еще одно: завтра мы отправляемся в бой, и ты едешь со мной.

На следующее утро я просыпаюсь от того, что Война покрывает поцелуями мое плечо. Шатер тускло освещен масляными лампами. Мы оба голые, он прижимается ко мне, и я чувствую, как он напряжен. Поцелуи спускаются ниже по моей руке.

Вот почему я боялась поселиться со Всадником. Как, скажите, одинокой девушке с этим бороться? На самом деле, мне этого страшно хочется, и лежащий рядом дьявол это прекрасно знает.

– Сдавайся, – шепчет он в ямку на моей шее. Я прижимаюсь к нему. – Сдавайся.

Он стонет, сжимая рукой мое бедро. Тяжело дыша, прислоняется к моей спине лбом.

– Сегодня я буду слишком отвлекаться, если стану представлять тебя, лежащей вот так, рядом со мной.

Он неохотно встает, и, хотя я ненавижу его – за то, кто он такой, и за то, что заставляет меня жить с собой, – но сейчас меня больше всего расстраивает то, что он ушел от меня. Разве так бывает, чтобы сердце и голова воевали друг с другом?

Мне просто необходимо вернуть свою палатку.

– Идем, жена, – говорит Война. – Пора готовиться к битве.

Напоминание отрезвляет. Сегодня снова погибнут люди. Сначала Иерусалим, потом Ашдод, за ним Эль-Ариш. Судя по перешептываниям, которые я слышала, сегодня ожидается штурм Порт-Саида. Ожесточенно тру лоб – я не готова к еще одному дню кровавой бойни.

В другом конце шатра Война натягивает черные штаны и черную рубаху. Одеяние Войны всегда одинаково и утром выглядит безукоризненно, как новое, каким бы изорванным и окровавленным не было накануне.

Я беру свои штаны и рубашку, далеко не такие чистые, и натягиваю их. Снова сажусь, чтобы зашнуровать ботинки, затем начинаю вооружаться, беру лук и колчан.

– Почему ты все еще позволяешь мне участвовать в сражениях? – спрашиваю я его, надевая колчан.

Мне и правда непонятно, чем он руководствуется. Всадник зашнуровывает кожаные поножи, но потом поднимает голову и задумчиво смотрит на меня.

– И в самом деле, почему? – словно в шутку переспрашивает он. – А ты бы предпочла, чтобы я, как любящий муж, приковал тебя к кровати?

– Только если сам останешься со мной, – отвечаю я, ни секунды не раздумывая. И говорю наполовину серьезно. Если бы этим я могла отвлечь Войну от битвы… но нет, тогда его армия и его мертвецы убивали бы вместо него.

У Всадника вспыхивают глаза.

– Ты создана, чтобы искушать меня, жена, – произносит он, заканчивая со шнуровкой на одной ноге и переходя к другой. – Ты же сама говорила, что в браке мы должны уважать друг друга.

Я… говорила. И удивлена, что он это помнит.

– Ты хочешь драться. И вот, я уважаю твои желания.

Это уважение по версии Войны? Настолько абсурдно, что почти смешно. Он заставил меня спать в своем шатре, зато позволит участвовать в битве, где меня запросто могут убить. Это ведь все-таки мужское занятие.

М-да, такая вот логика у Всадника.

– Кроме того, – добавляет Война, не догадываясь о моих мыслях, – ты убиваешь людей.

– Но не тех, кого хочешь убить ты, – возражаю я, вешая на бок кинжал.

– Я хочу, чтобы умерли все, – говорит он. – Так что ты облегчаешь мне работу.

Несколько секунд я смотрю на него молча, а в голове словно взрывается граната.

Я ему помогаю.

Каждый раз, когда я кого-то убиваю, на земле становится на одного человека меньше. Все мысли об уважении улетучиваются, моя душа опустошена. Я стою, покачиваясь на пятках, и меня так мутит, что, кажется, вот-вот стошнит. Я-то искренне думала, что делаю что-то полезное…

Война, надев доспехи, подходит ко мне. Снаружи слышны приглушенные шаги, это солдаты тихо покидают свои жилища, готовясь к битве.

– Готова? – спрашивает Всадник.

Мне хочется сказать: нет. Я еще не опомнилась от обрушившегося на меня знания. Меньше всего я хочу сейчас помогать Всаднику, убивая людей.

Но потом я вспоминаю его солдат, которые во время набегов насилуют женщин и совершают другие злодеяния. Кому-то нужно держать их в узде – что бы ни говорил Война, будь он проклят!

Я киваю Всаднику, и мы вместе выходим из шатра.

На этот раз тряска в седле рядом с Войной не кажется приятной и уж тем более умиротворяющей. Всадник держит меня крепко, но я чувствую, что он отстранен. У меня ужасное подозрение, что сейчас он мысленно находится в другом месте и убивает людей.

Город появляется постепенно – сначала несколько ветхих построек, затем больше и больше крепких зданий, и вот мы в городе. Порт-Саид лежит на берегу Средиземного моря, каждый квадратный метр суши плотно застроен. В такой ранний час в городе очень тихо. Ужасно тихо.

У меня сжимается сердце. Лишь теперь я начинаю понимать, что это такое – быть на передовой в армии Войны. Я видела сражение, только когда оно уже вовсю бушевало, но ни разу не была свидетельницей того, как оно вспыхивает. И теперь у меня перед глазами возникают видения – Война врывается в дома и убивает людей прямо в постелях.

– Мне нужно сойти, – шепчу я.

Но Война – что бы вы думали? – крепче прижимает меня к себе.

– Мне нужно сойти! – повторяю я громче.

Всадник будто не слышит меня, но, когда я начинаю брыкаться, его хватка усиливается. С таким же успехом можно вырываться из стальных тисков.

Война щелкает языком, и Деймос переходит на галоп – мы мчимся вперед. Мои волосы развеваются, а висящий на бедре кинжал хлопает по ноге.

– Что ты делаешь?.. – Еще не договорив, я вижу, как из темноты выступают две фигуры с оружием в руках и смотрят прямо на нас. Чтобы понять, кто это, в таком мраке требуется чуть больше времени.

Это египетские военные. Один из них достает стрелу, целится в нас из лука.

– Стойте и назовите себя! – приказывает он.

Второй солдат тоже поднимает лук. Война тянется за спину, и я слышу зловещий звук, с которым он выхватывает из ножен меч.

– Не надо, – говорю я, глядя на мужчин, которые начинают кричать. – Пожалуйста, не делай этого.

Он игнорирует меня. В следующее мгновение перед моим лицом пролетает стрела, так близко, что я слышу ее свист. Война продолжает скакать вперед, направляется прямо к египтянам. Он отклоняется в седле, в его руке громадный меч. Еще одна стрела, просвистев мимо меня, попадает Всаднику в грудь. Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы.

А потом Война бросается на солдата и, взмахнув мечом, рассекает тело таким движением, будто отгоняет муху. Я сдерживаю крик, хотя чувствую капли крови на лице.

Другой египетский солдат, развернувшись, бежит, крича во всю силу легких:

– Всадник здесь! Война здесь!

Я снова начинаю вырываться из хватки Войны, пытаюсь освободиться.

– Прекрати, Мириам, – приказывает он. – Если я отпущу тебя сейчас, на тебя нападут мирные жители или мои всадники, если не узнают тебя.

В чем-то он прав. Для тех, кто на передовой, в составе вторгающейся в город армии, единственный, кого ни в коем случае нельзя убить – это сам Всадник. Остальные – честная добыча.

Война обрушивается на второго египтянина, отрубает ему голову. Он не собирается останавливаться. Он никогда не остановится. Я начинаю бороться с ним всерьез, не обращая внимания на то, что крики разносятся по городу и в нашу сторону бегут люди в военной форме.

– Мириам.

– Пусти меня.

Он упорно не хочет уступать. Особенно сейчас, когда из домов начинают выбегать люди, а египетская воинская часть мобилизуется.

– Черт побери, Мириам, – он вкладывает меч в ножны. – Я не смогу защитить тебя, если ты будешь сражаться со мной.

Я резко поворачиваюсь к нему.

– Ты вообще не сумеешь защитить меня сейчас.

Словно в подтверждение моих слов мимо пролетает еще одна стрела.

Глаза Войны открываются шире – он понимает, вероятно впервые, что и я могу быть права.

– Не можешь ты получить и меня, и свою драгоценную битву, – подвожу я черту.

Война сжимает зубы, в его взгляде ярость. Позади нас раздается потусторонний вой. Я бросаю взгляд через плечо и вижу, как всадники Фобоса врываются в город и проносятся по улицам, крича и завывая, как звери.

Проследив за моим взглядом, Всадник оглядывается, и я пользуюсь моментом, чтобы оттолкнуть его. Соскальзываю с Деймоса и, бросившись прочь, скрываюсь в темноте.

– Жена! – кричит он мне вслед.

Не оглядываюсь, но слышу лязг стрел, а затем знакомый звук – Война снова обнажает свой меч.

– Мириам!

Теперь уже из всех домов выскакивают люди, повсюду слышны крики. Грохочут копыта – всадники Фобоса скачут по улице, их вой и улюлюканье становятся почти оглушительными, а мне приходится пригнуться, чтобы в меня не попал солдат, замахнувшийся топором.

– Мириам! – снова раздается голос Войны, но я не решаюсь оторвать взгляд от сражения, чтобы взглянуть на него.

Еще один Фобос, заметив меня, отделяется от отряда с явным намерением начать на меня охоту. Я быстро хватаю стрелу, спускаю тетиву. Промахиваюсь, но попадаю в его лошадь. Она пятится назад, а всадник падает. Руки так и чешутся схватить еще одну стрелу и прикончить Фобоса…

Ты облегчаешь мне работу.

Я чертыхаюсь вполголоса и убегаю.

Глава 37

Найти голубятни.

Если доберусь до них, то, возможно, сумею хоть чем-то помочь.

В небе летят десятки зажженных стрел. Я никогда не думала, что города вроде Иерусалима или этого могут сгореть. На первый взгляд в них нет никаких особо горючих материалов. Но сейчас, когда город вокруг меня охвачен пламенем, я замечаю брезентовые тенты и белье на веревках, занавески и кусты, деревянные тележки и прилавки – и множество других вещей, которым ничего не стоит загореться. Что и происходит, пока я бегу.

Пытаясь скрыться, люди наводняют улицы. Плачут дети, плачут взрослые мужчины и женщины, семьи бегут, и во всем этом ни проблеска надежды.

Я едва не пропускаю голубятни. Шума от птиц немного, а стоящий на улице гвалт заглушает любые звуки. Врываюсь внутрь, едва не получаю по голове топором от человека средних лет. В последний момент мне удается увернуться.

– Я не желаю вам зла! – кричу я.

Мужчина крепче сжимает оружие.

– Что-то не верится.

У меня и в мыслях не было, что я выгляжу, как враг.

– Я хочу отправить сообщение.

Человек поднимает руку, лезвие топора поблескивает.

– Так я и поверил, лживая свинья! Вон отсюда. Вон!

– Война поднимает мертвецов, – говорю я. – Ты знаешь об этом?!

– Пошла вон! – повторяет мужчина.

– У него есть армия, но еще он использует мертвецов, чтобы убивать всех, – продолжаю я. – Вот почему никто не знает о его приближении.

За спиной у человека с топором я вижу дрожащую немолодую женщину в ночной рубашке. Наверное, это его жена.

– Пожалуйста, – умоляю я, глядя на нее. Уличный шум все громче, армия приближается, и птицы в клетках начинают волноваться, хлопая крыльями. – Нужно предупредить другие города. Времени почти не осталось.

– Почему я должен тебе верить? – спрашивает мужчина.

– Потому что я это видела.

Не похоже, что это его убедило.

– Послушайте, если бы я хотела причинить вред, то не пыталась бы вас уговаривать. Если мы отправим птиц, то сможем предупредить другие города, – и у них, возможно, будет время спастись до появления Войны.

Женщина подходит к мужу.

– Сделай, как она говорит.

Муж устало опускает топор.

– Она на стороне Всадника, – замечает он.

– Если ты не отправишь ее письмо, отправлю я, – заявляет его жена, и в глазах у нее огонь.

Становится трудно дышать. Как давно я не видела ничего подобного – мужество перед лицом смерти. Сердито фыркнув, голубятник склоняется над столом, придвинутом к окну.

– Что писать? – недовольно спрашивает он.

Повернувшись к двери, я вытягиваю из колчана стрелу, собираясь защищать это место, пока смогу, и глубоко вздыхаю.

– Война приближается, – диктую я. – Он движется по побережью из Израиля с армией численностью не менее пяти тысяч человек. Всадник может воскрешать мертвых, и они остаются в городах, на которые он совершает набеги. Они убивают любого, кто выживет…

Дверь в голубятню распахивается, и я машинально выпускаю стрелу. Она попадает солдату между глаз. Женщина с криком отшатывается. Я морщусь, но снова заряжаю лук и запираю дверь.

– Сейчас, когда я это пишу, Порт-Саид уже захвачен, – диктую я дальше. – Предупредите всех, кого сможете.

Камень со звоном разбивает окно, едва не задевает хозяина голубятни. Тот, вскрикнув, роняет ручку, а камень попадает в большую клетку за его спиной и пугает птиц.

К нему бросается жена, хватает несколько тонких листов бумаги и отводит в сторону от окна. Я смотрю, как она берет ручку и начинает переписывать сообщение снова и снова.

Мое сердце бьется так громко, что я слышу его удары.

У нас ничего не выйдет.

Бой идет уже совсем рядом. Солдаты Войны врываются в соседние дома, люди кричат, пытаясь спастись. Хуже всего, когда крики внезапно обрываются. Как много невинных погибает, и за всей этой бойней стоит Война.

Дверь сотрясается, кто-то пытается проникнуть внутрь. Вдруг ломиться в дверь перестают, но в следующий момент я вижу в окне лицо человека с мечом в руке.

Я направляю стрелу ему в лицо.

– Убирайся, если не хочешь умереть.

Солдат исчезает, и я перевожу дух. Пока мне везет, но удача закончится – это лишь вопрос времени.

Голубятник входит в вольер, расположенный за его столом. Свернув записку, вставляет ее в крошечный цилиндр на спине одного из голубей. Закрепив сообщение, переносит птицу в заднюю часть здания и открывает дверь.

За ней стоит солдат.

Я слышу только хлопанье крыльев и хрип человека, которого душат. Человек падает, а перепуганная птица взлетает в небо.

Его жена кричит, роняя ручку и бумагу, и бросается к нему.

Нет, нет, нет!

Я вскидываю лук, но, не успев даже прицелиться, слышу свист стрелы и вижу, как женщина вздрагивает. Еще одна стрела вонзается в ее тело.

Женщина побежала к мужу, увидев, что его убили. Побежала к нему. Война считает, что люди – бич земли, но есть ли что-нибудь сильнее нашей любви?

Она падает и я вижу другую женщину – ту, что в нее стреляла. Выпустив свою стрелу, я поражаю лучницу в плечо. Та с криком выскакивает из двери черного хода. Я возвращаюсь в голубятню, на ходу доставая следующую стрелу. Смотреть в сторону погибшей пары я не могу – последние минуты своей жизни они посвятили тому, чтобы передать мое послание.

Оставшаяся снаружи лучница пытается выдернуть мою стрелу из плеча. Я снова стреляю в нее, на этот раз попадаю в ногу. Она вскрикивает от боли и досады.

– Что ты делаешь? – гневно кричит она, явно узнав меня.

Склонившись над ней, я забираю стрелы из ее колчана – запас мне не помешает.

– Пытаюсь спасти человечество.

Я возвращаюсь внутрь и захлопываю за собой дверь. Сегодня я умру. Я думаю об этом во время каждой битвы, но сегодня эта мысль превращается в холодную уверенность. Мрачная часть моей души хочет знать, как отнесется к этому Война. Он, вроде бы, заботится о моем благополучии, но при этом не любит меня и ничего не имеет против смерти вообще. Снова потащил меня в бой, хотя это очень опасно. Будет ли он меня оплакивать?

А что, с него станется, думаю я.

Возвращаюсь к столу и беру нацарапанные наспех записки. Эти люди успели переписать текст еще дважды. Беру оба листочка, скручиваю и запихиваю в трубочки, прикрепленные к спинам двух голубей. Держа птиц в руках, выбегаю на улицу.

Раненая лучница стоит, прислонившись к стене.

– То, что ты делаешь, бессмысленно, – фыркает она, наблюдая за мной.

– Ага. И то, что делаешь ты, тоже, – говорю я, глядя на ее тщетные попытки вытащить наконечники стрел.

Выпускаю птиц и смотрю, как они поднимаются в утреннее небо. Я не могу задержаться, чтобы узнать, выберутся они из города или нет. Да и не хочу – боюсь, что, если увижу, как их подбили, это уничтожит мои последние надежды. Я возвращаюсь внутрь. В клетке еще пять голубей. Нам удалось выпустить только трех птиц.

Я поднимаю ручку и бумагу, которые выронила женщина, и начинаю писать то же, что диктовала супругам. Странное ощущение – я даю отпор Всаднику, по сути, противлюсь самому Богу. В такое время, как сейчас, люди должны молиться, а я вместо этого пытаюсь вставлять Войне палки в колеса. Не знаю, к чему это ближе – к злу или к добру. Я всегда считала, что добро – это синоним слова «Бог». А теперь я уже ничего не знаю. Но мне кажется, что я поступаю правильно.

Мне чудом удается отправить еще двух птиц с сообщениями, прежде чем в окно вламывается всадник Фобоса. Мы встречаемся взглядами, и меня как молния пронзает – я узнаю его. Это Узейр, который застукал меня, когда я шпионила за Войной, а потом видел, как я убиваю другого Фобоса.

– Ты! – он бросается ко мне.

Мой лук висит на плече, кинжал в ножнах. Я не успеваю дотянуться до оружия. Узейр хватает меня за волосы, толкает вперед. Я спотыкаюсь и визжу, когда он вырывает у меня прядь волос. Хватаюсь за голову, так больно, что искры из глаз сыплются.

– Что ты делаешь? – возмущенно вскрикиваю я, но все и так понятно.

Это за Фобоса, которого я убила в Эль-Арише. А может, и за второго – за того, кто возмутился тем, что Война вычеркнул меня из списка изменников.

Узейр молча тащит меня на улицу, где ничего не видно из-за дыма от горящих домов. Я понимала, что у меня непростые отношения со всадниками Фобоса, но не думала, что все так плохо. В конце концов, они ведь беззаветно преданы своему вождю. Но, как видно, на меня их преданность не распространяется.

Гуссейн предупреждал, чтобы я была осторожна, но я недостаточно внимательно его слушала.

На улице Узейр швыряет меня на землю. Ударившись, я слышу зловещий деревянный треск – что-то сломалось.

Пожалуйста, пусть это будет стрела. Что угодно, только не лук.

– Вставай, грязная сука, – требует Узейр.

Стиснув зубы, поднимаюсь на ноги.

– Жрешь нашу еду, спишь в нашем лагере, – говорит он, подходя ко мне крадущейся походкой. – Сосешь у военачальника.

Приблизившись ко мне, он замахивается, и я откатываюсь в сторону, едва успев избежать удара.

– А ты не ревнуй из-за того, что Война тебе не позволяет у него отсосать, – провоцирую я его. Мне уже все равно.

Всадник Фобоса не спеша подходит ко мне. Взмах, другой, третий. Я увертываюсь от ударов – каждый раз в последний момент.

– Я надеялся, что наткнусь на тебя, – говорит он. – Но думал, тебе хватит ума держаться подальше от сражений. Здесь ведь так легко умереть. – Истинный смысл его слов ясен: легко сделать так, что ты исчезнешь. И это правда. Люди вокруг не обращают на нас внимания. Все заняты – одни убивают, другие спасаются.

Да мне очень не повезло, что во время последнего сражения этот тип застал меня, когда я убивала его товарища. Я выхватываю кинжал Войны из ножен. Узейр только ухмыляется, и достает свой меч – значительно больше и длиннее.

Чтоб тебя! В драке, как и в сексе, размер имеет значение.

Так мне не победить.

Отбежав назад, обшариваю улицу взглядом – кругом резня. Издали вижу Войну. Трудно не заметить его на кроваво-красном Деймосе. Но с такого расстояния он вряд ли узнает меня в неприметных черных штанах и грязной рубашке. Ничего особенного, просто еще одна горожанка, которую вот-вот убьют.

Мое внимание возвращается к Узейру – он снова приближается ко мне.

Резко повернувшись, бросаюсь бежать.

– Проклятая трусиха! – слышу его крик, а затем по звуку понимаю: он убрал меч в ножны. – Вернись!

Я не надеюсь, что Узейр остынет и просто так меня отпустит. То есть, я, конечно, надеюсь, но почему-то не удивлена, услышав позади топот его тяжелых башмаков. Если он схватит меня, игре конец. Он более опытный боец, чем я, оружие у него лучше и дальность поражения больше. И убил он гораздо больше человек, чем я.

Что есть сил работаю руками и ногами, бегу к Войне, но он далеко. Слишком далеко.

Справа от меня несколько горящих зданий. Мгновенно приняв решение, сворачиваю к ближайшему и прыгаю в зияющий дверной проем. Внутри все окутано дымом, но я различаю лестницу – и слышу, как приближается Узейр. Кашляя, набрав полные легкие дыма, я бросаюсь к лестнице.

– Тебе не уйти! – кричит Узейр. – Сегодня не получится. Даже наш полководец не сможет тебя спасти!

Я взлетаю по лестнице, перескакивая через две ступени. Когда же этому придурку надоест меня искать? Добравшись до второго этажа, отшатываюсь и едва не падаю, увидев, что передо мной. Дальний конец коридора охвачен пламенем. Навстречу мне тянутся плотные клубы дыма.

Плохая была идея…

Но я все равно продолжаю движение вперед. Пока Узейр не прекратил погоню, нужно бежать. Щурюсь от сгущающегося дыма и обжигающего жара. Дым выедает глаза, я почти не вижу, куда иду. Позади я слышу шаги упорного всадника Фобоса.

Черт.

Беги, беги, беги!

Бросаюсь в коридор, прямо туда, где пламя жарче всего. Сама не знаю, что делаю. В какой-то момент до меня доходит, что я могла бы спрыгнуть вниз, но я уже миновала комнаты, в которых еще можно было пробиться к окнам.

Я не слышу свиста меча, когда Узейр обнажает его за моей спиной, зато, когда он замахивается, я чувствую, как острие задевает мою шею. Лезвие рассекает кожу и срезает прядь волос.

Споткнувшись, растягиваюсь на полу, стрелы высыпаются из колчана. Пол обжигающе горячий.

Он пытался обезглавить меня!

Чувствую, как кровь течет по затылку и тут же засыхает. Комнаты слева, справа и впереди охвачены пламенем.

Это ловушка.

Я переворачиваюсь на спину, подавляя нарастающий страх – надо мной нависает Узейр. Я все еще крепко сжимаю в руке кинжал, но сейчас он почти бесполезен.

Вот мне и конец.

Жена. Я почти слышу голос Всадника. Не умирай – ради меня.

– Война тебе этого не простит, – говорю я. Кажется я впервые открыто говорю с Фобосом.

– Он и не узнает, что это сделал я, – усмехается Узейр.

Думаю, он прав. Война может вообще не найти мое тело. Эта мысль заставляет сердце биться еще сильнее. Не знаю, почему сейчас меня волнует именно это. Я делаю глубокий вдох и смотрю на воина, опираясь руками о раскаленный пол. Узейр поигрывает мечом, лезвие которого уже обагрено кровью. Вот он замахивается, смотрит вниз, целится мне в шею, готовится к удару. Вижу, как опускается клинок, почти позволяю ему меня поразить.

Я не готова.

Есть то, что я не успела сказать Войне, и то, что еще не сделала, и то, в чем до сих пор не призналась даже себе. Я откатываюсь в сторону, чудом избежав удара. Всадник Фобоса снова замахивается, и на этот раз лезвие его кинжала задевает мои руку и грудь. Как больно!

Мне удается как следует лягнуть запястье Узейра и выбить из его руки меч. Оружие с грохотом падает на землю. Он тянется за ним, наклоняется, и тогда я делаю выпад – вонзаю кинжал ему в шею и морщусь, когда из раны фонтаном брызжет кровь. Он смотрит на меня, и в его взгляде ярость – он как будто возмущен тем, что произошло то, чего быть не должно. Ведь я всего-навсего беспомощная побежденная женщина.

Покачнувшись, Узейр падает рядом со мной. Он почти мертв. Вытаскиваю из его горла кинжал и поднимаюсь на ноги.

Нужно бежать. Стены в огне, пол невыносимо жжет сквозь подошвы ботинок. Поединок окончен, но я едва могу идти, руки и ноги налились свинцом. Я судорожно втягиваю воздух, но дышать нечем. Только дым, обжигающий легкие. Успеваю сделать всего несколько шагов, и тут часть потолка обрушивается, перекрыв единственный проход. Впереди стена бушующего огня.

У меня сжимается сердце.

Лучше бы меня убил Узейр. Эта смерть была бы легче, чем та, что ждет меня сейчас. Этот дом станет моей могилой. Пламя стекает по стенам, как взбесившаяся оранжевая река. Прикрываю рот рубашкой и щурюсь в дымной тьме. Ничего не вижу, не могу дышать. Спотыкаясь, перебираюсь через препятствия, а вокруг продолжает рушиться потолок. Я начинаю слабеть, голова кружится – я надышалась ядовитого дыма.

Это конец.

БАБАХ!

Сквозь обломки прорывается тень, охваченная огнем. Я смутно вижу, как кроваво-красная фигура обретает очертания – это конь Войны. Деймос скачет ко мне.

Подняв глаза, встречаю яростный, дикий взгляд самого Всадника. Его глаза пылают ярче пламени – а выражение лица!.. Само небо не могло бы остановить Войну. Соскочив с лошади, он бежит ко мне. Обхватывает ладонями мое лицо, его руки охлаждают мою пылающую кожу.

– О чем ты думала?! – его крик перекрывает рев огня.

Тяжело дыша, касаюсь его лица. Легкие горят, я, кажется, умираю. Единственное, что удерживает меня на земле, – испуганное выражение лица Войны и то, как он в меня вцепился.

– Ты могла умереть! – произносит он.

А потом целует меня.

Он атакует мой рот так, словно это город, который он приговорил к разрушению. Он раскрывает мои губы своими, и рот наполняется его дыханием. Чувствую вкус рая, ада, земли, смерти и всего, чему нет названия. Это не имеет ничего общего со всем тем, что было между нами раньше. Громадное тело Войны сотрясается от гнева и желания. Желание, желание, желание…

Меня охватывает такое облегчение и истома, что, кажется, я умру прямо сейчас – хотя, возможно, черные точки мелькают перед глазами из-за дыма? И вдруг я чувствую, как у меня подгибаются ноги, а потом – потом я вообще ничего не чувствую.

Глава 38

Не помню, как Война подхватил меня, как мы садились на его коня. Но пришла я в себя как раз вовремя, чтобы увидеть, как мы несемся через пылающее здание.

Рука Всадника у меня под рубашкой, ладонью он зажимает рану на груди. Он собирается исцелить меня прямо сейчас, не дожидаясь, когда мы окажемся в безопасности. Стены и потолок рушатся, вокруг нас падают обломки, но Деймос невозмутим и ухом не ведет, даже когда на его темную гриву сыплются угли. Я их смахиваю, и у меня снова темнеет в глазах.

Мы с грохотом несемся вниз по лестнице, а у меня начинается приступ кашля. Я кашляю и кашляю, а потом начинаю задыхаться.

Внезапно тьма сменяется светом. Только что мы были внутри окутанного дымом здания, а в следующий миг оказываемся снаружи, дневной свет ослепляет. С трудом различаю солнце сквозь дым, стоящий над городом, и все же при виде него – яркого, кроваво-красного – из моей груди вырывается всхлип.

Всадник крепче прижимает меня к себе.

– Я думала, что умру, – хрипло говорю я ему.

Я была в этом уверена.

Война смотрит на меня своими жуткими глазами.

– Не сегодня, жена, – решительно заявляет он. – И вообще никогда.

Битва в разгаре, но Война покидает город, бережно прижимая меня к груди.

Не понимаю, как к этому относиться, но между нами определенно что-то изменилось. Меня до сих пор бьет крупная дрожь и от возбуждения, которое я чувствовала во время битвы, и от смертельной усталости. Покачиваясь в седле, вспоминаю последнее сражение. Укол стали, дыхание огня, дым, наполняющий легкие – при одном воспоминании я начинаю кашлять, и никак не могу остановиться. Кашляю, сотрясаясь всем телом, а перед глазами снова пелена.

– Останься со мной, жена, – властно говорит Война. В его голосе столько силы, что я с усилием поднимаю веки. Я и не заметила, как закрыла глаза…

Новый приступ кашля разрывает грудь изнутри. Воздух слишком сухой, в горле пересохло, не хватает кислорода.

Скорее чувствую, чем вижу, что Война внимательно смотрит на меня. Выругавшись вполголоса, он вынимает руку из-под моей рубашки – чтобы обхватить ею мою шею. В первый момент меня охватывает паника. В конце концов, я ведь только что побывала в бою – и если тебя хватают за шею, значит, собираются задушить. Но это же Война, который всего несколько минут назад твердо обещал, что я не умру.

И прикосновения нежные – успокаивают, расслабляют. У меня слипаются глаза, я прерывисто вздыхаю и, откинувшись назад, прислоняюсь к нему. Он быстро целует меня в висок, и мы едем дальше.

Сначала я почти ничего и не чувствую. Но чем дольше его ладонь касается моей шеи, тем легче мне дышать. Когда мы возвращаемся в лагерь, люди смотрят на нас с удивлением. Никто не предполагал, что мы с Войной можем вернуться. Всадник едет между палатками, направляясь к своему шатру. Соскочив с коня, он обхватывает меня за талию и опускает на землю.

И тут же его порочные губы снова приникают к моим, горячие и требовательные. Я забываюсь в этом поцелуе, а Всадник подхватывает меня на руки и несет. Слышится шелест ткани, и Война снова опускает меня на пол, уже внутри шатра.

Он смотрит на меня – но сейчас все по-другому. Он стал другим. Жестокость, в которую он облачался, как в плащ, исчезла. Мой Всадник сейчас кажется… человеком.

Не сводя с меня взгляда, Война освобождается от доспехов, затем снимает одежду. Его лицо серьезно. Он подходит ко мне, и настает моя очередь. Ловкими движениями он стягивает с меня рубашку, затем штаны. Я просто стою не шевелясь. Мы раздевались десятки раз, но все было не так. Никогда еще у Всадника при этом не было такого живого взгляда, когда он смотрел на меня.

Раздев, он опускает меня на постель и сам ложится рядом. Я вся в грязи, в крови и так измотана, что едва держусь. Все это не слишком романтично. Но когда он прижимает меня к себе, в его движении нет ничего сексуального. Оно интимное – да, но не сексуальное.

Я судорожно вздыхаю, заглядываю ему в глаза.

– Что мы делаем?

– Ты едва не умерла, – отвечает он. Все же в чертах его лица есть что-то дикое… Он поднимает дрожащую руку и заправляет прядь волос мне за ухо. – Не явись я вовремя, опоздай на минуту…

Не закончив фразу, он привлекает меня к себе и целует в губы, словно хочет убедиться, что я и впрямь жива.

– Разве не для этого ты здесь? – тихо говорю я. – Мы все обречены, все умрем.

Говорить очень больно, горло буквально горит.

– Не все. Не ты.

Мои веки тяжелеют. Я так устала, так чудовищно устала. Не знаю, от чего больше – от сражения, от дыма, которого наглоталась, от потери крови или от исцеляющей магии Войны. Мой организм требует сна.

– Все равно, я же человек, – бормочу я. В глазах Всадника это всегда будет проблемой.

– Да, – говорит Война. – И ты такая хрупкая, что больно смотреть. Твои кости так и норовят сломаться, кожа – покрыться ранами, сердце – остановиться. И впервые в жизни все это приводит меня в отчаяние. До сих пор я не знал настоящего страха.

Это неловкое признание поражает меня, как удар хлыста. Я немного отстраняюсь от Всадника, чтобы видеть его лицо.

Война уже исцелил меня однажды, сразу после того, как на меня напали. Тогда я тоже была на волосок от смерти, но он все же не вел себя так, как сейчас. Какое бы ледяное сердце ни было дано Всаднику, когда он явился в наш мир, кажется, оно начинает потихоньку оттаивать. И я начинаю видеть в нем проблески настоящего человека.

Протянув руку, касаюсь его губ.

– Ты не такой, каким кажешься, – выдыхаю я, уже засыпая.

Война целует мне пальцы.

– И ты тоже.

Эти слова – последнее, что я слышу, погружаясь в сон.

Просыпаюсь я от прикосновений. Пальцы уверенно скользят по моей спине. Это так неожиданно и приятно, что я выгибаюсь. Если есть язык прикосновений, эти выражают только одно: возлюбленная!

Я крепко зажмуриваюсь, в горле будто застрял комок. Очень давно я не испытывала ничего подобного. А с мужчиной – вообще никогда. Прерывисто вздыхаю и тут вспоминаю, что за мужчина прикасается ко мне.

Война.

Но даже с ним это что-то новое. Когда на меня напали в палатке, он прикасался ко мне осторожно, а после того, как мы заключили договор – с желанием и волнением. А сейчас в этом чувствуется… Я даже про себя не могу произнести это слово. Сама мысль кажется слишком страшной и невозможной.

Пальцы Всадника больше не касаются меня, но я ощущаю на спине его теплые губы.

Это слишком. Мое сердце бьется так, словно сейчас взорвется.

Я переворачиваюсь и встречаюсь глазами с Войной. Его взгляд смягчился, стал глубже. Он дотрагивается до моих волос.

– Тысячелетиями я жаждал этого.

Он имеет в виду человеческую связь.

– Тысячелетиями это было мне недоступно.

До этого момента.

Мое сердце колотится. Я обнаженная лежу под простыней в постели Войны, и, когда он так близко, чувствую это особенно остро. Возбуждение смешивается со страхом. Прижимаю руку к его высокой, прекрасно вылепленной скуле. Война поворачивает голову и целует мою ладонь.

Теперь моя очередь смягчиться. Я видела Всадника похотливым, яростным, непреклонным, беспощадным. Теперь же, видя его обожающим, начинаю воспринимать его совершенно иначе.

– Ты уничтожаешь меня, – хрипло произносит Война.

Меня охватывает трепет. Сквозь нежную истому и расслабленность внезапно прорывается действительность – резкий гнилостный запах.

Боже, что за вонь? Надеюсь, это не от меня?

– В чем дело, Мириам? – спрашивает Война.

Сейчас он снова другой – весь подобрался, черты лица заострились. Передо мной снова безжалостный охотник на людей. Он спрашивает меня о том, что произошло сегодня. О том, почему я оказалась в горящем доме, а мертвый Фобос – у моих ног. Я сглатываю. Горло все еще дерет, а когда я начинаю говорить, становится хуже.

– Узейр пытался меня убить.

У Всадника вырывается негромкое проклятие.

– Мои воины – худшие из людей. Они эффективны, но полностью лишены сострадания.

Кто это рассуждает здесь о сострадании, и куда он дел Войну?

– А ты одолела одного из них, – продолжает Всадник. Кажется… он почти восхищен. Он наклоняется и целует меня в шею. – Надеюсь, смерть Узейра была долгой и мучительной.

Я провожу пальцами по его черным волосам.

– Как-то уж очень мелочно это звучит для божьего посланника.

Он снова касается губами моей кожи, я вцепляюсь в его густые волосы и притягиваю его к себе.

– Даже у Всадников бывают минуты слабости.

В ответ я искренне смеюсь. Он улыбается, и я чувствую эту улыбку всем своим существом. Выгибаюсь, чувствуя внутри боль.

Он нужен мне. Нужен так сильно, что даже больно. Война снова целует меня в шею, и это тоже необычно для нас. Слишком непривычно, не похоже на обычное желание.

– Прикоснись ко мне, – шепчу я.

– Я прикасаюсь к тебе, – говорит он, и его улыбка пробуждает меня, заставляет мое тело ожить.

Можно, я не буду объяснять, чего хочу? Беру его руку, провожу ею по своему животу вниз, к…

– Ты еще нуждаешься в лечении, – и он убирает руку.

Вот как? Забота обо мне для него теперь важнее, чем удовольствие? Да что с ним такое?

– Я хорошо себя чувствую.

Достаточно хорошо для того, что у меня на уме.

– Думаешь, я не хочу тебя? – Война берет мою руку и касается ею низа своего живота. Пока я спала, он успел надеть штаны, и только поэтому я не касаюсь сейчас его члена. Но даже сквозь ткань я чувствую, как он напряжен.

Война склоняется надо мной.

– Мне требуется огромное усилие, чтобы не сбросить штаны прямо сейчас и не взять тебя, жена. Огромное усилие.

Боже милосердный, если эти слова должны были меня остудить, то цели они не достигли.

– Сегодня я буквально с ума схожу от чувств, которых раньше не испытывал, – продолжает Война, и его глаза вспыхивают. – Я человек действия и больше всего на свете хотел бы почувствовать, как ты обвиваешься вокруг меня. Но я стараюсь сдерживаться и прошу тебя не пытаться переломить мою волю. Я ведь могу и сдаться.

Я вздыхаю. Часть меня хочет сломить сопротивление Всадника, просто, чтобы понять, каково это будет. Но другая, бóльшая часть, поражена и очарована этим новым незнакомым мне Войной. Он может меняться. И работает над этим. Из-за меня и ради меня. Раньше я не была в этом уверена, зато теперь убеждена. И мне хочется, чтобы это семя дало всходы. Поэтому я отступаю, несмотря на бунтующие гормоны. В конце концов, я ведь сегодня чуть не погибла. Думаю, пара оргазмов стали бы заслуженной наградой за такие переживания. Но лучше оставить эти мысли при себе. Устраиваюсь на постели поудобнее. Я по-прежнему перемазана кровью и пахну дымом – теперь простыни Всадника наверняка безнадежно испорчены.

– Как ты узнал, что я в том горящем доме? – спрашиваю я Войну. Мой голос по-прежнему хрипловат. Видимо, я еще не до конца оправилась, но этот вопрос таился в глубине моего сознания с тех пор, как он спас меня.

– Я издали увидел, как ты бежала, – отвечает Всадник.

Вспоминаю, что видела его величественный силуэт вдалеке. Он был так далеко, что никак не мог меня видеть. Однако все же увидел.

– И я видел, что кто-то тебя преследует, – добавляет Война.

Ого. Ну, допустим.

В этот момент в шатер входят какие-то женщины, прервав наш разговор. Вместе с ними снаружи снова проникает тот же смрад. Морща нос, я плотнее заворачиваюсь в одеяло Войны. Как же мне не хватает дверей! И стука в дверь. И вообще, личного пространства. Здесь, в платочном городке, где все мы живем на виду друг у друга, это кажется далеким сном.

Женщины притащили лохань с горячей водой, от которой поднимается пар. Поставив ее на пол, они кладут рядом несколько полотенец и отступают к выходу. Они кажутся испуганными, и постоянно оглядываются на выход из шатра, будто там, снаружи, поджидает опасность.

– Вам нужно что-нибудь еще? – спрашивает одна из них, глядя на нас с Войной. Ее любопытный взгляд скользит по мне, замечая и мои голые плечи, и то, до чего я грязная, и, наконец, тот факт, что я в постели Всадника. На щеках женщины вспыхивает румянец.

– Больше ничего, – Война жестом приказывает им уходить.

Когда мы остаемся одни, он кивает на лохань.

– Не хочешь принять ванну?

Да я бы, кажется, левую грудь отдала за то, чтобы принять ванну! Миг – и одеяло летит в сторону. Но стоит встать, как на меня снова наваливается страшная усталость. Я пошатываюсь. Обожженное горло саднит, вместо дыхания – хрип, раны от меча на руке, шее и туловище отзываются острой болью, а ноги подкашиваются.

Я делаю пару неуверенных шагов, и меня подхватывает Всадник.

– Я могу идти, – протестую я.

– Позволь помочь тебе, жена, – отвечает он. Его губы так близко от моего уха…

Я неохотно позволяю Всаднику донести меня до ванны. Он помогает мне усесться в обжигающую воду.

Ох, кажется, я сейчас растворюсь.

Клянусь, уже очень давно мне не было так хорошо.

Стоп, но ведь это же неправда?

У нас с Войной было множество моментов, гораздо более ярких, чем этот. Мои щеки начинают пылать, в животе что-то сжимается. И даже прямо сейчас, несмотря на всю усталость, я охотно испытала бы живительный оргазм.

Наклонившись вперед, обхватываю ноги руками и, повернув голову, прижимаюсь к коленям щекой. Это так приятно, глаза закрываются сами собой. Слышу, как Война, присев рядом с лоханью, что-то опускает в воду. В следующий момент ощущаю прикосновение влажной ткани к моей спине. Я открываю глаза.

– Что ты делаешь?

– Мою свою жену.

Моя спина напрягается. Мы вступаем на неизведанную территорию. Я уже привыкла к его прикосновениям, связанным с сексом и исцелением. Но позволить Всаднику мыть себя – иной вид близости.

Раньше я бы этому воспротивилась. Возможно, я просто слишком устала, или же для меня стало откровением то, сколько между нами еще невысказанного и несделанного. Как бы там ни было, я не сопротивляюсь.

– Ладно, давай, – киваю я.

Война не отвечает, но я чувствую, как он водит тряпицей вверх и вниз по моей спине, осторожно обходя рану на шее. Когда он окунает тряпку в лохань, вода становится красноватой.

Закончив с моей спиной, Всадник обходит лохань и начинает мыть мои руки, бережно и аккуратно стараясь промыть раны.

– Я был глупцом, – признается он.

Смотрю на него вопросительно.

– Ты больше не будешь участвовать в битвах, Мириам, – поясняет он.

Я замираю. Больше никаких битв? Как же тогда предупреждать людей? Наши глаза встречаются.

– Я не могу тебя потерять, – горячо говорит Всадник.

У меня перехватывает горло.

– Поверить не могу, что позволил себе думать, будто этого не может случиться, – добавляет он, глядя на мои раны. – Особенно после того, как на тебя напали. Я никогда не думал, что Он мог бы позволить…

И в этот момент в шатер входит солдат.

– Война… – начинает он.

Господь всемогущий! Такого понятия, как «частное пространство», больше вообще не существует?

Я прикрываюсь как могу. Всадник даже не поднимает взгляд.

– Уходи.

– Ты не поднял мертвых…

Взгляд Войны фокусируется. Он поднимает голову и снова встречается глазами со мной. Всадник – приверженец привычек, и самая стойкая из них – воскрешать мертвецов после каждого сражения.

Я вспоминаю выпущенных мной птиц. Как же ничтожны мои усилия по сравнению со всей нежитью, которую поднял Война.

Война поднимается, выражение его лица становится серьезным, расчетливым. Тот, новый человек, которого я мельком увидела в нем, у которого есть сердце и сострадание, исчезает, словно видение. Но я не готова так легко с ним расстаться.

Хватаю Войну за руку.

– Пожалуйста, не надо, – шепчу я. – Прошу тебя. Люди, которые выжили, – не убивай их, пожалуйста.

Я крепко сжимаю его руку. Он смотрит на меня сверху вниз. За его спиной нетерпеливо переминается с ноги на ногу солдат. У Войны нет причин прислушиваться ко мне сейчас. Ничего убедительного я не могу ему сказать, ничего такого, чего бы уже не говорила, и мне нечего предложить ему, кроме того, что я уже предлагала.

Но сегодня во Всаднике что-то изменилось. Я вижу это даже теперь, когда он просто смотрит на меня.

– Да ведь никакой разницы не будет, – произносит он, но его глаза при этом восхитительно живые.

Я многозначительно смотрю на него.

– Для меня есть разница.

Этим ты можешь добиться моей любви, – сказала я ему тогда, в Эль-Арише. Такое впечатление, что сейчас он вспомнил именно эти слова.

Всадник смотрит на меня еще какое-то время, а потом говорит солдату:

– Скомандуй всем возвращаться. Сегодня мертвые не восстанут.

Мертвые не восстанут.

Сердце бьется так, что мне слышен его стук.

Солдат выходит, и мы снова остаемся наедине.

Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но дыхания не хватает.

Мне казалось, что это просто слова – пообещать Войне, что милосердие станет ключом к моей любви. Я не осознавала, насколько эти слова правдивы.

До этого момента.

Я встаю, и с меня ручьями течет вода. Война смотрит на мое тело голодным взглядом. Всадник по-прежнему держит себя в руках, но раньше он не солгал: его сила воли не безгранична. И я твердо намерена ее сломить.

Вылезаю из лохани прямо в объятия Всадника, прижимаясь к нему всем мокрым телом. Тут же его рука обвивает мою талию, а забытая тряпица-мочалка падает на землю.

Он все еще стоит на коленях, и – редкий случай – я возвышаюсь над ним. Руки Всадника скользят по моей талии, он целует меня в живот. Я перебираю пальцами волосы Войны и запрокидываю назад его голову, чтобы видеть лицо. Мгновение хищно смотрю на его губы, а потом – потом целую его. Наши губы сливаются, и я таю. Мой любимый – утонченный, порочный, святой.

Внезапно Война прерывает поцелуй.

– Что ты сделала со мной? – шепчет он. – Что ты сделала? Жена, ах, жена… – бормочет Всадник, прижимаясь ко мне губами. Он целует мою шею, спускается к ключицам, потом касается раны, уже успевшей покрыться корочкой – благодаря ему.

Минуту спустя губы Всадника добираются до моих грудей. Держа руку на моей выгнутой спине, Война прижимает меня к себе. Губами обхватывает мой сосок, и я не могу сдержать стон. С другими мужчинами у меня такого никогда не было. Никогда не удавалось настолько отключить самоконтроль.

– Ve lethohivaš, – произносит Всадник.

Ты опьяняешь меня.

Его язык скользит по соску, играет с ним. Я прижимаюсь к нему теснее, мне нужно больше, намного больше. Всего, что уже было у нас – прикосновения, поцелуи, оральный секс, – всего этого недостаточно. Особенно теперь, когда Война заставил меня почувствовать себя любимой, когда он смотрит на меня с чем-то человеческим во взгляде. Сейчас, когда он отказался поднимать мертвецов, потому что я его об этом попросила.

Губы Войны касаются то одного соска, то другого, его рука проскальзывает вниз, и большой палец оказывается у меня между ног.

Я тяжело дышу и прижимаюсь к нему.

Мало. Мало. Мало.

– Война, – выдыхаю я.

Я хочу почувствовать его внутри себя. Плевать на недолеченные раны, заживут, он исцелит их.

Всадник замирает. Я уверена, что он услышал что-то в моем голосе. Оторвавшись от моего соска, он смотрит мне в глаза. Я задыхаюсь, начинаю дрожать от волнения и возбуждения. Я не уверена, что смогу произнести то, что хочу сказать. Я колеблюсь, не уверенная ни в чем, кроме собственной глупости.

Пути назад нет и быть не может.

Я смотрю ему в глаза.

– Я сдаюсь.

Глава 39

Война – это холодная сталь и мрачные намерения, и секунду спустя после своего заявления я только это и вижу на его лице.

Но потом он улыбается, и при этом, к счастью для него самого, он безумно, просто безумно красив. Притянув меня к себе, он целует снова и снова, и я чувствую его волнение, вожделение и… что-то еще. Что-то, вызывающее у меня дискомфорт.

– Я не шутил, – произносит он. – Твоему телу нужно вылечиться.

От разочарования хочется рычать. Он решил поиграть в благородство сейчас? Но Война не отодвигается от меня. Возможно, он и хотел бы сделать все правильно, но он не идеалист. Я чувствую его желание войти в меня – чтобы убедиться, что я жива.

– Я чуть не погибла сегодня, – говорю я. – И когда я подумала, что это конец, знаешь, о чем я жалела больше всего?

Он пристально смотрит на меня, ожидая продолжения.

– О том, что не сказала тебе всего и не сделала с тобой всего, что хотела. Покажи мне, что я чуть было не потеряла.

И я снова целую Всадника. Я чувствую, как исчезает его сопротивление. Он стонет, не отрываясь от моих губ, и еще сильнее сжимает в объятиях. Его губы теперь не просто ласкают мои, но требуют большего, большего, большего. В его прикосновениях появился пыл, которого не было раньше. Мне кажется, что я падаю в омут.

В его руках я забываю о боли. Не знаю, связано ли это с его даром целителя или само его присутствие заглушает все остальные чувства. Он снова ласкает меня между ног, и я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Боже, я все-таки убедила его сделать это. Это становится понятно, когда его пальцы проникают глубже, большой палец совершает неторопливые движения вокруг моего клитора.

Испускаю разочарованный стон.

Этого все еще недостаточно.

Всадник прерывает поцелуй и смотрит на меня с коварной усмешкой.

– Ты думала, одного твоего слова довольно, и я сразу удовлетворю твое желание, жена? – говорит он особенно низким и хриплым голосом. – Нет, я хочу, чтобы ты потеряла голову.

Он подчеркивает эти слова, погружая палец внутрь меня. Я инстинктивно прижимаюсь к нему. Я чувствую, что между ног становится влажно, и это не имеет никакого отношения к принятой ванне.

Мои глаза превращаются в узкие щелки. В эту игру могут играть двое.

Я протягиваю руку, он ловит меня за запястье.

– Ага!

Его пальцы все еще двигаются внутри меня.

Я начинаю задыхаться.

– Война, пожалуйста.

– Пожалуйста, что?

Он действительно хочет, чтобы я произнесла это вслух?

– Я хочу, чтобы ты был во мне.

Я будто объята пламенем. Его обведенные черным глаза горят, и я чувствую его эрекцию. Он убирает свои пальцы, потом подхватывает меня и несет в постель. Там, где я раньше лежала, простыни испачканы и от них пахнет дымом и пеплом.

Он кладет меня на постель и задерживается лишь для того, чтобы снять штаны. Его член освобождается, и… я и забыла, какой он огромный. Настолько, что у меня ныла челюсть, когда я брала его в рот. Да и сам Всадник выглядит таким большим и яростным, что на мгновение мое желание слабеет.

Возможно, это была неудачная идея. Война становится на колени у кровати и проводит руками по моим ногам, а потом и по всему телу. Он наклоняется вперед, пока его грудь, покрытая странными сияющими татуировками, не прижимается к моей.

Какими бы ни были его прежние возражения против секса, теперь их нет. Он снова целует меня, движения его губ и языка становятся более чувственными, чем раньше. Мое сердце колотится все чаще. Это уже не кажется невинным экспериментом или решением, принятым по глупости и подогретым выпивкой. Это вообще не похоже на обычный секс. Хотя у меня не очень много опыта… Возможно, дело в том, как Война смотрит на меня, но то, что мы собираемся делать, кажется очень важным.

Это просто физиологический акт, пытаюсь внушить я себе. Этим занимается множество людей. В этом нет ничего особенного.

Рука Всадника возвращается к моему клитору. Возможно, он хочет подразнить меня еще, но я и так уже намокла. На его лице появляется усмешка, когда он понимает, насколько я готова.

– Как же долго я ждал этого дня, жена. И теперь вижу, что твое прекрасное тело вожделеет меня. Я и сам желаю этого даже больше, чем битвы, – говорит он, как будто удивляясь самому себе.

Я уже не могу думать об этом. Хочу, чтобы Всадник вошел в меня, хочу этого больше всего на свете. Он ласкает меня снова и снова, хотя в этом уже нет необходимости. Я и так с ума схожу от желания. Выгибаюсь в ответ на каждое его движение, отчаянно желая продолжения.

Неожиданно он убирает руку. Его бедра сдвигаются, и в следующий момент я ощущаю, как край его плоти прижимается к моему входу. Я напрягаюсь, вспомнив, какой большой у него член. Мне казалось, я представляла его размеры, когда держала его в руке и прикасалась к нему языком. Но я ошибалась, и только сейчас осознаю это.

Легкое движение его бедер, и я чувствую, что Война входит.

Он шипит, встречая сопротивление.

– Расслабься, жена. Мне предназначены друг для друга.

Для пениса Войны подошла бы только женщина с вагиной размером с кратер вулкана.

Всадник ждет, пока не чувствует, что я начинаю расслабляться, а мои ноги раздвигаются чуть шире. Он снова начинает толчками продвигаться вперед.

Это кажется невероятным, но я чувствую, как моя плоть раздвигается, освобождая пространство для его невероятно огромного члена. Когда давление кажется слишком сильным, я впиваюсь пальцами в спину Всадника.

Он останавливается и смотрит на меня.

– Мириам?

– Просто… дай мне секунду. Он очень большой… Слишком большой.

Я чувствую, как по лбу катятся капли пота. Несколько секунд спустя я киваю.

– Продолжай. Все хорошо.

Война продолжает медленно погружаться в меня, наши взгляды встречаются.

– Жена, – произносит он ошеломленно, – ты невероятно хороша.

На лице Войны восхищение. Я знаю, что у него много опыта, поэтому меня это удивляет.

Взгляд Всадника направлен прямо на меня. Я ожидала, что его взгляд будет блуждать где-то из-за охвативших его ощущений, но он здесь. Его сосредоточенность обескураживает. Он вспотел от напряжения, стараясь двигаться медленно и быть нежным. При этом, не сомневаюсь, он желает вогнать в меня член как можно быстрее. Я чувствую, как он дрожит от желания. Думаю, однажды он так и сделает, но вряд ли это произойдет сегодня.

Кажется, проходит целая вечность, но вот, наконец, бедра Всадника встречаются с моими, он входит в меня весь. Я перевожу дыхание. Никогда еще я не ощущала что-либо так остро. А ведь Война еще не начал двигаться.

– Я ждал этого веками, – говорит Всадник. – Поверить не могу, что это наконец случилось.

Война снова улыбается, и я в очередной раз замираю от того, насколько он красив. Я дрожу от желания. Обхватываю Всадника ногами, чувствуя себя более слабой и беззащитной, чем когда-либо. Я не была готова к такому. Это должен был быть просто секс. Но от того, как Война смотрит, кажется, что на меня только что обрушилось все, от чего я так старалась отгородиться.

– Наконец-то, жена, ты сдалась.

Он начинает двигаться вперед и назад. У меня перехватывает дыхание. Я готовилась к боли, но каждое его движение приносит невероятное наслаждение.

– Жена. – Всадник смотрит на меня, и его глаза, обычно яростные и неистовые, теперь полны нежности. Что-то сжимается внутри меня, когда я понимаю, что в его взгляде не просто желание. – Как долго я этого ждал. Ты наконец моя, вся без остатка. Ничто нас не разлучит.

Он снова входит в меня. В порыве страсти впиваюсь ногтями в его спину, и он останавливается, возможно, чтобы убедиться, что мне не больно. Я с трудом могу говорить от возбуждения.

– Не останавливайся, – выдыхаю я. – Пожалуйста.

И опять эта его лукавая усмешка… Война снова начинает двигаться, сперва медленно и осторожно, потом с нарастающей силой. Я выгибаюсь и чувствую, как приближается оргазм. Все это время Всадник пристально смотрит на меня, как будто желая запечатлеть в своей памяти каждое мгновение. Время от времени он шепчет слова на разных языках: «моя прекрасная жена», и «я никогда не знал такого блаженства», и «давно я не был так близок к раю».

Все это… абсолютно не похоже на весь мой предыдущий опыт. Такой секс потрясает до основания. Теперь, когда он во мне, я чувствую истинную природу Всадника. Он живое воплощение духа битвы. Само его тело состоит из насилия, совершавшегося на протяжении столетий, и я чувствую это в каждом движении его бедер. И все же, когда его руки ласкают мое тело, я чувствую в этих прикосновениях неожиданную нежность. Он целует меня в шею, а его бедра продолжают двигаться.

– Так прекрасна, – бормочет Всадник. – Как долго я тосковал по тебе.

Движения Войны меняются, он входит глубже, как будто все, что было раньше, – прелюдия, и настоящее действо начинается только сейчас. Мое тело извивается, мой оргазм надвигается, нарастает, все ближе… совсем близко… И наконец все происходит. Я с криком крепко прижимаю Всадника к себе. Переживаю это снова и снова, и только когда все заканчивается, замечаю, что плоть Войны внутри меня твердеет.

– Жена моя, сердце мое, – стонет Всадник, собственный оргазм проходит по его телу, движения становятся сильнее и быстрее, и, наконец, он извергается в меня. После того, как все заканчивается, Война смотрит на меня затуманенным взглядом. Кажется, что прошла целая вечность, прежде чем движения Всадника ослабевают, и он выскальзывает из меня. Все мое тело ноет, я чувствую, как от этой сладостной боли кровь приливает к щекам. Война опускается на постель, притягивает меня к себе. Он обнимает меня, а я чувствую, как из меня вытекает его семя.

– Ощущать, что часть меня пребывает внутри тебя, жена, – самое захватывающее чувство в мире, – говорит он.

Мое дыхание замедляется, из вспотевшего тела постепенно уходит жар. И начинает возвращаться боль от ран. Теперь, когда я успокаиваюсь, обожание в глазах Войны… вызывает у меня некоторые опасения.

Секс?.. Что ж, я бы не отказалась повторить. Но Всадник смотрит на меня так, будто все теперь по-другому. Близкая встреча со смертью изменила мое восприятие. И да, я сдалась, и так далее… Но теперь мне кажется, что все сказанное и сделанное мной значит для него намного больше, чем для меня.

Я отодвигаюсь.

– Я бы хотела вымыться…

Здесь все еще стоит лохань с водой, а я вся липкая. Война снова притягивает меня к себе и покрывает горячими поцелуями.

– Еще не сейчас, жена моя.

Он отодвигает мои темные волосы, чтобы поцеловать в шею.

– Но я грязная, – возражаю я, пытаясь хоть немного отодвинуться.

– В том, чем мы занимались, не было ничего грязного, – произносит Война, слишком горячо на мой взгляд. – Мне нравится быть рядом с тобой.

Именно это меня и тревожит.

– Теперь все будет иначе, – добавляет Всадник.

Я вздыхаю и осторожно спрашиваю, стараясь казаться беззаботной:

– М-м… Что ты имеешь в виду?

– Ты моя целиком и полностью, и я – твой. И так будет отныне и навеки.

Ой… Кажется, это прозвучало как клятва.

Что я натворила?

Глава 40

Несмотря на мои дурные предчувствия мы с Войной проводим остаток дня и вечер в постели, поднимаясь, только чтобы поесть. Не знаю, чувствует ли он мое напряжение, но если чувствует, то не мог бы выдумать лучшей тактики, чтобы отвлечь меня от мрачных мыслей. Меня может тревожить то, какие чувства Война ко мне испытывает, но никаких проблем с тем, как он занимается любовью, у меня нет. Даже наступление ночи не охлаждает его пыла. Война будит меня еще дважды, чтобы заняться сексом.

К утру, когда лучи поднявшегося солнца заливают шатер, рука Войны в очередной раз приближается к моему клитору. Я протестующе мычу. Чувство такое, что из меня выжали все оргазмы до последней капли. Однако, несмотря на это, я неожиданно для себя тянусь за его ладонью. И кто бы мог подумать, что во мне есть силы для нового раунда?

– Не могу удержаться, чтобы не прикасаться к тебе, – признается Война и кладет ладонь мне на грудь. Вопреки здравому смыслу я выгибаюсь навстречу.

– Какая чуткая, – шепчет он.

Все эти прикосновения, когда мы прижимались друг к другу, почти полностью меня исцелили. И мое тело, мои кожа и кости благодарны Войне за это.

Он перекатывается, чтобы оказаться сверху. Я двигаюсь ему навстречу, и мой Всадник входит в меня в тысячный раз за последние двадцать четыре часа.

Намного позже я буквально за уши заставляю себя выбраться из постели – к большому разочарованию Войны – и пытаюсь привести себя в порядок. Пока меня снова не затащили на ложе любви, поспешно одеваюсь и выскальзываю из шатра.

А выйдя, с трудом подавляю крик.

Шатер Войны окружен живыми мертвецами.

Они стоят вокруг шатра с оружием наготове. Многие слегка покачиваются, полуразложившиеся лица расслаблены. И, хотя их взгляд расфокусирован и при звуке моих шагов ни один не поворачивает головы, все же очевидно, что у них есть сознание.

А, так вот откуда запах. Зажимаю нос пальцами. Здесь зловоние намного хуже, а то, что день жаркий, ситуацию не улучшает.

Минутой позже выходит Война и встает рядом со мной, на его губах довольная улыбка. Достаточно на него взглянуть, чтобы весь лагерь узнал, что вчера вечером у Всадника был секс.

Потрясающе.

– Что это? – спрашиваю я, кивая в сторону зомби.

– Они здесь, чтобы защищать тебя, – улыбка исчезает с его лица. – Кажется, я не могу доверять даже своим людям, чтобы обеспечить твою безопасность.

Оторвав взгляд от мертвецов и осмотревшись, я действительно замечаю, наконец, что всадников Фобоса, раньше стоявших здесь в карауле, больше не видно. Вместо них – вооруженные зомби, на поясах у них мечи в ножнах.

– Да ну, можно было обойтись без этого, – заявляю я, затыкая нос.

Фу, я чувствую эту вонь даже во рту.

– Напротив, жена, теперь это важнее, чем когда-либо. – Война еще не договорил, а мертвецы уже отступают, давая мне возможность вздохнуть. – Я ведь уже предупреждал: я не намерен тебя потерять.

Всадник обхватывает мое лицо ладонями, пристально глядя мне в глаза.

– Смерть всегда разлучает людей. Я не позволю, чтобы это случилось и с нами.

Вот сейчас я ясно вижу его возраст – по взгляду. Тысячи и тысячи лет войны. Бесчисленное множество жизней и такое же множество смертей. В такие моменты я вспоминаю, что он никогда не родился и никогда не умрет.

Догадываюсь, чувствую, что все столетия сражений измотали Войну. Где-то в глубине под его жестокостью теплится искра чего-то другого: мира, привязанности, любви. Я вижу тоску в его глазах.

И тогда я совершаю ошибку, которую не должна была допустить. Я начинаю забывать, что Война – это злая сила, собирающаяся уничтожить мир. Я начинаю видеть в нем человека, который заслуживает заботы.

Человека, о котором я действительно забочусь.

Следующая неделя – сплошные ласки и секс. Война затягивает наше пребывание в лагере лишь ради того, чтобы поваляться в постели еще несколько дней. Теперь он даже не упоминает о том, чтобы поднимать мертвых – не считая моей стражи из нежити.

И я очень ошибалась, когда думала, что этот короткий, наполненный сексом всплеск отношений закончится сразу, как только мы свернем лагерь. В дороге Война несколько раз останавливается, чтобы уединиться со мной, а ночи наших путешествий в основном посвящены не сну.

Даже когда мы разбиваем лагерь в следующем поселении, этот марафон не заканчивается. Всадник кажется все более ненасытным. Он занимается сексом так, будто сражается. Жесткий, целеустремленный и полный необузданной мужской энергии. Он берет меня, как будто это единственное, ради чего он был создан, будто каждый наш любовный акт – последний. Как будто он тянется к чему-то, пытается ухватить, понять, а оно постоянно ускользает.

Я была права в первый раз, когда почувствовала его в себе: он меня погубил. Потому что это безумие не одностороннее. Будь так, я бы наслаждалась сознанием, что в любой момент просто могу уйти и все будет в порядке. Но я вовсе не уверена, что смогу. По крайней мере, не сейчас. Поэтому теперь мне приходится мучиться от сознания, что я без ума от жестокого убийцы, совершающего зверства.

Оставаясь во мне, он крепко прижимает меня к себе и не отпускает. Снаружи поднимается египетское солнце, окрашивая кремовые стены шатра в розовый оттенок. Все вокруг в расплывчатом, теплом сиянии.

– Через два дня, когда начнется битва, ты останешься здесь, – мягко говорит Война, круговыми движениями растирая мне спину. – Моя нежить будет охранять тебя, пока я не вернусь.

У меня каменеют мышцы. Я чуть не забыла о предстоящем набеге. После Порт-Саида мы двинулись в глубь страны и через дельту Нила направились в сторону города Эль-Мансура. Здесь, в нескольких километрах от городских стен, мы и встали лагерем.

Природа тут пышнее, чем раньше, но ветхость и запущенность поселений, мимо которых мы проезжали, портит эту красоту. Многие улицы до сих пор запружены машинами, повсюду свалки старых компьютеров и бытовой техники, вдоль дороги тянутся обугленные остовы зданий, а то немногое, что было создано и построено современными египтянами – газовые фонари и конюшни, – уже разграблено мародерами. Глядя на то, что нас окружает, я прихожу к выводу, что люди здесь страдали задолго до того, как нагрянул Война. Им не вынести новых мучений и боли.

– Эль-Мансура должна пасть, и я буду там, – произносит Война, увидев мое лицо.

Чувствую, как сердце обрывается и падает. Война отложил все свои дела на неделю, а я имела глупость надеяться, что он отложит их на более долгий срок – гораздо более долгий.

– Ты же можешь этого не делать, – шепчу я. – Можешь остановиться.

Он притягивает меня к себе и крадет поцелуй, прежде чем я успеваю его оттолкнуть.

– Ради тебя почти могу.

Почти.

Прошлая неделя заморочила меня, исказила реальность, но теперь это закончилось. Я знала, что ничего не изменится, но не ожидала, что мне будет так не по себе.

Смелее, Мириам.

Если я хочу, чтобы мир изменился, нужно действовать.

– Хочу спросить кое о чем, – осторожно говорю я. – Если ты можешь судить сердца людей, можешь ли ты видеть, замышляют ли они злое?

Каковы пределы твоих возможностей, дорогой Всадник?

Неожиданная смена темы заставляет Войну нахмуриться.

– Мне не дано видеть будущее, Мириам, и я не могу читать мысли людей. Я могу только почувствовать их суть. И даже она может измениться – в другое время и в других обстоятельствах.

Я провожу по одной из алых татуировок Войны. Эти отметины на его груди выглядят как пролитая кровь.

– А мое сердце для тебя открыто? – осторожно спрашиваю я.

– О да, – отвечает он.

– И как, оно хорошее?

– Достаточно хорошее.

«Для меня», – кажется, добавляет он мысленно.

Достаточно хорошее. Достаточно хорошее, чтобы Всадник поверил, что я действительно сдалась ему в Порт-Саиде – ведь только этого он от меня и хотел. Все дело в том, что достаточно хорошее сердце – это далеко не то же самое, что хорошее. Тем хуже для Войны, потому что хорошее сердце всегда скажет правду, а достаточно хорошее – не обязательно.

Я сказала ему, что сдаюсь, ну, и… соврала.

Я ни от чего не отказалась.

В ушах грохочет взрыв, такой силы, что меня отбрасывает в сторону, и я падаю в воду.

Мрак. Пустота. Потом…

Я хватаю воздух ртом. Кругом вода, огонь и – боже, как больно – боль, боль, боль. Такая резкая, что у меня чуть не останавливается дыхание.

– Мама, мама, мама!

Я не вижу ее. Никого не вижу.

– Мамочка!

– Мириам!

Я просыпаюсь, хватаясь за горло, будто меня душат. Война смотрит на меня сверху вниз, его глаза темные, как оникс. Между бровями залегла морщина.

– Тебе приснился кошмар.

Кошмар? Да, так и есть.

Облизав губы, я сажусь, и Всадник отодвигается немного, освобождая место. Кожа у меня мокрая от пота, волосы прилипли к щекам.

Уже несколько недель прошло с тех пор, как мне в последний раз снился этот жуткий сон. Я почти забыла, что до появления Войны это воспоминание постоянно преследовало меня во сне. До сих пор не знаю, почему оно решило на время отступить. Может, просто потому, что в последнее время мой разум занят другими, еще более чудовищными образами.

– Что тебе снилось? – спрашивает Война. То, как он это произносит, заставляет меня заподозрить, что Всаднику сны не снятся – а если он что-то и видит, то это совсем не похоже на то, что сейчас пережила я.

Я касаюсь пальцем шрама на шее.

– Это был не сон. Это воспоминание.

Вода врывается…

– Какое? – голос Войны тверд, как кремень, словно он хочет сразиться с воспоминанием.

Я сглатываю.

Почему бы и не рассказать ему.

– Семь лет назад Иерусалим был захвачен, – начинаю я говорить. – Мятежники и фанатики напали на мой город. Мы с мамой и сестрой пытались бежать. Оставаться в городе было опасно, тем более, такой семье, как наша – наполовину еврейской, наполовину мусульманской.

Дни толерантности и прогресса, о которых рассказывали родители, растаяли, как сон.

– Мы с родными добрались до побережья, – перед глазами до сих пор стоит толчея на пляже. Там было множество других семей, подобных нашей, отчаянно пытавшихся сбежать из раздираемого войной Израиля. Куда-нибудь. Куда угодно. – Мы сели в моторную лодку. Большинство двигателей в Израиле уже перестали работать, а те, что еще работали, были, мягко говоря, ненадежными.

Это было семь лет назад. С тех пор все двигатели перестали работать.

– Мама знала, что это опасно и что-нибудь может пойти не так, но выхода не было.

Европа закрыла границы. Им не нужны были беженцы – особенно с востока и юга. Они боялись, что мы займем их рабочие места, истощим запасы и развалим шаткую экономику. Так что пересекать границы приходилось нелегально. Опасное путешествие на утлой лодчонке было единственным способом достичь цели.

– Лодки были… дрянные. Тесные и неустойчивые, а хуже всего было то, что они не могли плыть без мотора. Я не хотела садиться в лодку. Страшно боялась, что мотор откажет посреди океана. Боялась, что там и умру.

Война поглощен моим рассказом, слушает, глядя мне в лицо.

– В конце концов, мама и сестра пристыдили меня и заставили сесть в лодку. Они знали, что я не хочу покидать Израиль – вернее, Новую Палестину. Тогда эту страну уже начали так называть. На этой земле умер мой отец, там выросла я. С этим местом были связаны все мои воспоминания. Я знала, что уезжать нужно, но очень этого не хотела. Мне казалось ужасным, что приходится покидать родные места. Все остальное мы уже потеряли. Мы отплыли. Двигатель работал как-то странно, чихал, но мы уже были не на суше.

Я делаю паузу. Некоторые воспоминания теряются в зыбучих песках времени, но другие… Даже если доживу до ста лет, никогда этого не забуду.

– Взрыв произошел неожиданно. Я не знала, что моторы могут взорваться. Я сидела рядом с мамой и сестрой, а в следующий момент почувствовала жар и боль, и меня швырнуло в воду. Лямка рюкзака намоталась мне на щиколотку, – в этом рюкзаке были мои последние пожитки. Помню, как он тянул меня ко дну.

Легкие разрываются. Солнечный свет надо мной тускнеет, а я бьюсь.

– Я пыталась освободиться, но не могла. Тонула, не могла подняться на поверхность.

Я открываю рот, чтобы позвать на помощь.

Вода врывается…

Разглядываю свои пальцы.

– Не знаю, как я выжила. Действительно, не знаю. Я думала, что утону.

– Но не утонула, – тихо говорит Война.

Я киваю.

– Я очнулась в рыбацкой лодке. Рыбаки сказали, что увидели, как я плыву одна, а вдалеке на волнах качаются обломки нашей лодки. Я так и не знаю, что случилось с мамой и сестрой. Не знаю, живы ли они.

Мой голос срывается. Война наклоняется вперед, берет мое лицо в ладони.

– Клянусь, жена, мы узнаем, что стало с твоей семьей.

Я почти не дышу. Ничего я так не хочу, как этого. Война не мог бы сделать мне более драгоценного подарка. Он это понимает? Я наклоняюсь и целую его в губы.

– Спасибо.

А потом доказываю ему, что сказала это серьезно.

Глава 41

Я давно не навещала Зару. В основном, потому что, боюсь, она не поймет, почему я занимаюсь сексом со Всадником, который уничтожил ее город и большую часть ее семьи. Не могу представить, чтобы этот разговор хорошо закончился. Но я уже слишком долго откладывала этот визит.

Как только я выхожу из шатра Войны, вокруг меня собираются мертвецы. Они воняют, как задница демона, а выглядят еще хуже. Смерть никого не красит.

Я хмуро смотрю на них. Делаю два шага, и зомби выстраиваются вокруг меня – тоже мне, силы мертвой безопасности. Я останавливаюсь.

– Война! – ору я, оглянувшись.

Через несколько секунд из шатра выходит Всадник – штаны на бедрах, темные волосы растрепаны, мускулистый торс освещен утренним солнцем. В руке у него чашка кофе, на лице блуждает улыбка, белые зубы резко выделяются на фоне оливковой кожи. Он страшно красив.

– Передумала идти? – спрашивает он, смеется и делает небольшой глоток. О завтраке даже не упоминает.

Я смотрю на него укоризненно.

– Без мертвых я теперь никуда? – и я показываю на зомби.

Он улыбается еще шире, смотрит на меня ясными глазами.

– Считай это… небольшими трудностями.

Возмущенно фыркнув, возвращаюсь к нему – призраки тащатся за мной по пятам.

– Никто меня не убьет.

– Я знаю, – кивает он. – Потому что никто не захочет подойти ближе, чем на пять метров, к этим существам.

Тьфу!

– Я просто хочу навестить подругу.

Война мрачнеет.

– Ту, которая пыталась меня убить? Ту самую, ради которой ты заставила меня спасти мальчишку?

Поднимаю глаза – небеса, пошлите мне терпение!

– Какая разница, кого я навещаю. Просто пообещай, что мертвые не потащатся за мной в палатку, в которую войду я, и не будут стоять слишком близко.

Всадник разглядывает меня.

– Какой смысл иметь охранников, если они не могут тебя защитить?

Очень хочется сказать ему, что это была его идея, а не моя, и что мне вообще наплевать, есть ли у меня охрана. Но, зная Войну и его логику, боюсь, в что результате у меня появится вдвое больше зомби-нянек, и каждая будет считать своим долгом влезть в крохотную палатку Зары.

Я тру виски.

– Пожалуйста, Война. Я пойду с твоими телохранителями. Просто дай мне немного свободы. Мне необходимы друзья.

Он долго изучающе смотрит на меня, затем переводит взгляд на собравшихся вокруг меня мертвецов. И наконец медленно кивает.

– Ради твоего мягкого сердца.

Я выдыхаю.

– Спасибо тебе, – я поворачиваюсь и иду прочь.

Уходя, чувствую на себе его обжигающий взгляд. Мертвые, сомкнув ряды, снова окружают меня. Всадники Фобоса, которые живут рядом с шатром Войны, останавливаются и недобрыми взглядами провожают меня и моих жутких телохранителей. Но настоящий фурор меня ждет, когда я вхожу в основную зону лагеря. Мужчины и женщины глазеют на меня, косятся на мертвецов. А дети, которые – я сама это видела, – умеют обращаться с оружием, кричат и разбегаются.

Я уже жалею, что решилась на эту вылазку. Когда я подхожу к палатке Зары, она уже стоит снаружи у входа, сложив руки на груди и приподняв бровь.

– Почему я всегда слышу, когда ты появляешься? – спрашивает она вместо приветствия.

– Наверное, мне просто не везет.

Моя подруга смотрит на мертвецов.

– В мою палатку они не войдут, – предупреждает она.

Я внезапно понимаю, что не знаю, как заставить их слушаться.

– Я пришла, – делаю я попытку. – Теперь можете отступить.

Зомби разбредаются в стороны, женщина рядом с криками роняет одежду, которую стирала. Другие женщины, собравшиеся неподалеку, с любопытством наблюдают за нами.

Зара кивает в сторону палатки.

– Может, лучше поговорим внутри?

Вхожу за ней в темное тепло палатки и вижу Мамуна – он играет с выцветшими пластмассовыми игрушками и любимым плюшевым мишкой.

– Мамун, поздоровайся, – велит Зара.

– Привет, – отвечает он, не поднимая глаз.

Зара сжимает губы, мне кажется, что она готова заплакать.

– Как… – я киваю на ее племянника, – как дела?

Она вздыхает.

– Непросто. Да что там, чертовски трудно. Но мне повезло больше, чем другим, так что я благодарна судьбе, – глубоко вздохнув, она берет себя в руки. – Но сейчас я не хочу об этом говорить, – она окидывает меня взглядом. – Куда ты пропала? Тебя не было видно целую неделю.

Не хочу отвечать. Правда, не хочу. Ее взгляд снова скользит по мне.

– Ты его поимела, да?

Я киваю и сажусь.

– Ага.

Еще как.

– Ну? – спрашивает она. – Оно того стоило?

Я выразительно смотрю в сторону ее племянника.

– Он понятия не имеет, о чем мы. Все в порядке.

Я в этом не уверена…

– Ну так как? – не отстает Зара.

Не могу понять, злится она или нет. Голос раздраженный, и сама она кажется немного нервной, но Зара, сколько я ее знаю, всегда нервничает.

Я невесело смеюсь.

– Хочешь знать, понравилось ли мне? – Я прямо смотрю на нее. – Да. Понравилось.

Вся проблема в том, насколько мне это понравилось.

– И теперь ты чувствуешь себя виноватой? – спрашивает она.

Я снова поднимаю на нее глаза.

– Нет.

Уголок ее рта изгибается в саркастической улыбке.

– Ты же знаешь, я тебя не осуждаю, – говорит она, садясь рядом.

Я прикусываю нижнюю губу.

– И я бы не стала винить тебя, если бы это сделала ты.

Она берет мою руку и крепко ее сжимает.

– Ты убедила этого зверя спасти… – голос срывается. Зара кивает на племянника. – Он убил всех, кого я любила, кроме этого мальчика – и только потому, что ты до него достучалась. Так что нет, я не виню тебя за то, что ты спишь с монстром. Хотя мне жаль, что тебе приходится это делать. Я отпилила бы ему яйца тупой пилой.

Я бросаю на Мамуна еще один отчаянный взгляд – что наш с Зарой разговор не предназначен для ушей мальчика.

– Он видел, как убивали его родителей, в него самого выстрелили, а теперь у его палатки стоят на страже мертвецы, – говорит Зара. – Немного разговоров о сексе – это меня беспокоит меньше всего.

Что ж, логично.

– Я пообещала Войне не вставать у него на пути и, как бы ни ненавидела себя за это, намерена сдержать обещание, – продолжает моя подруга. – Так что поступай, как считаешь нужным, и даже не думай, что я стану тебя осуждать или откажусь от нашей дружбы. Я перед тобой в долгу. Как знать, может, ты спасешь еще одного маленького мальчика благодаря своим… отношениям.

Я натянуто улыбаюсь.

– Только не вздумай меня избегать, – заканчивает она. – Я очень по тебе скучала.

– Хорошо, – мягко говорю я.

На этом с разговорами о сексе покончено – по крайней мере, на некоторое время. Следующие пару часов мы с Зарой болтаем обо всем и ни о чем. Я могла бы весь день вот так сидеть с ней и болтать, но, в конце концов, подруга вытаскивает меня и Мамуна из палатки к женщинам-соседкам, собравшимся рядом.

Мамун, которого Зара ведет за руку, широко раскрытыми глазами разглядывает стоящих вокруг зомби.

– Они тебя не обидят, – говорю я. – Они здесь, чтобы нас защищать.

Я немного кривлю душой – они здесь, чтобы защищать только меня, но я не позволю им обидеть Мамуна, так что это почти правда. К счастью, мои слова успокаивают малыша.

Женщины сидят кружком под навесом, болтают и чинят одежду, плетут корзины – занимаются простой работой, которая не требует особой сосредоточенности. Увидев нас, одна женщина обливается чаем, другая громко ахает.

– Что это? – сурово спрашивает одна из женщин у Зары, не глядя на меня.

– Жена Войны решила присоединиться к нам, – отвечает моя подруга, как будто в этом нет ничего необычного.

Женщины умолкают, смотрят на меня – одни с любопытством, другие недоброжелательно. Одна едва заметно улыбается мне. Я узнаю некоторые лица – видела их в лагере, когда сама жила в этой его части, но они не подают вида, что помнят, что я когда-то была одной из них.

– Что ж, добро пожаловать, – сухо говорит одна женщина. При виде Мамуна ее лицо смягчается. – Давид играет в футбол с Омаром, если хочешь, беги к ним.

Она указывает себе за спину – там, где палатки кончаются, два маленьких мальчика гоняют облезлый мячик. Мамун вопросительно смотрит на тетю. Она кивает, и малыш убегает к новым друзьям. Еще несколько секунд Зара не сводит с него глаз, на ее лице тревога. Здесь и правда есть чего опасаться – жестокость солдат, оружие, разбросанное по всему лагерю, огромные размеры палаточного городка. Ребенок может здесь пропасть без следа.

– Может, хотите чаю? – спрашивает одна из женщин.

Зара вздрагивает от неожиданности, смотрит на нее и отвечает:

– Нет, спасибо.

– Спасибо, все в порядке, – отказываюсь и я.

Я отгоняю подальше нежить – своих охранников, а женщины освобождают нам место. Поначалу все напряжены и смущаются, но постепенно разговор возобновляется.

– Я видела, как Итай прошлой ночью входил в ее палатку…

Раздаются смешки.

– Так вот кто помогал ей обрести Бога, пока мы с вами заснуть пытались.

– А у бедняжки Аеши, ее соседки, ребенок. Попробуйте-ка ему объяснить, что происходит!

Раздается смущенный смех.

Я слушаю их с удивлением. Вокруг тысячами умирают люди, а эти женщины сплетничают о том, кто с кем спит.

– А как там Война? – спрашивает женщина, с любопытством стрельнув в меня глазами.

Я даже не сразу понимаю, что вопрос адресован мне. Только когда и другие женщины обращают на меня свои взгляды, я понимаю, что всех интересуют подробности моей сексуальной жизни. Но, честное слово, я на это не подписывалась, когда утром решила навестить Зару.

– Что ты имеешь в виду? – говорю я, притворяясь, что не понимаю.

Губы женщины изгибаются в улыбке.

– Он помог тебе обрести Бога?

Другая хихикает:

– Конечно, помог. Иначе ее не охраняли бы мертвецы.

Даже страшно от того, как метко она попала в цель.

– А я вот хочу знать, – заговаривает другая женщина, – насколько хорошо Всадник передает тебе религиозный опыт.

Тут уже многие смеются, даже Зара улыбается.

Они пытаются включить меня в свой круг, доходит до меня. Это не испанская инквизиция, просто они так общаются между собой, несмотря на все различия между ними. Все они познакомились и подружились относительно недавно.

– Вы действительно хотите знать? – спрашиваю я.

Мне ужасно неловко. Несколько женщин кивают, и я собираю волю в кулак.

– Всадник определенно искуснее в любви, чем в войне.

Это не совсем так, но женщины добродушно посмеиваются.

– Он создан, чтобы доставлять удовольствие женщине, – добавляет кто-то еще. И снова смешки.

Разговор продолжается, и кажется, всем легче дышать. У меня становится спокойнее на сердце, когда я понимаю, что прошла испытание. Пришла я как жена Войны, зато уйду как одна из них. Я провожу там весь день, слушая сплетни и добавляя что-то от себя. Впервые за долгое время жизнь кажется нормальной – почти нормальной.

Но все тут же прекращается, стоит кому-то упомянуть о завтрашнем вторжении. Мне удалось ненадолго притвориться, не думать об ужасах, но, в конце концов, они вернулись. Настроение у всех падает, смех стихает. Впервые оказавшись в лагере, я была уверена, что я единственная, кто борется, пытаясь остановить Всадника. Но сейчас мне ясно, что и других это тоже заботит. Но они ничего не могут с этим поделать.

А я могу.

Я добилась безопасности для голубятен – и это уже что-то, – хотя во время последнего вторжения убедилась, что этого мало. Лишь несколько голубей улетели с моим посланием, и кто знает, сколько из них были сбиты лучниками.

И все же, возможность предупредить о вторжении – это ключ к выживанию. Если у людей будет достаточно времени и они выберут правильное направление для бегства, то, возможно, сумеют обмануть смерть. К сожалению, если Война запретит мне участвовать в набеге, шанса отправить еще одно предупреждение не будет. Если я хочу как-то помочь миру, придется обрабатывать жестокого супруга.

Возможность предупредить о вторжении Всадника – это ключ к выживанию.

Решение сидит прямо здесь и во все глаза глядит на меня.

– Мириам… Мириам, – повторяет Зара, щелкая пальцами у меня перед носом. – Ты где?

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Просто задумалась.

Глава 42

Среди ночи я выскальзываю из постели Войны, стараясь не разбудить его. Он спит глубоко, я слышу негромкое размеренное дыхание. Все лампы в шатре погашены, приходится ощупью искать одежду, приготовленную накануне. Натягиваю ее, двигаясь как можно тише, обуваюсь. Наконец, беру оружие и выхожу наружу.

Мои мертвые стражи по-прежнему начеку, их невидящие глаза устремлены в пустоту. Но, почуяв меня, они подходят ближе. Я начинаю обходить шатер Всадника, и зомби образуют вокруг меня заслон, как делали раньше.

Надо от них отделаться.

Зато в нашем секторе больше нет живых солдат. Хоть от этого препятствия удалось избавиться.

Неподалеку от шатра Войны находится загон, где пасется громадный жеребец цвета запекшейся крови – Деймос. Иногда Война позволяет ему гулять на воле, а иногда, как сегодня, запирает отдельно от других лошадей.

Ночью и без внушающего уверенность присутствия Войны Деймос кажется гораздо страшнее. Он стоит у загородки, голова повернута в мою сторону. Выглядит это так, как будто он меня ждал. Торопливо, пока я совсем не струсила, подхожу к сверхъестественному животному. Он мордой тычется мне в подбородок.

– Привет, – шепчу я, пытаясь не показать, до чего мне страшно.

Протягиваю руку и ласково почесываю морду коня. Он вдруг пощипывает губами мои волосы, и я едва не подскакиваю – однако, судя по всему, это проявление симпатии. Возможно, это просто фантазии, но, кажется, я нравлюсь лошади Войны.

Перевожу дыхание. Не так уж много я знаю о лошадях – только то, что они бывают капризными. За время поездок с Войной я получила изрядную долю укусов и пинков. Если «милым лошадкам» что-то не по нраву, будьте уверены, они найдут способ об этом сообщить.

В ближайшие минуты я узнаю, насколько мне симпатизирует конкретно эта лошадка… Перелезаю через забор и оказываюсь внутри, рядом с Деймосом. Еще несколько секунд, и окружающие меня зомби тоже карабкаются через изгородь в загон. Вот дерьмо! А я-то надеялась, что забор отпугнет мертвяков. Только сейчас до меня доходит, что одна живая девушка, шесть зомби и свирепый жеребец, втиснутые в тесный загон – это идеальный сценарий катастрофы. Но, хоть я и жду от Деймоса агрессивной реакции, он вообще не обращает внимания на нежить, а подходит ближе ко мне. Ласково треплю его по морде.

– Покатаешь меня? – шепчу я ему.

Деймос до сих пор меня не лягнул и не затоптал, и я решаю, что он согласен. Его седло и упряжь висят здесь же рядом. Я не очень умею седлать лошадей, а седлать этого коня просто боюсь.

Сейчас он даст мне копытом. Деймос – коварный шельмец. Я видела, как он лягался, брыкался, кусался и едва не затоптал человек десять. Но он стоит смирно, пока я прилаживаю потник, а потом и седло ему на спину. Нырнув ему под брюхо, затягиваю подпругу, и это момент истины – затаив дыхание, я жду, что конь мне отомстит. Самое время. Вместо этого он нетерпеливо нагибает голову, словно говоря – давай уже, скорее.

Мои стражи безучастно стоят в стороне. Я поглядываю на них, гадая, вдруг у них есть какая-то связь с Войной. При этой мысли сердце ухает в пятки. Он крепко спит, успокаиваю я себя, но все равно бросаю опасливый взгляд в сторону шатра.

Закрепив седло, я открываю ворота, беру поводья и пытаюсь вывести Деймоса из загона. Конь крутит головой, и я выпускаю поводья. Тогда он сам выходит из загона, с каждым шагом набирая скорость.

Я бегу рядом с ним, пытаясь забраться в седло, пока он меня совсем не обогнал. Сначала Деймос пытается сбросить меня, и я понимаю, что это конец моего непродуманного плана. Но я вцепляюсь в него мертвой хваткой, и через несколько секунд он, похоже, смиряется с тем, что я решила на нем покататься.

Он все быстрее уносит меня прочь из лагеря. Мертвецы тоже переходят на бег, но человек не может бежать так быстро – даже если его оживили с помощью магии. Мертвые начинают отставать, и я очень надеюсь, что они не бросятся к Войне с докладом.

Не успеваю я избавиться от мертвяков, как слышу свист стрелы. Черт! Я забыла о солдатах, патрулирующих лагерь Войны. Глупо было думать, что их тоже заменили мертвецы. Нет, они по-прежнему на страже.

Мимо пролетает еще стрела, и я всем телом прижимаюсь к Деймосу. Слышу позади крики, и мы наконец оказываемся за пределами досягаемости. Я сбежала от своих стражей и от охраны лагеря.

Прерывисто дышу. Первый этап завершен. Переходим ко второму.

Чтобы добраться до Эль-Мансуры, нужно больше часа. Город растет, как сорняк из земли, на окраинах – развалины, где природа постепенно восстанавливает свои права. В свете немногих уцелевших газовых фонарей видны разбитые, разоренные здания. Маленькие дома похожи на надгробия, стены изрешечены отверстиями от пуль.

Очевидно, здесь были бои, как и в Иерусалиме. Может, они вспыхнули на религиозной почве, как в моей стране, а, может быть, причиной стало что-то другое. Отчаявшиеся люди часто теряют голову от ярости. А после Прибытия Всадников многие из нас были в отчаянии. Гнев и отчаяние – вот и все, что нужно для начала войны.

Войдя в город, я почти сразу понимаю две вещи: во-первых, Эль-Мансура огромна – намного крупнее большинства городов, в которые мы вторгались до сих пор. А во-вторых, несмотря на размеры, город, кажется, уже оставлен жителями. Окна выбиты, здания полуразрушены, улицы завалены мусором. Однако газовые фонари горят, а ведь кто-то же должен был их зажечь, и значит, несмотря на всю разруху, здесь все еще живут люди.

Оглядываюсь по сторонам. Меньше, чем через двенадцать часов на этот город обрушится многотысячная армия, сжигая, убивая и разоряя все, что окажется в поле зрения. Даже сейчас, в плену страсти и при всей доброте Войны, я не могу забыть об этом и о том, что делает наши отношения такими мучительными.

Египетские солдаты появляются неожиданно, из темноты, как и в Порт-Саиде. И так же, как в Порт-Саиде, их оружие обнажено. Есть даже лучник, направляющий стрелу мне в грудь.

– Кто такая? Цель приезда? – резко спрашивает один из них.

На секунду мне становится интересно – неужели отряд встречает и допрашивает каждого незнакомца, который въезжает в город так поздно ночью. Но это неважно…

– Лагерь Войны меньше, чем в двадцати километрах от вашего города, – говорю я. – Через несколько часов он и его пятитысячная армия ворвутся сюда и все уничтожат.

Солдаты не опускают оружие.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает один из них.

– Я его… – Жена. Вовремя прикусываю язык, чтобы не ляпнуть вслух это проклятое слово. – Я – его солдат.

Слышу скрип дерева, это лучник натягивает тетиву. Одно движение его пальцев, и в мою грудь вонзится стрела.

– Почему мы должны тебе верить? – спрашивает лучник.

– У вас нет на это причин, – признаю я, – но я умоляю вас рискнуть и эвакуировать из города всех, кого сможете.

Если здесь до сих пор столько же жителей, сколько было до Апокалипсиса, всем не убежать. Но некоторые смогут, и это единственное, что имеет значение.

– Если не хочешь неприятностей, – говорит один из солдат, – убирайся, откуда пришла.

Почему мне никто никогда не верит?

– Послушайте, – говорю я. – Слухи о том, что происходит на востоке – это все правда. Война уже захватил Новую Палестину. Теперь он едет сюда. Я видела, как это было в нескольких городах. В том числе, в моем.

В темноте трудно сказать наверняка, но, по-моему, египтяне смотрят на меня скептически.

– Никто из ваших посыльных в последнее время не пропадал без вести? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал сердито. – А у ваших голубятников не было проблем с доставкой посланий в некоторые города на востоке?

Вижу, как двое из них переглядываются.

– Как насчет неба? Не замечали в последнее время пелену? Не видели пепел, плывущий по ветру?

Мужчины снова переглядываются.

– Всадник сжигает города и убивает всех, кто оказывается на пути его армии. Ваши посланники мертвы, а все города к северу и востоку сожжены. Порт-Саида больше нет. А также Эль-Ариша и большей части – если не всей – Новой Палестины.

Солдаты стоят, уставившись друг на друга, затем начинают тихо переговариваться. Лучник все еще держит лук на изготовке, но даже он прислушивается к разговору. В конце концов они приходят к какому-то решению.

– А если мы тебе поверим? – говорит один, хотя и неохотно. – Что тогда?

Я не сразу понимаю вопрос. Кажется, я и не надеялась, что египтяне передумают. Они казались такими недоверчивыми.

– Времени мало, – говорю я солдатам. – У людей Войны подъем через час, а может и меньше, после этого они начнут выдвигаться. Если здесь есть люди, которые хотят спастись, уходить надо немедленно.

– Если ты нас обманула, – говорит лучник, все еще держа в руках лук со стрелой, – ты за это поплатишься.

– Я говорю правду.

К сожалению…

Пятнадцать минут спустя я скачу во весь опор по улицам Эль-Мансуры.

– Просыпайтесь! – кричу я на скаку. – Срочная эвакуация! Война идет!

Я делаю круг по городу, снова и снова выкрикивая предупреждение, пока не садится голос. Эта идея у меня возникла, когда мы сидели с Зарой и другими женщинами. Возможно, мне не по силам противостоять армии Войны, но я могу предупреждать города, на которые Всадник собирается напасть. И начинаю с этого.

Эль-Мансура просыпается медленно. В домах зажигают лампы, я вижу, как люди ходят по комнатам или с любопытством выглядывают наружу. В конце концов, на улицах появляются семьи, многие с вещами.

Я ненадолго останавливаюсь, пытаюсь понять, что происходит. Мне удалось их предупредить. Я действительно это сделала. Коснувшись своего браслета, глажу большим пальцем «Руку Мириам». На миг меня переполняет гордость. Я реально помогла этим людям. У них появился шанс спастись, а все потому, что я решилась сбежать и предупредить их.

Среди хаоса слышу топот копыт и вижу приближающегося всадника.

– Ты поступила храбро.

Я вздрагиваю, услышав глубокий, низкий голос.

– Храбро, но безрассудно.

Оборачиваюсь – это Война, верхом на чужой лошади, глядит на жителей, в спешке покидающих свои дома. Он не выглядит рассерженным, но от одного вида этого спокойного, безжалостного лица у меня мурашки по коже.

– Ч-что ты здесь делаешь? – заикаясь, спрашиваю я.

– Я пощадил дитя твоей подруги в Эль-Арише и тех, кто остался в живых в Порт-Саиде, все ради твоего мягкого сердца, – он говорит сдержанно, спокойно. – Я даже был готов найти твоих родных.

У меня начинают дрожать руки. Ох, не доверяю я этому его ровному голосу.

Он обращает на меня суровый взгляд.

– И чем же ты мне отплатила?

Дни и ночи, проведенные рядом с Войной, убаюкали меня, вселили ложную надежду. Он относился ко мне с такой добротой, что мне начало казаться, будто он не замечает моих действий. У меня начинает ломить затылок. Очевидно, я очень ошибалась. Заставляю себя поднять голову. Извинения или объяснения неуместны. Мне не стыдно за то, что я сделала, и ничто на земле не заставит меня сказать неправду. Война внимательно изучает мое лицо. То, что он видит, заставляет его улыбнуться уголком рта. Меня охватывает нервная дрожь, теперь уже не только руки трясутся, но и колени подгибаются.

– Я знал, что с тобой будет непросто, – продолжает он. – Но теперь… что ж, теперь тебе придется увидеть меня таким, каков я на самом деле.

Он поднимает руку…

– Нет!

Боже, нет. Что угодно, только не это.

Не обращая на меня внимания, Война простирает руку, будто пытаясь схватить темный горизонт.

А вокруг нас люди. Я не различаю никаких деталей – вижу только, как людской поток выливается из домов на улицы. Некоторые посматривают в нашу сторону, но, кажется, никто не догадывается, на что они смотрят.

– Пожалуйста, Война, – умоляю я, ловя его руку, – не надо все портить.

– Я ничего не порчу. Ты бросила мне вызов, и они за это поплатятся.

– Пожалуйста, – в ужасе повторяю я снова и снова. По моей щеке катится слеза.

Я прижимала его к себе. Обнаженного. Он спас меня от смерти и пробудил во мне чувства, которые никто до него не пробуждал. Он способен на хорошее. Я видела это, и не раз.

– Умоляю! – мой голос срывается. – Ты же не такой, ты другой.

Хотя… разве это так? Разве это – не сама его суть, не то, кем – или чем – он является? Война игнорирует мои мольбы, и земля под нашими ногами начинает содрогаться. Лошадь, на которой он сидит, испуганно шарахается в сторону.

– Не надо, – говорю я снова, уже без всякой надежды.

Соскочив с Деймоса, делаю несколько неверных шагов, шатаясь, потому что земля уходит из-под ног. Слышу вокруг людей, хватающихся друг за друга.

Я бросаю взгляд через плечо на Войну, но он смотрит перед собой. Он не здесь, он где-то еще. И совершенно не похож на того, к кому я привыкла, о ком заботилась. Земля разверзается, оттуда выбираются фигуры – бледные, как слоновая кость. При виде восстающих мертвецов люди вопят от ужаса. В этой части города мертвых не так уж много, но вдалеке я слышу нарастающие крики. Должно быть, где-то рядом кладбище или что-то вроде братской могилы.

И только теперь приходит пугающее осознание: судя по тому, как выглядит Эль-Мансура, здесь недавно была война. Значит, тут много жертв… и тела могут быть захоронены в городе.

Мертвые набрасываются на живых.

Я снова поворачиваюсь к Войне.

– Останови их!

Ответа нет.

Я подхожу к нему ближе. Лошадь под ним уже близка к тому, чтобы обезуметь от страха. Сперва мне хочется, чтобы она взбесилась и понесла, но вдруг я принимаю решение и пытаюсь тоже сесть на нее.

Я сошла с ума, думаю я, когда лошадь Войны встает на дыбы. Но я успеваю вцепиться в седло, а другой рукой хватаюсь за доспехи Войны и пытаюсь стащить его на землю. Этим я окончательно вывожу лошадь Всадника из равновесия. Животное снова поднимается на дыбы и сбрасывает нас с Войной на землю. В ту же секунду животное бросается прочь и исчезает в толпе.

Война лежит подо мной. Взгляд у него уже не такой остекленевший. И он больше не простирает повелительно руку. Но нежить не возвращается в землю. Уж не знаю, какие силы он использует, но попытка его отвлечь не сработала.

Я наклоняюсь над ним и глажу по лицу.

– Пожалуйста, Война. Прошу, ведь у тебя есть сострадание. Пожалуйста, остановись.

– Я не остановлюсь, жена. Никогда не остановлюсь. Это ты должна сдаться, смириться с моим предназначением.

Опять это проклятое слово!

Я отталкиваю его. Внезапно мне становится отвратительна сама мысль о том, чтобы прикасаться к нему, заботиться о нем. Ведь он не человек – он мерзкая болезнь и ужас моего мира.

Город погружается в хаос. Мертвые убивают живых, и каждый, кого убили, остается неподвижным лишь на миг. Затем погибшие воскресают и тоже превращаются в злобных зомби. Теперь они сражаются с живыми, нападают на тех, кого еще несколько секунд назад пытались защитить. Мертвые мужья убивают жен, мертвые родители убивают детей, мертвые соседи – своих друзей. Отношения, которые строились на протяжении жизни, глубокие и важные, в мгновение ока теряют смысл.

Я едва замечаю, что по моему лицу текут слезы. Чем мы это заслужили? За что нам это?

На нас с Войной мертвые не обращают никакого внимания. Я вдруг вспоминаю: когда-то мы смотрели телевизор… Смотрели со стороны, как муха, сидящая на стене, и нас все это не затрагивало.

Заставляю себя подняться на ноги. Словно в трансе стягиваю лук с плеча, достаю стрелу. И начинаю стрелять в недавно умерших.

Мать, дедушка, муж, дочь, соседка… Они почти не реагируют на пронзающие их стрелы. Я продолжаю стрелять, стреляю и плачу. Стреляю, пока в колчане не заканчиваются стрелы. А мертвые продолжают убивать.

Достаю из ножен кинжал и вступаю в бой. Нежить со мной не сражается. Они расступаются, будто Красное море, обтекают меня и бросаются на следующую жертву. Я даже не могу подойти к ним достаточно близко, чтобы вонзить клинок в мертвую плоть.

Мне хочется кричать.

– Ты думала, я не узнаю о твоем предательстве? – раздается голос Войны у меня за спиной.

Я поворачиваюсь лицом к своему божественному супругу. Меня трясет от гнева и боли.

– Ты еще не покинула лагерь, как мои люди уже донесли мне, – он спокойно подходит ближе, будто не замечая того, что творится вокруг, даже когда на его черную одежду брызжет кровь. – Моя жена сбежала на моем коне!

В этом мире есть только одно, что он бережет, одно, что он не хочет потерять. Один-единственный способ его остановить.

До чего же страшно.

Будь храброй.

Я позволяю ему приблизиться. И подношу к своему горлу кинжал.

Война останавливается, он все еще слишком далеко, чтобы схватить меня за руку, но достаточно близко, чтобы видеть, как я нажимаю лезвием на кожу. Его глаза расширяются на долю секунды. Такого Всадник не ожидал.

– Мириам, – говорит Война зловещим тоном, от которого я едва не падаю в обморок. И все же в его глазах есть искра страха.

А я сейчас в таком отчаянии, что мне уже все равно.

– Останови вторжение, – требую я.

– Я не позволю себя шантажировать, – предупреждает он.

Нажимаю немного сильнее – резкий укол, и я чувствую, как из раны по шее льется теплая кровь.

Взгляд Всадника следит за струйкой крови, и сейчас он похож на человека, который смотрит, как из песочных часов высыпаются песчинки. Вот только это у меня мало времени. Крики стихают, мертвые почти уничтожили живых. Скоро все закончится.

– Оставь их в живых, – говорю я. Кажется, мой голос снова звучит умоляюще.

Он не поддается. Он ничего не делает, и я чувствую, что мое сердце разбивается вдребезги. Я даже не подозревала, что оно на это способно. И уж во всяком случае не из-за Войны.

Я не смогла его поколебать. Все действительно потеряно.

Чувствую, как слезы текут все быстрее, капают с подбородка. Из-за слез я не вижу Всадника, и это позволяет ему преодолеть разделяющее нас расстояние. Мгновение, и Война оказывается передо мной, хватается за рукоять кинжала и пытается отобрать его у меня. Он действует слишком мягко, сдерживает свою силу, и я, вместо того чтобы отдать нож, взмахиваю им и почти падаю на Войну, так что теперь он держит и меня, и клинок. Лезвие все еще впивается мне в шею.

– Давай, сделай это! – восклицаю я. – Ты с такой легкостью погубил их всех. Убей же и меня.

Вот теперь Война действительно пускает в ход свою нечеловеческую силу. Он вырывает у меня из рук свой бывший кинжал, в его глазах я вижу ярость.

– Ты обезумела, жена! – рычит он.

– Ты не можешь этого сделать, – я говорю то, что уже знала. – Ты так уверен в своей правоте, и все же не можешь убить меня.

– Конечно, не могу, Мириам. Тебя дал мне Бог! – ревет он. – Не трать жизнь на то, чтобы что-то доказать! Клянусь, ты не получишь ее обратно.

– Думаешь, я этого не знаю? – тихо спрашиваю я.

Всадник хватает меня за руку, он слишком зол, чтобы продолжать разговор. Деймос бродит поблизости, и Война направляется к нему, тащит меня за собой. Он поднимает меня и сажает на своего коня.

Всего несколько часов назад я занималась любовью с этим чудовищем. Я помню, как он смотрел мне в глаза, как любовался мной, будто невероятным чудом. Но то была мечта. А здесь – реальность.

Война еще не занял свое место в седле, и я смотрю на него сверху вниз, пока завершается падение города и крики стихают один за другим.

– Ты готов следовать за своим богом, только когда тебе нечего терять, – говорю я. – Но раз это так, значит, ты ему не подчиняешься? Ты просто чудовище!

Глава 43

Мы долго едем в тишине, и за это время Война дважды пытается коснуться раны на моей шее. А я дважды отбиваюсь от него. Если позволю себя исцелить, это будет почти равнозначно тому, что я сдамся.

– Я не перестану пытаться предупредить людей, – говорю я, глядя в темноту. – Или тебе придется меня убить.

– И я тоже не перестану, – говорит он.

Не знаю, что делать. Но линия фронта между нами официально проведена.

– Знаешь, я ведь могу убить всех в одно мгновение, – неожиданно говорит Война. – Любой город, любой народ. У человечества нет шансов.

Я немею от ужаса.

– Я уже делал подобное, – продолжает Война.

Меня охватывает отвращение.

– Я очнулся около двух лет назад, – говорит он, – у южной границы Вьетнама. Тогда у меня не было армии, только мертвецы, которых я поднимал из земли. Но этого было достаточно. Более чем достаточно. Каждый город, который мне попадался, я уничтожал за считаные часы.

Я сжимаю зубы, чтобы в очередной раз не сказать ему, какой он монстр. Всадник и сам все знает. Я слышу это по его голосу.

– Больше я так не поступаю. Несмотря на жажду, часть меня – и она с каждым днем все больше, – не согласна с такой тактикой.

«Ты просто стал уничтожать нас медленнее», – хочу обвинить его я, но какой в этом смысл? Я бы предпочла не тратить время на споры о методах убийства. Меня больше беспокоит то, что это вообще происходит.

Он снова замолкает, и остаток пути каждый проводит, погрузившись в свои мысли.

В лагере, когда мы возвращаемся, все еще темно и тихо, как в могиле. Я зажмуриваюсь. Никаких мыслей о могилах. Несколько дежурных солдат с любопытством смотрят, как мы проезжаем мимо. Я чувствую, что не должна находиться здесь. Будто вся эта поездка была каким-то дурным сном.

Война останавливает Деймоса перед своим шатром. Там нас поджидает нежить, и я вздрагиваю при виде них. Я знаю, на что они способны. Видела своими глазами всего несколько часов назад.

Война спрыгивает с коня, и золотые украшения в его волосах поблескивают в свете факелов. Я не спешиваюсь вслед за ним, и Всадник тянется и сам стаскивает меня с коня. На секунду кажется, что он собирается заключить меня в объятия. В его глазах мелькает нечто особое, почти извинение, и на секунду я верю, что… Но нет. Он сжимает мои плечи с суровым выражением лица.

– Если бы на твоем месте был кто-то другой, жена, – говорит Всадник низким голосом, – он был бы уже мертв.

Я поднимаю голову.

– Тогда убей меня и позволь стать свободной, – глухо произношу в ответ.

Его хватка усиливается.

– Черт возьми, женщина! – рявкает Война и встряхивает меня. – Разве ты не чувствуешь ни капли того, что чувствую к тебе я? Я говорю тебе это, потому что я не в силах… просто не в силах убить тебя. Я могу уничтожить целую цивилизацию, но не тебя, Мириам. Мне плевать, какие еще способы ты выберешь, чтобы пренебречь мной, но я скорее отрежу себе руку, чем сделаю тебе больно.

Пытаюсь сморгнуть вновь подступившие слезы. Мной одновременно овладевают злость, грусть, разочарование и уничтожающее меня горе. Я чувствую их яд, бегущий по венам.

– Ну так давай! – огрызаюсь я. – И пусть это будет та рука, что держит меч.

Знаю, что веду себя жестоко, но сейчас я наслаждаюсь этим. Приятно ранить Всадника, когда никто больше на это не способен. Слова достигают цели. Война потрясенно разжимает руки, его взгляд сейчас особенно красноречив.

Я поворачиваюсь и ухожу, но успеваю сделать не больше пяти шагов, когда ко мне подбегает одна из затаившихся поблизости тварей. Я оглядываюсь на Войну.

– Этой ночью ты останешься со мной. Как обычно, – говорит он тихо и сдержанно, но это слова Войны, Всадника, пришедшего уничтожить мир.

– Черта с два, – отвечаю я.

Зомби приближаются, я чувствую их запах. Я отшатываюсь, а Война подходит так близко, что его грудь касается моей. Он склоняет голову.

– На этот раз я позволяю тебе сохранить достоинство. – Война продолжает наступать на меня. – Что-то подсказывает мне, у тебя его еще много. Не вынуждай моего слугу нести тебя, перебросив через плечо. А теперь ступай в наш шатер.

Несколько секунд я прожигаю его яростным взглядом. Меня буквально трясет от злости. Всадник сегодня уже доказал, что мне не уйти, но я все равно устремляюсь прочь. Неповиновение – даже без надежды на удачу – приятно.

Не успеваю я пройти и десяти метров, как один из его солдат-мертвецов сбивает меня с ног, толкает на землю, а затем пытается поднять и взвалить себе на плечо. Я проклинаю Войну, Бога, зомби, который тащит меня, всех остальных бесполезных людей в этом лагере. От гнева я просто теряю разум.

Всадник одним мановением руки стер с лица земли целый город. И это было самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видела. Ведь я пыталась спасти этих людей!

Мои ругательства сменяются рыданиями. Зомби тащит меня к шатру, где поджидает Война.

– Ненавижу тебя, ублюдок! – кричу, когда меня бросают на землю.

Война не реагирует. Он расхаживает по шатру, собирает оружие и отдает своему мертвому прислужнику.

– Спрячь в безопасном месте, – приказывает он. – Как закончишь, принеси горячей воды.

Я не поднимаюсь, даже когда зомби уходит. В шатре еще осталось оружие, и Всадник продолжает собирать его. Много, целую кучу.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Сейчас я не готов оставить тебя наедине с острыми предметами.

– Умное решение, – тихо говорю я, – потому что стоит тебе закрыть глаза, и я тебя убью.

Похоже, Всадника это забавляет. По крайней мере так мне кажется, хотя его глаза остаются серьезными. Он подходит к столу, наливает в бокал вина и делает глоток.

– Я могу восстать подобно любому моему мертвому слуге. А ты – нет. Вот в чем проблема.

Требуется время, чтобы понять смысл его слов, но, когда до меня доходит, я поднимаю брови.

– Думаешь, я попытаюсь убить себя?

Война с непроницаемым выражением лица смотрит на меня и допивает вино. Потом наливает еще один бокал и, опустившись передо мной на колени, протягивает его мне. Я не беру его, и тогда Всадник вздыхает и опустошает его сам.

– Даже если я убью себя, какое тебе до этого дело? – спрашиваю, не двигаясь с места.

Я все еще в гневе, но любопытство сильнее ненависти.

Война встает и возвращается к столу, наливает себе еще немного. И снова идет ко мне, предлагает бокал. Я колеблюсь, но все же встаю и беру бокал из его рук.

– Это не перемирие, – заявляю я.

Он не купит мое прощение. Не после того, что я увидела и что он сделал.

– Я на это и не рассчитывал.

Подхожу к столу и сажусь. Я вообще не знаю, почему делаю вид, что все в порядке. Война сделал самую ужасную вещь, которую я когда-либо видела. Но все, что происходит после, в сценарий не вписывается. Я должна убить его, а он должен меня наказать, но ничего подобного не происходит.

Война наливает себе еще вина и садится напротив меня.

Зомби возвращается в шатер с кувшином горячей воды. Молча выливает его в ванну, стоящую в глубине, затем выходит, задержавшись лишь для того, чтобы забрать часть оружия, сложенного посреди шатра.

– Как ты можешь хотеть, чтобы мы все погибли? – спрашиваю я.

– Я не хочу, чтобы вы погибли.

– Хорошо. Твой повелитель хочет этого.

– Хочешь верь, хочешь нет, – устало вздыхает Война, – на этой планете есть и другие существа, которых стоит спасти. Существа, которых люди систематически истребляют. Вы когда-нибудь задумывались о том, что даже если вы и любимое дитя Бога, то уж точно не единственное?

– Значит, все это ради… комаров?

Это должно быть смешно, но я все еще так зла, что хочу швырнуть бокал в стену шатра.

– У человечества есть несколько путей к гибели, Мириам. И до того, как появились мы с братьями, вы уже шли по одному из них.

Итак, нас убивают, чтобы защитить всех остальных, кто живет на этой земле. Этому гаду удается выглядеть альтруистом даже после всего, что сегодня было.

– Сама ваша природа порочна, – продолжает Война. – Слишком любознательна, слишком эгоистична. И жестока. Слишком жестока. Но нет, Мириам, я не хочу, чтобы все люди умерли. Моя сущность заключена в человеческую оболочку. Без тебя нет меня.

По моим рукам пробегает холодок. С каждым взмахом клинка Всадник убивает себя.

– Значит, ты не жалеешь о том, что произошло сегодня? – спрашиваю я.

– Я не могу изменить свою цель, жена, – в его густо подведенных глазах я вижу груз, копившийся веками.

– Ты можешь передумать и не делать этого! – говорю я.

– Почему я должен передумать?

– Потому что твоя жена умоляет тебя.

При слове жена Война на миг замирает. Я не часто признаю вслух, что я его жена. Знаю, он думает, что это означает, будто я верю в этот наш странный брак, и, возможно, принимаю его. Но сейчас я говорю это только потому, что знаю: это проникает ему под кожу, как ничто другое.

– Люди могут позволить себе роскошь быть эгоистичными, Мириам, а я – нет.

Не эгоистично пытаться спасти людей от резни, но, судя по взгляду Войны, сегодня он меня не услышит. Я слишком эмоциональна, а он непреклонен.

Делаю еще глоток вина. Зомби снова входит в шатер, выливает в ванну еще кувшин воды и выходя снова подбирает оружие.

Вода предназначена для меня, я это знаю, даже не спрашивая. Допиваю вино и выхожу из-за стола, раздеваюсь по пути к ванне. Меня не волнует, что Война это видит, и мне все равно, если зомби вернется, пока я обнажена. Мой гнев отчасти прошел, теперь я чувствую полное безразличие.

Я ступаю в неглубокую ванну и начинаю мыться, я вся пропахла вонью разложения. Стою спиной к Всаднику, не хочу видеть его, разговаривать с ним или еще как-то общаться. Зомби возвращается, но я не пытаюсь прикрыться. Это не имеет значения, его незрячие глаза обращены в пустоту, пока он выполняет свою задачу.

– Так что, жена? – раздается голос Войны. – Теперь будешь притворяться, что меня не существует?

– Если бы это было возможно… – говорю я так тихо, что даже не уверена, слышит ли он.

Всадник со стуком отодвигает трон. Мне кажется, что он собирается подойти, но шаги удаляются. Шуршит полог шатра, и Война уходит.

Вытираюсь в мрачной тишине. Я восхитительно одинока, и все же повсюду чувствую его взгляд. Я знаю, что у входа в шатер стоит зомби, который остановит меня, если я попытаюсь сбежать. Бросаю полотенце на стул и надеваю чистую одежду – ее кто-то постирал, высушил и сложил. Одежда не моя и не похожа на мою, как и все здесь. Затем возвращаюсь к столу Войны и наливаю себе еще стакан вина, сижу, глядя на мерцающий свет лампы.

Война – идиот, если думает, что убить можно только оружием. Все эти шатры, весь этот открытый огонь… Каждую неделю в лагере вспыхивают пожары. Так легко совершить одно неловкое движение и позволить пламени завершить работу, которую оно начало в том горящем здании. Но я не опрокидываю лампу и не поджигаю стены. Несмотря ни на что я не хочу умирать.

Закрываю глаза. По моей щеке сбегает слеза, и я делаю еще глоток вина. А потом еще немного. Хочу, чтобы исчезли воспоминания обо всех ужасах, который начались с тех пор, как прибыли Всадники. Но ничего не выходит. Я уже знаю, что ничего не получится, и мне станет только хуже. Никакое количество алкоголя не заставит меня забыть увиденное, и я отталкиваю стакан.

Я живу в мире, который умирает. Вот что происходит. Но вместо того, чтобы погубить все живое, Всадники решили избавиться только от нас. Мы, люди – зло. Встаю и забираюсь в постель Войны, не обращая внимания на его запах. Мое тело устало, мое сердце устало, и вскоре после того, как я закрываю глаза, меня накрывает сон.

Через некоторое время я просыпаюсь от того, что Всадник ложится рядом и обнимает меня за талию. Я застываю. Я к этому не готова. Пытаюсь отодвинуться, но он крепко держит меня. Видимо, ему нужно все подчинять себе.

Какой бесконечный день.

– Ты в моих руках, но я чувствую, что ты далеко-далеко от меня, – говорит Война. – Мне не нравится это расстояние между нами, жена.

Что ж, он хотя бы чувствует, насколько я далека от него. Он может помешать мне уйти, но не помешает мысленно отдалиться. Мы оба лежим неподвижно. Кажется, проходят часы. Мы не спим, но и не встаем. Между нами образовалась пропасть. Может, она была всегда, но теперь ее нельзя игнорировать.

Когда первые звуки пробуждающегося лагеря нарушают тишину, Война неохотно убирает руку и садится. Я слышу его вздох.

Сегодня они должны вторгнуться в Эль-Мансуру. Но никто из этих людей не знает, что Эль-Мансура уже захвачена и все живое в ней уничтожено. Им придется грабить пустые дома, собирать вещи убитых. Любопытно, как Война им это объяснит. Настолько любопытно, что, как только Всадник встает, я перестаю притворяться спящей и сажусь. Он неуклюже подходит к своей кожаной броне, которую разложил рядом с постелью. Перед ним его огромный меч, чудовищный клинок в бордовых ножнах. Я немного удивлена, что он принес клинок в шатер после того, как устроил целый спектакль с выносом всего оружия из него.

При виде меча меня охватывает мрачная отчаянная мысль. Я встаю и подбираюсь к клинку. Война замирает, не до конца застегнув нагрудную пластину, его глаза смотрят прямо на меня. Он убрал все оружие, кроме одного, и теперь к нему приближается его жена. Я уверена, что его вчерашнее беспокойство о том, что я попытаюсь причинить себе вред, поднимает голову, но он не предпринимает попыток помешать мне.

Опускаюсь на колени перед мечом. Взявшись за рукоять, чуть-чуть вытаскиваю его из ножен. На стали выгравировано нечто странное, подобный узор украшает костяшки и грудь Войны. Эти символы не светятся, но я уверена, что язык тот же. Язык Бога.

– Мириам, – это предупреждение.

Я смотрю на Войну, и вижу в его жестоких глазах, что он на грани.

– Я не собираюсь убивать себя, – говорю я.

Он не расслабляется, и мне нравится его беспокойство. Вернувшись к клинку, я провожу пальцами по непонятным знакам. Затем мои пальцы сами собой скользят к краю лезвия.

– Мириам, – это последнее предупреждение.

Я провожу большим пальцем по лезвию меча и вскрикиваю, внезапно почувствовав, что сталь разрезает мою кожу. Меч чертовски острый.

Сую палец в рот, и Всадник выхватывает у меня оружие.

– Ему нравится вкус крови, – говорит Война так, как будто его меч может внезапно отрастить зубы и съесть меня целиком.

Он заканчивает надевать доспехи, оставаясь между мной и своим мечом. Вешает меч за спину. Шум снаружи становится все громче.

– Мне нужно идти. – Война приближается. Уверена, он хочет поцеловать меня или хотя бы прикоснуться, но не делает этого. Всадник, может, и не человек, но уже достаточно разбирается в человеческих чувствах, чтобы держаться от меня подальше. Тем не менее, в его глазах я вижу сожаление. Он ждет несколько мгновений, не скажу ли я что-нибудь, и я думаю:

Надеюсь, ты не вернешься.

Пусть враги тебя сокрушат.

Погибни в мучениях, негодяй.

Но раскаленный добела гнев давно прошел, и мне трудно поддерживать ярость в душе. Война ждет достаточно долго, но в конце концов понимает, что я не собираюсь с ним прощаться. Бросив на меня последний тяжелый взгляд, он выходит из шатра, полог, опускаясь, шуршит.

Я так и не получила настоящего ответа на животрепещущий вопрос: как справится Война сегодня? Однако я получила ответ на вопрос, который не собиралась задавать.

Рассматриваю порез на большом пальце, капли крови. Улыбаюсь, глядя на них, а потом вытираю.

Глава 44

Снова я не вижу Войну до самого вечера. Праздник в разгаре, барабанный бой звучит гипнотически. Неважно, что сегодняшний набег оказался бессмысленным. Этим вечером все ликуют.

Я иду вдоль края толпы. Мои телохранители-мертвецы расчищают мне дорогу. Я вижу Войну, с хмурым лицом сидящего на троне. Заметив меня, он прищуривается и встает, и вся толпа реагирует на это его движение. Я смотрю на него и ничего не могу с собой поделать. Мое сердце, мое упрямое, ужасное сердце, сбивается с ритма. Любовь и война всегда с нами.

Он не остановится. Никогда не остановится.

Я иду сквозь толпу, которая расступается передо мной и моей жуткой свитой.

Война спускается с помоста, и мы встречаемся. Прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, он меня целует. Это так… нагло с его стороны, учитывая, на чем мы разошлись. И теперь то, что все в лагере думали о нас, подтвердилось. Если это еще нуждалось в подтверждении.

– Где ты была? – спрашивает Война, прерывая поцелуй. Но это не совсем вопрос. Его мертвецы охраняли меня весь день. Война наверняка знал, где они, а значит, и где я.

– Ты любишь меня? – спрашиваю я.

Он хмурится, его темные глаза скользят по моему лицу. Как он красив!.. Его рука касается места, где мое плечо переходит в шею, и мягко сжимает.

– Ты… – повторяю я.

– Разве ты не можешь ответить сама? – говорит он так тихо, что я его почти не слышу.

Я тяжело дышу.

– Тогда прекрати убивать, – говорю я. – Пожалуйста. Это все, о чем я тебя прошу.

– Ты просишь меня отказаться от всего.

Война выглядит обиженным. Он – воплощение битвы, и я прошу его о большем, чем бросить дурную привычку. Я прошу отринуть саму его природу.

– Пожалуйста…

Выражение его лица становится жестким.

– Нет, – твердо отвечает он.

Я знала, что он не сдастся. Знала, но это снова разбивает мне сердце. Молча поворачиваюсь, чтобы уйти, его большая рука соскальзывает с моего плеча. Снова иду через толпу, ноздри щиплет от запаха пота и гнили, которые, кажется, навсегда пропитали это место. Моя охрана по-прежнему окружает меня.

Будь храброй.

Идти некуда. От этих ужасов не спрятаться. У меня даже своей палатки нет. Хочется кричать. Я хочу покинуть лагерь, но не уверена, что смогу. Я смотрю на свой большой палец – утренний порез уже зажил. В любом случае уехать было бы глупо, у меня уже есть планы на вечер.

Я возвращаюсь в шатер Войны, потому что это единственное место, где зомби-охранники не станут меня преследовать. Вхожу, оглядываюсь по сторонам. Внутри по-прежнему нет никакого оружия, включая мои лук и стрелы. Я слышу, как позади меня откидывается полог шатра.

– Что это было? – голос Войны низкий, угрожающий.

Мои глаза расширяются. Я не думала, что он так рано покинет пир. Он никогда так не делает. Я оборачиваюсь, он приближается ко мне.

– Ты хочешь быть со мной, но ничем не желаешь пожертвовать, – говорю я.

Я готова вернуться к тому, на чем мы остановились. Война приближается ко мне.

– Я здесь не для того, чтобы приносить жертвы, Мириам. Я здесь, чтобы забирать. Что бы ты, человек, не думала о наших отношениях, забудь это. К нам это не имеет никакого отношения.

Моя вчерашняя злость возвращается и горит так жарко, что меня почти трясет. Всадник бросает мне вызов одним только взглядом.

Тогда я уйду. Уйду и потрачу остаток жизни, которая, несомненно, будет очень короткой, на то, чтобы забыть тебя.

Я сдержу свое слово…

Но вдруг, внезапно даже для себя, толкаю Всадника в грудь. Он даже не покачнулся и мрачно улыбается.

– И в побежденной тебе есть огонь. Я видел деревни, которые горели не так ярко.

Я толкаю его снова… и снова. И снова. Не останавливаюсь, и он хватает меня за запястья. Война сжимает меня в объятиях, а затем целует жесткими, неумолимыми губами. Узнаю этого Войну. Он – сама сила и власть.

И я влюбляюсь в этот поцелуй, пытаясь не думать ни о чем, кроме движения губ. Мне трудно его целовать. Трудно удерживаться на грани между желанием и гневом. Это настоящий ад. Его горячие губы касаются моих, пальцы срывают с меня одежду. Война бросает меня на постель, затем становится на колени между моих ног.

– Я могу пойти на некоторые жертвы.

Он расстегивает мои штаны, стягивает их вместе с трусиками, снимает обувь и носки. А потом его губы прикасаются к моему клитору. Вцепившись в его волосы, сжимаю темные кудри, тяну их, чтобы сделать больно. Поворачиваю его лицом ко мне.

– Я не хочу видеть то, что ты можешь дать мне, – говорю я, все еще злая. Очень, очень злая. – Покажи, в чем преимущество твоих даров.

И он делает это со злой улыбкой.

Я жду, когда Война уснет.

Казалось бы, бессмертный вроде него – тот, кому отдых якобы не нужен, – должен научиться бодрствовать, живя с такой женщиной, как я. Но он не научился этому… пока что. Честно говоря, я сделала все, что в моих силах, чтобы он сегодня вечером заснул. Осторожно высвобождаюсь из его объятий, и встаю, чтобы натянуть одежду и обуться.

Подхожу к одному из сундуков Войны. Внутри, среди вещей Всадника, лежит веревка, которую я обнаружила ранее. Беру ее и иду обратно.

В голове звучит мамин голос: Мириам, не делай этого… Это очень, очень глупая затея.

Кладу веревку на стол и подхожу к груде одежды, оставленной Войной. Поверх лежит меч Всадника в ножнах. Он, вероятно, хотел его спрятать, но секс, а затем сон отвлекли его. Я поднимаю оружие… Меч чертовски тяжел. Не могу поверить, что Война весь день размахивает этой штукой. Осторожно вынимаю меч из ножен. Лезвие поет, оказавшись на свободе.

Война шевелится на постели. Закусив губу, смотрю, как он переворачивается на другой бок. Его дыхание снова становится ровным. Подхожу к Всаднику, держа его меч обеими руками. Война лежит, отвернувшись от меня, и я благодарна за это. Не хочу видеть его смягчившееся во сне лицо, иначе мои нервы не выдержат.

Подхожу к кровати. Всадник накрыт простыней до пояса, его обнаженный торс виден в полумраке. Татуировки на оливковой коже сияют малиновым цветом. Пока я смотрю, он снова шевелится, поворачиваясь ко мне лицом. Я смотрю на него, меч в моей руке становится все тяжелее. Подводка вокруг глаз Войны размазана. Я почти вижу, где мои пальцы касались его. Он выглядит почти как человек.

Слишком человечно.

Я не могу этого сделать.

Конечно, не могу. Одно дело, сражаться с кем-то в бою, защищать свою жизнь. Другое – хладнокровный расчет. Отступаю на шаг и задеваю металлический кувшин с водой возле кровати. Он опрокидывается, вода разливается по ковру, а тишину комнаты нарушает глубокий дрожащий звук.

Глаза Войны распахиваются, отступать поздно. Его меч в моей руке, и я стою над ним. Слишком поздно, чтобы он не догадался, в чем состоял мой план.

– Мириам, – говорит Всадник, нахмурившись. Он растерянно смотрит на меня, затем на свой меч.

Я думала, он быстрее поймет, что это предательство. Ведь он хорошо знает, что это такое.

Он доверяет тебе, своей жене.

Подняв меч двумя руками, направляю его в грудь Всадника.

– Что ты делаешь, жена?

– Перестань охотиться на людей. Больше никаких набегов, никаких убийств. Твоя миссия заканчивается здесь и сейчас!

Теперь он проснулся.

– Что это? Угроза? – Всадник поднимает брови, все еще не двигаясь. Его взгляд скользит по мне, и я вижу, что он ищет причину – любую причину, – которая объяснила бы мое поведение.

Я не двигаюсь, просто держу меч у его груди, хотя это становится все труднее.

Его губы изгибаются в насмешливой улыбке, но не глаза.

– А если я скажу «нет», что тогда? Убьешь меня?

Да.

Он смотрит на меня, и выражение его лица немного меняется. Я видела это раньше, когда люди осмеливались переходить ему дорогу. Он приподнимается, лезвие опасно приближается к его коже, но он даже не напуган. С тех пор, как я в последний раз угрожала ему оружием, я забыла, что боль его не пугает.

– Ты хорошо подумала, жена? – спрашивает он.

Мне казалось, что да, но…

– Мертвым я буду очень недолго, – продолжает он. – И когда снова оживу… – он сурово смотрит на меня, – мой гнев будет неугасим.

Я чувствую, как поднимается и растет его ярость.

У меня перехватывает дыхание, кровь грохочет в ушах. Его слова заставляют меня колебаться, но я крепче сжимаю рукоять и касаюсь острием меча кожи Войны. Моя решимость крепнет.

– Прими мое условие! – требую я.

На его коже выступает капля крови. Пути обратно нет.

– Ты хочешь, чтобы я сдался, – Война произносит слова так, будто это оскорбление.

– Ты просил меня о том же.

Его глаза черны, как сама ночь.

– Нет.

Второй раз за вечер он говорит «нет».

Я знала, что ничего не выйдет… и все же удивлена. Неприятно удивлена. Возможно, потому что теперь вынуждена осуществить свой план… но я не хочу.

Я смотрю на его тело, на то место, где меч упирается в его грудь.

Мне придется пронзить эту кожу. Причинить Всаднику боль.

Я не могу.

Я убивала раньше, слишком много раз забирала чужие жизни. Жизни тех, кто был гораздо лучше, чем Война, но при мысли, что я причиню вред этому жуткому бессмертному созданию, меня начинает тошнить.

Я не могу, не могу, не могу.

О боже, я думаю, мне, действительно, небезразлично это чудовище.

Руки дрожат, я чувствую, как в горле поднимается желчь.

Мы смотрим друг на друга. Война ждет.

У меня есть веревка, план, и, черт подери, я просто должна это сделать.

Я не могу…

Я опускаю меч.

Он прищуривается и расслабляется.

– Хорошее решение…

– Я не могу влюбиться в монстра.

И я делаю выпад, снова направляя оружие на Всадника, целясь ему в горло.

Война хватает меч руками. Кровь течет по его пальцам, по запястьям, по клинку.

Если он и чувствует боль, то виду не подает, но в его глазах я вижу, что ранила его.

– Ты убила бы меня моим же мечом?

Его слова будто подливают масла в огонь.

– Это меньшее, чего ты заслуживаешь! – Мое горло сжимается, я ненавижу себя в этот момент.

– Меньшее, чего я заслуживаю… – повторяет он ровным тоном. – Значит, вот как ты думаешь? Ты целуешь меня, спишь со мной и произносишь мое имя как молитву, и в то же время считаешь, что я заслуживаю смерти?

Я смотрю на него, не опуская глаз.

– Ты заслуживаешь худшего.

Чувствую дыхание гнева, о котором он говорил. Раньше он был зол, но теперь я действительно ранила его, как никто другой.

Сейчас Всадник свернет мне шею. Но в отличие от него, я не вернусь из мертвых.

Так что теперь это вопрос жизни и смерти.

К черту чувства, Мириам, просто сделай это.

Я нажимаю на меч.

– Сдавайся, – приказываю я.

Верхняя губа Войны дергается, в его глазах вспыхивает ярость. Он удерживает клинок. Кровь течет с его рук на постель. Нашу постель.

– Я знаю, что ты это можешь, – говорю я.

В нем достаточно от человека. Я видела, как он передумал, как изменил собственные правила. Убийство – его личный выбор, пусть даже это часть его природы.

– Даю тебе последний шанс бросить оружие, жена, – это слово бьет, как пощечина. – И я избавлю тебя от моего гнева, если ты сделаешь это.

– Сдавайся, – повторяю я.

Ловким рывком Война вырывает меч из моей руки и отбрасывает в сторону. А потом… нам остается только смотреть друг на друга. Его кровь капает с рук на скомканные простыни. Без оружия я чувствую себя голой. Можно было бы составить план получше, но я позволила чувствам выйти из-под контроля, и ничего не вышло.

Не знаю, действительно ли я думала, что это будет так же, как с предупреждением Мансуру, но я надеялась, что угроза и, может быть, рана помогут что-то изменить.

Глупая, глупая девочка…

Война непоколебим, и даже голый он ужасающе опасен.

– Ты предала меня. – Для Всадника это одно из самых ужасных преступлений.

Он делает шаг ко мне, его огромное тело нависает надо мной.

Впервые после Иерусалима я отмечаю каждую массивную выпуклую мышцу не как часть его сверхъестественной красоты, а как свидетельство того, что боль он мне сможет причинить множеством разных способов. Я неуверенно делаю шаг назад. Храбрость меня покидает. Что же мне делать? Война видит, что я отступаю, и тихо смеется. Этот звук ужасен.

– Слишком поздно бежать, дикарка!

Внезапно он приближается ко мне, и боже, храни меня, это конец! Всадник хватает меня, его кровь размазывается по моей коже, как боевая раскраска.

– Ты действительно думала, что со мной так легко справиться? Я создал насилие. Ты не сможешь превзойти меня в моей игре.

Мои колени подкашиваются от страха. Нужно быть идиоткой, чтобы не бояться его. Руки Войны касаются моих волос, его кровь размазывается по моим щекам, ушам, по моей голове.

– Сдавайся, жена, – говорит он приглушенным голосом. – Сдавайся искренне, как ты и клялась.

Война может отнять у меня многое, но только не свободу выбора.

– Я никому не сдамся, – говорю я. – Ты глупец, если думал иначе.

Всадник прищуривается. Он смеется, и от его низкого, леденящего кровь смеха волоски на руках встают дыбом. Он крепко берет меня за подбородок.

– Земля полна костей, – шепчет он.

Не понимаю, что это значит, но его слова меня пугают.

Война отпускает мой подбородок. Я чувствую его кровь на своей коже. Его рука движется к впадине у основания моей шеи. Он проводит пальцем по моему шраму, и теперь он залит его кровью.

– Это ангельский символ воскрешения.

Что он имеет в виду? Его глаза, похожие на грозовое небо, обращены на меня.

– Я не единственный, кто может воскрешать мертвых, – говорит Война. – Ты была возвращена к жизни и отмечена так же, как и я, – говорит он.

Захлебываюсь водой…

Я думала, что умру в тот день.

Холодок пробегает по спине. Мой взгляд падает на татуировки Войны, и теперь я вижу, что они похожи на мой шрам. Раньше я сходства не замечала. Война проводит рукой по своим светящимся татуировкам.

– Моя цель написана на моей плоти. – Он кивает на мой шрам. – А это – твоя.

Я качаю головой.

– Откажись от клятвы, если хочешь, – говорит он, – но это не изменит того, что ты создана для меня.

Глава 45

Вскоре Война уходит.

Приходят зомби, очень много зомби. Я чувствую их снаружи шатра, но все мое внимание занято теми, кто внутри – теми, кого прислал Война. Большинство из них почти разложились, я зажимаю нос, чтобы не чувствовать тошнотворного запаха. Я уверена, что Всадник специально выбрал именно их. Война может быть мелочным, как и мы, смертные.

Проходят долгие ночные часы, и мне нечем их заполнить. Сон бежит от меня, мои инструменты и стрелы отобрали, унесли вместе с оружием Войны, руки занять нечем. Есть, правда, еще этот заезженный любовный роман…

При мысли о чтении я начинаю нервничать. Невыносимо читать о чьей-то великой любви, когда с моей любовью происходит не понятно что.

Я чуть не убила его. Когда я изо всех сил надавила на меч, когда сделала тот выпад. Только сила Всадника позволила ему остановить клинок. Я протираю глаза, чувствую себя так, будто мне тысяча лет.

Насилием не победить насилие. Я знаю это, и знала еще до того, как придумала тот план. Но что мне оставалось делать? Я была зла и устала смотреть, как умирают невинные люди. И у Войны в глазах было то же удивление, что и у тех людей, кого он убивал. Что ж, по крайней мере, Всадник узнал, каково это…

К середине утра шум в лагере нарастает, все заняты делом – смеются, ссорятся, вытряхивают пыльную одежду, точат оружие, курят и отдыхают рядом с палатками. Я слышу боевые барабаны, возвещающие о казнях. Завтрак приносят и уносят. Война все не возвращается.

Я смотрю на фотографию своей семьи, касаюсь пальцем изображения отца, и вдруг зомби выпрямляются и все, как один, направляются ко мне. Они приближаются и становится ясно, что они собираются меня схватить.

– Если вы хотите, чтобы я следовала за вами, – говорю я, откладывая фотографию, – я сделаю это. Только, пожалуйста, не трогайте меня.

Охранники останавливаются рядом, окружают со всех сторон. Затем направляются к выходу из шатра, и я иду за ними. Мы направляемся к центру лагеря. Где-то вдалеке снова слышатся боевые барабаны, от звука которых покалывает кожу. Чем дальше мы идем, тем громче они звучат, пока не становится ясно, что барабаны бьют из-за меня.

Сотни, а может, и тысячи людей столпились вокруг поляны. Со смесью любопытства и ужаса они смотрят, как мы приближаемся. Мы проходим сквозь толпу, и люди расступаются.

Утреннее солнце нагрело землю, над ней стоит запах пролитого алкоголя и рвоты. Это похоже на дурной омерзительный сон. В центре поляны на помосте стоит трон, на нем восседает Война. Всадники Фобоса стоят вокруг, большинство выглядят невозмутимо, некоторые кажутся довольными. Только Гуссейн, единственный всадник, который был добр ко мне, чем-то обеспокоен.

Меня подводят к Войне, а зомби останавливаются у подножия помоста. Я не связана, ко мне никто не прикоснулся, но очевидно, что я – пленница. Барабаны бьют все быстрее, доводя толпу до исступления. Вот-вот случится что-то плохое.

Я смотрю на Войну, и он выглядит таким далеким. Всадник бросает на меня пренебрежительный взгляд, и я чувствую себя всего лишь еще одной женщиной, которая некоторое время развлекала его. Но теперь я игрушка, с которой слишком много возни.

Внезапно барабаны смолкают, за ними смолкает толпа. Наступает полная тишина. Легкий ветерок шевелит мои волосы.

– Devedene ugire denga hamdi mosego meve, – начинает Война.

Ты обнаружила мою единственную слабость раньше меня.

Толпа восхищенно слушает, как будто понимает хоть что-то из того, что он говорит. Я смотрю на него, не отводя глаз.

– Denmoguno varenge odi. – Его голос подобен грому.

Я не могу тебя наказать.

Судя по всему, Война что-то понял. Земля уходит у меня из-под ног. Сердце замирает. Я знаю это ощущение.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Люди переглядываются, не понимая, что происходит. Одни выглядят более испуганными, чем другие, и я уверена – они думают о том же, о чем и я.

Помимо Войны, обеспокоенными не выглядят только всадники Фобоса. Война смотрит на меня глубоким, темным взглядом.

– Denmoguno varenge odi, – повторяет он.

Я не могу наказать тебя.

Он делает ударение на последнее слово.

– Eso ono monugune varenge vemdi nivame vimhusve msinya.

Но я могу наказать других за твои проступки.

Первая костлявая рука скелета вырывается из земли.

О боже.

«Земля полна костей», – сказал он вчера вечером. Тогда я не поняла, но теперь, когда я смотрю, как мертвые выбираются из могил, понимаю. Куда бы ни отправился Война, его армия всегда с ним.

Кто-то издает удивленный крик. Потом еще. Я оборачиваюсь и вижу, как по толпе пробегает рябь. Мертвые воскресают, от одних остался только скелет, другие – как высохшая шелуха, третьи выглядят так, будто убиты только что. Из земли вылезают не только трупы людей, но и животные, их кости грохочут и ломаются при каждом движении. Люди не знают, что делать, даже когда кости начинают приближаться к ним. Всадник никогда не делал этого раньше, никогда не обращал свой гнев против тех, кто ему служит.

Я снова смотрю на Войну. Его глаза пылают яростью, выражение лица решительное. Он смирился с тем, что должен наказать меня.

Наказать меня.

– Стой!

– Mevekange vago odi anume vago veki. Odi wevesvooge oyu mossoun yevu.

Я думал, ты хочешь, чтобы они умерли. Это стало твоей миссией.

Он прав. Я поставила перед собой задачу – уничтожить его армию. Но теперь, когда он обращается против них, как и в любом другом городе… Я вспоминаю о том, что все мы люди.

– Стой! Прошу тебя!

Но он не останавливается.

Я не вижу пролитой крови, но слышу вопли. Раздаются леденящие кровь крики. Я слышу не страх, а боль. Еще один крик, затем еще.

Большинство этих существ – нежить, всего лишь хрупкие кости и кусочки высушенных сухожилий. Их легко превратить в пыль. И я уверена, что люди поступают именно так, но мертвых очень много.

Скелет впивается зубами в горло мужчины, хлещет кровь. Другой сворачивает женщине шею. Люди вокруг падают замертво.

Война бесстрастно наблюдает. Жестокий ублюдок!

Я больше не прошу, не умоляю. Я пробовала раньше, когда Война не пытался меня наказать. Но теперь я не доставлю ему удовольствия видеть мои мучения. Нет. Вот, значит, как выглядит разбитое сердце Всадника? И это ужасно.

Люди разбегаются, а мертвые бросаются в погоню. Некоторые бегут ко мне. Зомби, которые не участвуют в бойне, обнажают оружие, и, если кто-то подходит слишком близко, атакуют.

Еще одна волна криков доносится из палаток, окружающих поляну.

Зара. Мамун.

Кровь отливает от моего лица.

– Война… – Я была неправа, я готова умолять. – Война, пожалуйста, прекрати это.

Он не обращает на меня внимания, наблюдая за бойней.

Делаю шаг к нему, мои руки дрожат. Моя подруга, ее племянник… Как жить дальше, зная, что я виновна в их гибели?

– Война!

Зомби преграждают мне путь. Я пытаюсь прорваться, но они останавливают меня.

– Черт возьми, Война! Посмотри на меня!

– Нет, – говорит Всадник, не утруждая себя речью на древних языках. Крики заглушают большинство его слов. – Это ты посмотри, жена. Они умирают, потому что ты пыталась убить меня.

Я вырываюсь из рук зомби, но они не отпускают меня, удерживают на месте, пока армия Войны гибнет.

Мне приходится смотреть, и на этот раз люди умирают гораздо дольше, чем в Мансуре. Лежат на земле кровавыми кучами. Я думала, что видела все – потерю семьи, дома… Я потеряла столько близких. Думала, что боль – это своего рода броня, и, если с вами случается что-то ужасное, потом уже ничто не может вас ранить. Возможно, это правда. Но пустота тоже причиняет боль.

Наконец крики стихают, и хаос сменяется тишиной. Зомби отпускают мои руки, и я делаю шаг вперед. В следующее мгновение зомби падают на землю. Их задача выполнена, они могут снова отдохнуть.

Мой взгляд скользит по поляне, заваленной окровавленными, искалеченными телами. Они мертвы. Но боль никуда не делась. Она пульсирует под моей кожей, сворачивается в тяжелый ужас в животе. Тихо. Очень тихо. Пологи палаток хлопают на ветру, и нигде никаких признаков жизни.

Зара. Мамун.

Я прерывисто вздыхаю, их смерть причиняет мне боль. Тело дрожит от адреналина, ужаса и вины. Подношу руку ко рту. Я не буду плакать. Не на глазах у этого зверя.

Чувствую, что Война у меня за спиной. Его месть оседает вокруг нас, как пепел. Как я его ненавижу. Никого я так не ненавидела за всю свою жизнь. Мое сердце сжимается.

Если он хотел разбить мне сердце, так же как я – ему, то ему это удалось.

Земля под ногами снова начинает дрожать. Я с ужасом смотрю на Войну. Теперь моя очередь умереть?

Мертвые оживают один за другим. Но искра жизни в их глазах погасла. Эта женщина никогда больше не выкурит сигарету, а этот мужчина никогда не будет играть в карты с приятелями. Люди, которые прошлой ночью пили и танцевали на этой поляне, ушли – в рай, в ад, или еще куда-нибудь.

– Я не остановлюсь, – говорит Война.

Мой взгляд движется к нему. Чувствую, что превращаюсь в камень, и отвечаю:

– Я тоже.

Я отворачиваюсь от Всадника, когда слышу это. Откуда-то издалека доносится детский плач. Я замираю.

Но он же убил всех.

Звук повторяется, и я слышу еще несколько криков. Я не хочу в это верить. Должно быть, это продолжение моего наказания – он заставляет мертвых выглядеть как живые.

Внезапно зомби начинают двигаться и образуют проход от края поляны до помоста. Вдалеке я вижу какое-то движение, снова слышны плач и крики. Несколько десятков зомби шагают вперед, после своей недавней смерти они выглядят особенно ужасно. Они идут по проходу, подходят прямо к тому месту, где стою я. Они молчат, поэтому человеческие звуки становятся громче.

Я задерживаю дыхание, когда они освобождают проход, оставляя за собой несколько растерянных и напуганных, но живых людей. Впереди – Зара и Мамун. Я давлюсь рыданиями и едва не падаю на колени. Слышу, как Война понимается с трона. Слышу зловещий звук его шагов. Он подходит ко мне сзади, прижимается губами к моему уху.

– Ради твоего доброго сердца.

Глава 46

– С твоей стороны это было глупо, – говорит Гуссейн.

Позже, в тот же день, всадник Фобоса находит меня сидящей среди пустых палаток. Я уже обняла подругу и ее племянника и пережила – или, по крайней мере, попыталась пережить – ужасы дня. Теперь я просто прячусь от того, что осталось от мира. И, судя по присутствию Гуссейна, делаю это плохо.

Гуссейн, возможно, единственный из всадников Фобоса, с которым я сумела поладить, но я давно с ним не разговаривала. После того, как Узейр совершил на меня покушение, Война не хотел, чтобы его люди ко мне приближались. Теперь, видимо, это уже не так.

– Многие пытались убить его, – говорит Гуссейн, садясь рядом со мной. Мой зомби-охранник не пытается ему помешать. – Ты наверняка знала, что ничего не получится, – добавляет он.

Я не спрашиваю, откуда он знает, что я пыталась убить Всадника. Думаю, Война посвятил приближенных в свой план. Они ведь просто стояли в стороне, пока мертвые убивали их товарищей. Только дети и невинные люди были спасены от смерти сегодня. Зара не невинна, но она мой друг, что, очевидно, ее и спасло.

– Я не пыталась убить его, – говорю я Гуссейну.

По крайней мере, не навсегда. Даже я знаю, что это невозможно. Я просто хотела, чтобы резня прекратилась. Уговорить его не вышло, и я думала, что смогу достучаться до Войны с помощью насилия, ведь это понятный ему язык.

– Значит, это было еще более глупо, – говорит Гуссейн.

– Сама знаю! Вы хотите заставить меня чувствовать себя еще хуже? – огрызаюсь я.

Но я не знаю, что именно чувствую. Всего неделю назад я сама убивала этих людей в бою. И не должна испытывать грусть от того, что они погибли, особенно учитывая, что достойных Война пощадил.

Но я по-прежнему чувствую себя ужасно.

– Мириам, его невозможно остановить, – говорит Гуссейн.

– Но Мора остановили, – говорю я.

– Ты ведь не знаешь этого наверняка, правда? – говорит он.

«Знаю, – хочу ответить я, – Война сам сказал».

Но, возможно, Всадник солгал. Может, Мор просто завершил свою миссию. Откуда мне знать, каков божественный план для каждого Всадника?

– И что же делать? – спрашиваю я. – Сражаться, пока не настанет конец света?

Гуссейн смотрит на меня.

– Моему миру уже пришел конец. Жена и дети мертвы, моих друзей убили у меня на глазах. Мне некуда возвращаться.

Я смотрю на него, нахмурившись. Я не думала о всадниках Фобоса, как о жертвах. Не тогда, когда видела, как хорошо они умеют убивать.

– Почему ты сражаешься на стороне Войны, если он принес тебе столько горя? – спрашиваю я.

Гуссейн долго смотрит на меня, затем щурится, глядя в небо.

– Единственное, что в Войне есть человеческого – его память о каждой битве на земле. Он рассказывал тебе об этом?

Я хмуро смотрю на него.

– Война видел, как люди на протяжении столетий убивали десятки миллионов других людей, и многие из этих убийств были чрезмерно жестокими, – Гуссейн устало вздыхает. – Он просто проецирует на нас самую худшую сторону нашей натуры.

Я скептически смотрю на Гуссейна.

– И это убедило тебя сражаться на его стороне?

Все пережитое и увиденное заставило меня понять, что людям нужно чаще проявлять доброту. Если мы останемся дикарями, то уничтожим сами себя.

– Это убедило меня в том, что с нами что-то не так, – говорит Гуссейн.

Я смотрю на пустые палатки. Некоторые забрызганы кровью.

– Так ты считаешь, что мы этого заслуживаем? – спрашиваю я.

Гуссейн пинает сапогом камень.

– Возможно.

Он встает и идет прочь, но затем останавливается, поворачивается ко мне.

– Знаешь, то, что ты сделала, потребовало много мужества.

Я вздыхаю. Скупые слова поддержки заставляют мое сердце болеть и в то же время возвращают к жизни. Все мы – часть человечества. Все хотим жить. Мы должны защищать друг друга, и я пыталась сделать это. Да, я потерпела неудачу, но я пыталась.

– Не могу сидеть сложа руки, пока он продолжает убивать, – говорю я срывающимся голосом.

Всадник Фобоса говорит:

– Противостояние мужа и жены – вот это настоящая война. Интересно посмотреть, кто победит.

И он уходит.

Я не возвращаюсь в шатер Войны.

Не сейчас, не после наказания. Мучительно думать, что я была со Всадником после того, как он уничтожил Мансуру. И теперь, когда я попыталась убить его его же мечом, а он уничтожил большую часть лагеря, наказывая меня за предательство, кажется, что мы двое перешли некую черту.

Найти новое место нетрудно. Я просто выбираю одну из тысяч пустых палаток – рядом с Зарой. Она жалуется, что зомби воняют, но терпит разлагающуюся свиту, которая по-прежнему охраняет меня. Но это не единственные мертвецы, с которыми каждому из нас приходится иметь дело. Армия нежити Войны все еще стоит на краю лагеря, ждет следующего приказа.

В конце концов, Война возвращает мне вещи – зомби швыряет их у входа в палатку и уходит. Это мои инструменты и недоделанные стрелы, фотография семьи, любовный роман и покрытый трещинами кофейный сервиз, которым я никогда не пользуюсь. Я даже получила старый кинжал Всадника, тот, который он дал мне вскоре после нашей встречи.

Думаю, он больше не беспокоится о том, что я причиню себе вред…

Конец света все не наступает. Проходит один день, два, четыре, неделя, несколько недель…

То, что осталось от лагеря, собирается, перемещается, переселяется. Жизнь становится… предсказуемой. Я еду верхом бок о бок с другими людьми, живу рядом с ними. На одного взрослого приходится больше детей, чем раньше, и мы по очереди присматриваем за ними, а ночью укладываем их спать в нескольких больших палатках.

Мы оставляем позади Даманхур, Александрию, Танту и Банху, медленно движемся на юг через Египет. Мертвые сражаются и защищают лагерь, поэтому живым – за исключением Фобосов – больше не нужно марать руки кровью.

Война не навещает меня. Никаких полуночных визитов и убедительных аргументов, почему я должна с ним спать. Никакого яростного примирительного секса. Он даже не пытается приблизиться к моей палатке. В последний раз я видела его, когда он возвращался после набега со своими Фобосами. Армия нежити следовала за ним. Многие из них подорвались в тот день на какой-то взрывчатке в городе, на который Война совершал набег.

Глаза Войны скользнули по мне, и… ничего. Ни глубокого взгляда, ни искры узнавания. Как будто наших отношений никогда не было. Все это ужасно.

Я все еще злюсь на Войну, но я всегда на него злилась. Это он решил держаться на расстоянии. Как бы безумно это не было, я возмущена, что он все еще злится, хотя я понимаю его гнев – в конце концов, я ведь пыталась его убить. С другой стороны, он ясно дал понять, что я не умру, а я ясно дала понять, что хочу его смерти. Исправить такое довольно трудно.

Прошло несколько недель, и бесчувствие, которое началось после разрушения Эль-Мансуры, начало завладевать мной все больше. Я вижу столько смертей, что лица начинают смешиваться. И потом, это ужасное человеческое качество – рано или поздно привыкать ко всему. Мы переезжаем с места на место, разбиваем лагерь, осаждаем город, двигаемся дальше. Снова и снова. Я могу ненавидеть свою нынешнюю жизнь, но в какой-то момент она начинает казаться нормальной.

Может быть, так чувствует себя Война – это просто нормально. Я долго считала, что он не способен чувствовать, что его разум работает иначе, но теперь мне так не кажется. Он может быть небесным существом, но, видимо, любит и сражается, испытывает гнев и скорбит, как и мы, люди.

Боже, как я устала. Невероятно устала. Усталость – физическое состояние, и ничего из того, что я делаю, не помогает. Я отправляюсь в постель измученной, просыпаюсь измотанной, и так дни проходят за днями.

Это первый признак того, что что-то не так. Следующий – потеря аппетита. Еда уже не такая вкусная. Запах мяса… Мне приходится держаться подальше от центра лагеря, где готовят еду, я задыхаюсь от этого запаха. Сначала я думала – это потому, что я видела слишком много трупов, но теперь у меня пропал интерес и к кофе, и к алкоголю.

Но сегодня утром я действительно начинаю волноваться. Просыпаюсь от того, что в животе бурлит. Я учуяла запах моих стражников-зомби и, спрыгнув с постели, вылетаю из палатки.

Прижимаю руку к рту.

Сейчас меня стошнит.

Не успеваю пройти и несколько метров, как меня выворачивает. Охранники стоят смирно, но их запах…

Меня снова и снова тошнит из-за вони, застрявшей в носу.

Нужно, чтобы зомби отошли.

Я слышу, как откидывается полог соседней палатки.

– Мириам! – слышу тихий голос Зары. – Ты в порядке?

Не могу ответить, пока мой желудок не станет совсем пустым. Стою согнувшись, упираюсь руками в колени и тяжело дышу.

– Держись от меня подальше, – я иду обратно в свою палатку. – Я больна.

Зара приносит воду, хлеб, фрукты и свежий йогурт. Мне удается съесть немного хлеба и сушеных абрикосов. При виде йогурта я замираю, и она забирает его.

– Зара, ты действительно должна держаться подальше от меня. Я могу заразить тебя… или Мамуна.

– С нами все будет в порядке, – говорит она. – Подожду, пока ты допьешь воду, которую я принесла.

Она похожа на мою мать.

– И попробуй поесть. Ты не…

Она хмурит брови, и я впервые замечаю, что она беспокоится обо мне.

Я отмахиваюсь:

– Все будет хорошо.

Она выскальзывает из палатки, бросив на меня встревоженный взгляд, и я снова погружаюсь в сон.

Просыпаюсь от звука знакомых тяжелых шагов снаружи. У моей палатки они останавливаются. Открываю глаза, и в этот миг полог палатки распахивается. Война входит внутрь, и у меня перехватывает дыхание. Я забыла, как он красив, как прекрасна его оливковая кожа, темные глаза и черные волосы, которые падают на лицо.

Он смотрит на меня.

– Мириам.

Я слышу его голос, вижу нахмуренные брови и закрываю глаза. Я думала, что потеряла все, что у нас было. Но он все еще здесь. Прямо здесь.

Война встает рядом со мной на колени. Его рука тянется к моим волосам, татуировки на руках пылают красным, и он гладит меня по голове, как и много ночей до этого.

Снова открываю глаза.

– Я скучаю по тебе.

Это не должно было слететь с моих губ!

Его лицо смягчается. Война вглядывается в мое лицо, как будто пытается запомнить. Он хмурится, выглядит встревоженным.

– Ты заболела? – Его взгляд пристальный, почти безумный.

– Мертвые… – начинаю я. Одна мысль о них заставляет меня чувствовать рвотные позывы. – Этот запах… Ты можешь от них избавиться?

Я слышу шаги, удаляющиеся от палатки, и мне даже не нужно спрашивать, чтобы знать: Война прогнал своих зомби. Чтобы мерзкий запах исчез, требуется время, но как только он рассеется, мне станет лучше.

Война снова в моей палатке. Такой, каким я его помню: золотые монеты в волосах, обведенные черным глаза, огромные бицепсы. И черное одеяние. Стараюсь не смотреть на его взволнованное лицо и мускулистые руки. Чувствую себя ужасно и могу разве что бросать на него сердитые взгляды.

– Здесь нужен мой брат, – говорит Война, продолжая вглядываться в мое лицо.

– Какой? – встревоженно спрашиваю я.

– Если ты заболела, – говорит он, – тебе может помочь Мор.

Я не хочу, чтобы хоть кто-то из его братьев находился рядом со мной. Но, как говорит Война, это все лишь желание. Где бы ни был его брат, он не придет мне на помощь.

– Я в порядке, – говорю я.

– Нет, – настаивает Война. – Выглядишь слишком бледной и усталой. И ты похудела. Ты что, не ела?

Беспокойство плещется в его глазах, но лицо остается суровым.

– Почему тебя это волнует? – Спрашиваю не для того, чтобы обидеть, а просто из любопытства. Он так давно не проявлял ко мне никакого интереса.

– Жена, я всегда заботился о тебе.

Это слово… Я и не знала, как скучала по нему.

– Это тебе все равно, – продолжает Война.

В его голосе звучит горечь.

Он думает, что это я держалась от него подальше? Конечно, да, держалась, но только потому, что он, как я думала, вычеркнул меня из своей жизни. Мое раненое эго не может выдержать новых ударов.

– Если бы… – я отворачиваюсь от него.

Война все еще на моей стороне. Он берет меня за подбородок и поворачивает к себе, заставляет смотреть ему в глаза.

– Что ты имеешь в виду? – требует он ответа.

– Разве это не очевидно? – с сожалением говорю я, понимая, что Зара, наверное, слышит каждое слово. Ну что ж.

– Говори прямо, Мириам, – просит Война, его лицо напряжено, а взгляд полон надежды.

Неужели я действительно собираюсь это сделать? Плохо. Думаю, что я… Я слишком устала, чтобы притворяться и скрывать правду.

– Я скучала по тебе, Война, – признаюсь я. – Больше, чем хотела бы, гораздо больше. Не видеть тебя было для меня адом.

Война смотрит на меня целую минуту, а затем улыбается. Его взгляд по-прежнему свиреп, но мое сердце замирает при виде этой улыбки.

– Я тоже скучал по тебе, жена. Больше, чем я могу выразить словами.

Я смущенно улыбаюсь. Прямо сейчас он заставляет меня забыть, что я чувствую себя полумертвой.

– Я все еще злюсь на тебя, – признаюсь я.

– Я тоже в ярости, что ты пыталась убить меня моим же мечом.

Думаю, это единственное, что по-настоящему его задело.

Он наклоняется.

– Но от моей жены, – добавляет он, – меньшего я и не ожидал.

Всадник наклоняется и целует меня.

Я устала и больна, но нет ничего в этом мире, что помешало бы мне зацеловать его. Он – единственное, что еще остается приятным на вкус. Его губы пожирают мои, его руки притягивают меня к себе.

Мы целуемся очень долго. Наконец Война отрывается от меня, его руки обхватывают мое тело.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Он поднимает меня.

– Я отнесу тебя домой.

Глава 47

Теперь, когда Война держит своих зомби на расстоянии, я чувствую, что голодна. Очень голодна. Как только я вижу блюдо с фруктами, орехами, сыром и хлебом, я почти ныряю в него. Рядом стоит миска хумуса, и я не уверена, что когда-либо пробовала что-то настолько вкусное.

– У тебя есть аппетит? – спрашивает Война, подходя ко мне.

– Не знаю, но этот хумус очень вкусный.

Война немедленно выходит из палатки и достаточно громко, чтобы я услышала, отдает приказ принести еще хумуса. А затем возвращается внутрь. Схватив ближайший кувшин, он наполняет стакан водой.

– Я приведу доктора, – говорит он, протягивая мне воду.

– Нет, – говорю я слишком быстро, хватаю его за руку и нечаянно роняю на него немного хумуса. У-упс.

Его брови сходятся на переносице, когда он смотрит на мою руку.

Его глаза поднимаются на меня, и он начинает смотреть на меня с подозрением.

– Что ты от меня скрываешь, жена?

Я качаю головой.

– Я просто не люблю врачей.

Неужели это правда? Внутри у меня все сжимается от беспокойства. Что-то не так, но я не хочу знать, что именно. Пока нет. Вдруг все как-то разрешится само собой.

– Мириам, иногда нужно терпеть то, что нам не нравится. Посылаю за доктором.

– Пожалуйста, не надо, Война, – говорю я. – Это просто грипп. Люди все время им болеют. Через несколько дней все пройдет.

В этот момент входит один из всадников Фобоса, он принес еще хумуса. Он ставит блюдо на стол Войны и уходит.

– Твое тело нездорово, жена. Не притворяйся, что это не так. Мне следовало быть более бдительным, ясно же было, что ты ешь не так, как следовало бы. И я знаю, что в последнее время ты уставала больше, чем обычно.

Он заметил? Вероятно, мне следовало бы беспокоиться, что он за мной следил, но меня это, как ни странно, растрогало. И это катастрофа…

Война продолжает:

– Не говоря уже о том, что только сегодня утром тебе было физически плохо.

– Сейчас я чувствую себя лучше. Меня все еще тошнит, и изнуряющая жара не способствует улучшению самочувствия, но я чувствую себя в силах есть и немного двигаться.

Всадник терпеливо смотрит на меня.

– Мы провели некоторое время в разлуке, жена, но не заблуждайся – я не позволю тебе умереть. Ни от меча, ни от болезни.

Я выдыхаю.

– Врач ничего не сможет сделать, только посоветует отдыхать и пить больше жидкости.

Не похоже, что Войну это убедило.

– Обещаю тебе, я не умру, – настаиваю я, выпив воду, которую он мне дал.

Шуршит полог, и один из всадников Фобоса входит внутрь.

– Война, нужно поговорить о… – Увидев меня, всадник не может скрыть удивления, – … о следующем набеге.

– Не сейчас, – говорит Война и наливает мне еще воды. Он смотрит только на меня, и быть центром его мира очень приятно.

– Иди, – говорю я. – Я в порядке.

Челюсти Войны слегка сжимаются.

– Ты не…

– В порядке! – настаиваю я.

– А что насчет нежити? – спрашивает он.

Я понимаю, о чем он говорит. Он прогнал всех своих зомби. Если он уйдет, меня некому будет охранять. Мне стыдно из-за того, как меня радует его беспокойство. Я думала, ему все равно. Были дни, когда я была в этом уверена. И только теперь понимаю, насколько это меня задело.

– Поверь, что со мной все будет в порядке, – прошу я.

Но даже сейчас, пока я говорю, я чувствую, что тошнота снова усиливается.

– Вера – это для людей, – бормочет Война, но через мгновение кивает всаднику Фобоса.

Война подходит ко мне, берет мое лицо в ладони, а затем долго и крепко целует.

– Когда я вернусь, мы продолжим разговор о твоем здоровье. А пока отдыхай, жена.

Война уходит.

– Итак, ты вернулась к нему, – снаружи доносится голос Зары.

Вскоре после того, как Война ушел, я вернулась в свою прежнюю палатку, чтобы забрать вещи… И еще, чтобы набраться храбрости и сказать Заре, что я возвращаюсь к Всаднику. Вот как легко вновь покорил меня Война. Один его визит, одна просьба, чтобы я снова жила с ним, и я сдалась. Видимо, когда дело касается Войны, моя сила воли стремительно слабеет.

Выхожу из палатки и смотрю на Зару.

– Ты слышала мой разговор с Войной?

Она кивает, ее хиджаб развевается на ветру.

– Я буду скучать по своей соседке… хотя твои зомби воняли.

Я смеюсь, а затем снова становлюсь серьезной. Я смотрю ей за спину: Мамун играет в футбол с другими мальчиками. Мгновение кажется таким хрупким… Я боюсь своего счастья. Обычно это всего лишь затишье перед бурей.

– Ты его любишь? – спрашивает Зара, прерывая мои мысли.

Я смотрю на нее, но не знаю, что сказать. В Войне столько такого, что не стоит любить. Зара внимательно смотрит на меня. Прежде чем я успеваю ответить, она говорит:

– Знаешь, это я сообщала ему последние новости о тебе.

Мои глаза расширяются.

– Что? Когда?

– Пока вы были врозь, – говорит она. – Он хотел знать, как у тебя дела. В безопасности ли ты, счастлива ли, здорова.

Мое сердце начинает биться сильнее. Вот как он узнал, что я не ем. Я предположила, что он узнал об этом от моих охранников, но, оказывается, это была Зара.

– Мне так жаль, что я скрывала это от тебя, – добавляет она, хотя и не похоже, что она действительно сожалеет.

– Почему ты мне не сказала? – спрашиваю ее я. Не думаю, что мне больно, но… не могу точно сказать, что именно чувствую, зная, что подруга тайно передавала информацию Войне.

– Он просил меня не делать этого, – говорит она.

– Но я же твой друг.

– Он заставил меня предать тебя в тот день, когда спас Мамуна.

Я помню. Просто никогда не предполагала, что он воспользуется этой верностью.

Зара смотрит на мою палатку.

– Позволь помочь тебе с вещами.

Обычно я отклоняю ее предложения, но сегодня я чувствую сильную усталость, и тошнота вернулась. Так что я приму любую помощь. Вдвоем мы собираем мои немногочисленные пожитки, оставляем только кофейный сервиз. Большая часть вещей помещается в холщовую сумку, которую я перекидываю через плечо.

– Заходи, когда тебе станет лучше, – говорит Зара.

Я усмехаюсь:

– Ну да, как будто мне больше заняться нечем.

Она бросает на меня взгляд, который так и говорит: «Я же не вчера родилась».

– Могу придумать только одно занятие, которое ты могла бы предпочесть мне…

Мы обе хохочем, и я игриво толкаю ее.

– Зара!

– Что? Не говори, что это неправда.

Мы снова смеемся. Лицо Зары разглаживается.

– Если серьезно, Мириам, поправляйся. И еще один дружеский совет насчет отношений: если тебе действительно нравится этот парень, постарайся больше не покушаться на его жизнь.

Я не видела Войну до позднего вечера. Он входит в шатер и выглядит так же, как и всегда. Мое сердце бьется быстрее. Я до сих пор не привыкла к нему.

Он тут же находит меня взглядом.

– Жена.

Его глаза горят.

– Не могу выразить, что происходит со мной, когда я вижу тебя в нашем шатре. Жизнь без тебя сводила меня с ума.

Я откладываю стрелу, которую почти закончила. Война подходит совсем близко, обхватывает мое лицо ладонями и прижимается губами к моим губам. Он целует меня со своей обычной свирепостью, и я таю в его объятиях.

Его руки скользят по моему телу, и да, да, да… я хотела чувствовать его рядом с собой каждый день с тех пор, как мы расстались. Даже когда пылала от гнева.

Мои руки тянутся к его рубахе, пытаются ее снять. Его руки скользят под моим подолом, большие пальцы касаются нижней части моей груди. Все происходит именно так, как я и надеялась, как вдруг он останавливается, убирает руки, и мне хочется заорать.

– Ты больна, – он произносит это так, словно только что вспомнил.

Однако он не говорит, что снова нашел мне врача. Готова поспорить на зачитанный любовный романчик, врача просто невозможно найти, по крайней мере, здесь, в лагере.

Я качаю головой, хотя меня действительно немного тошнит. Но с каждым его прикосновением желание побеждает дурноту.

– Если ты не окажешься во мне в ближайшие пять минут, я снова буду угрожать тебе мечом, – говорю ему.

Жестокие глаза Войны радостно щурятся, и он снова меня целует, хоть и нерешительно.

– Есть кое-что, что тебе следует знать, жена, – говорит он, отстраняясь. – За всю мою жизнь был только один вид любви…

У меня перехватывает дыхание от этого слова.

– …который я знал, – продолжает он. – И это тоска. Это все, что можно найти на поле битвы. Тоска настолько глубокая, что никогда не проходит. Любовь – это надежда, которая несет мужчину через темные ночи, но не более того.

Я хмурюсь.

– Почему ты говоришь мне это?

– Это то, что я чувствовал, когда мы были в разлуке. Тоску. Для меня это так же знакомо, как взмах меча, – говорит он. – Я ненавидел свою пустую постель и одинокий шатер, но это то, что я всегда знал. Быть с тобой – нечто новое, я хочу этого, но не понимаю.

Я думаю, что это извинение и объяснение того, почему он держался на расстоянии, хотя я и не уверена. От его слов у меня неприятно сжимается в животе, и я начинаю учащенно дышать.

– Любовь – это больше, чем желание, – тихо говорю я.

Намного больше.

Его рука обнимает меня.

– Я не человек слова, жена. Я человек действия.

Я жду, пока он продолжит, все еще не понимая, к чему он клонит.

– Если хочешь, чтобы я тебе поверил – покажи мне.

Ох.

Вот черт. Как мне показать Войне, что такое любовь, если я даже не знаю, что сама чувствую к нему? Но потом я вспоминаю, что спровоцировало весь этот обмен откровениями – я хотела залезть к нему в штаны, несмотря на то что была больна. Я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы заняться сексом, и если он хочет, чтобы я показала ему любовь… Я могу попробовать. Что угодно во имя примирительного секса.

Я, волнуясь, беру его за руку и веду к постели. Снаружи я слышу шипение и треск факелов, вдалеке кто-то смеется. Но все это кажется таким далеким… Беру Войну за плечи и толкаю его на постель. Он смотрит на меня и подчиняется, позволяет проявлять инициативу.

Взбираюсь на него, чтобы оседлать. Наклоняюсь, смотрю ему в глаза и вспоминаю все хорошее, что он когда-либо делал – от спасения племянника Зары до того, как однажды не стал поднимать мертвых. Я помню каждый раз, когда он спасал мне жизнь, и как сегодня пришел за мной, когда я была так беспомощна.

Я смотрю в эти жестокие глаза и наконец вижу, как они тают. Провожу руками по его лицу, большими пальцами – вокруг глаз, обведенных черным, и краска размазывается. Наклонившись, целую его – сначала нежно, а затем сильнее и глубже.

Не знаю, правильно ли я делаю. Не представляю, как показать Всаднику любовь, если любовь – это не только секс. Но это лучшее, но что я сейчас способна.

Когда я двигаюсь на нем, чувствую твердость его тела, и каждый изгиб по-прежнему нов и чудесен для меня. В моем животе кружатся бабочки, и это до смерти меня пугает.

Я снова возвращаюсь к Войне. Он смотрит на меня с восторгом. Снимаю рубашку, затем бюстгальтер, наклоняюсь, оставляю дорожку поцелуев на его голом торсе.

– Снимай остальное, – шепчу я ему.

Он повинуется без промедления. От того, что я делаю, его глаза вспыхивают ярче. Он переворачивается вместе со мной и стягивает с нас оставшуюся одежду, и вновь набрасывается на меня.

Рука Всадника скользит между моими ногами, и он касается меня, пока я не начинаю стонать и царапать его ладонь, а он снова и снова шепчет: «Жена».

Это безопасная территория – мы делали это десятки раз. Это не любовь, а всего лишь простое и понятное желание. И хотя я должна проявлять любовь к Войне, это намного более удобно и привычно.

Он наклоняется ко мне, его глаза смотрят пристально, и я прикасаюсь к его щеке, даже когда его пальцы проникают в меня и выходят обратно. Война тяжело дышит, его член тверд и готов. Он смотрит на меня так, словно собирается спросить: что дальше?

Я раздвигаю ноги, смысл этого движения очевиден.

– Не отворачивайся, – говорю, глядя на него. Это может быть ключом к нашей игре «покажи любовь».

Война не отводит взгляда. Ни тогда, когда сжимает мои бедра, и его пальцы скользят по моей коже, ни когда подводит головку члена к моему входу. Его глаза смотрят на меня, когда он проникает в меня с такой силой, что я задыхаюсь.

Мы часто смотрели друг на друга, когда занимались сексом, но сегодня это особенно возбуждает. Может быть, мы оба соскучились друг по другу, но от одного его вида и ощущения у меня перехватывает дыхание. Сердце бешено стучит в груди, и я уверена, что дело в том, чтó между нами.

Я легко могу представить, как это – любить Войну. Провести остаток жизни в этих объятиях.

Его член проникает в меня, огромный, и я чувствую каждое его движение. Он осторожно выходит.

– Моя жена, ты – все, чего я когда-либо хотел, но не знал этого, – говорит он, возвращаясь ко мне.

Опять этот головокружительный трепет. Опять это беспокойство по поводу моих безудержных эмоций. Война наклоняется ко мне и целует, и все в нем нежно и так не похоже на того агрессивного Всадника, которого я знаю.

– Прости меня, – шепчет он мне в губы. – Прости меня, Мириам.

Он удивительно нежен, в каждом движении его бедер – мольба. Он занимается со мной любовью и, даже не подозревая об этом, отчаянно нуждается в моем прощении.

– Сильнее, – говорю я, потому что внезапно появляется реальная угроза почувствовать то, что я совсем не планировала сегодня вечером. Я должна была показать ему любовь, а не наоборот.

И все же Война качает головой и овладевает мной мягко, любяще. Его глаза устремлены в мои, как я и просила. Но сейчас все это ускользает от моего контроля. Мое сердце все еще колотится, а с желудком творится что-то странное.

Нет, нет, нет, нет, нет…

Но меня приковывает этот взгляд, манят эти глаза, которые сейчас стали такими добрыми, такими грустными. Его глаза говорят мне то, чего не передать словами.

Я люблю тебя.

Все остальное его тело тоже умеет говорить. Каждое его прикосновение – это поклонение, каждый толчок – обещание. Все выходит из-под моего контроля, и, черт возьми, его взгляд все еще прикован ко мне. Почему я попросила его не отводить взгляд? Я не могу укрыться от того, что у него в глазах. Я таю, и очень, очень этого не хочу.

Я чувствую, что меняюсь… меняюсь… меняюсь…

– Война!..

Кончаю, глядя ему в лицо, мои губы удивленно приоткрываются, когда оргазм обрушивается на меня. Я вижу, как черты его лица заостряются, когда, мгновение спустя, его член внутри меня становится еще толще. А потом нас обоих накрывает… Наши оргазмы, кажется, длятся вечность, мы оба смотрим друг на друга, пока кончаем.

Это что-то новое, нечто большее, чем просто секс. Я не могу этого отрицать, даже если это меня пугает. Я занималась любовью со Всадником. Это одновременно и захватывающе, и страшно.

Он выскальзывает из меня и притягивает к себе, и на короткий миг нам просто хорошо друг с другом. Но это чувство тут же проходит, когда я понимаю, что Война все еще смотрит на меня, и в его взгляде что-то среднее между желанием и удивлением.

– Никогда раньше не чувствовал такого, – наконец признается он. – Что ты со мной делаешь, жена?

Я качаю головой. Я не знаю, что каждый из нас делает.

– Ты была права, – продолжает Война. – Любовь – это гораздо больше, чем тоска. Намного больше, чем я мог себе представить.

Глава 48

На следующее утро я просыпаюсь из-за сильной тошноты. Осторожно выскальзываю из объятий Войны, натягиваю рубашку и брюки. Нет времени на бюстгальтер, нижнее белье и обувь. Выбираюсь босиком из шатра.

К счастью, шатер Войны стоит на краю лагеря, и мне удается дойти до границы, прежде чем мне снова становится плохо. Теперь, когда моей свиты больше нет рядом, некому следить за мной, кроме, разве что, охранника вдалеке, но расстояние слишком большое, чтобы он мог меня разглядеть. Закончив, я тяжело сажусь на землю, провожу руками по волосам.

Видимо, на некоторое время я просто отключилась. В голове так пусто, что, когда приходит мысль, она кажется очень громкой.

У меня уже должны были начаться месячные.

Я делаю несколько глубоких вдохов, но сердце колотится все быстрее. Пытаюсь сосчитать недели, прошедшие с тех пор, как в последний раз были месячные. Кажется, шесть недель назад, но я не уверена. Мы много переезжали, сложно отслеживать дни… но нет, даже если предположить, что я ошиблась в расчетах, у меня все равно уже должны быть месячные.

От беспокойства внутренности скручиваются в узел. Сжимаю виски и медленно дышу.

Без паники, без паники. Должно быть какое-то простое объяснение.

Возможно, это стресс от постоянных переездов и сражений. Возможно, мое тело в шоке и месячные просто задержались. Я почти успокаиваюсь. Объяснение почти правдоподобно.

Но как только я собираюсь встать, мне в голову приходит еще одна оглушающая мысль. Я пытаюсь ее игнорировать, пытаюсь не обращать внимания, но она прямо здесь, передо мной, и ее трудно не заметить.

Сколько раз мы с Войной переспали?

Руки начинают дрожать. Черт, кажется, я, действительно, начинаю паниковать. Тошнота, ужасный вкус и запах еды, беспокоящая меня усталость и пропущенные месячные – все это ненормально. Закрываю глаза дрожащей рукой.

Сколько раз в тебе был Война? Десятки раз. Он был во мне десятки и десятки раз. Боже мой, я могу быть беременна! Стресс может быть объяснением усталости и задержки месячных, но не отвращения к еде. Не тошноты. Может, я заболела? Я действительно могла, но… Беременность – более логичное объяснение. Я отнимаю руку от глаз. Долго сижу на краю лагеря, балансируя между ужасом и смехом.

Вот что происходит, когда люди занимаются сексом, Мириам. Особенно если это секс с супермужественными богами.

Роняю голову на руки. Беременна. Возможно, я, действительно, беременна. Ребенком Войны. Чем дольше я думаю об этом, тем больше во мне крепнет уверенность: Всадник Апокалипсиса сделал мне ребенка.

Я издаю неуверенный смешок… и снова. А потом я начинаю безудержно хохотать. Не знаю, когда мой смех превращается в рыдания, но, чувствую, как слезы текут по моим пальцам. Я вздрагиваю всем телом. Я плачу минут пять, когда слышу знакомые мощные шаги, приближающиеся ко мне сзади.

– Жена, – потрясенно говорит Война. – Что ты здесь делаешь?

Хочется свернуться калачиком и умереть. Я что, не могу даже минуту побыть одна, прийти в себя?

– Мириам, – говорит Война, подходя ко мне. В его голосе звучит беспокойство.

Он становится на колени рядом со мной, отводит мои руки от лица. Его взгляд скользит по мне, как будто я могу быть ранена.

– Что случилось? – спрашивает он. – Кто-то причинил тебе боль?

Теперь мои рыдания снова превращаются в смех – грустный смех. Я печально смотрю на него. Что я должна сказать?

Мы с Войной не говорили о детях – не считая того единственного разговора, который закончился дракой. А нам следовало бы поговорить об этом, это уж точно. Я кладу руку на живот, барабаня по нему пальцами. Всадник смотрит не меня, но ничего не понимает. Не так, как если бы родился человеком. Есть вещи, которые он совершенно упускает.

Я беременна.

Открываю рот, чтобы сказать ему это, но останавливаюсь. Не знаю, как он отреагирует. Это составляет примерно половину моих страхов, мы ведь только что воссоединились. Другая половина моих страхов связана с самой беременностью. С потомством Всадника.

К черту меня и мой плохой жизненный выбор.

Я смотрю на Войну, затем на его губы. Он всех убивает. Всех.

И в последний раз, когда я едва коснулась этой темы и спросила, были ли у него дети от какой-либо из его прошлых женщин, он обиделся. Я решила, что оскорбила его, но, возможно, тут есть что-то еще, что-то темное, пугающее.

Я смешна, ведь Всадник заботится обо мне. Он позаботится и о ребенке, о нашем ребенке.

Очень надеюсь на это. Он неохотно спас Мамуна, а сколько тысяч других детей погибло в его битвах? Шансов у нас немного…

Я качаю головой, слабо улыбаюсь.

– Просто устала и ненавижу, когда меня тошнит.

Всадник хмурится. Он выглядит встревоженным.

– Отдохни, жена. Тебе это нужно. Попрошу кого-нибудь принести тебе таз с водой, чтобы тебе было прохладно. Никто, кроме меня, тебя не побеспокоит.

Никто, кроме меня.

Я киваю, кусая щеки изнутри. Он не упоминает о докторе, которым угрожал мне раньше, и я невероятно благодарна за это. Любой врач сразу поймет, какой тупицей я была все это время.

Смотрю на Войну долгим взглядом. Я все еще могу ему сказать. Может оказаться, что все в порядке. Он обещал уберечь меня от смерти. Он никому больше не давал такого обещания. Распространяется ли это и на нашего ребенка?

Может быть… возможно, но какая-то часть меня не уверена, и этого достаточно, чтобы держать язык за зубами. Я не хочу больше никого потерять из-за Всадника.

Война протягивает руку и помогает мне подняться, и я делаю вид, что все в порядке, хотя это не так. Боже, это совершенно не так.

Я беременна.

Этой ночью я, как и всегда, когда хочу обмануть Войну, жду, когда он заснет. Я до боли предсказуема, и сейчас, как и во время нервного срыва утром, я уверена – Война видит меня насквозь.

Однако поздно ночью он ложится рядом со мной, его руки скользят по моей коже, как будто он снова изучает меня. Я закрываю глаза. Сегодня было довольно трудно изображать веселье, и все, на что я сейчас способна, – сделать вид, будто сплю. В конце концов, его руки замирают, дыхание становится глубже. Только тогда я снова могу по-настоящему задуматься о положении, в котором оказалась.

Беременна…

Что мне теперь делать?

Я либо скажу Войне об этом, либо не скажу, но если не скажу… то не смогу оставаться здесь, ведь тогда рано или поздно он сам все поймет. Что же выбрать?

Он может решить, что наш ребенок всего лишь часть мира, который ему приказано очистить.

Мысль об отце, убивающем своего ребенка, кажется настолько абсурдной, что мне хочется смеяться, но так ли это смешно? Войне гораздо проще убивать людей, чем щадить. Лишь моя глупая вера в доброту Войны заставляет меня думать, что он не причинит вреда нашему ребенку. Эта же глупая вера привела меня к мысли, что я могу спасти жителей Эль-Мансуры, но город все равно пал. И эта же вера заставила меня умолять Войну пощадить людей в лагере. И он пощадил Мамуна, но каковы были его прощальные слова?

Не проси меня об этом снова, жена. Тебе будет отказано.

Я поворачиваюсь на спину и смотрю в холщовый потолок.

В прошлый раз он не воскрешал мертвых…

Мои доводы кажутся слабыми даже для меня самой. Желание, чтобы что-то было правдой, еще не означает, что все так и будет. Я вздыхаю. Что сделала бы прежняя Мириам – Мириам, никогда не встречавшаяся с Войной, чтобы спасти свою семью от угрожающей ей беды? Она бы сделала все необходимое.

Я потеряла всех, кого любила. Если все, что Война знает о любви, – это тоска, то все, что знаю о ней я, – это потеря. Но теперь есть крошечный кто-то новый. Тот, кого я могу потерять. Я этого не допущу. Только не снова.

Независимо от того, что я чувствую к Войне, наивно полагать, что он станет лучше, после всего, что сотворил на моих глазах. Война – хороший любовник, может быть, даже хороший партнер, но хороший ли он отец? Не знаю и не собираюсь рисковать, чтобы узнать. Судорожно вздохнув, я наклоняюсь и целую его в губы. Его рука обнимает меня и гладит по спине.

– М-м-м… жена…

У меня перехватывает горло.

Я выскальзываю из его объятий.

– Куда ты? – бормочет он.

Я колеблюсь.

– Просто… иду в туалет, – звучит правдоподобно. Все в лагере ходят по своим делам на улицу.

Тихо собираю нужные вещи и выхожу из шатра. Мое сердце разбивается с каждым шагом на мельчайшие осколки. Я и не думаю о том, чтобы оседлать лошадь. В это время загоны обычно под охраной.

Пойду пешком, пока не доберусь до ближайшего города, через который прошла армия Войны. Тогда у меня будет шанс. Я чувствую себя идиоткой. Без ведома Войны не сбежать. Он всегда наблюдает за мной, охраняет меня, и мне никогда не удавалось от него уйти. Но я не останавливаюсь. Я должна попробовать. Что бы ни случилось, я должна хотя бы дать себе шанс.

Выйти из лагеря легко. Мертвые больше не охраняют шатер, а живых солдат недостаточно, чтобы патрулировать весь периметр. Однако все меняется, как только я ухожу достаточно далеко. Армия нежити Войны теперь размещена здесь, достаточно далеко от лагеря, чтобы запах не был слишком сильным.

Волосы на моих руках встают дыбом при виде неподвижно стоящих тел. Я не могу сказать, в какую сторону они смотрят, но, похоже, что их мертвые глаза обращены ко мне. В следующее мгновение в ноздри ударяет запах. Я закрываю нос рукой, давлюсь. Пять тысяч трупов, гниющих под летним солнцем, источают зловоние. Даже дыша через рот, я чувствую густой гнилостный запах.

Становится еще хуже, когда я подхожу ближе. Никто не пытается остановить меня, никто не поворачивает головы, чтобы посмотреть, как я прохожу мимо. Я подхожу к ним вплотную. Между мертвыми достаточно места, чтобы пройти, не касаясь их, но я все еще жду, что кто-нибудь меня схватит. Ни один из них не шевелится, и я выдыхаю.

Это было слишком просто. Мысль наполняет меня ужасом.

Теперь нужно найти дорогу, любую дорогу. Пока она ведет отсюда, со мной все будет в порядке. На это уходит вечность, но, в конце концов, я все же нахожу тропу. Только тогда бросаю взгляд через плечо… и с ужасом вижу, что метрах в десяти позади меня один зомби бросил своих товарищей и следует за мной.

И тогда я бросаюсь бежать.

Глава 49

Не думаю, что у меня много времени.

До сих пор не знаю, что именно связывает Всадника с его мертвыми солдатами, но подозреваю, что он может видеть их глазами. Может быть, их связь достаточно сильна, чтобы разбудить его, или какой-нибудь зомби возвращается, чтобы разбудить его прямо сейчас. Я не знаю, как они его предупреждают, знаю только, что это неизбежно, и произойдет скорее рано, чем поздно.

Мертвый солдат все еще идет за мной. Он не сократил расстояние между нами, но и не отстает. Я бегу все быстрее. Нужно как можно скорее найти какое-то средство передвижения. Тогда, возможно, у меня будет шанс оторваться от зомби, а значит и от Войны.

Одна мысль о Всаднике сокрушает меня. Во всем виновато мое «доброе сердце», как бы он сказал. Оно тоже это ненавидит. С каждым моим шагом оно кричит, что я идиотка, если решила сбежать, идиотка, если решила уйти. Оно верит в лучшее, что есть в Войне, поэтому я игнорирую его. Всем известно, что сердца – идиоты.

Останавливаюсь, не пройдя и километра. Переплетаю пальцы за головой и делаю несколько глубоких вдохов. Это была плохая идея. Все это, и каждое решение, которое привело меня сюда. Сбежать, спать с Войной, позволяя ему стать частью моей жизни. Вообще все это.

Оглядываюсь. Зомби остановился позади меня. Кажется, он ждет, что я буду делать.

Будь храброй.

Любимая мантра омывает меня будто волна, и на этот раз я воспринимаю ее совершенно по-новому. Все время, пока была со Всадником, я думала, что была храброй, но это не так. Я пыталась игнорировать ужасное, пьянящее чувство, которое испытываю рядом с ним. Но ни от самого Всадника, ни от этих чувств не уйти. Я должна сразиться со Всадником – в любви или на войне. Даже если это означает самое худшее.

Больше никаких дел под покровом ночи. Что бы ни случилось, я встречусь с этим лицом к лицу.

Вдалеке я слышу топот копыт. Но, может быть, это всего лишь мое воображение? Я вглядываюсь во тьму, и, кажется, на дороге действительно появляется фигура. Война и его конь появляются из темноты, темно-красная попона Деймоса сейчас кажется почти черной.

Всадник останавливается и смотрит на меня дикими глазами.

– Куда ты собралась? – в его голосе звучит паника.

Будь храброй.

– Я убегала от тебя, – говорю я.

Никогда раньше не видела у него такого лица.

– Ты действительно так меня ненавидишь? – спрашивает он срывающимся голосом.

– Я вовсе не ненавижу тебя, Война, – говорю я, и ночной ветерок треплет мои волосы. – Но я должна, я действительно должна была сделать это.

Всадник смотрит на меня, сидя в седле, и выглядит очень трагично. Ветер играет с его волосами, и, боже, даже в темноте он великолепен. Война никогда не был похож на смертного, никогда.

Я кладу руку на живот. Второй раз за сегодня Всадник замечает это движение… и снова не реагирует.

– Ты когда-нибудь думал о том, что может произойти? – спрашиваю я. – Человек и бессмертный встречаются. Он поклялся истребить ее род, она же полна решимости защитить свою семью? Ты когда-нибудь задумывался о последствиях?

Война спрыгивает на землю, двигаясь медленно, как будто я могу убежать, если он сделает какое-нибудь резкое движение.

– Что бы тебя ни беспокоило, мы можем это исправить. Я исправлю.

Он делает несколько шагов, останавливается рядом со мной.

– Ненавидь меня, проклинай, но, прошу, вернись, Мириам, – говорит он. – Пожалуйста, вернись.

Он умоляет. И я верю, что Вселенная придет мне на помощь. Существует столько сил, которые больше меня. Я киваю и подхожу ближе. Это все, что нужно Войне, чтобы заключить меня в объятия. Он обнимает меня крепко и долго, как будто меня может унести ветер. Наконец он немного отдаляется и пристально смотрит на меня.

– Я люблю тебя, – признается он.

Я не дышу.

– Я люблю тебя, Мириам, – повторяет он. – До прошлой ночи я не знал, что это такое – то странное счастье, которое я чувствовал рядом с тобой. А теперь знаю. Когда я рядом с тобой, мне кажется, будто у меня внутри солнце. Благодаря тебе все становится ярче, полнее, лучше.

Не знаю, как защититься от этого. И раньше не знала. Я могу вынести жестокость Войны, могу пережить насилие. Но его любовь разбивает мне сердце.

– Я люблю тебя, – продолжает он, – но до сих пор это разрушало нас обоих. – Он качает головой. – Я не допущу, чтобы так продолжалось. Я ранил тебя и обидел, и я изменюсь – клянусь, что изменюсь.

Он крепко обнимает меня. Я набираю воздуха в грудь. Война однажды сказал, что человеческие клятвы вещь ненадежная, их неизбежно нарушают. И тогда же сказал, что его клятвы нерушимы. И это правда. Я умоляла его измениться, угрожала и предавала, и почти ничего не добилась.

Но теперь его клятва меняется. Я не знаю, какие у всего этого будут последствия, но достаточно глупа, чтобы надеяться. Нет, я не глупая, а храбрая. Достаточно храбрая, чтобы надеяться.

– Скажи что-нибудь, – говорит он.

Верить – сказала я Войне раньше. Вера – это все, чем всегда была для меня религия. С верой все станет лучше в этом мире… и в следующем. Пора вспомнить, как это – верить во Вселенную. Я открываю рот, и слова вырываются сами собой:

– Я беременна.

Глава 50

Слова доходят до Войны только через несколько секунд. Он хмурится, а затем… Глаза Всадника расширяются, и его хватка становится крепче.

– Правда? – спрашивает он, глядя мне в глаза.

Надеюсь, это не было ошибкой. Я киваю, прикусив нижнюю губу.

– Да. Ты сделал мне ребенка.

Взгляд Войны опускается на мой живот, он кладет на него свою большую ладонь.

– Ты носишь моего ребенка, – его пальцы немного сжимаются. – Моего ребенка.

Я вижу, как двигается его горло, и каменею. Война поднимает сияющий взгляд, смотрит мне прямо в глаза.

– Никогда не чувствовал такой… радости.

Он смеется, и на его глазах, жестоких, пугающих глазах выступают слезы. Боже мой. Он счастлив. И впервые с тех пор, как я узнала, что беременна, я тоже чувствую искру счастья. Больше, чем искру. Я смущенно улыбаюсь, и он обхватывает мое лицо ладонями.

– Это то, от чего ты бежала?

Я замираю на миг, затем киваю. Он прижимается ко мне лбом.

– Тебе никогда не придется бояться меня, жена, как и нашим детям. Клянусь перед самим Богом.

Дети? Он предполагает, что их будет больше?

Война целует меня, и у меня подгибаются ноги. Я чувствую возбуждение и надежду Всадника, когда он касается моих губ. Мое сердце колотится. Ему нужен весь набор обычного человека – брак, дети, все остальное. Я не уверена, что до сих пор полностью в это поверила.

– Больше нет, Мириам, – говорит Война. – Больше никаких ссор, никаких побегов, никакого недоверия между нами. Наконец я понимаю, что сделал с тобой и что отказался сделать для тебя. Я понимаю, – повторяет он, выделяя это слово. – Теперь все будет по-другому, жена. Я дал клятву и намерен ее сдержать. Ты сдалась, и я тоже.

Меня бьет дрожь, и это странно, ведь я получила все, чего хотела.

– Просто скажи, что будешь моей. Не только формально, но и вообще во всем. Тогда все это станет твоим. Это все твое.

Всматриваюсь в лицо Всадника, не уверенная, что правильно его поняла. Но это не уловка. Все, что мне нужно сделать – отдаться ему. Целиком и полностью принадлежать Войне… и все изменится.

Трудно доверять своему сердцу, но легко ему уступить.

– Я твоя, Война, – говорю я. – Отныне и навеки.

После того как мы возвращаемся в лагерь, Война забирает меня в постель и прижимает к себе, его рука опускается на мой живот.

– У меня есть ребенок.

Он все еще ошеломлен и повторяет это на все лады.

Всадник наклоняется и целует меня в живот, а я провожу рукой по его волосам. Он поднимает взгляд, смотрит на меня.

– Я не знаю, что значит иметь беременную жену, – признается он. – Я совершенно не знаком с тем, как это происходит.

Думаю, так и есть. Беременных женщин на войне не так уж и много.

– Я тоже никогда не была беременна.

Мы оба одинаково неопытны.

– Что ты об этом знаешь? – спрашивает он.

– Ничего, кроме того, что женщины остаются беременными в течение девяти месяцев, а потом рожают, – говорю я. – Я, наверное, беременна уже месяц или больше, – добавляю.

– Целый месяц, – Война переваривает это, он доволен, более того – восхищен. – Все это время в тебе находился мой ребенок. Неудивительно, что ты была такой кровожадной.

О боже.

– Что-то еще? – спрашивает Всадник.

Я ломаю голову над тем немногим, что знаю по этому поводу.

– Мое недомогание и отвращение к еде – думаю, это тоже связано с беременностью. Говорят, некоторые женщины болеют в первые несколько месяцев.

Война хмурится.

– Так и должно быть?

Пожимаю плечами:

– Думаю, что да…

Теперь он выглядит очень недовольным, и я понимаю, что он недоволен за меня.

Он не хочет видеть, как я страдаю.

– Как долго это длится? – спрашивает Война.

– Не знаю, – никогда не интересовалась. Как-то не предполагала, что мне это понадобится в ближайшем будущем.

– Надеюсь, недолго. А потом роды.

Думаю, мне, наверное, стоит что-то почитать на эту тему.

После Пришествия Всадников современные методы лечения исчезли. Есть врачи, есть больницы, где проводят медицинские процедуры, сохранились знания, записанные в учебниках, но сложных технологий больше нет. Женщины и младенцы по-прежнему умирают во время родов, как и за тысячи лет до нашей эры.

– В чем дело? – спрашивает Война, чувствуя изменение моего настроения.

– Роды могут быть опасными.

– Насколько опасными? – с нажимом уточняет он.

Я смотрю ему в глаза.

– Я могу умереть. И твой ребенок может умереть.

– Наш ребенок, – поправляет он, его рука все еще прижата к моему животу. Впервые с тех пор, как мы начали этот разговор, он слегка улыбается. – Ты забываешь, жена, – я могу излечить все, что угодно. Любые травмы. Как я уже сказал, ты и ребенок в безопасности.

Я и ребенок.

Я смотрю на Войну, и мне хочется смеяться над идеей домашнего счастья с этим Всадником. Это кажется таким нелепым. И все же, он явно в это вляпался. По уши.

Он меня целует.

– Все будет хорошо. Поверь.

Изменения в Войне начинаются с малого. Настолько малого, что мне кажется, будто я это выдумала. Он пообещал мне – нет, поклялся, – что сдастся. И все же я не уверена, что готова поверить, пока не появятся доказательства.

В течение следующих нескольких недель, пока мы путешествуем по Нилу, Война перестает нападать на небольшие города. Что еще более поразительно, Всадник щадит тех немногих, кому удается пережить его набеги.

Это удивительно – Война ведет за собой армию нежити, и эти машины для убийства никого не оставляют в живых. Но выжившие есть, и доказательство приходит на следующий день после того, как мы покидаем Бени-Суэф.

Мы с Войной едем вдоль Нила. Остальная часть армии – мертвецы и все остальные – идут далеко позади. Когда мы подъезжаем к городу Магхага, стрела проносится так близко от меня, что я чувствую движение воздуха. Растерянно смотрю на Войну. Во время наших путешествий такого еще не случалось, потому что люди не знали о приближении Войны.

Еще одна стрела пролетает мимо. Потом еще и еще.

По крайней мере, раньше не знали.

– Мириам, шевелись! – голос Всадника командный, как у генерала, и я подчиняюсь.

Натягиваю поводья своей лошади, уклоняясь от стрел. Свистит еще одна стрела… Вздрагиваю, когда стрела попадает мне в плечо. Я хриплю, от боли и неожиданности едва не падаю с лошади.

– Мириам! – кричит Война. Его глаза прикованы к торчащей из меня стреле.

Смотрю на свою рану, из нее льется теплая кровь. Боль есть, но я слишком потрясена, чтобы чувствовать ее.

Кто-то только что выстрелил в меня.

Они знали, что мы идем, и выстрелили в меня.

Война направляет Деймоса ко мне, становясь живой преградой между мной и городом впереди. В нас летят новые стрелы. Большинство улетают слишком далеко, но некоторые… Приходится пригнуться, чтобы избежать еще одной. Лицо Всадника спокойно, но жестокий взгляд выдает чувства. Одним движением он подхватывает меня и перетаскивает на Деймоса.

Я сдерживаю крик, когда он задевает мое плечо.

В следующий миг мы отступаем, хотя я никогда не думала, что Война может отступать. Когда мы уезжаем, я вижу, что несколько стрел попали в Деймоса. Он даже не вздрагивает от боли, хотя наверняка чувствует ее.

Вот что происходит, если позволить людям выжить. Они разносят вести по городам, которые еще не подверглись нападению, и эти города готовятся. Они борются изо всех сил.

Мое сердце бьется немного быстрее, и меня посещает приятное чувство выполненного долга, несмотря на то что сама я оказалась по другую сторону баррикады.

Это из-за меня и Войны. Без торгов, ссор и без этой его клятвы, этого никогда не произошло бы.

Война прижимает руку к моей ране, пытаясь исцелить ее.

– Я не могу убрать стрелу, пока мы не будем в безопасности, – виновато говорит он.

Я киваю, глядя на каплю крови на своей руке. Бросаю взгляд через плечо. Город быстро удаляется и становится меньше, но я замечаю, что вдалеке за нами едут несколько всадников.

– Война…

– Я знаю.

Мы едем еще минуту, потом Всадник останавливает Деймоса. Мы поворачиваемся, чтобы увидеть мужчин, выезжающих за нами.

Война позволяет им приблизиться. Не настолько, чтобы они могли стрелять в нас, но достаточно близко, чтобы увидеть, что эти люди носят форму. Это не простые горожане, а значит, люди наконец узнали, что Всадник идет с огнем и мечом. Война наблюдает за ними несколько секунд. Спокойно протягивает руку.

Меня охватывает дрожь. Одна его рука лечит меня, а другая…

Земля между нами и нашими противниками изгибается, сдвигается. Сейчас, как всегда, восстанут мертвецы.

Земля полна костей.

Лошади отступили назад, но даже отсюда я слышу крики людей. Они стреляют в скелеты из луков, но мертвых это не останавливает. Они неуклонно приближаются к ним. Люди разворачивают лошадей и направляются обратно, в сторону города, трупы движутся за ними.

Только теперь Всадник тянется к моей стреле. Быстрее, чем я успеваю уследить, он хватает ее и выдергивает. Я вскрикиваю, скорее, от удивления, чем от боли. Неплохо было бы предупредить!

Рука Войны накрывает рану, от его прикосновения становится тепло. Через некоторое время начинаю чувствовать покалывание. Мы так и сидим вдвоем на Деймосе посреди дороги. Кажется, проходит вечность, прежде чем Всадник отпускает мое плечо.

– Рана закрылась, хотя для полного заживления нужно больше времени.

Отрываю окровавленный, изодранный рукав рубашки, чтобы увидеть свежий шрам.

– Спасибо.

Война качает головой.

– Ты моя жена. Это меньшее, что я мог бы сделать для тебя.

С трудом перевожу дух. Мы вместе погружаемся в настоящие отношения. Что ж, для Войны это всегда было реально, но для меня все в новинку. Я чувствую вес этих слов.

Другая его рука перемещается к моему животу.

– Как ребенок? – В его голосе звучит беспокойство.

Ребенок. Точно! Пожимаю плечами, с надеждой на лучшее.

– Уверена, что все в порядке, – говорю я, чтобы успокоить в первую очередь себя.

Война коротко кивает. Видимо, если я думаю, что все в порядке, то и он так считает. Всадник спешивается, и тут я вижу, что из его спины торчат стрелы. Целых пять стрел! Все это время он не обращал на них внимания. Моя рана пульсирует, когда я вижу это. Всадник замечает, куда я смотрю, и оборачивается через плечо.

– Это не причиняет мне вреда, – говорит он спокойно.

Точно?

Я помню, как он попал под пули Зары. Как порезал ладони, отражая мою атаку. И якобы однажды ударил себя ножом в живот. Думаю, несколько стрел и правда могут показаться ему безобидными.

– Ты что, не чувствуешь боли? – спрашиваю я, когда он помогает мне слезть с Деймоса.

– Конечно, чувствую.

Он говорит так, будто это очевидно.

– Значит, тебе сейчас больно? – спрашиваю я.

– Стрелы попали в броню.

Ох… Я хочу осмотреть его спину, но Война удерживает меня. Он смотрит на кровь, которая стекает по моей руке, и хмурится. Он снова беспокоится о том, что мне больно. У меня сжимается горло. Смотрю на его меч.

– Прости меня, – говорю я.

Не знаю, почему мне понадобилось так много времени, чтобы подобрать слова, но уже давно пора было сказать это.

– За что?

Я касаюсь его груди.

– За то, что чуть не убила тебя.

Он смеется и берет меня за руку.

– Ты не могла причинить мне вреда.

– Я причинила тебе боль, – говорю я.

Не все раны оставляют следы.

Война смотрит на меня, затем подносит мои пальцы к губам и целует их, не сводя с меня глаз цвета серого неба.

– Я ценю твои извинения, жена. Все прощено.

Выдыхаю, и мне кажется, что с меня спал тяжеленный груз.

Я улыбаюсь ему:

– Муж…

Он приподнимает брови и улыбается краем губ.

– Слышать это слово из твоих уст – самая сладкая музыка, жена.

Это короткое мгновение принадлежит только нам. Я позволяю себе насладиться им, не думая ни о чем.

Приглушенный звук где-то вдалеке разрушает чары. Война оглядывается на город. Я вижу стрелы, торчащие из его спины, из ран льется кровь.

Со свистом втягиваю воздух сквозь зубы.

– Ты ранен, – произношу я.

Война тянется за спину и, схватив одну стрелу, выдергивает ее и отбрасывает в сторону. Я останавливаю его:

– Позволь мне это сделать.

Всадник замирает, глядя на меня. Через мгновение он кивает и позволяет мне обойти его. Из его доспехов и тела еще торчат три стрелы. Начинаю с той, что у плеча, хватаю ее за основание.

– Это может быть больно.

Кажется, он хмыкнул, но, возможно, это только мое воображение. Обхватываю рукой наконечник, дергаю, и… ничего не происходит.

Теперь Война смеется.

– Очень больно, жена, я ценю, что ты предупредила…

На этот раз я тяну со всей силой, и стрела с чавканьем выходит из его тела. Я отбрасываю ее и кладу руку на рану.

– Я не могу вылечить рану, как ты.

– Все в порядке, жена, – говорит Война обезоруживающе мягким голосом.

С трудом вытаскиваю еще одну стрелу, и еще. Когда я заканчиваю, Всадник оборачивается и странно смотрит на меня.

– В чем дело? – спрашиваю я, вытирая руки о штаны.

– Никто еще никогда не заботился обо мне. – Его голос звучит странно.

Встречаюсь с ним взглядом. Он похож на сказочного персонажа в красных доспехах, золотые монеты сверкают в волосах.

– Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я буду заботиться о тебе, Война. Всегда.

Война долго смотрит на меня.

– Странно слышать это, ведь боль – часть меня. Но не могу передать, как меня тронули твои слова, Мириам. Ты превращаешь меня в смертного, но я бесконечно благодарен за это.

После инцидента в Магхаге зомби всегда идут перед нами, поэтому каждый город на нашем пути завален трупами. Все выглядит еще хуже, чем несколько недель назад.

Но…

Но мертвые всадники не нападают на города, через которые мы проходим – они только защищаются. Так что выжившие есть. Чем больше людей узнают о Пришествии Всадника, тем более частыми и жестокими становятся нападения на его армию. Я должна ехать вместе с Войной, ехать среди окровавленных трупов. Мне кажется, что так будет всегда.

Но затем что-то меняется.

Глава 51

Я сижу рядом с Зарой почти в центре лагеря, который мы разбили недалеко от Луксора. Мне не терпится взглянуть на то, что осталось от храмов Древнего Египта, но взрослый прагматик во мне понимает, что этого не будет. Военная кампания – неподходящее время для экскурсий, так что я просто любуюсь пальмами на берегах Нила.

Моя подруга пытается – пока неудачно – плести корзину. Не считая доносящегося до нас детского смеха и приглушенных разговоров, вокруг очень тихо. Война давно уехал во главе своей армии, оставив в лагере всего несколько человек.

– Черт! – вырывается, наконец, у Зары, и она в сердцах отбрасывает кривобокую корзинку. – Не получается у меня.

Корзина катится прочь, как перекати-поле.

– Мне кажется, вышло довольно мило, – вру я. Иногда важнее подбодрить человека, чем сказать правду.

Зара хмыкает.

– Ты, наверное, ослепла…

Ее прерывает стук копыт.

Я смотрю вдаль, на окраину лагеря. Видно плохо, обзор загораживают разноцветные палатки, но, чем дольше я вслушиваюсь, тем громче звук копыт. Надо же, на этот раз Война и его всадники не скачут во весь опор. Наоборот, Война – он на Деймосе появляется первым – выезжает на поляну не торопясь, почти расслабленно. За ним лениво, не соблюдая строй, следуют его всадники. И только потом я вижу детей. Сотни детей, подростки и малыши. Их гонят в лагерь, лица у них грязные, в слезах. Поднявшись на ноги, потрясенно смотрю на них. Рядом встает Зара.

– Что это, черт побери?..

Война и его всадники взял в плен детей?

Нет! Он их не взял в плен! Он их пощадил. Совсем недавно я заставила Войну спасти одного ребенка. Сейчас здесь дети из целого города.

Всадник свистит, подзывая Зару:

– У меня есть еще дети, о которых ты должна позаботиться.

Война не утруждает себя разговорами на древних языках. Перестал это делать в двух последних городах, рядом с которыми мы разбивали лагерь. Сейчас его разум и речь открыты, как никогда прежде, и это поражает людей.

Зара недоверчиво указывает на себя:

– Я?

Война кивает.

Я смотрю на нее, подняв бровь.

– Судя по всему, теперь ты официальная нянька для всех этих детей.

Бросив на меня умоляющий взгляд, подруга идет к детям. Как же их много… Зара собирает их вокруг себя, зовет других женщин. Вместе они отводят детей к тому краю поляны, где уже приготовлен ужин. Будем надеяться, что еды хватит.

Война подъезжает ко мне, я вижу его силуэт на фоне солнца.

– Ты спас их, – говорю я.

Он пристально смотрит на меня, затем, щурясь, устремляет взгляд вдаль.

– Не так-то просто уничтожать их, когда понимаешь, что они могли быть моими, – говорит он и переводит взгляд на мой живот. Мой ребенок. Он видит в них своего ребенка. На мгновение перестаю дышать. Кажется, я впервые вижу, как Война испытывает сочувствие.

– Поэтому ты их пощадил?

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Я сделал это ради твоего мягкого сердца, – сообщает он. – И еще потому, что они могли быть моими.

Это становится обычаем – щадить детей, пока их не оказывается слишком много, и недостаточно взрослых, чтобы позаботиться обо всех. Приходится привлекать детей постарше, чтобы они помогали малышам, но это не лучшее решение.

Все меняется однажды – когда Война возвращается не только с детьми. Сегодня он привел и взрослых. Люди перемазаны кровью, ошеломлены увиденным, но живы. Их ведут сюда с детьми, и все они получают пищу и кров. Им не нужно стоять на коленях в лужах крови бывших соседей, чтобы поклясться в верности или выбрать смерть. Им не придется быть свидетелями ежедневных расправ, самим убивать и умирать в бою. Худшее, с чем им предстоит столкнуться, – культурный шок, связанный с лагерной жизнью.

Война, спешившись, подходит и кладет руку мне на живот.

– Ради твоего мягкого сердца.

– Кто они? – спрашиваю я ночью.

– Ты о людях, которых я спас? – Война, еще мокрый после ванны, натягивает штаны.

Я слышу снаружи воинственные вопли пьяных всадников Фобоса. Уверена, что, если как следует прислушаться, смогу уловить и тихий плач новичков. Это самый ужасный день в их жизни, ведь они понятия не имеют, что сегодня Всадник проявил редкое сострадание.

Он проводит рукой по волосам – невероятно сексуально.

– Это невинные. Я заглянул в их сердца и нашел их чистыми – или, по крайней мере, настолько чистыми, насколько может быть человеческое сердце.

Удивленно поднимаю брови.

– Что же заставило тебя пощадить невинных? – спрашиваю я.

Дети – это я могу понять… Он видит в них своего ребенка. Что же он разглядел в этих людях?

– Я поклялся тебе, что изменюсь, – говорит он. – Я пытаюсь.

У меня перехватывает дыхание.

– Так это все для меня?

Даже не могу понять, что чувствую – радость от того, что меня так невероятно любят, или легкую печаль.

Война всматривается в мое лицо.

– Нечестный вопрос, жена. Я говорю, что это для тебя, а ты боишься, что я меняю свои пути, не меняя своего сердца. Я говорю, что это потому, что во мне внезапно пробудилась совесть, и трудно недооценить твое участие в этом.

То, что в нем просыпается совесть – да, это никак нельзя назвать пренебрежением ко мне. Это то, чего я хотела с тех самых пор, как его увидела.

– А это правда? – спрашиваю я. – У тебя появилась совесть?

Война медленно приближается ко мне, татуировки на его груди переливаются. Он опускается передо мной на колени, снимает с меня узкую серую рубаху. Наверное, у меня разыгралось воображение – кажется, что живот немного округлился.

Обняв меня за талию, Всадник наклоняется и целует в живот.

– Весь мой мир здесь, – говорит он, поднимая на меня взгляд. – Ночью я вздрагиваю при мысли о том, что с вами что-то может случиться. Представляешь, как я схожу с ума из-за этого?

Встав, он кладет руку мне на живот.

– В тебе теплится совсем слабая искра другой жизни, она так уязвима… – он заглядывает мне в глаза. – И я уж не говорю о твоей собственной уязвимости. Сам я неподвластен смерти, но столько опасностей подстерегают тебя, а вместе с тобой – наше дитя. Трудно понимать это и не думать обо всех других отцах, чьи семьи я уничтожил. Чью любовь я убил. Меня переполняет растущее чувство вины за то, что я сделал, потому что потерять тебя – немыслимо. Так что да, я чувствую, что у меня появилась совесть.

Всадник совершил множество ужасных вещей. Он заслуживает того, чтобы потерять все то единственное, что ему небезразлично. Но я не хочу умирать, не хочу, чтобы умер мой ребенок, и, что самое ужасное, я не хочу, чтобы Война чувствовал ту же боль, которую причинял другим. Даже если это было бы справедливо.

Он не единственный, кого смягчили наши отношения.

– Ты действительно хочешь ребенка? – мои слова похожи на шепот. Я даже не знала, что думала об этом, пока вопрос не слетел с моих губ.

Отцовство кажется совершенно несовместимым со всем, чем является Война.

– Раньше, до того, как я стал… человеком, – отвечает он, – я бы ответил тебе отрицательно.

Я немного пугаюсь, как и всегда, при мысли о том, кто Всадник на самом деле.

– Я был болью, насилием и жестокостью, враждой и потерей. Я питался кровью и страхом. Я не мог представить себе жизнь, потому что был поглощен смертью. Но потом мне было дано это тело, и внезапно все изменилось. Я впервые получил возможность наблюдать человеческую природу вне поля брани. Более того, я почувствовал, каково это – жить за пределами поля брани.

Лицо Войны открыто, и сейчас он неожиданно выглядит совсем юным.

– Это очень расстроило меня, жена. В человеческой природе оказалось так много того, о чем я не знал, пока не жил и не ходил среди вас. Я чувствовал, как эта природа волнуется и возмущается во мне. Я считал, что поддаваться этим чувствам – слабость, которой подвержены только смертные. Однако, встретив тебя, я начал желать того, о чем никогда даже подумать не мог – вещей, которые некогда отвергал. Сначала я поддался новым чувствам к тебе – ведь я верил, что ты послана мне Богом. Предполагалось, что я должен познать, что такое дружба и сострадание, потому что их дал Он. Предполагалось, что я должен взять тебя в жены, потому что Он вручил тебя мне. И это не было ошибкой. Но постепенно, мало-помалу причины стали меняться. Меня влекло к тебе уже не потому, что так следовало. Я жаждал твоего общества, твоих улыбок, твоего неистового гнева и острого языка, потому что они приносили мне такую же радость, что и битва. Мир расцвел, обрел краски. Впервые я начал по-настоящему чувствовать это тело и каждое движение чувств в нем.

Для меня это полная неожиданность. Я и понятия не имела, что на протяжении этих странных, непростых недель, когда все казалось мне абсолютно безнадежным, Война менялся. Что он начал меняться еще до того, как дал мне клятву.

– Теперь я понимаю, – продолжает он, – что такое жизнь и что такое – быть человеком.

Уже поздно. Странно, но меня одновременно мучают голод и тошнота. Но я не удивлена – это уже пятый раз за последнюю неделю. Терпеть не могу утреннюю тошноту. Ненавижу ее, ненавижу, ненавижу. Нет, ну пусть бы хоть делала свое чертово дело только по утрам.

Я вылезаю из постели. Все лампы погашены, кроме одной, на столе. Я ковыляю к ней.

Рядом с лампой – кувшин с водой, стакан и блюдо с фруктами, сыром, лавашом и чем-то похожим на хумус.

Под тарелкой записка: «Моей неистовой жене и ребенку. Надеюсь, что если я накормлю тебя, то смогу спать спокойно, и ты больше не станешь нападать на меня с оружием. Считай это предложением мира».

Читаю, и губы сами улыбаются. Только Война мог обернуть в шутку мою попытку убить его. К своему большому огорчению, замечаю, что становлюсь сентиментальной. И дело даже не в одном этом случае. Вот уже несколько недель Война оставляет мне на ночь подносы с едой. Но раньше он никак это не комментировал, еда просто появлялась. Раньше я не видела никаких записок, и теперь мне интересно – может, письма были, а я просто не замечала. Письма, которые Война, возможно, убирал по утрам вместе с подносом.

Я была настолько поглощена событиями, происходившими вокруг, что не заметила очень важного изменения в самой себе.

Я люблю Всадника.

Мне нравятся его горячие глаза и то, как он на меня смотрит. Я люблю его силу, его юмор, его удивительное тело и улыбку – улыбку, которой мне не хватает. Люблю его голос и характер. Мне ужасно нравится, что он оставляет мне тарелки с едой с записками и то, как он украл мой кинжал – потому, что это была моя вещь. Я люблю наши ссоры, и примирительный секс после них, и полуночный секс, и утренний, и дневной, и вечерний тоже. Я люблю растущую человечность Войны и то, что он не похож на других.

Я люблю его.

Черт, черт.

Я и правда люблю его.

Провожу по лицу рукой. Хочу отыграть все назад. Не хочу, чтобы его чары, или что там у него за колдовство, на меня действовали.

Оборачиваюсь и смотрю на спящего Войну. Его лицо едва различимо в темноте, но от того, что я вижу, кружится голова.

Какая знакомая история. Полюбить то, что не для тебя. Так случилось с моими родителями, а теперь происходит со мной. Родители, по крайней мере, оба были достойными, порядочными людьми. А порядочность Войны скрыта очень глубоко под кровавыми деяниями и жаждой убийства.

Но это меняется – Война меняется, и вместе с ним меняется мир.

Глава 52

С каждым городом, через который мы проходим, спасенных становится больше. Сначала дети, потом невинные, потом старики. В конце концов я перестаю понимать, чем люди, которых спасает Война, отличаются от тех, кого он не щадит. Оставленных в живых так много, что в конце концов Всадник перестает приводить их в лагерь. Если они пережили набег, им оставляют не только жизнь, но и дома, и даже имущество.

Сейчас, пока мы с Войной неторопливо идем по лагерю, он смотрит на живущих здесь людей. Сам лагерь изменился и совсем не похож на то, каким был всего несколько месяцев назад. В нем гораздо больше смеха и куда меньше оружия.

Не знаю, замечает ли Война, как преобразилось это место, и понимает ли, что он и есть причина перемен. Главное, что это понимаю я, и у меня становится легче на сердце каждый раз, когда я вижу, как все меняется к лучшему.

Когда мы с Войной оказываемся на окраине лагеря, он поворачивается ко мне.

– У меня для тебя кое-что есть, – сообщает он.

Я останавливаюсь, поднимаю брови. С тех пор, как мы встретились, Всадник дал мне многое – шатер, одежду, еду, оружие, душевную боль, кровавые убийства, живых мертвецов и ребенка. Я совсем не уверена, что хочу чего-то еще.

Но Всадник достает кольцо, и я с недоумением морщу лоб. Я понимаю, что это такое, лишь когда Война преклоняет передо мной колено.

– Ты станешь моей женой? – спрашивает он.

Ошеломленно смотрю на него и чувствую, что сердце вот-вот вырвется из груди.

– Я ведь уже обещала, что стану.

– Но теперь я прошу тебя, – говорит Всадник, не поднимаясь с колен и глядя на меня снизу вверх. – Больше никаких сделок, Мириам. Я хочу, чтобы это действительно был твой выбор.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Ты будешь моей?

Я могу отказать ему.

Впервые за все время наших отношений Война предоставляет мне выбор. Правда, он сделал это слишком поздно для меня и моего сердца. Но ему пришлось немало потрудиться, чтобы стать лучше, стать достойным того, чтобы я сказала ему «да».

– Да, Война. Да, я стану твоей женой.

Он так рад, улыбается, в уголках глаз появляются морщинки, а белые зубы кажутся ослепительными на фоне оливковой кожи. Всадник встает и кружит меня, обхватив за талию. Тихо смеясь, я касаюсь его щеки рукой и тянусь, чтобы поцеловать в губы. Перестав кружиться, Война берет меня за руку и надевает кольцо на палец.

– Откуда ты узнал, как делать предложение? – интересуюсь я, вспоминая, как он встал на колено. Не совсем так, как делают люди, но достаточно похоже, чтобы понять – он где-то выудил эти сведения.

– Я кое-что знаю о человеческих обычаях, жена. Не все, но кое-что знаю, – усмехается он.

Я улыбаюсь в ответ и не могу отвести от него взгляда. Война приводит меня в восторг. Наконец, любопытство заставляет меня взглянуть и на только что полученное кольцо. Оно золотое, с круглым рубином в середине. Это цвет доспехов Войны и его знаков, пылающих на его груди, цвет его коня – и крови тоже, но об этом я сейчас не хочу думать.

Для моего безымянного пальца кольцо великовато, так что Всадник надел его на средний, а когда оказалось, что и на этом пальце кольцо сидит слишком свободно, переместил на указательный – вот теперь в самый раз.

Такое у людей тоже не очень принято, а потому нравится мне еще больше. В конце концов, мы не совсем обычная пара, хотя и приближаемся к этому.

– Оно прекрасно, – говорю я.

Война сжимает мою руку.

– Мне нравится мое кольцо на твоем пальце. И кинжал мой тоже тебе подошел, но это… это, кажется, даже лучше.

– Расскажи мне про Бога, – прошу я его ночью, забравшись под простыню и чувствуя на пальце приятную тяжесть кольца.

– Не про «твоего» Бога? – спрашивает Война, внимательно глядя на меня. Он еще не лег, сидит рядом и точит клинок.

Он и правда всегда был его Богом. Не моим. Не знаю, когда это изменилось – возможно, когда изменился сам Война. В этом есть ирония судьбы – я отвлекаю его от исполнения священного долга.

– Что ты хочешь узнать? – уточняет он.

Подпираю подбородок рукой.

– Все.

Война, смеясь, откладывает в сторону клинок и точильный камень.

– Почему бы тогда не начать с самых насущных вопросов?

– Только если ляжешь в постель.

Всадник с интересом смотрит на меня. Встав, снимает рубашку. Минута, и он в постели рядом со мной, прижимается ко мне всем телом.

– Так лучше?

– Намного.

У меня начал заметно округляться живот, и нам непросто устроиться рядом.

– Так какие же у тебя вопросы?

Протянув руку, провожу пальцами по светящимся словам на его груди.

– Что тут написано? – раньше я никогда не спрашивала.

Всадник долго смотрит на меня, будто решаясь на что-то. А потом с его губ срываются незнакомые слова.

– Ejo auwep ag hettup ewiap ir eov sui wania ge Eziel. Vud pajivawatani datafakiup, ew kopiriv varitiwuv, wargep gegiwiorep vuap ag pe. Ew teggew kopirup fotagiduv yevawativ vifuw ew nideta eov, ew geirferav.

Божественные слова окатывают меня, как волна, и я чувствую их, как будто они живые, как будто они дышат. Священные слова. На глаза наворачиваются слезы – слушая их, я чувствую, что прикоснулась к Богу, чем бы и кем бы этот Бог не был.

«Я буду клинком Бога и вершителем Его суда. Под моей дланью человечество испустит дух. Я буду справедлив, взвешивая сердца людей и направляя их дальше».

Теперь, когда я услышала это, у меня больше нет сомнений, что Война – посланец Небес. Я все еще лежу, затаив дыхание и пытаясь успокоиться, когда Война протягивает руку и проводит пальцами по грубому рубцу на моей шее.

– У меня есть еще кое-что для тебя, – прерывает он мои мысли. Он встает, подходит к одежде, которую сбросил, и достает из кармана штанов небольшую вещицу.

Два подарка за один день? Осторожнее, я ведь и привыкнуть могу.

Он возвращается.

– Хотел отдать его тебе раньше, но после того, как сделал предложение…

Сразу после того, как он сделал мне предложение, любой подарок остался бы незамеченным. Война возвращается в постель и разжимает кулак.

Сначала я вижу только красный шнурок, но этого достаточно, чтобы понять, что передо мной. Спустя долю секунды замечаю серебряную руку и крошечный бирюзовый камешек в ее центре. «Рука Мириам».

– Они были на прилавке в Эдфу, и я вспомнил ту, которую ты носишь на запястье.

Я прикасаюсь к своему амулету.

– Я не твой отец, – продолжает Война, – но решил, что это будет правильно.

Подарить мне еще один браслет с амулетом и продолжить традицию моего отца…

Взяв у Всадника изящное украшение, держу его на ладони. Потом зажимаю в кулаке. Десять лет прошло с тех пор, как отец в последний раз надел мне на запястье браслет. Получить этот подарок от Войны… на миг мне кажется, что отец никуда не уходил.

– Спасибо, – чуть слышно благодарю я. – Мне очень нравится.

Война помогает надеть браслет на запястье рядом с другим. Я смотрю на два украшения, подаренные мне сегодня Всадником, и у меня почти вырываются эти слова.

Я тебя люблю.

Перевожу взгляд на Войну.

Я тебя люблю.

Он был бы счастлив услышать это.

Я открываю рот.

– Что с нами будет? – спрашиваю, испугавшись в последнюю минуту.

В последнее время я постоянно думаю о будущем. Нашем будущем. Не только о том, что случится через неделю, через месяц, но и о том, где мы окажемся спустя несколько лет.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Война.

– Как ты представляешь себе нашу жизнь?

Теперь, когда я жду ребенка, а взгляды и дела Войны меняются, будущее – это огромная, надвигающаяся неопределенность.

– Жена, мы будем жить так же, как живут миллионы – в любви до глубокой старости.

Есть только одна проблемка.

– Но ты бессмертен, а я нет.

– Это не имеет значения, – но я вижу, что Война хмурится, и знаю, он тоже думает об этом.

– Будет иметь, – настаиваю я.

Сейчас мне двадцать два года, но так будет не всегда. Молодость пройдет, оставив мне хрупкие кости и дряблую кожу. А как будет выглядеть Война? Останется таким же мускулистым и мужественным? Я не могу представить его другим. Что, если он не постареет? Что будет, когда я стану старухой, а моего мужа по-прежнему будут переполнять силы природы? Будем ли мы и тогда вместе? Сможем ли? А даже если будем…

– В конце концов, я умру, – говорю я, – а ты – нет.

Что тогда будет с Войной? Что случится с миром? Ведь после моей смерти зарок Всадника может закончиться. Не продолжит ли он с того места, на котором остановился?

– Ты однажды говорила о вере, – говорит Война, прерывая мои тяжелые мысли. – Возможно, сейчас самое время тебе поверить в меня. Все будет хорошо, Мириам. Клянусь.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Войны в шатре уже нет.

Мне становится не по себе. Раньше Всадник иногда уходил рано, но это случалось еще тогда, когда он со своими приспешниками разрабатывал планы набегов. Такого давно уже не было.

Одевшись, заставляю себя немного поесть – утренняя тошнота ослабевает, – и выхожу из шатра. Лагерь уже наполняется звуками жизни. Пройдя немного, замечаю Войну. Он стоит на краю лагеря, гладит Деймоса по морде. Ветер пустыни треплет темные волосы Всадника.

Меня он не замечает, пока я не подхожу вплотную, а заметив, радостно улыбается. В его лице почти нет жестокости – сейчас он мог бы сойти за человека.

Ты по частичкам откалываешь от него его инаковость, и он постепенно становится таким же, как и все мы.

Не знаю, хочу ли я, чтобы он стал таким же, как мы. Мне нравится его странность. Но, может быть, мне еще удастся ее сохранить.

Война продолжает гладить Деймоса. Конь отталкивает руку хозяина и делает несколько шагов в мою сторону. Подойдя, конь тычется мордой мне в грудь. Всадник с интересом наблюдает за нами. В какой-то момент я решаю, что он вот-вот отпустит какое-нибудь замечание насчет того, какую милую пару составляем мы с Деймосом (кстати, это правда), но Всадник говорит совсем другое:

– Мы оставляем Зару и остальных из лагеря.

Наступает тишина, я молча продолжаю гладить его лошадь. Я не понимаю, что он хочет сказать.

– Оставляем всех, кроме Фобосов, – добавляет он.

Я поднимаю голову, смотрю на Войну.

– Что это значит? В каком смысле – оставляем?

– Они останутся в следующем городе. Лагеря больше не будет.

Только теперь до меня начинает доходить.

– Как? Почему? – сердце колотится в груди, как безумное. – Ты что, решил их убить?

Я этого не допущу. Не дам убить Зару, Мамуна, остальных.

Война сдвигает брови.

– Этого я не говорил. Сказал только, что мы их оставляем.

– Значит, они будут жить? – переспрашиваю я.

– Может да, а, может, нет. Это будет зависеть от их судьбы и везения.

Изо всех сил пытаюсь понять: впервые в истории Война освободит пленных. Да, они далеко от дома – мы ведь уже дошли до Судана, – но они получат свободу и больше не будут находиться под гнетом Войны.

Я задыхаюсь, и восстановить дыхание удается не сразу. Меня обуревают смешанные чувства. Боль от того, что придется проститься с подругой. Сомнение – поверить во все это слишком трудно. Любопытство – неужели Война действительно принял такое решение? А потом меня охватывает странное волнение.

Что-то подобное я уже видела раньше, во время войны. В самом конце. Когда выводят войска, списывают оружие, сокращают постоянную армию. Я видела такое, когда в моей стране отгремела гражданская война. И вот теперь это происходит снова.

Зара и Мамун смогут жить спокойно – где-нибудь, где все не будет пропитано смертью и печалью. И остальная часть лагеря обретет некоторое подобие нормальной жизни. Как раньше уже не будет, вернуться к прежнему невозможно, но они получат еще один шанс, а такой надежды не было ни у кого в лагере.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я у Войны.

Он улыбается мне.

– Ради твоего доброго сердца.

Глава 53

Не хочу, чтобы моя подруга уходила. Я и раньше этого не хотела, с того самого момента, когда Война сообщил мне новость, но сейчас это меня просто убивает.

Война уже распустил армию нежити, растянувшуюся на двадцать километров вдоль дороги, их разлагающиеся тела валяются повсюду на сухой земле. Он освободил мертвецов. Теперь пришло время освобождать живых.

Мы с Зарой и все остальные, кто жил в лагере, стоим в центре Донголы, городка в северном Судане, на берегу Нила. Места здесь живописные, солнечные, и я надеюсь, что подруге здесь будет хорошо.

Жители города, собравшись вокруг, смотрят на нас с подозрением. Война заключил с ними сделку, пообещав, что никому не причинит вреда при условии, что они позволят обитателям лагеря поселиться рядом с ними.

Непохоже, чтобы местных это привело в восторг (и я их не виню – Донгола, на мой взгляд, не совсем готова принять несколько тысяч человек), но выбора нет, и они соглашаются.

Неизвестно, будут ли они соблюдать условия и после нашего отъезда. Поэтому Война намерен оставить здесь парочку зомби, для присмотра. Что ни говори, мы, смертные, плохо умеем держать слово.

От нашей процессии уже начинают откалываться взрослые и дети. Они отстают, ведя за собой скот, таща пожитки. Я смотрю, как они уходят, и на сердце тяжело. Мы вместе проделали этот невероятный путь. Ужасное чувство – расставаться, уходить из жизни друг друга.

– Ты справишься? – заботливо спрашивает Зара. Она держит в поводу хмурого вонючего верблюда. У нее накопилось немало вещей, чтобы обеспечить себе и Мамуну комфорт и уют, но я по-прежнему схожу с ума от беспокойства за нее и мальчика.

Киваю в ответ. Она косится на мой живот, который теперь уже заметно выдается вперед.

– Ты уверена?

Не плакать. Только не плакать. Чтобы успокоиться, начинаю дышать носом.

– Со мной все будет отлично. А ты-то сама как, справишься? – я осматриваюсь и вижу негостеприимные лица вокруг. Это, конечно лучше неминуемой смерти, но люди не всегда готовы помогать друг другу. За последние месяцы я не раз в этом убеждалась.

Зара фыркает не то от возмущения, не то от смеха.

– Ты же знаешь, я могу позаботиться о себе и Мамуне. – Мальчик стоит рядом, вцепившись в ее ногу. – У меня все будет отлично.

– А остальные дети? – я закусываю губу. Здесь немало тех, кто остался без родителей.

– Я позабочусь и о них.

Шагнув вперед, обнимаю подругу.

– Я буду скучать, Зара. Ты даже не представляешь, как сильно я буду скучать.

Мы были вместе на протяжении месяцев, повидали и делали такое, что и вообразить трудно. Это очень сблизило нас. Когда я пытаюсь представить себе жизнь без нее, сердце начинает тоскливо ныть.

Зара крепче прижимает меня к себе.

– И я буду скучать по тебе, Мириам. Спасибо, что с первого дня была настоящим другом – и за то, что спасла жизнь мне и Мамуну.

Еще несколько секунд мы стоим, обнявшись. Наконец, я опускаюсь на колени перед ее племянником.

– Можно тебя обнять? – спрашиваю я.

После короткого колебания, он отпускает ногу Зары и подходит ко мне.

– Я буду скучать по тебе, дружок, – я крепко обнимаю его. – Ты уж заботься о своей тете.

Бросив на меня серьезный взгляд (думаю, на детском языке это означает «хорошо»), малыш снова отступает к Заре.

Взяв его за руку, подруга собирается уходить.

– Кстати, если тебе понадобится помощь, чтобы прикончить муженька, – говорит она, кивнув туда, где виднеется Война на Деймосе, – просто вспомни, что у тебя есть я.

Она усмехается, и я улыбаюсь в ответ.

– Ты, кажется, поклялась ему в верности – или мне показалось?

– Для любимой сестренки я могу сделать исключение, – заявляет она, и в ее глазах прыгают чертики.

У меня перехватывает горло, так что трудно дышать.

Отойдя немного, Зара снова оглядывается.

– Пиши мне, Мириам, если получится. Может, когда-нибудь наши дороги еще пересекутся.

Несмотря на нестерпимую грусть, я улыбаюсь ей.

– Я напишу.

Помахав мне в последний раз, Зара отворачивается и вскоре теряется среди уличной толчеи.

В лагере тихо. Слишком тихо.

Стоя у шатра Войны, я гляжу на пыль, которую гоняет ветер. Она похожа на пепел. Донгола осталась позади, мы двигаемся дальше. У меня такое чувство, что я оставила там часть своего сердца.

Между редкими палатками тревожно свищет ветер. Конечно, по сравнению с гвалтом, который стоял в палаточном городке, тишина мне нравится больше. Но я тоскую по тому, как тут все было.

Забавно, правда? Я скучаю по тесноте палаток и толпе, в которой можно было заблудиться. Необходимость жить в такой тесноте раздражала, но теперь я чувствую пустоту на душе. Сейчас в лагере не больше тридцати палаток, считая те, в которых хранятся припасы. Я рассматриваю те, где поселились Фобосы, последние солдаты Войны. Уже некоторое время он не пополняет свою армию новыми всадниками, количество его воинов неуклонно сокращается.

Не знаю, что с ними будет, особенно теперь, когда Война распустил нежить. С кем он пойдет на штурм следующего города – только с Фобосами? Или поднимет других мертвецов?

Тот же вопрос я читаю на недовольных лицах всадников. Никто не знает, что будет дальше. Война не отпустил их вместе с другими обитателями лагеря. Какие у него планы на них? Вопрос тем более актуален, что Война никому не поручил выполнять повседневные работы в лагере. Раньше одни люди стирали одежду, другие готовили еду, чинили разорванные палатки, точили оружие, и так далее. Если возникала потребность, тут же находился тот, кто мог ее удовлетворить.

Пару раз Всадник пытался поручить эти работы мертвецам, но кому же захочется, чтобы разлагающаяся кожа попала в суп, или чтобы какие-нибудь части зомби размазались по одежде, которую они стирают.

Вокруг лагеря еще осталось несколько мертвецов. Войне нравится, чтобы они патрулировали территорию. Он не подпускает их слишком близко – меня тут же начинает тошнить, но доверяет им защиту лагеря и – что гораздо важнее – мою.

Пока я, задумавшись, гляжу на немногочисленные оставшиеся палатки, из одной выходят двое воинов Фобоса, с обнаженными торсами, если не считать красной ленты, которую они всегда носят через плечо. Они тихо переговариваются. Заметив меня, один мотает головой в мою сторону, другой кивает, и они умолкают.

У меня по спине пробегает холодок. Не знаю, что они обсуждали, но это явно не предназначалось для моих ушей. Вскоре появляется третий – это Гуссейн. Приветственно махнув мне рукой, он присоединяется к двум другим Фобосам. Все трое идут прочь, склоняя головы друг к другу, приглушая голоса.

Очевидно, что они друзья, и у меня щемит в груди. Я уже тоскую по Заре и нашей дружбе. Вертя на запястье амулет, направляюсь к границе лагеря. Издалека вижу пасущегося Деймоса, а неподалеку от него – Войну. При виде Всадника сердце у меня все еще замирает.

Война, как и его воины, без рубашки, и даже с такого расстояния я вижу, как под оливковой кожей перекатываются мускулы. Здесь, среди бесплодных пейзажей Судана, он выглядит… иначе. Все тот же устрашающий рост, но сейчас кажется, что он чем-то обременен. И снова я чувствую укол тревоги – такой же, как несколько минут назад, хотя причины не понимаю.

Я направляюсь к нему. Когда я подхожу ближе, Война не поворачивается в мою сторону.

– Жена, – произносит он, но не отрывает глаз от горизонта. Почва здесь желтая, песчаная, а небо бледно-голубое. – Где проходит грань между невинными и теми, кто виновен? – спрашивает он, глядя вдаль.

Я даже не уверена, что вопрос был адресован мне. Наконец, Всадник оборачивается ко мне – его темные глаза полны нежности.

– Я видел все, – продолжает он. – Нет четкой границы между добром и злом. И кто может сказать, что даже самые плохие люди не способны измениться?

Внимательно всматриваюсь в его лицо. Угнаться за полетом его мысли не так-то просто, и ответа у меня нет. Он выжидающе смотрит на мои губы.

– Я полагал, что смогу удержать все разом – свою жену, свою войну и свою непогрешимость. Но ты вынудила меня подвергнуть сомнению решительно все – и жизнь, и смерть. Правильное и ошибочное. Бога, человека, самого себя. И это не я задавал вопросы, жена.

Он всматривается в пространство за моей спиной, горизонт.

– Я столько времени судил человеческие сердца, но не судил свое. До этого дня. И знаешь, жена… я нашел его недостойным.

Глава 54

В эту ночь Война крепко прижимает меня к себе – даже крепче, чем обычно. Мне передается его неуверенность, смятение – он в разладе с самим собой. Он явно не из тех, кто привык сомневаться в себе. И теперь, когда это происходит, мне кажется, что его сознание трещит по швам.

Что такое Война без войны?

Всадник пытается прочитать что-то в моих глазах.

– Я люблю тебя, – от нахлынувших чувств у него садится голос. – Больше своего меча, больше своей цели. Я люблю тебя больше самой войны.

Он прижимается ко мне лбом.

– Мне так жаль, Мириам. Проклятье! Я сожалею обо всем. О том, что не слушал. О твоей боли и страданиях. Обо всем до последней мелочи.

Лицо Войны расплывается у меня перед глазами. Страданий было более чем достаточно.

– Зачем ты мне все это говоришь? – мой голос звучит хрипло.

Всадник гладит меня по щеке.

– Потому что я принял решение прекратить войну.

Я люблю тебя, но это разрушает нас обоих, сказал однажды Всадник. Я не понимала тогда, что он говорил буквально – по крайней мере, о себе. Война и равнодушие идут рука об руку. Чувства, сопереживание, любовь не могли сами по себе положить конец войне.

Был ли он обречен с той минуты, когда бросил на меня первый взгляд в Иерусалиме? Или это произошло, когда я едва не погибла? А может, когда объявила, что сдаюсь? Я знаю, что когда Всадник уничтожил весь лагерь, он уже любил меня, хотя не знал, как называется то, что он чувствовал. Тогда он сорвался из-за предательства. Но искра, которая привела в движение все остальное, уже зажглась. И заставила его пощадить детей, а потом тех, кого он счел невиновными.

И вот, теперь Война был готов полностью прекратить кровопролитие и разрушения. На это я даже не осмеливалась надеяться и совершенно не понимаю, почему сейчас мне страшно, но от этого липкого чувства все в душе переворачивается.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я.

Всадник улыбается.

– Вечно ты сомневаешься в моих мотивах. Я-то думал, что ты обрадуешься.

– Но что будет с тобой?

У меня не поворачивается язык спросить: что сделает с тобой Бог? Но думаю я именно об этом. Всадник отказывается от своей миссии. Естественно, у этого шага будут последствия.

Война касается моего подбородка, поднимает мою голову.

– Ты, правда, тревожишься за меня?

У меня начинает предательски дрожать нижняя губа.

– Конечно. Я не хочу, чтобы ты… умер, – у меня срывается голос.

Знаю, он говорил, что не может умереть, но я видела достаточно других невероятных вещей – живых мертвецов, исцеление раненых, способность говорить на мертвых языках. «Невозможно» уже не означает того, что раньше.

Всадник проводит пальцем по моим губам.

– А кто сказал, что я умру?

– Скажи, что этого не будет, – почти в отчаянии требую я.

– Мой брат не погиб.

Я замираю.

– Хочешь сказать, что Мор до сих пор жив?

Война кивает.

– Хочешь знать, что с ним случилось? – спрашивает он. – Что там, на самом деле, произошло?

– Да, как его остановили? – уточняю я.

– Его остановила не сила, а любовь.

Я перестаю дышать.

– Мой брат влюбился в смертную женщину и отказался от божественной миссии ради того, чтобы быть с ней.

И то же самое собирается сделать и мой Всадник.

Я стараюсь говорить спокойно:

– И что с ним произошло?

И что будет с тобой?

– Живет со своей женой, и дети у них есть, – говорит Война.

Я чувствую, что снова могу нормально дышать.

– Так они живы? И счастливы?

– Да, насколько мне известно, – отвечает Война.

Я чувствую облегчение. Значит, Война не умрет, как и Мор. Он может перестать воевать, и мы будем жить с ним вместе. И проживем обычную, счастливую и, надеюсь, долгую жизнь.

Я снова всматриваюсь в лицо Войны.

– А ты не боишься бросить свое дело?

Война колеблется.

– Все не так просто.

Мои страхи возвращаются словно по мановению волшебной палочки.

Видимо, он это замечает, потому что говорит:

– Мириам, ты веришь, что я смогу очиститься?

– О чем ты? Ты спрашиваешь, можно ли искупить все то, что ты сделал?

Война резко кивает.

Он совершил множество чудовищных злодеяний. С того самого дня, как появился, он нес с собой смерть. Но то, что он сделал – это другой вопрос, не тот, который он задал.

– Я вижу, что ты раскаиваешься, а значит, уже очищаешься, – говорю я. – А значит, я думаю, что это возможно.

Всадник мягко смотрит на меня.

– Тогда каждый мужчина, женщина и ребенок на Земле так же способны очиститься и искупить содеянное, как и я. И если они хотят искупления, то кто я такой, чтобы убивать их до истинного Судного дня?

Я в растерянности качаю головой.

– Значит, ты перестанешь убивать?

Он еле заметно кивает.

– Значит, я перестану убивать.

Не помню, как мы засыпаем, сплетясь в объятиях, но из сна меня вырывает призрачный голос.

Сдавайся.

Это слово, шелестящее, как шепот, нежно ласкает кожу. Задыхаясь, рывком сажусь в постели. Воспоминание об этом слове будто эхом разносится по шатру.

Сдавайся, сдавайся, сдавайся.

Я дотрагиваюсь до своего шрама. Эта рана и слово, напоминающее о ней, неразрывно связали меня и Войну. Он был уверен, что я сдамся. Подтверждение этого было вырезано на моем теле.

И тут меня, будто удар молнии, поражает понимание: этот призыв не для меня.

И никогда не был обращен ко мне. В конце концов, я ведь не умею читать по-ангельски. Это сообщение для того, кто умеет.

Для Войны.

Глава 55

Утром я просыпаюсь от прикосновения рук Войны.

– М-м, что ты делаешь? – сонно ворчу я, потягиваясь.

Волосы Всадника щекочут мою обнаженную кожу, он целует меня в живот.

– Меня никогда не перестанет восхищать то, что ты носишь моего ребенка, – говорит он.

Разлепив глаза и сонно моргая, я протягиваю руку и пропускаю сквозь пальцы его растрепанные темные волосы.

– Ты уже знаешь, кто это? – спрашиваю я.

Ну, то есть, он же знает кучу всего… может быть, ему уже известен и пол ребенка. Война рисует круги на моем животе, на лице его нежность. Он слегка улыбается.

– Думаю, человек. Или достаточно близко к этому.

Смеясь, я толкаю его, хотя не совсем уверена, что он шутит.

– Ты знаешь, какого пола ребенок?

Он смотрит на меня с любовью.

– Даже у моих знаний есть предел. Мы узнаем вместе.

Притянув Войну к себе, целую его в губы.

– Обменять смерть на жизнь, – произношу я чуть позже. – Знаешь, а тебе это к лицу.

Он берет мое лицо в ладони.

– Я не знал, что способен чувствовать такое, жена. Счастье – это новое ощущение…

Полог шатра распахивается, и, не спросив разрешения, входит всадник Фобоса. Поспешно натянув простыню, я прикрываю грудь. Я привыкла спать, как и Война, обнаженной. И вообще, хотите – стреляйте в меня, но одежда стала мне слишком тесной.

Война садится, совершенно не заботясь о собственной наготе.

– Убирайся вон.

Голос его звучит так же, как и раньше. Полный уверенности и сдерживаемой ярости. Фобос, крупный лысеющий мужчина с густой бородой, не очень твердо держится на ногах. Он быстро кланяется и начинает говорить.

– Простите, но жители Каримы собираются устроить нам засаду. Если мы хотим их остановить, нужно уходить немедленно.

Я встревоженно смотрю на Войну. Вчера Всадник собирался сложить оружие, но что он станет делать, если люди нападут? Выполнит обещанное или передумает? Война встает, совершенно голый и совершенно безразличный к этому, и идет через весь шатер, чтобы взять одежду.

Фобос торопливо отворачивается. Затем, пробормотав быстрое извинение, выскакивает из шатра.

Я сижу, плотно завернувшись в покрывало, и наблюдаю, как Всадник натягивает черную одежду, затем доспехи. Последними он надевает ножны с тяжелым мечом. Мои опасения усиливаются. Не могу сказать, что именно меня беспокоит – то, что Война будет убивать, как он делал всегда… Или что он совершит нечто совершенно другое, что может иметь неожиданные последствия.

Видимо, Война замечает по моему лицу, какие противоречивые чувства борются во мне – он подходит и становится на колени рядом с лежанкой, гладит меня по щеке.

– Не бойся, Мириам. Какими бы ни были твои заботы, гони их прочь.

Я киваю, пытаясь ему поверить.

Всадник целует меня и уходит.

Весь лагерь – все, что от него осталось – пустеет. Уехал Война, уехали его всадники. Я в полном одиночестве, если не считать нескольких стражников-скелетов, которых Война вернул к жизни, чтобы охранять меня. Я чувствую себя последним человеком на земле, кругом пусто, живы только воспоминания.

Окружающий пейзаж не радует. В этой части Судана только спекшаяся земля и небо. И, за исключением нескольких руин и жалких хижин, которые я заметила, ничто не указывает на то, что здесь когда-то жили люди.

Но так тоскливо мне не от одиночества, скорее, от скуки. Я столько раз перечитывала свой любовный роман, что уже могу цитировать наизусть целые главы. И столько времени рассматривала фотографию своей семьи, что еще немного, и на глаза навернутся кровавые слезы. А мысль поработать над очередной стрелой вызывает у меня желание рвать волосы на голове. Возможно, именно поэтому я начинаю бродить по лагерю.

Я ни разу еще не заходила в палатки Фобосов – не было ни возможности, ни особого желания. Но теперь, когда меня некому остановить, мне становится любопытно.

Выхожу из шатра Войны, иду через лагерь. Горячий ветер треплет волосы. Ближайшая палатка находится метрах в десяти от меня. Подхожу ближе, на долю секунды задерживаюсь у входа в палатку.

Я собираюсь осуществить вторжение, но это не самое худшее из того, что я делала.

Откидываю полог и вхожу. Внутри царит беспорядок. В углу свалена грязная посуда и куча окровавленной одежды. Гудят мухи. Черт, уже одно их назойливое жужжание – достаточная причина, чтобы навести порядок.

Следующая палатка – полная противоположность первой. Здесь все по-спартански, вещей мало, все аккуратно сложено и расставлено. Даже койка тщательно заправлена. Увидев ее, недоуменно сдвигаю брови. Они все так спешили, рвались навстречу неприятелю, не думала, что у кого-то найдется время заправить постель…

Следующая палатка принадлежит женщине, хотя об этом не сразу догадаешься. Единственное, что служит подсказкой – фотография в рамке рядом с койкой. Я сразу узнаю это лицо. Трудно не узнать, ведь женщин среди Фобосов немного. На снимке рядом с ней мужчина – муж? Внезапно во мне поднимается целая буря чувств. Эта женщина погубила не один десяток невинных людей… Но я ничего не могу с собой поделать. Когда-то у нее, как и у всех нас, была семья и она потеряла их – скорее всего, из-за Войны.

В миллионный раз мне становится интересно, что побудило этих людей не просто сражаться за Всадника, но и стать его самыми надежными солдатами. Что это было – стремление выжить? Любовь к кровавым забавам? Что-то еще?

Выскальзываю из этой палатки незаметно, как призрак. Развлечение начинает терять привлекательность. В четвертую палатку я иду неохотно. Эта последняя, обещаю я себе.

Здесь, похоже, живут двое: две койки сдвинуты вместе, простыни измяты.

Похоже, мы с Войной – не единственная пара в лагере.

В этой палатке я вижу необычный предмет роскоши – плетеный сундук. Немногие таскают за собой такие вещи, ведь с мебелью сложно путешествовать.

Я подхожу к нему. Встав на колени перед сундуком, открываю крышку. Внутри кальян, табак, запасной комплект одежды и турецкий набор для приготовления кофе. Среди прочих вещей замечаю сложенный лист бумаги. Разворачиваю его и вижу нарисованную от руки карту местности, где мы сейчас находимся – до самого Нила, к которому мы направляемся. На ней отмечены все дороги, по которым мы ехали, указано расположение лагеря и город Карима, последний из тех, что мы миновали. Он изображен в правом верхнем углу карты. Кое-где стоят крестики, а рядом – имена Фобосов.

Тактическая карта, догадываюсь я. На ней изображены люди, и места, которые им предстоит защищать… или атаковать.

Но Война сказал, что больше не будет воевать.

Он не стал бы мне лгать – особенно об этом.

Значит, карта неправильная. Иначе и быть не может. Нахмурившись, продолжаю разглядывать карту. И чем дольше смотрю, тем больше крепнет во мне чувство, что здесь что-то не так. И вдруг я понимаю, почему.

На карте всадники Фобоса размещены вдоль дороги, и, судя по тому, что я вижу, план состоит в том, чтобы привести противника к определенному месту, где устроена засада. Вот только на карте не указаны противники, которые приближаются со стороны города.

Противники тех, кто рисовал эту карту, должны выйти из лагеря.

Глава 56

Война был прав. Не стоит бояться.

До определенного момента.

Я положила карту туда, откуда взяла ее, и вернулась в шатер Войны.

Он попадет в засаду. По крайней мере, я так думаю.

Но… я, наверное, ошиблась насчет того, что видела. Не потому, что доверяю всадникам Войны – я бы ни за что им не доверилась, – а потому, что они знают лучше, чем кто-либо, о силе Всадника и его жестокости. Знают, что его нельзя убить. Так зачем планировать засаду?

Может быть, я неправильно прочитала карту? У меня нет опыта в изучении карт. Возможно, я все не так поняла.

Я хватаю кинжал, ножны и прицепляю их к поясу. Некоторое время уходит на то, чтобы найти лук, который Война подарил мне. Я чувствую себя немного глупо, вооружаясь, потому что не до конца уверена в том, что именно видела. Возможно, всадники Войны знают то, чего не знаю я, и не собираются убивать Всадника… Почему же мой разум упорно не видит других вариантов? Он не может умереть.

Тем не менее, беспокойство гнетет меня. Выхожу на улицу, направляюсь в загон, где осталось несколько лошадей. Останавливаюсь, когда вижу их, и очередная волна неуверенности накрывает меня. Я в самом деле собираюсь сделать это? Одно дело просто взять оружие, другое – оседлать лошадь и отправиться в бой на основании одного только предположения. И даже если мои худшие опасения верны, что я могу сделать такого, чего не мог сделать сам Война?

Но я не могу ответить на все эти вопросы.

Внезапно земля под моими ногами оживает и злится. Она резко выгибается и перекатывается, так что я едва удерживаюсь на ногах. Палатки вокруг меня дрожат и рушатся. Лошади мечутся в загоне. Из-под земли начинают вылезать мертвецы. Они двигаются с поразительной ловкостью – никогда не видела, чтобы они так быстро поднимались. Одна из лошадей бросается прочь, пробивая непрочное ограждение вольера. Остальные следуют за ней и уносятся вдаль.

Я кружусь на месте, пытаясь видеть все, что происходит. Со всех сторон восстают трупы. Их сотни – никогда еще Война не поднимал столько мертвецов. Многие из них представляют собой иссохшую труху, у некоторых отсутствует большая часть костей. Среди них есть и животные – лошади, козы, крупный рогатый скот и что-то вроде собак или шакалов. Они восстают, поднимая в воздух пыль. Оказавшись на поверхности, бегут в одном направлении – к месту засады.

Война!

Что-то случилось. Теперь я в этом уверена.

Но мой план теперь не осуществить – лошади разбежались. Если я хочу помочь Войне, придется идти пешком. И я бросаюсь бежать в том же направлении, что и мертвецы, которые мчатся мимо меня. Их так много – гораздо больше, чем можно было предположить, ведь земля вокруг кажется безжизненной.

Земля полна костей.

Вдали я слышу глухой грохот.

Что происходит?

Меньше чем через минуту звук повторяется дважды. И это пугает. Я бегу все быстрее. Примерно через четыреста метров вся нежить внезапно падает на землю. Оглядываюсь на бесчисленные тела, теперь усиливающие ландшафт, и волосы встают дыбом.

Подхожу к одному скелету. Смотрю на него.

Что-то не так.

Смотрю на горизонт. Беспокойство становится все сильнее. И вот что я думаю. Правило четвертое в «Руководстве Мириам Альмахди по выживанию в этом гребаном мире»: прислушивайся к своим инстинктам. Последние несколько месяцев вынудили меня игнорировать это правило, но сегодня все иначе. Инстинкт подсказывает мне, что с Войной происходит что-то ужасное. Возможно, уже произошло.

Я хватаю лук, вытаскиваю стрелу из колчана. Продолжаю бежать по дороге к Кариме, обходя груды костей и валяющиеся на земле тела. Бегу и понимаю, что, если люди Войны хотят избавиться от него, они вернутся в лагерь, чтобы избавиться и от меня.

Возможно, они возвращаются за мной прямо сейчас.

Часть меня хочет немедленно оказаться рядом с Войной, но более расчетливая, отвечающая за выживание, уверена, что единственное преимущество, которое у меня есть перед двумя дюжинами вооруженных всадников Фобоса, – это неожиданность.

Я осматриваюсь на бегу и замечаю прямо у дороги ржавую машину. Прячусь за ее грубым металлическим каркасом и беру дорогу на прицел. Долго ждать не приходится, я слышу вдалеке стук копыт и, выглянув из укрытия, вижу всадника. Они слишком далеко, чтобы я могла разглядеть лицо, но это точно не Война. Конь черный, а не красный, и ростом всадник гораздо ниже Войны.

Я держу всадника на прицеле и жду, когда он приблизится. Натягиваю тетиву.

Вдох. Выдох. Прицелиться. Выстрел.

Стрела попадает всаднику прямо в грудь. Еще одна стрела в мгновение ока оказывается у меня в руке. Мужчина пытается подняться на стременах, но я выхожу из укрытия и отпускаю тетиву. Стрела попадает ему в руку – не туда, куда я целилась, но, черт возьми, она попала в него!

– Мириам! – ревет он, приближаясь ко мне. – Что, черт возьми, ты делаешь?

Странно слышать мое имя из его уст, ведь я не знаю этого человека. Или слышать, как он возмущается, хотя точно должен знать, почему я в него стреляю.

Всадник останавливает лошадь, приближаясь ко мне, спрыгивает с нее. И я вижу, что это тот самый здоровенный бородач, что заходил утром в наш шатер. У него в ножнах на одном бедре меч, а на другом – боевой топор. Он хватается за древко стрелы, торчащей из его руки, вырывает ее и отбрасывает в сторону.

Я снова целюсь в него из лука.

– Что ты делаешь? – я сама удивлена тем, насколько спокоен мой голос.

Он приближается ко мне, в его глазах презрение.

– Ты расхаживаешь по лагерю последние несколько месяцев, словно чертова королева, – его рука тянется у боевому топору.

– Только коснись оружия, и я выстрелю.

– Но ты не королева, – продолжает Фобос, и его рука сжимает топор. – Ты просто дешевая беременная шлюха!

Его глаза встречаются с моими.

– Брось оружие сейчас же, и твоя смерть будет быстрой и чистой! – говорит он. – А если нет, я отвезу тебя к остальным всадникам, и каждый с удовольствием трахнет тебя несколько…

Моя стрела попадает ему прямо в горло, и его слова обрываются. Я не в настроении слушать это дерьмо. Он делает нетвердый шаг назад, выглядя скорее удивленным, чем расстроенным. Они всегда выглядят удивленными. Не знаю почему.

Всадник пытается вытащить стрелу, и кровь течет по его шее. Пошатнувшись, он падает на колени, протягивает руку, ищет, на что опереться. Кровь хлещет на землю.

Я подхожу к нему, доставая новую стрелу.

– Где мой муж?

Всадник с трудом поднимает на меня глаза и зло улыбается. Из его горла вырывается хрип. Неважно. Я все равно прочитала слова по губам.

Война мертв.

Глава 57

Всадник Фобоса падает на землю. Я наклоняюсь и вырываю из его руки топор. Вытираю испачканное его кровью оружие о его же одежду и забираю себе.

Лошадь всадника отошла совсем недалеко. Перешагнув через груду костей, я подхожу к ней и сажусь в седло. Еще несколько секунд уходит на то, чтобы развернуться в сторону города, а потом я скачу так, словно за мной гонятся демоны.

Война мертв. Эти слова снова и снова звучат в моей голове. Может, поэтому все его зомби одновременно упали на землю? Может быть, его власть над ними умерла вместе с ним?

Он не может умереть, напоминаю я себе. Не навсегда. Но с каждым трупом, мимо которого я проезжаю, я чувствую себя все менее уверенно. Что, если Бог отвернется от моего Всадника теперь, когда он решил положить конец битвам? Что, если Он решил, что на этот раз мертвый останется мертвым? От этой мысли трудно дышать…

Не знаю, как долго я скачу, но вдруг замечаю, что в одной из седельных сумок что-то лежит. Я тянусь к ней и, когда касаюсь ткани, рука становится мокрой. Смотрю на свои пальцы.

Они багровые.

Меня охватывает дурное предчувствие. Резко останавливаю лошадь, спрыгиваю на землю и открываю сумку…

Успеваю заметить знакомые темные волосы и окровавленное золотое украшение, прежде чем отворачиваюсь, не в силах сдержать тошноту. Меня выворачивает. Что бы мои глаза ни увидели, они ошибаются. Я не должна больше смотреть. Не должна. Но я снова открываю седельную сумку.

– Нет!

Лицо Войны в крови. Я отворачиваюсь и меня снова рвет.

– Нет! – рыдаю я, дрожа всем телом.

Он говорил, что не может умереть . Он же говорил.

Но он никогда не говорил, что будет, если отрубить ему голову.

Я сижу на лошади около минуты, понимая, что теряю время. Из груди вырывается сдавленное рыдание. Я прижимаю тыльную сторону ладони ко рту, и чувствую, как по лицу бегут слезы.

Войны больше нет.

Мой муж, моя любовь, мужчина, который пробудил во мне все. Который оставил во мне часть себя. Все, что я сейчас помню – это ночи, когда он обнимал меня под звездами, прикосновения его губ к моей коже, когда он шептал о том, как любит меня.

Он ушел, ушел, ушел. Когда-то я так сильно хотела освободиться от него. Какая жестокая ирония, что теперь, когда Всадник так нужен мне, кто-то отнял его у меня.

У меня не было возможности сказать ему, что я его люблю.

Я приглушенно всхлипываю. Меня бьет дрожь. Я вот-вот совсем его потеряю. Чувствую, что стою над пропастью, готовая упасть в бездну тоски.

Смотрю на горизонт и заставляю себя собраться.

У меня еще будет время оплакать Войну – бесконечно долгое времени. Я это знаю.

А пока я могу сделать что-то еще…

Я могу отомстить.

Мчусь галопом, гнев несет меня вперед. Мои мысли – это непрерывный крик в ушах. Я не могу думать ни о Войне, ни о трупах, которыми завалена дорога.

Меня переполняет жажда мести!

Почему у меня отняли все, что я люблю?

Гоню эту мысль прочь, пока она не затянула меня во мрак отчаяния. Замечаю полуразвалившееся здание у дороги и направляюсь к нему. Спрыгиваю на землю, перешагиваю кучи костей и вхожу внутрь, ведя лошадь за собой под уздцы.

Всадники Фобоса будут возвращаться в лагерь по этой дороге. Это единственный путь, который ведет туда. И они вернутся, ведь они оставили там свои вещи.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не смотреть на седельную сумку, с которой продолжает капать кровь. Я слышу этот ужасный звук.

Кап… кап… кап.

Сжимая зубы, стою у окна, выходящего на дорогу. Я выбила стекло и теперь целюсь в окно из лука. И жду.

Кажется, что проходят часы, но вот наконец всадники Фобоса появляются на дороге. Мой разум спокоен, цель определена. Во мне не осталось страха, весь мой гнев сгорел, осталась лишь мрачная решимость.

Считаю всадников: один, два, три, четыре… А ведь их было примерно двадцать. Одного я убила – значит, куда-то делись еще пятнадцать солдат. Ладно, с этим я разберусь потом. Направляю стрелу на одного из всадников, делаю вдох, отпускаю тетиву.

Стрела попадает мужчине в плечо. Он пошатывается от удара, но ему удается удержаться на лошади, сильно натянув поводья. Когда его товарищи замечают, что происходит, я уже достаю вторую стрелу.

Вдох, выстрел.

Следующая стрела попадает в грудь еще одному всаднику. Он падает в седле, его лошадь шарахается в сторону. Двое оставшихся разворачивают лошадей, пытаются понять, откуда в них стреляют.

Вдох, выстрел.

Я попадаю еще в одного – трое ранены.

Остался только… И тут мои глаза встречаются с глазами Гуссейна.

– Мириам! – кричит он.

Колеблюсь долю секунды, ведь Гуссейн всегда был добр ко мне. Не хочу верить, что он помогал убивать Войну или что возвращается в лагерь, чтобы убить и меня. Но тут же прихожу в себя и целюсь. Выстрел. Гуссейн уклоняется, стрела пролетает мимо его головы. Он направляет лошадь к дому, в котором я прячусь.

Конечно, он был участником заговора – все всадники в нем участвовали. Но мое сердце разрывается. Вместо того чтобы продолжать стрелять в него, я целюсь в одного из раненых всадников, который пытается уехать прочь. Стрела попадает ему в грудь, и я слышу стон. Это все, что я успеваю сделать. Гуссейн уже за дверью. Я слышу, как он слезает с лошади, его оружие звенит. Я держу вход под прицелом.

Наступает тишина…

И вдруг дверь распахивается от сильного удара. За ней единственный всадник, который был добр ко мне. Он входит с мечом в руке.

Я выпускаю стрелу. Она попадает Гуссейну в бок. Вряд ли я серьезно навредила ему, но этого достаточно, чтобы он остановился. Он смотрит на стрелу, затем снова на меня.

– Никогда не думал, что ты попытаешься убить меня, – говорит он.

Я вынимаю из колчана еще одну стрелу.

– Могу сказать о тебе то же самое!

Прицелиться, выстрелить.

Гуссейн уклоняется, но недостаточно быстро. Стрела вонзается ему в бедро. Он стискивает зубы, выдергивает стрелу из ноги и продолжает двигаться вперед.

Я вижу, как из раны капает кровь, но это его, кажется, не беспокоит. Он выдергивает и вторую стрелу, которая попала в него, отбрасывает в сторону.

Что происходит?

Бросив лук и колчан, я отступаю, вытаскиваю кинжал и боевой топор. Взгляд Гуссейна останавливается на знакомом оружии, и он поднимает брови.

– Тебе удалось убить Эзру? – спрашивает он. – Мириам, я впечатлен.

Он смотрит на меня, на лошадь за моей спиной. Он не может не видеть пропитанную кровью седельную сумку, а значит, он знает, что я знаю.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я.

Его внимание возвращается ко мне.

– Война прекратил набеги. Если он тебе не сказал, ты должна была сама заметить.

Я переступаю с ноги на ногу, руки становятся влажными.

– Он оставил в Донголе армию, детей и невинных людей, – продолжает Гуссейн, – но не своих обученных убийц. Как ты думаешь, почему?

Понятия не имею.

– Давай будем честны друг с другом: Война может пощадить невинных людей во всем мире, он может пощадить даже обычного человека, но что насчет всадников Фобоса? Мы слишком многое видели и делали, – Гуссейн качает головой. – Мы дали ему все…

– Все, кроме вашей преданности, – говорю я.

– Он хотел убить нас.

– Нет, – отвечаю я. – Война не собирался этого делать.

Никто из этих воинов не догадывался, что думает Война об искуплении и прощении. Если бы это было так, они бы знали, что Всадник пощадил бы и их. Война верил, что даже они способны на искупление. Но именно этим людям не хватило веры. И они решили убить его.

Гуссейн поднимает меч. Его намерения ясны.

– Ты был добр ко мне, – говорю я немного печально.

Не то чтобы сейчас это было важно. Это ведь не остановило Гуссейна от участия в заговоре, и не помешало мне выстрелить в него. И это не остановит всадника Фобоса от попытки напасть на меня.

– И ты была добра ко мне, – отвечает он, признавая наши странные отношения. Занеся меч, он делает шаг вперед, затем еще один. – Достаточно добра, чтобы я хотел пощадить тебя. Но мы оба знаем, что, если я это сделаю, ты попытаешься его спасти.

Я снова смотрю на Гуссейна. Нет смысла отрицать это. Он видел, как я стреляла в его людей. Он знает мои намерения так же, как я знаю его.

– Кроме того, – он смотрит на мой живот, – еще есть его ребенок…

Внезапно Гуссейн обрушивает на меня меч, и я едва успеваю отскочить в сторону. Я замахиваюсь на него, но стою слишком далеко, а мое оружие слишком короткое, чтобы достать соперника.

Чувства отходят на второй план, я поглощена поединком, уклоняюсь от ударов Гуссейна, пытаюсь ранить его. Мы оба избегаем чужих ударов, меняемся местами. Делаем выпад за выпадом, двигаемся почти синхронно, выполняя движения этого жестокого танца.

Он снова замахивается, и на этот раз я слишком медлю. Он ранит меня, теплая кровь течет по моей руке, а в следующую секунду приходит боль. Настоящая боль. Левая рука пылает.

Удары всадника следуют один за другим, он задевает и правую мою руку, и рана такая же глубокая.

Я смотрю на него. Атаковать я больше не могу, и я знаю, что он собирается убить меня. Убить, не задумываясь. Он уже делал это сотни раз. Еще одно убийство? Для него это так же просто, как дышать.

Взгляд Гуссейна становится возбужденным, он будто наслаждается моментом, когда его противник находится между жизнью и смертью.

– Ты и правда думала, что для жены Всадника все закончится хорошо? – говорит он почти с сожалением. – Он чудовище. Как и все мы. Для нас счастливого конца не будет.

Гуссейн заносит меч, чтобы разрубить меня пополам, и единственное преимущество, которое у меня есть – то, что его оружие тяжелое и медленное.

Я нагибаюсь, ныряю под удар, чувствую движение воздуха надо мной. Инстинкт призывает бежать, но единственный шанс остановить убийцу – поступить иначе. Поэтому, выпрямившись, я делаю шаг вперед и замахиваясь боевым топором. Мои раненые руки буквально вопят от тяжести оружия, и я стискиваю зубы от боли.

Топор попадает Гуссейну в живот, глубоко проникает в его тело. Я потрясена тем, что действительно нанесла этот удар. Гуссейн отталкивает меня, сбивает с ног. Я падаю, перекатываюсь, и мгновение спустя меч Гуссейна вонзается в пол там, где я только что была. Я отползаю в сторону, сжимая в руке кинжал Войны. Мое лицо пылает. Я слышу тяжелое дыхание Гуссейна.

– Я не умру сегодня, Мириам, – хрипит он, хватает меня за ноги и тащит к себе.

Я тоже не умру.

Переворачиваюсь на спину, и когда он снова заносит меч, ударяю ногой по рукоятке топора, торчащей из его живота. Гуссейн издает стон, полный ярости и боли. Я столько раз слышала эти звуки на поле битвы. Меч выскальзывает из его руки, я вновь уклоняюсь, и оружие с грохотом падает на пол. Гуссейн ослабляет хватку, и мне удается вырваться. Я поднимаюсь на ноги и смотрю на него – кровь льется из раны ручьем. Я нанесла ему смертельный удар. Думаю, он тоже это знает. Он негромко смеется, опираясь рукой о стену.

– Не могу поверить, что ты меня победила, – выдыхает он.

Я тоже не могу в это поверить.

– Он не вернется к жизни, – говорит Гуссейн. – Мы об этом позаботились.

– Я в это не верю, – говорю я. Не могу.

Еще мгновение стою с кинжалом в руке. Я могла бы убить Гуссейна прямо сейчас, но не уверена, что это будет актом милосердия. Я помню, что сказал Война прошлой ночью.

Любой мужчина, женщина и ребенок на земле так же способны очиститься и искупить содеянное, как и я… Кто я такой, чтобы казнить их до истинного Судного дня?

Вспомнив об этом, убираю оружие в ножны.

Колени Гуссейна подгибаются, и он сползает вниз по стене. Я ухожу, но вдруг останавливаюсь и в последний раз смотрю на него.

– Знаешь, а Война действительно даровал бы вам жизнь. Он сказал мне, что любой человек заслуживает шанса на искупление.

Гуссейн молчит.

– Не знаю, как кто-то из нас может искупить свою вину, – говорю я, – но у тебя еще осталось немного времени. Ради нашей дружбы, просто попробуй.

Я беру лук, колчан и выхожу из здания.

Один из двух оставшихся всадников Фобоса попытался уехать, но, наверное, упал с лошади. Я вижу, как он неподвижно лежит на обочине, среди других трупов, которыми усыпана земля. Другой всадник тоже упал, но он, хромая, направляется к лошади метрах в пятидесяти от меня.

Я выпускаю стрелу, и она попадает ему в позвоночник. Его спина выгибается, он, пошатываясь, делает несколько шагов вперед и падает на колени. Достаю еще одну стрелу и подхожу к нему. Всадник оглядывается, его глаза полны гнева. Вторая стрела пробивает его грудь. Он с криком падает на землю.

– Сука! – шипит он, когда я подхожу к нему.

– Где Война? – спрашиваю я, снова целясь в него из лука.

Он истерически смеется.

– Ты умрешь, если попытаешься его спасти. – Он задыхается. – Но давай, попробуй.

Мною овладевает дурное предчувствие, холодок пробегает по спине.

Всадник Фобоса начинает захлебываться и затихает. Я толкаю его ногой, но, какой бы не была его жизнь, она уже оборвалась. Осматриваю всех, чтобы убедиться, что никто не подает признаков жизни, а потом собираю все стрелы, какие могу. Они мне еще понадобятся для оставшихся пятнадцати всадников.

Возвращаюсь обратно. Гуссейн уже мертв. Что-то внутри меня сжимается, когда я вижу его. Он совершил немало ужасных поступков, и смерть – меньшее, что он заслуживал, но он был добр ко мне, и его доброта была бескорыстной. Надеюсь, что в загробном мире учитывают все: и плохое, и хорошее.

Беру свою лошадь за поводья и вывожу ее обратно на улицу. Не могу оставаться здесь и ждать, пока за мной явятся остальные Фобосы.

Мне нужно найти моего мужа.

Я еду по дороге, усыпанной трупами, как девочка из сказки – по тропинке за хлебными крошками. Вся земля завалена телами. Похоже, Война призвал всех мертвых, до кого смог добраться.

В какой-то момент шеренги мертвых тел покидают дорогу и тянутся на запад, в пустыню. Я сворачиваю вслед за ними и направляюсь к тому месту, где, вероятно, и произошло нападение.

Чем дальше я еду, тем больше трупов вокруг. Поднимается обжигающий ветер, он осыпает тела песком, словно приправой. Наконец я поднимаюсь на небольшой холм и вижу остальных всадников Фобоса.

Я вижу девять из них среди других трупов, их тела разорваны, глотки перегрызены. Судя по всему, на них напали зомби. Но еще страшнее, что у некоторых из них окровавленные губы – как будто, умирая, они напали на своих товарищей.

Я продолжаю ехать, зная, что полдюжины Всадников Фобоса все еще где-то здесь.

Все меняется, когда неподалеку я вижу свободный от тел участок земли – неровный круг, очерченный кусками окровавленной плоти. Руки, ноги, куски тел…

Вновь чувствую, как подступает тошнота.

Невозможно понять, сколько всадников Фобоса погибло здесь и что тут вообще произошло. Метрах в десяти оттуда трупов так много, что они громоздятся друг на друга. Кажется, вот оно, то самое место, где всадники окружили кого-то, а потом превратились в трупы.

Здесь был Война? Его воины?

Моя лошадь останавливается, она не хочет идти среди мертвых тел. Я спрыгиваю и направляюсь вперед. Мертвых тел все больше, все больше всадников Фобоса, но Войны среди них нет. Чтобы найти хоть какие-то его следы, нужно больше времени. Я прочесываю местность, уверенная, что его тело тоже где-то здесь.

Брожу так целую вечность и вдруг замечаю пустой клочок земли. Подхожу ближе. Это еще один круг, вокруг которого запеклась кровь и валяются останки тел. На этот раз я вижу опаленные участки земли и вспоминаю глухие удары, которые слышала в лагере.

Картина складывается. Эти идиоты держали в руках взрывчатку. Меня это не должно было так удивлять. Всадники Войны нашли ее в Египте, но любой здравомыслящий человек знает, что большая ее часть давно перестала работать. А та, что осталась, совершенно непредсказуема. Мои руки начинают дрожать, когда я направляюсь к кругу. Я не могу перестать смотреть на разорванные тела. Придется ли мне рыться среди них, чтобы узнать, что случилось с Войной? Осматривая место взрыва, замечаю рядом еще один круг, поменьше. Это углубление в земле, похожее на могилу. Я прерывисто вздыхаю. Внимательно глядя, куда наступаю, пробираюсь между мертвецами.

Не хочу смотреть.

Набрав воздуха в грудь, подхожу ближе к яме.

Но я должна.

Заглядываю через край.

– Нет! – срывается с моих губ крик, похожий на рыдания.

На дне ямы лежит Война.

Глава 58

Я сижу на заваленной трупами земле, зажимая рот рукой, и смотрю в раскрытую могилу Войны. Чувствую, как стекают по щекам горячие слезы. Он хотел прекратить все это – насилие, убийства… Он хотел остановиться. Он сам сказал мне вчера.

Слышу топот копыт где-то позади, а минуту спустя чувствую, как в спину тычется лошадиная морда. Оборачиваюсь и вижу Деймоса. Красная попона залита кровью, в ней зияет несколько длинных прорех. Утыкаюсь в него лицом.

– Что они сделали с тобой и с Войной?

Он фыркает, и в этом звуке слышна боль. Ни от одного животного я никогда не слышала звуков, так похожих на плач. Я обнимаю голову Деймоса, глажу его. А потом начинаю всхлипывать. Я оплакиваю того, кто всем внушает страх. Того, кому все желают смерти. Того, кого люблю. Того, кому так в этом и не призналась. Он так и не узнал.

Я сказала и сделала ему столько ужасного, но ни разу не призналась, что он был моей главной радостью. Каждый день. Не сказала, что он стал лучше, что я невольно полюбила его. Мне ничего на свете не нужно, кроме него, а его больше нет.

Он говорил, что не может долго оставаться мертвым. Почти пообещал мне это. А я никогда не считала его лжецом.

Я стараюсь овладеть собой, глубоко вздыхаю, выпускаю Деймоса и встаю. Снова подхожу к могиле. Останавливаюсь на самом краю. Видеть тело Войны тяжело. Но в этот раз я заставляю себя задержать взгляд и смотреть внимательно.

Первое, что бросается мне в глаза – татуировки на руках. Даже смерть не погасила их сияние. Именно по этим татуировкам я сразу же его узнала. Его руки сжимают рукоять меча, который лежит на груди, покрытой доспехами.

Если бы… если бы не оторванная голова, он был бы похож на уснувшего свирепого рыцаря. То, что всадники Фобоса положили его в могилу – неожиданное благородство с их стороны, если вспомнить о том, каким чудовищным способом они его убили.

Наконец мой взгляд останавливается на голове Войны – точнее, на том месте, где она должна быть. Мне приходится закусить губу, чтобы сдержать рыдания.

Нижняя челюсть Всадника осталась при нем, кожа на ней и верхняя часть шеи выглядят нетронутыми. Но грудь и плечи в крови. Очень много крови. У меня возникает странное чувство, будто тут что-то не так, хотя я и не могу понять, что именно…

Не успеваю я разобраться в своих ощущениях, как мое внимание отвлекает какой-то темный яйцевидный предмет, лежащий у самого бедра Войны. По другую сторону тела – еще один. А стоит мне заметить их, как в глаза бросаются и другие – побольше, цилиндрической формы, разбросанные вокруг, словно для какого-то погребального ритуала.

Меня пробирает озноб. Эти воронки, которые я видела по пути сюда, эти изуродованные тела, разметанные по краям…

«Ты умрешь, если попытаешься его спасти», – сказал мне всадник Фобоса.

Я никогда не видела своими глазами гранаты, но, должно быть, это они и есть. Разрывные снаряды. Я-то думала, всадникам Фобоса они понадобились для того, чтобы убить Войну. Не догадалась сразу, что снаряды нужны, чтобы помешать Всаднику выбраться из могилы, если он вдруг сумеет ожить, даже лишившись головы.

Тяжело оседаю на землю, хватаю воздух ртом.

Не плачь, не плачь, не плачь. Нельзя раскисать, еще не время. Еще не все потеряно.

Снова перевожу взгляд на гранаты. Сдерживаю тихий стон.

Но ведь никакой надежды не осталось? У Войны нет головы, а его тело обложено взрывчаткой.

До крови прикусываю нижнюю губу, прижимаю ладони к глазам. На этот раз стон все же вырывается из моей груди. Нельзя было влюбляться в него! Не только потому, что он олицетворяет все, против чего я сражалась. Но и потому, что я твердо знаю: если ты чем-то дорожишь, непременно потеряешь.

Я опускаю мокрые от слез ладони и вновь смотрю в яму. Я не могу потерять и тебя, Война. Что же мне делать? Ответ приходит ко мне словами самого Всадника.

«Поверь».

Беда в том, что я, кажется, больше ни во что не верю – разве что в него самого.

«Ты не можешь?» – спросила я тогда.

«Умереть? – уточнил Война. – Могу, конечно. Просто обычно я недолго остаюсь мертвым».

«Поверь». Я глубоко вздыхаю. «Поверь».

Снова смотрю на его тело, на кровь, которой залиты его шея и грудь. Смотрю и смотрю, не отрываясь. Внезапно меня озаряет догадка, почему эти брызги крови выглядят так странно. На середине шеи кровавые пятна резко пропадают. Дальше уже ни одна капля не пятнает чистую кожу. Как будто удар пришелся на шею Войны, а потом все, что выше… Отросло заново.

Я не смею надеяться, но надежда наполняет каждый мой вздох. Прикасаюсь к своему шраму, провожу по нему пальцем, не сводя глаз с Войны. Он сказал, что я утонула в Средиземном море, но потом возродилась. Может быть, сейчас, на моих глазах, происходит возрождение Всадника…

Я вглядываюсь в разбросанные вокруг него гранаты. Что будет, если он оживет после обезглавливания? Восстановится и поднимется из могилы невредимым, таким же, как был? Что будет, если я оставлю его в этой яме, а он очнется, шевельнет рукой, и гранаты взорвутся? Что, если его разнесет на куски, и его останки сгорят, превратятся в пепел? Сможет ли он возродиться после этого?

У меня перехватывает дыхание.

Еще важнее другое: готова ли я сидеть сложа руки, ожидая, когда это случится?

Нет. Тысячу раз нет. Я люблю его, и я не позволю еще раз встретиться со смертью. Теперь моя очередь верить во что-то большее, чем я сама. И я верю – в него, в себя, в эту минуту. Может быть, даже в самого Бога.

Я подхожу к краю могилы.

– Я сдаюсь.

Глава 59

Я сошла с ума.

Совершенно не сомневаюсь в этом, спускаясь в могилу. Одна-единственная ошибка – и здравствуй, взрыв на лодке, часть вторая.

Будь храброй, будь храброй, будь храброй…

Я вот-вот коснусь ногами дна, и вдруг замечаю гранату, едва заметную в густой тени.

О боже, чуть не наступила! Едва удержавшись от крика, извиваюсь в прыжке и мягко приземляюсь. Несколько секунд жду взрыва, однако ничего не происходит, и я с трудом перевожу дух.

Как бы то ни было, я на месте. Мой взгляд падает на Войну. Как же теперь вытащить его отсюда? Первым делом я берусь за меч и как можно осторожнее высвобождаю его из пальцев Всадника. Если потянуть слишком сильно, его рука может соскользнуть с груди и задеть гранату.

Мне удается разжать одну руку, вытянуть из нее меч и снова положить ее Всаднику на грудь. После этого я освобождаю другую руку.

На лбу у меня выступает пот. Руки дрожат от страха – как назло, именно тогда, когда очень нужно, чтобы они были твердыми. Меч у меня, и я пытаюсь поднять его. Черт, ну и тяжелый! И зачем ему нужно таскать с собой самый большой меч из всех, какие только бывают? Что за дурь! Дрожащими руками я все-таки поднимаю его. Край могилы прямо у меня над головой. Только бы дотянуться…

Я приподнимаю острие меча над краем могилы и изо всех сил стараюсь вытолкнуть наружу. Проходит несколько мучительных минут, по груди и спине стекает пот, но все-таки мне удается выбросить меч из могилы. Снова перевожу взгляд на Войну. Теперь его руки свободны. Осталось всего лишь вытащить этого великана из ямы, не взорвав нас обоих.

С трудом сдерживаю приступ смеха. Это невыполнимая задача. Не знаю, с чего я решила, будто смогу это сделать…

Глубокий вдох. Отбрасываю прочь сомнения и сосредотачиваюсь на текущей задаче. О том, чтобы выкинуть гранаты из могилы, не может быть и речи, значит остается только один вариант – вытащить нас с Войной отсюда невредимыми. Однако для того, чтобы поднять Всадника, моих рук явно недостаточно. Чтобы выволочь его из ямы, нужно что-то покрепче…

Например, лошадь.

– Деймос! – шепчу я, словно от громкого голоса одна из этих штук может взорваться… А вдруг, и правда, может? Кто их знает! Перед тем, как спуститься, я видела, что конь Войны стоит рядом, но теперь, он, кажется, опять куда-то ушел… Должно быть, глодать кости мертвецов, или что там делают бессмертные боевые кони?

– Деймос! – зову я громче. И снова никакого ответа.

Черт бы побрал этих лошадей.

– Деймос! – уже ору я.

Ничего не взорвалось, слава небесам.

Конь медленно подходит к краю ямы и смотрит на меня. Его поводья свешиваются в могилу, тонкий кожаный ремешок постукивает о стенку. Я вздрагиваю: земля чуть-чуть осыпается и легкой пылью оседает на взрывчатке. Однако ничего плохого не происходит, и я перевожу дух. Пот течет по вискам. Я вижу кожаные ножны на поясе Всадника. Если я сумею просунуть свой ремень под ножны, захватить петлей поводья Деймоса и пристегнуть поводья к ножнам, то Деймос – гипотетически – сможет вытащить Войну наверх.

Даже если эта часть плана сработает, все равно остается еще одна проблема: как объяснить коню, что ему нужно тащить хозяина из могилы… и, само собой, еще одна: как быть с гранатами? Но плана получше у меня нет.

Будь храброй.

Я снимаю ремень, выбрасываю висевшее на нем оружие из ямы и вновь поворачиваюсь к Всаднику. У самой его шеи есть немного места, свободного от бомб и гранат. Я осторожно переношу ногу вперед и ставлю ее на этот островок земли.

Пот капает с моего лба на доспехи Войны, когда я склоняюсь над ним и начинаю просовывать ремень под кожаную перевязь.

Покончив с этим, ловлю поводья Деймоса, свисающие в могилу, и продеваю пояс сквозь них.

Упираюсь ногой в тело Войны и начинаю застегивать пряжку ремня.

Кажется, получилось.

Я приподнимаю тело. Рука Войны начинает соскальзывать с груди…

Нет, нет, нет, нет, нет!

Бросаю ремень и поводья и отчаянно пытаюсь перехватить его руку, но не успеваю.

Сейчас она заденет…

БАХ!

БАХ! БАХ! БАХ!

Глава 60

Война

Я просыпаюсь. Мои глаза открываются. Смертное солнце висит надо мной, я чувствую мускусный аромат земли, смешанный с запахом пролитой крови.

Это запах моего первого воспоминания, когда-то сделавшего меня тем, кто я есть. Запах гнева. Тогда, в детстве, я был очень хитрым и злым. С тех пор я успел многое узнать о людях и войне.

Не сразу понимаю, где я и как сюда попал. Я лежу в какой-то яме, и на мне словно бы новая кожа. Ощущение не из тех, которые приходится испытывать людям. Новая кожа…

И тут я разом вспоминаю все – меня убили. Мои всадники заманили меня в ловушку.

Я чувствую ярость – она вспыхивает и разгорается, будто искра.

Они окружили меня и перерезали мне горло почти до кости.

Моя ярость удваивается – а потом еще раз, и еще. Сколько же времени прошло? Сколько пришлось ждать, пока мое тело восстановится? Это-то и плохо, когда имеешь дело с кожей, костями, кровью и мышцами. Даже у меня они не восстанавливаются мгновенно.

Начинаю подниматься, чувствуя, что мое тело одновременно и прежнее, и новое. Тяжелый, бесформенный ком плоти соскальзывает с меня. Тоже знакомое ощущение. Сколько полей я оросил кровью и удобрил плотью? Сколько людей пробилось наружу из-под земли после смерти? Бесчисленное множество. Я отказался от этой жизни, и все же она навсегда останется моим первым воспоминанием. Отшвыриваю чужое тело и сажусь.

Но тут мой взгляд падает на хрупкое запястье, на два браслета с амулетом… Все во мне замирает. Все, кроме страха. Холодного, скручивающегося в клубок страха. Из моих губ вырывается какой-то звук. Нет!

– Мириам? – Мои руки касаются тела, но оно – то, что от него осталось, – уже холодное.

Я не верю своим глазам. Это не она. Она не сделала бы такой глупости. Она не могла.

Господи, пожалуйста. Она не могла.

Переворачиваю труп, пытаясь не смотреть на мягкие женские руки. Большая часть тела оторвана… Я перевожу взгляд на шею, на божественный шрам у его основания.

«Сдайся».

– Нет! – умоляю я. – Мириам…

От ее лица почти ничего не осталось. И от всего остального тоже.

Я не жду, что у меня перехватит дыхание и скрутит живот. Я привык к искалеченным телам. Но не привык переживать за тех, кого покалечили. А за нее я всегда переживал. Ее раны всегда вызывали у меня какое-то странное чувство. Я становился безумным, беспомощным, человечным. Пугающе человечным.

Она не могла умереть.

– Мириам, – умоляюще говорю я и поднимаю ее голову. Голова безжизненно падает.

Тысячелетие за тысячелетием, бесчисленное множество смертей. И все они ничего мне не стоили. Но эта…

Она не умерла. Она не могла умереть. Ни она, ни… Мой взгляд скользит по тому, что осталось от ее тела. Трети его просто нет – исчезла вместе с надеждами и мечтами, которые это тело носило в себе.

– Нет, – всхлипываю я. – Нет, нет, нет…

Я прижимаю ее к своей груди. В отчаянии прикладываю руку к ее коже, желая исцелить раны. Но плоть не срастается. В один безумный миг я почти готов поднять ее, как поднимаю других мертвецов. Но мое сердце сжимается при мысли об этом. Это уже будет не она. Я оживил столько умерших, что знаю точно: это будет лишь сосуд, и не более. Того, что делало Мириам ею самой, больше нет. Давно нет.

Я начинаю плакать, крепко прижимая ее к себе.

Зачем, жена? Зачем?

Смотрю на песок и пыль, покрывающие наши тела. Не сразу замечаю разбросанные вокруг куски металла и обугленные обрывки одежды Мириам.

Очевидно, они похоронили меня вместе с этими проклятыми гранатами, которые взрывались одна за другой, когда они пытались меня убить. И Мириам… Мириам, должно быть, тоже их увидела. Но все равно спустилась сюда за мной. Что это – самоубийство? У нее ведь была нездоровая тяга к смерти… Или она пыталась вернуть меня?

Мой взгляд вновь падает на ее шею. «Сдайся». Сейчас это слово звучит насмешкой. Я чувствую себя смертным и бессильным. И одна эта мысль разом вырывает меня из моего горя. Я расправляю плечи. Я никогда не был бессильным. Ни в тот день, когда проснулся впервые, ни сейчас. Есть один путь, который, может быть, еще не закрыт для меня. Еще одна возможность.

Держа на руках тело Мириам, начинаю петь на ангельском языке.

Это моя последняя надежда. Моя единственная надежда.

Я закрываю глаза, и мир исчезает. Когда я открываю их снова, я уже в другом месте.

Глава 61

Война

Танатос стоит передо мной с таким видом, будто ждал меня. Он выглядит не удивленным, а… разочарованным.

– Нет, – говорит он.

Воздух вокруг шевелится, колышется. Мы везде и одновременно нигде. Столько голосов доносится сюда, столько лиц мелькает. Человеческий род, который мы поклялись уничтожить, все еще кишит вокруг.

– Зачем ты здесь? – спрашивает Танатос. Темные крылья вздымаются за его спиной.

– Сам знаешь, – зло бросаю я.

Он окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Ты должен исполнять свой долг.

– Я исполнял, – делаю шаг вперед. Людей даже такая ничтожная демонстрация силы приводит в трепет, но Смерть даже не вздрагивает. – Я хочу ее вернуть.

Он опускает голову. Прядь черных волос выскальзывает из-за уха.

– Я никогда не видел, чтобы ты нуждался в человеке.

Смерть ничего не знает о любви, во всяком случае, пока. Он не бродил по земле, как я. Это ощущение знакомо только тем, кто жил.

Мой голос становится тише.

– Она отмечена, – говорю я вместо объяснений. Это он поймет.

Однако Танатос остается невозмутимым.

– Она выполнила свое предназначение, и теперь ее призвали домой.

Я чувствую, как внутри что-то надламывается от этих слов. Ее дом – я, а не Великая Вечность.

Я шагаю ближе, хватаю Смерть за плечо и крепко сжимаю. Мы с ним всегда были близки. Конечно, он пойдет мне навстречу – мы всегда шли навстречу друг другу.

– Умоляю, – тихо говорю я, – верни ее.

Глаза Смерти сужаются.

– Когда это ты кого-то умолял? – Кажется, это вызывает у него отвращение. – Мой непоколебимый мстительный брат, ты сам берешь то, что тебе принадлежит.

Но это я сам взять не могу.

– Прошу тебя.

Крылья Танатоса расправляются, затем снова опускаются. Он заинтригован – это уже лучше, чем равнодушие.

– Мы оба знаем, что она не может жить, – говорит Смерть. – Это не наша работа.

– Ты же пощадил женщину Мора.

– Исключение, и снова я этого делать не стану, – говорит Смерть. – К тому же его женщину еще можно было вернуть. Твою – нет.

– Она уже перешла? – спрашиваю я, и отчаяние вновь охватывает меня. Конечно, она перешла. Должно быть, отлетела в тот же миг, как только жизнь освободила ее из своих тисков.

Брат смягчается.

– С ней все хорошо. И с ребенком тоже.

Ребенок. Мой ребенок.

Когда я впервые проснулся мужчиной, а потом сражался – все это время я думал, что мне нечего терять. Думал, что цель оправдывает средства. Люди – все люди – были обречены. В этом не было ничего личного. Теперь я чувствую, что мои прежние убеждения душат меня.

– Я сделаю все, что угодно.

Губы Смерти сжимаются.

– Ты можешь сделать только одно.

Я стою не дыша.

– Отдай свой меч, Война.

Мою единственную цель, мои бытие и личность, слитые воедино.

«Сдайся». Единственный знак, начертанный на Мириам. Втягиваю воздух сквозь зубы. Он всегда знал. Это я был глупцом, не ведающим сомнений. Упивался непоколебимой уверенностью в том, что Мириам моя по божественному праву, и ничто не сможет этого изменить.

Ничто не сможет этого изменить. Это еще не конец. Так не должно быть.

«Сдайся».

Ничто не дается без жертв – тем более это. Мириам была права: любовь и война не могут существовать рядом. Я могу получить одно или другое, но не то и другое сразу. Моего меча не было со мной, когда я покинул Землю, но сейчас он здесь, в ножнах, словно мы никогда и не разлучались. Я протягиваю к нему руку. Металл поет, когда я вынимаю оружие из ножен.

– Значит, таков твой выбор, – говорит Танатос и в его голосе звучат любопытство и разочарование.

– У меня нет выбора.

Попытаю теперь счастья среди смертных. Заблуждающихся, непонятных смертных. Я протягиваю меч рукоятью вперед. Танатос хочет взять его. В последний момент я снова отвожу руку с мечом.

– Ребенок тоже должен вернуться.

Темные глаза Смерти изучающе смотрят на меня.

– Зачем тебе это, брат? Она была еще только далекой возможностью.

Она. Значит, девочка.

– Пусть вернется, – настаиваю я.

Смерть смотрит на меня темными глазами. Он судит мое сердце так же, как я судил человеческие сердца. И наконец кивает.

– Проведи с ними то время, что у тебя осталось, – говорит он. – Надеюсь, это того стоит.

И я чувствую, как все переменилось.

Теперь я лишен кровожадности и бессмертия. Они падают с моих плеч, словно тяжелый камень. Я больше не гордый Всадник Война, а всего лишь раскаявшийся человек.

– Ты свободен.

Глава 62

Мириам

Моргнув, открываю глаза. Свет яркий, кожу слегка покалывает. Я как будто не совсем в порядке.

Война склоняется надо мной, мои глаза фокусируются на нем.

У меня перехватывает дыхание: я вижу его, целого и невредимого.

– Жена, – взволнованно говорит он и сжимает меня в объятиях.

Он зарывается лицом мне в шею, и его огромное тело начинает вздрагивать. Только через мгновение я понимаю, что он плачет.

– Ты жив, – изумленно говорю я, проводя пальцами по его волосам. Я-то боялась, что эта смерть станет для него последней.

Но как?..

– Не нужно было приходить за мной, – хрипло говорит он.

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, стираю пальцем его слезу. Я никогда не видела, чтобы Всадник плакал.

– Я люблю тебя, – говорю я. Я так долго держала в себе эти слова, что едва не лишилась возможности сказать их. Теперь они сами срываются с моих губ. – Я не могла не прийти за тобой, потому что люблю тебя.

Вижу на лице Войны все его эмоции. Недоверчивое изумление и радость озаряют его, прогоняя слезы. Его ладони сжимают мои щеки, и он смотрит мне в глаза.

– Мне стали сниться ваши человеческие сны, – говорит он. – Это так чудесно, что не может быть правдой.

– По-моему, это не сон.

Оглядываюсь вокруг. Мы уже не в могиле, а рядом с ней. Вокруг по-прежнему валяются мертвые тела. Я вспоминаю все – и то, как пыталась спасти Войну. Уже почти спасла, но тут его рука соскользнула… Я не помню взрыва и вообще ничего больше не помню. Воспоминания просто обрываются.

– Что случилось? – спрашиваю я.

У Войны дергается кадык.

– Когда я очнулся… – судорожно выдыхает он, – тебя уже не было. Ты пришла, чтобы спасти меня, а я тебя спасти не мог.

Я оглядываю свое тело. Одежда превратилась в обугленные лохмотья. Уже по одному ее состоянию… да, очевидно, взрыв был. Взрыв, которого я не запомнила и не почувствовала.

Снова начинаю разглядывать свою одежду. Ткань сгорела почти полностью, а кожа осталась нетронутой.

Этот внезапный обрыв памяти… Должно быть, меня тяжело ранило, и я потеряла сознание. А это может означать только одно: Война каким-то образом исцелил меня.

– Но ты меня спас, – говорю я. Почему он сказал, что не смог? Если бы он не спас меня, я была бы вся изранена, мне было бы больно.

– Не своими руками, – признается он.

Я не понимаю…

– А как же тогда?

Он приглаживает мои волосы, убирает их назад.

– Я свободен, Мириам.

Наверное, я ударилась головой и плохо соображаю.

– От чего?

– От моего предназначения.

Он уже говорил это раньше, но только теперь я по-настоящему вникаю в смысл его слов.

– Ты больше не должен убивать?

Он качает головой.

– Нет, если только не придется защищать тебя или нашу дочь.

Я поднимаю брови, а потом бросаю взгляд на свой живот.

– Нашу дочь?

Он улыбается мне, и эта улыбка, кажется, заполняет все его лицо без остатка. Он просто чудовищно красив.

– Извини, что испортил сюрприз.

Наша дочь…

– Откуда ты знаешь?

– Как я уже сказал, это не я тебя спас. Это мой брат.

– Брат? – переспрашиваю я.

– Смерть.

При звуках этого имени моя беззаботность тут же испаряется. Если меня спас сам Смерть, у этого могла быть только одна причина.

– Я умерла? – я с трудом произношу это.

Война долго смотрит на меня.

– На время.

О боже… Я умерла!

Я вновь кладу руку на живот, чувствуя страх.

– А ребенок… Она жива?

– Я позаботился об этом.

И тогда я тоже начинаю плакать – должно быть, слезы заразны.

Я ничего не понимаю. Я вернулась из мертвых. И Война, и наш ребенок…

– Я сдалась, – произношу я.

Война прижимает меня к себе.

– Я тоже.

С минуту мы сидим так. Тело у него такое же крепкое, как всегда. Он как будто совсем не изменился. Но должен был измениться.

– В чем подвох? – спрашиваю я.

Я теряю все, что люблю. И теперь, когда потерянное вернулось, я боюсь, что оно снова ускользнет.

– Нет никакого подвоха, – говорит Война, – если не считать того, что теперь я смертен. Я буду жить, стареть, а потом умру, так же, как и ты.

Что бы ни случилось, пока меня… не было, Войне это дорого обошлось. Очень дорого: он утратил бессмертие.

В моей душе что-то надламывается. Я видела столько смертей, что хватило бы на двадцать семь жизней.

– А Деймос? – спрашиваю я.

– Его ждет та же участь.

– А как же другие Всадники?

Те, кто еще не приходил на Землю.

Лицо Войны становится мрачным.

– Мои братья не остановятся, и они еще сильнее меня.

Мир по-прежнему в опасности – но это не значит, что его нельзя спасти. Мор и Война сложили оружие. Надежда еще не потеряна. Но об этом можно будет подумать позже.

Я жива, Война жив, ребенок жив. Ах, да, и с убийствами покончено.

При этой мысли уголок моего рта вздрагивает в улыбке.

– А твои сверхспособности тоже пропали, или ты все еще можешь говорить на всех существующих языках?

– San sani du, seni nüşüna ukuvı?

А ты все еще понимаешь меня?

Я смеюсь:

– Понимаю.

Мы с Войной смотрим друг на друга, и только теперь я наконец по-настоящему осознаю, что произошло. Все кончено. Действительно кончено. Сражения, убийства и страдания. У меня теперь есть этот мужчина, ребенок и будущее.

– Что же мы теперь будем делать? – спрашиваю я Войну.

– Мне все равно, жена, – что бы ни делать, только бы с тобой.

Глава 63

Два года спустя

Я стучусь в синюю дверь, чувствуя, как отчаянно бьется сердце. Дом, как и многие дома в Ираклионе на Крите, выглядит живописно, несмотря на следы, оставленные непогодой. Может быть, мы снова ошиблись. Увы, такое уже не раз случалось.

Из-за двери доносятся приглушенные голоса, звук приближающихся шагов.

Я долго шла к этому – почти десять лет. Если, конечно, это, действительно, та самая минута, которой я ждала.

Дверь распахивается, и у меня обрывается дыхание при виде женщины, стоящей на пороге. Я пришла туда, куда надо – понимаю это в тот же миг.

Она изменилась и выглядит гораздо старше, но знакомые черты – вот они.

– Мама… – говорю я.

Мгновение она стоит молча, вглядывается в мое лицо, словно сомневается, не шутка ли это, а потом… наконец-то! Радость узнавания вспыхивает в ее глазах. Она зажимает рот ладонями, ее глаза наполняются слезами.

– Мириам!

Я вздыхаю – кажется, в первый раз за все это время я снова дышу полной грудью. Киваю, смахивая слезы. Как долго я этого ждала! И не могу поверить, что дождалась.

– Это я, – говорю я дрожащим голосом.

Мама всхлипывает, а затем широко распахивает руки и сжимает меня в объятиях.

Это правда – моя мама жива! И я обнимаю ее.

Годы боли и разлуки растворяются в одну минуту. Как долго я мечтала об этих объятиях.

Она дрожит всем телом.

– Дитя мое. Доченька.

Теперь она плачет не скрываясь, прижимает меня к себе, и глаза мне застилают слезы. Не переставая обнимать меня, мама гладит меня по голове.

– Много лет я молилась всем богам, какие только могли меня услышать, – произносит она. – Я осталась здесь, на Крите, хотела быть поближе, на случай…

Я качаю головой. Я пришла не затем, чтобы требовать объяснений. Я все понимаю. Все, через что мне пришлось пройти, было необходимо, чтобы я нашла Войну и очутилась здесь. И все это началось с моего чудесного спасения после того, первого взрыва.

– Все хорошо, мама. Я тебя нашла, и ты жива. Сбылась моя самая отчаянная надежда. Все хорошо, – повторяю я.

Она цепляется за меня так, будто это я – мать, а она ребенок.

– Моя дочь, моя умная, сильная дочь. Мне столько всего хочется узнать о тебе. Столько лет прошло…

– Мама! – окликает из дома какая-то женщина.

Я застываю при звуке знакомого голоса. Я помню, как много лет назад он пел мне колыбельную. Я думала, что никогда больше его не услышу, но вот он, звучит как музыка.

Заглядываю через мамино плечо и вижу, как к двери подходит молодая женщина, озабоченно хмуря лоб. Моя сестра Лия уже не похожа на ту круглолицую девочку, которую я помню. И все равно я бы ее ни с кем не спутала.

На этот раз дело обходится даже без секундного замешательства. При виде меня сестра ахает.

– Мири! – называет она меня детским прозвищем.

Мама выпускает меня, и я тут же падаю в объятия сестры. Прижимаю ее к себе. Закрываю глаза и наслаждаюсь чувством, что снова обнимаю ее.

«Я боялась, что этого никогда не случится, – хочется мне сказать. – Боялась, что потеряла вас навсегда».

Но я не потеряла ни маму, ни сестру. Каким-то чудом мы все пережили гражданскую войну и Пришествие двух Всадников Апокалипсиса.

Кстати, о Всадниках…

За спиной я слышу знакомые шаги – Война приближается к двери. Он ждал в стороне, чтобы дать мне насладиться моментом. Ничто не заставляет людей так нервничать, как нависающий над ними мускулистый гигант.

Я вижу, что мои родные его заметили. Руки сестры напрягаются, а у мамы вырывается прерывистый вздох.

Война подходит ко мне, и сестра выпускает меня из объятий и чуть отступает назад. Мама тоже отшатывается. Их дружелюбие сменяется вежливой настороженностью. Только через несколько секунд обе замечают прижавшуюся к Войне девочку.

Мужчина с малышом на руках уже не выглядит так угрожающе, правда? Хотя, когда речь идет о Войне, разница, пожалуй, не так уж заметна.

Я оборачиваюсь к нему.

– Это… – я умолкаю. Сама я по-прежнему зову его настоящим именем – Война, но на людях мы нарушаем это правило. У него уже было множество имен, но ни одно не шло ему по-настоящему.

– Я ее муж, – договаривает он за меня. – Война.

Непринужденное знакомство, нечего сказать.

Тот неловкий момент, когда твои родные понимают, что за зять им достался. Они смотрят на него широко распахнутыми глазами.

– Мириам, – говорит мама и делает долгую паузу, – это ведь…

Всадник Апокалипсиса?

Но этого она произнести не может. Это слишком невероятно. Слишком нелепо. Я облизываю губы.

– Он с этим покончил, – говорю я.

Наверняка это ее успокоит.

Мама разглядывает Войну, прикусив губу.

– Мы слышали, что ты исчез, – говорит она ему. – Но не знали, что случилось.

М-да, сюрприз. Он спал с твоей дочерью. А теперь он у тебя на пороге.

Хоть Война и отказался от своей миссии и потерял бессмертие, менее жутким он не стал. И объяснить его существование и нынешнюю обычную жизнь все еще задача не из легких. Татуировки на костяшках его пальцев по-прежнему светятся багровым светом, его рост по-прежнему огромен, а глаза хранят память о жестокости и насилии.

Мама смотрит на девочку. Ее глаза вновь смягчаются.

– Это?..

– Это твоя внучка Майя, – говорю я.

– У тебя есть дочь, – говорит мама, глядя на меня, и горло у нее снова перехватывает от избытка чувств.

– Хочешь ее подержать? – спрашиваю я.

Она кивает. Вид у нее такой, словно она вот-вот снова заплачет.

Я бросаю взгляд на мужа. Война колеблется, смотрит на нашу дочь. Когда дело касается дочери, инстинкт защитника оживает в нем с невиданной прежде силой. Честно говоря, Майе, кажется, тоже не хочется, чтобы он ее кому-то отдавал. Но наконец он все-таки передает дочь моей маме.

Мама берет ее на руки и вглядывается в задумчивое личико. По маминой щеке скатывается слеза, за ней еще одна. Она дрожит, и я обнимаю ее. Мгновение спустя к нам присоединяется и сестра.

Мы снова вместе и плачем, как дети.

Мама откашливается и смотрит на нас с Войной.

– Где же мое гостеприимство? Входите! Кто-нибудь хочет кофе?

Я киваю, чувствуя одновременно счастье и боль в груди.

– Это было бы замечательно.

Лия возвращается в дом и направляется, как я догадываюсь, на кухню. Я неуверенно следую за ней. Оглянувшись, вижу, как Война ловко забирает нашу дочь из маминых рук.

Мама берет Войну за руку пониже локтя и сжимает ее.

– Добро пожаловать в семью, сынок.

Он бросает на нее свой обычный непроницаемый взгляд и кивает. В его глазах я вижу какую-то борьбу. Война никогда не знал, что это такое – когда у тебя есть мать. Может быть, теперь узнает.

Мое сердце все еще сжимается.

– И… спасибо, что вернул мою дочь, – добавляет мама, переводя взгляд на меня.

Глаза Войны встречаются с моими, он нежно смотрит на меня, заставляя забыть, кем он был когда-то, до того, как стал моей второй половинкой.

– Мы всегда делаем это для тех, кого любим, – говорит он. – Возвращаем их.

Эпилог

Всадники. Год Шестнадцатый

Начинается все с дрожи. Земля содрогается изнутри, с каждой секундой все сильнее и сильнее, пока наконец не возникает ощущение, будто она пытается снять с себя кожу. Громадные волны разбиваются о берег, здания рушатся, и люди по всему миру ищут убежища, чтобы переждать ужасное землетрясение.

У Первого Всадника подкашиваются ноги, когда он понимает, в чем дело.

Это началось снова.

Второй Всадник пробуждается от сна, и вместе с резким вздохом с его губ срываются древние слова: «Ina bubūti imuttu».

«Они умрут от голода».

Просыпается Третий Всадник.

Его пальцы сжимают рукоять косы. Бронзовые доспехи поскрипывают при каждом движении.

Его зеленые глаза открываются, и он делает первый за долгие годы вдох.

А затем улыбается.

От автора

*судорожно хватает воздух ртом*

Погодите… неужели книга закончена? Я думала, этот день никогда не наступит! Этой книге просто не было конца. Война, угрожая мечом, требовал сделать ее вдвое длиннее и работать над ней вдвое усерднее, прежде чем ее можно будет показать вам. (Бесчеловечный тиран!) Надеюсь, я не разочаровала ни его, ни вас. Отдельное спасибо читателям, которые так долго ждали. Я должна была закончить ее несколько месяцев назад, так что благодарю вас за терпение!

Несколько слов о тарабарщине, встречающейся в тексте. Мертвые языки, на которых говорит Война, в основном вымышленные. Исключения составляют лишь диалог в самом начале, слово «жена» («aššatu») и последние слова, которые Война произносит в эпилоге. Реплики диалога в самом начале написаны на древнеегипетском языке, хотя я уверена, что профессора, обучавшего меня иероглифическому письму, хватил бы инфаркт от художественных вольностей, которые я позволила себе в отношении лексики и синтаксиса. Другие слова, используемые в романе, а именно «aššatu» и «Ina bubūti imuttu» – аккадские и переводятся как «моя жена» и «они умрут от голода». Большое спасибо сайту assyrianlanguages.org, который помог перевести это на аккадский.

Во всех остальных случаях, когда Война говорит на непонятных языках, я основывалась на переводах, которые сделала с помощью Google Translate… а потом допилила ножовкой. (Не одному же Войне быть варваром, ха-ха-ха!) Огромное спасибо Google Translate и тем языкам, которые вдохновили меня (самоанский, македонский, киргизский, сингальский, баскский, латынь и шона). И прошу прощения у всех, у кого болят глаза от моих жалких попыток экспериментировать с лингвистикой (когда-то я чуть было не провалила ее в колледже… ой!).

Огромное спасибо Аманде Стил за то, что она в последний момент успела вычитать книгу! Вы потратили много времени на ее доработку, и я очень, очень вам благодарна. Ваша правка была вдумчивой и безукоризненно точной.

К сведению всех, кто проявил интерес к этой книге: имейте в виду, это из-за вас мой нос задран до потолка. Шучу – он пока лишь чуть-чуть приподнялся. Но если серьезно, то ваша постоянная профессиональная и личная поддержка очень много для меня значит.

И, конечно же, нельзя обойти вниманием моих родных – и самых близких, и дальних. Это одна из моих сильнейших групп поддержки, мне невероятно с ними повезло. Люблю вас всех!

Всем, кто решил дать шанс этой книге, хочу сказать – для меня большая честь, что вы остаетесь моими читателями. Это правда. Меня до сих пор поражает, что люди хотят читать сумасшедшие истории, которые я пишу. Я бесконечно благодарна вам всем за то, что вы рискнули погрузиться в созданные мной миры.

Обнимаю вас, и приятного чтения. Ваша Лора.

Об авторе

Лора Таласса найдена в лесу, воспитана феями, похищена оборотнями и отдана вампирам в уплату столетнего долга. Она дважды воскресала и пробудила свою настоящую любовь от вечного сна поцелуем. Теперь она живет долго и счастливо со своим принцем-вампиром в замке посреди дремучего леса.

…В общем, что-то в этом роде.

В свободное время Лора уплетает гуакамоле, запасается шоколадом на случай апокалипсиса или лежит, свернувшись калачиком, на диване с хорошей книгой.

Примечания

1

Перевод И. Б. Мандельштама.

2

Хамса – ближневосточный защитный амулет в форме открытой ладони с пятью пальцами. Мусульмане также называют этот символ «рука Фатимы», а иудеи – «рука Мириам».

3

Старый город – обнесенный стенами район на территории современного Иерусалима.

4

Купол Скалы – мусульманское святилище на Храмовой горе в Иерусалиме.

5

Камень Основания – скала на Храмовой горе, над которой находилась Святая святых Иерусалимского храма. В иудаизме считается краеугольным камнем мироздания, поскольку именно с нее Господь начал сотворение мира.

6

Куфия – мужской головной платок, популярный в арабских странах.

7

Деймос – в греческой мифологии бог ужаса, один из сыновей Ареса и Афродиты.

Content

Лора Таласса
Война
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Эпилог

От автора

Об авторе

Примечания